Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Ray
[603-336-296]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Adrian
[лс]
Остановившись у двери гримерки, выделенной для участниц конкурса, Винсент преграждает ей дорогу и притягивает... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Надежда на двоих


Надежда на двоих

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

http://s4.uploads.ru/e9uwh.png
Участники:
Ruth Oscar Hansen  и гости ( Guido Montanelli  , Liam Flanagan , Quinton Guidoni , Nickolas Stealsy ...)
Место:
Центр реабилитации.
Погодные условия:
Октябрь 2013г.
О флештайме:
Когда нет сил. Когда нет казалось бы чувств. Все не черно и не бело. И вновь серые стены.
Заберите меня от сюда?...

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2013-10-20 14:48:58)

+1

2

Я ощущаю себя мертвой. Полностью. До последней клетки. Я не я. Что-то такое неполноценное. Призрак, оставленный между мирами теней и миром людей для того.. да для чего же? Я больше не могу так. Я больше не хочу так. Я ничего не хочу. Ни желаний, ни стремлений. Не для сегодня и не для завтрашнего дня. Просто убейте меня. Точка. Абзац. Продолжаем.
Я схожу с ума, или уже сошла. И я не хочу никого видеть. Я не хочу ничего слышать. Пусть мир идет нахер. Эй, всем ясно? Пошли вы все нахер. У меня нет сил даже для того, чтоб поднять руку. Ужасно. Словно кто-то светит прожектором мне постоянно в лицо и требует ответов. Ответов на вопросы, которых нет. И ответов на эти вопросы соответственно тоже нет. Даже не шевелюсь. Все это для того, что мне не нужно.
Иногда я подолгу смотрю на потолок. Белоснежно белый. Идеальный без изъянов. И меня тошнит от него ничуть не меньше, чем от тех препаратов, которыми меня кормят. Пустой взгляд. Такое же пустой, как и я сейчас. Я еще никогда не была такой опустошенной. Я не упиваюсь одиночество, ведь одиночество ничто, когда у тебя отбирают свободу. Убейте меня. Убейте-убейте-убейте.
Отсутствие всего. Отсутствие меня. И сил во мне. Всегда находилось что-то, что удерживало меня на поверхности. Будь то героин или какая-то другая дрянь, будь то что угодно. Меня лишили всего. Меня ограничили от всего. Ничего не осталось. И я тону. Тону быстро и даже не пытаюсь выплыть на поверхность. Молча задыхаюсь, не хватаю воздух ртом. Знаю, что вокруг беспросветная глубина. Не черное, не белое. Серое и одинаковое. Какой сегодня день?
Звериные оскалы, якобы добрые улыбки. Что вам нужно? Проваливайте? Выпустите меня от сюда.  Я не хочу здесь быть. Я не хочу разговаривать с психологами и психиатрами. Я даже не знаю сколько времени я молчу уже. Они открывают дверь. Кто-то входит и желает мне доброго утра. Мне сообщают, что вот он мой завтрак и я должна обязательно его съесть. И таблетки. Они сидят здесь, пока я не сделаю то, что они от меня хотят.  Я ем и пью эти сраные таблетки только для того, чтоб они наконец-то покинули мою палату. Уходите, уходите прочь и оставьте меня одну. Всё для того, чтоб это мелкое ужасное существо во мне выжило. Да кто вам вообще сказал, что я хочу этого? Но я не плачу. Пятый месяц говорите? Осталось еще немного. Какая дам дата на календаре?
Я даже не смотрю в окно.  Я не знаю солнечно там или нет. Не всё ли равно. Мне нужно что-то, например, героин. Почему я не могу вколоть себе эту сраную дозу героина? Ах да. Потому что этот мерзкий червяк внутри меня, этот мерзкий червяк, который уродует моё тело, сдохнет от героина. Как же я могла забыть. Мне нужно что-то. Или кто-то. Нет. Не кто-то. Мне ведь никогда никто не нужен. Я ведь всегда была одна. И должна быть одна. Я и мои призраки. Я и мое сумасшествие. Мне каждый день ставят новые диагнозы. Я слышу, как они говорят, что я безнадежна. Надежды со мной никогда не было. Ни на что. Не надейся, не жди, не срой планов, не ожидай. Если сейчас хреново, то хреново будет и потом. И не стоит думать о том, что когда-то всё образуется. Ведь как так. Мамочки ведь читали вам сопливые сказочки о том, что у всех всё всегда оканчивается красиво и хорошо. Какая жалость! Это не так. Вы все сгниете одинокими и никому не нужными вонючими телами, что бы вы не строили из себя при жизни. Или же вы думаете, что ваши маски для лица, антицеллюлитные массажи и светские беседы с другими людишками спасут вас от такой участи? Считаете, что знаете всё о жизни? Я вас опять огорчу. Ну-ка! Загляните за ширму! Быстрее! Смелее, ведь каждому из вас нужно сунуть свой длинный нос куда-то, куда совать его не положено. Смелее! И вы утонете во всем том дерме, которое просто не будете знать как переварить. Очередной диагноз, таблетки, люди, оскалы, осклы, люди, таблетки, улыбки, разговоры, диагнозы… по кругу. И белый потолок. Белый потолок, в котором просто нет изъянов. Убейте меня. Я ведь уже совсем не жилец. Ни целей, ни желаний, ни стремлений.
Точка. Абзац. Продолжаем.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2013-09-23 01:26:28)

+3

3

Что там у нас на календаре? Должно быть льет дождь. Или нет? Ни шумов, ни всхлипов, ни криков. Кто-то из соседней палаты громко молится по ночам. Так странно знать, что кто-то еще во что-то верит. А я? А как же я? Во что верить мне? Я не хочу ни во что верить. Не нужно меня спасать. Оставьте.
На моих окнах стоят решетки. Они почему то боятся, что в ином случае я бы выпрыгнула из окна. Что же.. это даже не исключено. Нет ни острых предметов, ничего, чем бы я могла себя покалечить. Моя осень от чего-то горчит в финальном забеге, полете, прыжке. У таких, как я давно уже не растут крылья. Или их подрезают для того, чтоб не улетали с клеток. Таких, как я поношенных истасканных осень ни разу не жалеет. Наблюдает гордо со стороны и сыплет дождем и опалым листьям. Это всё, как в первый раз искать руку, за которую можно было бы схватиться. Но ты один. И никого рядом на сотни километров. Только люди со звериным оскалом и хищным взглядом. Эй, спасите меня кто-нибудь. Даже кошки иногда совсем не против, чтоб их от куда-то достали. Они будут ворчать и смотреть из под лба, почти, как я. И будут тихо знать, что те руки, которые достали не будут чужими. Или мне так нравится думать. Заключенная. Меня спасают от смерти, а я умираю. Медленно и мучительно. Умирая я! Понимаете? Не тело, а какой-то там жалкий 21 грамм. Куда бы его деть. Я ведь не верю, что что-то там после смерти есть. Хотя можно взаперти и поверить.  Моя осень горчит где-то там за окном. Вечно жаркий Сакраменто со своим гадким нескончаемым летом. Пятый месяц при надежде, как любят говорить. В чем надежда я так и не уловила. Ведь она кажется есть у всех. Кроме меня.
- Рут, -  я слышу свое имя, даже не смотрю на вошедшего. Чего там? Я готова слушать всё новые и новые диагнозы. Этой осенью все мои корабли уходят в плаванье. И тонут, повторяя судьбу Титаника. У пассажиров конечно же горе и паника. И я, как главная персона торжества тону первой. Я молчу, пока он пытается вывести меня на какой-то контакт. На какую-то беседу. Тяжело вдыхает в конце и уходит. Дверь тихим щелчком запирается. Я словно сижу в тюрьме. Если вообще это так и не является на самом деле. Мне тяжело воспринимать реальность реальностью. Я и понятия не имею, что является настоящим, а что всего лишь происходит у меня в голове. Что если эти стены и люди, их голоса, что если это всё на самом деле всего лишь вымысел. Ничего нет. Что если и меня на самом деле тоже нет. Ведь я могу быть чьим-то воображением или дурным сном. Чем-то абсолютно нереальным. И все мои мысли на самом деле не мои, а чьи-то. Вылезаю из под пледа. Босыми ногами ступаю по холодному полу. Подхожу к окну и отодвигаю занавески. За окном вечереет. Они, все эти людишки в белых халатах, сочли бы этот мой жест хорошим признаком. А на самом деле, если я не буду совсем ходить ноги просто перестанут меня слушаться. Всё ненужное рано или поздно покидает нам, не так ли? Мне плевать что там за окном, так как я не могу находится там. Там идет жизнь и эта жизнь идет мимо меня. Здесь ничего не меняется. Только растет живот. Знаете, ведь меня били и роняли в грязь лицом, порой вовсе не считая за человека. И если ад есть, то в аду черти перекрестятся. Сбегут, завидев на пороге меня. Ведь чем у них выйдет меня удивить? Смешные. Я словно то и дело блуждаю и наведываюсь в ад. То благодаря одному человеку, то благодаря другому. А если демонов рядом не оказывается – я придумываю их сама. А почему бы и нет? Мне нужны призраки за спиной. Они и сейчас со мной. Всегда. Каждую минуту, каждую секунду. Я смотрю на пейзаж за окном. Ветер колышет листочки деревьев и я хотела бы сейчас выйти на улицу. Хотя бы выйти одна, а не под чьим-то пристальным присмотром. Хочу ощущать ветер у себя на лице и знать, что я могу пойти куда вздумается. Мне нужна моя свобода. Меня её лишают ради вещей, которые мне не нужны. Не нужны, понимаете меня или нет!? Мне не нужен ребенок. Девять потерянных детей тому не доказательство разве? И вот снова. Отворачиваюсь, опускаюсь на пол. Сижу и смотрю в одну точку, даже не шевелясь. Так и сходят с ума. Белые стены, белый потолок, запертые двери. И люди, которые ставят диагнозы основываясь только на том, что я молчу. Черт… ну, вот. Я вновь вспоминаю чертей. Давайте, приходите, я позову своих демонов на чаепитие. И дайте мне этот сраный героин в конце концов. У меня растет живот, но больше нет токсикоза. Этот червь внутри меня уродует меня, уродует мою жизнь. Ни сил, ни стремлений. Труп.

+1

4

Надежда. Как много можно уместить в это слово, на самом деле... Кто-то надеется на то, что плохой период его жизни подойдёт к концу, как бы долго он не тянулся, завистник надеется на то, что этот плохой период наступит в жизни других людей, дурак надеется на то, что его жизнь изменится сама собой, и ему не придётся применять для этого ровно никаких усилий, верующий надеется на Божью помощь, умный надеется только на себя самого и свои силы, солдат на войне надеется дожить до следующего утра, преступник - выйти на свободу однажды, и даже волк, попавший в капкан, надеется, что у него хватит сил перетерпеть боль, чтобы перегрызть себе лапу и избежать смерти от рук охотника. Надежда - то, что умирает последним, но жить может ещё очень долго; и даже возродить однажды из пепла остальные чувства, если повезёт, если она будет достаточно сильной, чтобы творить чудеса. Но тот, кто не надеется уже ни на что, считай, уже всё равно, что мёртв.
Рут прикидывалась мёртвой уже долгое время, но и она надеялась на что-то, находясь в этих стенах - Гвидо не знал, на что именно, но надежда всё ещё жила в ней, иначе она давно уже нашла бы способ сбежать - из клиники, сумев пройти мимо персонала и камер, или от реальности - умудрившись убить себя, или спровоцировать выкидыш и без посторонних предметов. Но ей просто безразлично, что с ним будет. Безразличны доктора, безразличны лекарства. безразличен ребёнок, что растёт в её чреве - а если так, почему бы и не принять лекарство, разделив его с тем, кто внутри неё? От этого ведь всё равно не изменится ничего. Разве что надежда на то, что где-нибудь будет этому конец, подпитается немного - ровно на столько, чтобы пережить следующий день... Хансен всё равно, чем её пичкают, что за время года за окном, и на то, что с ней, впервые едва ли не за половину её жизни, обращаются по-человечески, а не пытаются избавиться от неё или просто сделать вид, что её не существует. Нет уж, здесь только Рут позволено быть безразличной. Хотя безразличие - это основная причина того, почему она всё ещё здесь. Если бы она хотя бы делала вид, что терапия даёт результаты, она была бы уже сейчас ближе к свободе... Рут не лучше и не хуже других людей. Она - такая же эгоистка, как все представители человеческой расы, которая плевать хотела на старания остальных. Гвидо не было её жалко по этой причине, но он всё ещё хотел ей помочь... и сам не знал, хочет ли это сделать из чувства помощи, или это просто его прихоть, потому что Рут стала каким-то символом для него с тех пор, как и Альф, и его нерождённый сын умерли почти одновременно. И то, что ещё один, уже десятый ребёнок растёт во чреве наркоманки, сумев прижиться каким-то образом, дотянуть до пятого месяца, это тоже словно знак свыше. Рут не верила ни во что и никому, а Монтанелли всегда был верующим. И верил в то, что каждому воздастся по его поступкам однажды - и не только дурным, но и благим тоже. Он понимал, что сам является куда более худшим монстром, чем Рут. Рут - наркоманка... в широком понимании, она - жертва. Жертва привычек. А он - он всегда выбирал свой путь, действуя от своего имени, не принуждаемый никем и... ничем. Ну, или почти никем и ничем; чаще всего он был заперт в рамки обстоятельств. Наверное, в этом и была разница между ним и Рут - она считала себя свободной, а его - тем, кто эту свободу у него отнял. Его, весь персонал и всех остальных больных... Хочется верить, что это пройдёт. Она не первая, кто проходит этот курс, и далеко не последняя. Впрочем, если он не поможет - то и в этом случае она не окажется ни первой, ни последней.
- Здравствуй, Рут... - в палате раздаётся стук трости - Гвидо всё ещё не очень уверенно ходит после нападения, но это всё равно огромный прогресс с тех пор, как на него напали. Монтанелли перенёс кому, Рут... ему порой казалось, что она до сих пор там находится - иногда он не понимал, кто говорит с ним: разумное существо или доза, которую она желает, или уже приняла. Он прекрасно понимал, что её случай тяжелее, чем у большинства из пациентов - как и больше её стаж наркомании, и что отрыв её от иглы может ей показаться отрывом от жизни, точнее сказать, от смысла этой жизни, который ей не нужно было искать, и что Рут, пройдя курс успешно, может стать совершенно другим человеком - если вспомнит, какой она была до встречи с наркотиками - и не собирался удерживать её у дел Торелли насильно, тем более, что у неё теперь будет ребёнок. Хотя у неё тоже есть набор связей, бывших весьма полезным иногда - Рут могла подобраться туда, куда не мог пробраться никто. И особенно из крупных фигур.
- Как ты? - он сегодня навещал её впервые, но с отчётами врачей старался знакомиться в подробностях - времени на большее было немного; вся эта история с китайцами, с казино, с Маргаритой, да и собственное лечение - всё отнимало его время. У Рут было право плохо относится к нему и за то, что он сделал, и за то, что не навещал её всё это время; впрочем, он и не думал, что был ей особенно нужен здесь всё это время. И что её особенно волнует, сколько он усилий приложил, чтобы сегодня Элис Уильям получала бесплатное лечение и уход за собой и своим нерождённым ребёнком, со сколькими людьми он связался, чтобы добиться для неё места в программе... он уже вложил в неё слишком много для обычной наркоманки. Рут и не была обычной.

+1

5

Я обнимаю колени руками, смотрю в одну точку и не знаю, что дальше и что теперь тоже не знаю. Налейте мне яду или чаю. Давайте сядем и подумаем, как вы любите. Послушаем тишину или болтовню вашу. Вы мне все так дороги, до скрипа в зубах. Июль, август, сентябрь. Я здесь четвертый месяц уже сижу. Сколько еще нужно? Мне все рассказывают о том, что же я должна. Я должна любить того паразита во мне, я должна задуматься о нормальной полноценной жизни, я должна думать никак не о себе, а о ребенке, который у меня будет. Я должна-должна-должна… да никому ничего я не должна. Отстаньте. Я продолжаю игнорировать вас, а вы всё никак не умолкаете. Да какое вам дело о том, что будет с этим ребенком? Никому он не нужен. Я даже об отце смутно догадываюсь. Претендентов уйма и вряд ли кто-то из них будет хотеть называться отцом. Не тот контингент рядом со мной вертится. Да даже если бы и согласились, то явно не ребенка от наркоманки. Я бы отдала этого мелкого, если бы захотел. И никогда бы не подходила и не зналась с ним. Кому не нравится – может бросить в меня грязью. Я в ней уже по уши. Три месяца и белые стены. Ни одного посетителя, кроме докторов. Да и ждать мне собственно некого. Этой осенью мои корабли уходят в плаванье и разбиваются о камни равнодушия. Моего или чьего бы то ни было. Так бывает в этом мире слишком часто. Но каждый из вас слишком занят собой или чем-то еще. Каждый из вас просто предпочитает не замечать. Прячется в одеялах от холода. Простуженные, уставшие и злые. Вы жалуетесь на что-то та, говорите, обещаете себе что-то там по поводу волшебного завтрашнего дня. А завтра вас встречает такое же холоднее утро. Ничуть не отличающееся от сегодняшнего. И простуда чешет горло, раздирает. Устало пытаетесь открыть глаза и подняться, уходить на работу, которая вам в принципе тоже не очень то нужна. И вещи, которые вы хотите нужны вряд ли. И снова ждете восемь часов с перерывом а обед, ворчите и хотите закутаться ото всех в теплое одеяло, спрятаться подальше от разговоров и взглядом. И дело не в осени и не в кораблях, просто каждый из нас один. Только принимать вы этого упорно не желаете. Навязываете принципы, создаете стадо. И указываете-указываете-указываете. Руки мерзнут. Если каждый день плакать, то наверное и слез не станет. Сердце превратиться во что-то напоминающее камень. И зачерствеет, как позавчерашний хлеб. А в моем сердце по видимости океаны с островами и странными мрачными тварями, которые отгрызают от меня частями всё то, что со слезами уходит у людей. И если в голове у меня бардак, то это совершенно не значит, что всё там сложено не на своем месте. Мне в бардаке своем чудесней, чем в ваших порядках и стройный рядах. Давайте! Лечите меня до боли в сердце, клыками рвите мой жалкий 21 грамм. Ведь если во мне что-то не так, как в вашей касте или секте, значит я с дефектом и я шлак. Больше слов, меньше смысла. Не важно, что говорите, главное, что в глазах. В глазах ваших пусто и время мести за то, что у меня с этим совсем не так. Моя тишина пугает и давит на вас. Не хуже стен. С таким азартом убивать себя. Пожирать изнутри. Когда Гвидо заходит ко мне в палату я сижу на полу. Все так молчу. Уставила в него глаза блюдца. У меня давно уже не было доз, но взгляд остается прежним. И видимо дело было всегда не в героине, а во мне. Ведь если человек не в себе, то он не в себе. И в себе ему вряд ли будет комфортно. Можете мне верить. Да и не верить тоже можете. Мне плевать на это всё совершенно. Я киваю на приветствие. При других обстоятельствах я бы поздоровалась с ним иначе. Я сказала бы, как и обычно с уважением, назвала бы синьором . Но сейчас он пришел ко мне. Моя территория. Если моя территория, значит мои правила. Но фишка в том, что правил у меня никаких нет. Как я могу быть здесь? Наверное именно так, как он бы планировал меня видеть. Ведь закрыл меня здесь именно он. Точнее с его позывов добрых и усилий.
- Как в тюрьме, - я поднимаюсь на ноги, стою напротив Гвидо и совершенно не прячу взгляд. Глубокий взгляд, тяжелый. Теперь нельзя его обвинить в том, что героин его и рисовал всё это время. Я наверное изменилась? Хотя такая же костлявая. Всё, что в меня здесь вкладывают – уходит в того паразита, что живет в животе. И ладно. Он итак уродует меня. Ограничивает.
- Не думала, что увижу Вас здесь.
Так и есть. Я не ждала его здесь. Более того я даже и не думала о том, что хоть кто-то когда-то войдет в мою палату помимо врачей, психологов и санитарок. Просто потому что… да кому ко мне приходить, а?

+1

6

Обнять её в знак приветствия? Пожалуй, что Рут заслуживала этого. Как никогда раньше она сейчас заслуживала доброты к себе, потому что выполняла его условия, через силу, перешагивая через себя саму, но делая то, что он потребовал от неё - находилась здесь. Гвидо должен был бы обнять её, как обнял бы родную племянницу, улыбнуться ей, порадоваться успехам, которые она совершила в работе над собой. Но не сделал ничего из этого списка, поскольку... боялся её. Впервые за всё своё общение с Рут, Монтанелли действительно имел причины её бояться - более веские, чем в той забегаловке, на улицах, на задворках мясокомбината, где они оба пересекались под видом двух сотрудников; здесь и действительно была её территория, а не его, и он сам дал ей возможность создания этой территории, очертив её границами комнаты. Он боялся её обнимать, не желая быть атакованным ею. Кто удивится, что тебя покусал волчонок, к которому ты влез в нору? Или клетку - за неимением лучшего, даже клетка становится норой. Твоей территорией. Так что Гвидо не обнял её. Но это не значило, что ему наплевать на неё. И что желал ей зла, тоже не означало.
- Понимаю... - он сидел в тюремной камере, самое большее, чуть менее двух месяцев подряд - Рут здесь находилась уже четыре. Хотя, конечно, сравнивать светлую и чистую комнату со всеми удобствами и тесную комнатку с бетонным полом и заштукатуренными стенами не вполне уместно, но смысл особо не меняется от этого - когда замкнутое пространство время от времени сменяется лишь ещё одним замкнутым пространством, но побольше, детали не так уж и важны. Особенно, если ты сам не хочешь создавать детали. А Рут не хотела - её взгляд говорил об этом. Тяжёлый, глубокий, и пустой одновременно... пожалуй, даже более пустой, чем был раньше. Раньше у неё хотя бы была какая-то цель в жизни. Героин. Плохая, но цель. А эта комната была почти тем же героином, замыкая круг её жизни, делая эту жизнь просто циклом перемещений от кровати к холодильнику - ещё более узким циклом.
- Мне стоило бы прийти раньше. Извини. - ему стоило бы. Лечение - ничто без поддержки, потому что и смысла в нём в таком случае немного. В одиночку вполне вольготно наслаждаться и собственной болезнью... Монтанелли не настаивал бы так на собственном перемещении из больницы, если бы у него не было, куда возвращаться - но теперь он уже вполне может передвигаться, хоть и не слишком быстро и легко, и при помощи трости, как будто не валялся на набережной, истекая кровью, три месяца назад. Одна из причин, по которой он не мог её навестить. Одна из многих. Рут многого не знала, но ей и не обязательно было знать всё.
- Я тебе принёс кое-что... - бумажный пакет из супермаркета, который он нёс под мышкой, ложится на стол и падает, не удержавшись на своём основании, и из него выкатывается оранжевый апельсин, задержавшись в десяти сантиметрах от края столешницы и замерев. Апельсины, яблоки, несколько плиток шоколада, и тому подобные мелочи жизни, которых в клинике едва встретишь так уж часто. Порадует ли это Хансен? Едва ли. Впрочем, он не был уверен и в том, что она обрадовалась бы и в том случае, если бы он принёс ей несколько доз и набор шприцов в этом пакете. Героин перестал быть целью её жизни, а новой цели с собой не принёс; вот в чём была причина её пустого взгляда теперь, а не в зависимости. И Рут не торопилась её искать. Не хотела, не умела, не желала или не знала, как это делать, Гвидо не знал, да и не стремился узнать - пусть эту причину разбирает психолог, который с ней работает. Он же... а собственно, кто он для неё? И почему вообще пытается заботиться о ней, словно она просит об этой заботе? Гвидо ведь не был её другом. Да и пользы из неё не извлекал столько, чтобы вкладывать на её восстановление такое большое количество ресурсов. Но почему-то он чувствовал себя должным перед ней... а может быть, и не перед ней. Был ещё один человек, которого они оба знали, которому он был обязан.
Дольфо.
Гвидо проходит к кровати и садится на неё, оглядывая комнату. Не так уж и плохо. За исключением решёток на окнах - на тюрьму не так уж и похоже. Да и от палаты в сумасшедшем доме довольно-таки далеко. В целом, напоминает номер в мотеле, но в том, где штукатурка ещё не успела осыпаться, а крыс травят ядом, а не объедками с местной кухни. Однако нужно как-то поддержать разговор, а Монтанелли даже не знает, что может - и должен - ей сказать. Никакой он не друг. Похоже, будто он и сам не знает, зачем ей помогает. Возможно, так оно и есть...
Едва ли вопрос о её ребёнке будет хорошим способом начать беседу - если он и не вызовет у неё взрыва негативных эмоций, то Рут всё равно не ответит насчёт него ничего конкретного - ей попросту всё равно. Гвидо уже узнал об этом у доктора. Собственный ребёнок для неё - плохой смысл жизни и никакая точка отсчёта. Это грустно. Но вряд ли Монтанелли это удастся исправить. Да и в праве ли он? Абсолютно нет. Рут ему не родственница и даже не друг, как выясняется. Он... "опекун" - так указывается в документах.
- Курс закончится через пару месяцев...
- звучит прямо как обещание. Чего удивительного, впрочем - не могут же её держать здесь вечно. Подобные программы вообще дело добровольное. Да, Рут, поздравляю, ты сама на это согласилась... - Куда собираешься пойти потом? - вернуться на улицу, обратно к старым привычкам? Больше ей возвращаться и некуда. Было. Потому что было бы неправильно давать ей шанс, не давая опор. - Я снял тебе квартиру. Прямо над той пиццерией... - пустые несколько стен, пол и потолок. Пусть обставит её, как хочет, и заработает на это самостоятельно. С его помощью, если захочет и дальше на него работать - без неё, если не захочет...

+1

7

Никто никому ведь ничего не должен. К чему его извинения? Даже, если бы он не пришел бы вообще. Знаете, есть у одиночества такая особенность, что чем дольше оно, тем проще с ним. Привыкаешь, притираешься. И уже свершено не страшно оставаться наедине с собой. Понимаете? Стоит его прервать и снова быть только с собой невыносимо. Ты являешься для себя самым ужасным человеком. На самом то деле. На самом то деле каждый из нас так стремится стать частью толпы только потому что свое общество вызывает нервные приступы гнева. Я давно привыкла быть наедине с собой. Даже если нахожусь в присутствии кого-то. Это всё чуть больше, чем просто то. Что мы видим. Всё это немного сложнее. Я привыкла быть одной, наверное, еще  и потому, что просто обожаю нарушать одно главное правило – когда ты один, никогда не заглядывать в темноту. Я же там поселилась. Поселилась и упивалась своим одиночеством. Мне в принципе было достаточно общества себя одной. Практически всегда.. Ведь иногда я все же прибиваюсь к людям. Ухожу и возвращаюсь. Это должно быть значит, что еще не всё потеряно и что липкие руки одиночества еще не окончательно облепили мои легкие и ребра.
- Спасибо, - говорю Гвидо, переводя взгляд на апельсин. Только спасибо это звучало не за принесенный гостинец. Пусть и якобы за него. Гвидо никогда не был для меня недоброжелателем. Как бы то ни было… Не было ситуаций, когда он оказывался бы для меня врагом. Хотя для меня остается непонятным зачем он упек меня сюда. Не понимаю какая ему с этого выгода. Какой в этом для него смысл. Или какой смысл в этом во всем для меня. Беру в руки апельсин, который чуть было не свалился на пол. Начинаю его чистить. Это наверное первый раз за всё время, когда я собираюсь что-то есть по своей инициативе, а не потому что так нужно по распорядку дня. Да, подумать только, теперь у меня существует такое понятие, как распорядок дня. Не скажу, что мне нравится этот факт, но от него не сбежать, увы и ах. Значит пару месяцев? Я выбрасываю кожуру в урну и усаживаюсь рядом с мафиози на кровать. Я не знала куда я пойду дальше. Вообще дальше – что-то такое абстрактное туманное непонятное. Я и ранее не знала что будет со мной в следующую минуту. Сейчас не знала тем более. Я не умею жить не так, как я жила до того, как меня закрыли здесь. Не умею, как не пытались меня переучить. Всё что я могу – доставать то, что не могут достать другие, слышать то, что не может услышать кто-то другой и находить среди бесполезного потока информации именно то, что будет важным кому-то для чего-то. Всё, что я умею – торговать своим телом. Укладываться под других, воспринимая все эти постели просто очередной физической работой. Вроде бега. Всё, что я могу – это воровать. Крась кошельки, пробираться в дома и квартиры. Всё, что в моих силах – уметь оставаться невидимкой тогда, когда мне это наиболее необходимо. И я действительно не знала, что будет дальше и куда я подамся.  Я не знаю, как жить без дозы. Да, здесь меня уже давно не ломает. Но черт возьми, с героином было проще. Там за этими стенами. Здесь и он вряд ли бы помогал полноценно. Свободу ничем не заменить. Она либо есть, либо её нет вовсе.
- Я не знаю, что будет потом, - поддерживаю беседу. Как обычно короткими фразами, словно боюсь сказать лишнее слово. Словно это лишнее слово меня убьет. Я ем апельсин, отламывая по одной дольке. Он сладкий и с косточками.
- Это, - указываю пальцем на живот, - Заберут?
Да, я помню о том, что мне постоянно твердят психологи и врачи. И все, кто только может об этом твердить. Что мне нужно будет воспитывать моего ребенка. Что теперь я стала для кого-то целым миром. Что теперь этот паразит является смыслом моего тленного существования. Что теперь не всё напрасно и теперь даже есть что терять. И я понимаю почему они так говорят. Я понимаю, что они должны заставить меня в это верить. Я хочу услышать от Гвидо. От человека, который всё это затеял. Что будет с этим мелким существом. Даже кукушка будет лучшей матерью, чем бывшая..кхм, да, вы же помните? Бывших наркоманов не бывает. Если ты на игре – ты на игле до гроба. Сколько бы не пытался себя и других убеждать в обратном. Ты не поменяешься. И я не поменяюсь. Я была и буду той, кем я являюсь. К счастью или к сожалению. Это уже не так уже и важно. Так вот, кто угодно станет лучшей матерью, чем могу стать я. Я и материнство… это вообще слишком дико и слишком странно. Что может знать о материнстве человек, у которого мать была чокнутой сукой?

+1

8

Ох, одиночество... Гвидо прекрасно знал, что это такое. Он и сам был одиночкой большую часть своей жизни - едва ли можно назвать патологоанатома компанейским человеком; и находясь наедине с очередным (или очередными) покойниками, от которых кому-то необходимо было избавиться, Гвидо не раз ощущал одиночество - трупы совсем не лучшие собеседники, что уж и говорить, да даже и не люди уже, Монтанелли быстро привык относиться к ним, как к вещам, а не как к людям. Вероятно, это и помогало ему двигаться дальше. Если мёртвый человек - это не человек, то находясь в его компании, ты и должен оставаться один. В одиночестве Гвидо было вполне вольготно - работать, действовать, выживать, одиночество делало его уникальным и незаменимым - больше никто не смог бы сделать его работу, во всяком случае, делать её профессионально и постоянно. Конечно, одиночество не может быть абсолютным, иначе даже сама его роль теряет смысл. Монтанелли взаимодействовал со многими людьми, имел множество знакомых, кого-то из них мог назвать и другом, когда-то он был женат, и у него были взрослые уже дети, а сейчас образовывалась новая семья и новый маленький ребёнок называл его папой - всё это помогало не свихнуться, поскольку одиночество - это синоним сумасшествия. Потому что душевнобольной - это и есть одинокий человек, которого никто не способен понять. Никто не может понять его душу, а значит, никто не услышит и того, что он говорит, что он хочет донести, чего он желает... возможно, даже и он сам тоже. Очень похоже на случай Хансен - она ведь тоже не была понята, упиваясь своим одиночеством... Но нет, Гвидо не считал себя одиноким. Одиночка и одинокий - это разные понятия. Одиночка находится гораздо дальше от душевнобольного...
В том числе и потому, что он как раз знает, что будет на следующем ходу.
Вопрос в том, сможет ли Рут перестать быть одинокой и стать одиночкой, раз уж не может быть человеком компании. Впрочем, она ведь умеет играть в команде. Вот это и отличает её от опустившихся наркоманов, которые и умственно, и физически, высохли уже настолько, что стали напоминать зомби. Рут не была бесполезным хламом вроде таких персонажей. Её моральные ценности иногда трудно было понять, но главное то, что они у неё были. А значит - на самом деле она не сошла с ума.
Всё-таки, в чём-то их образ жизни был похожим, хоть внешне и не было никакого сходства абсолютно. Оба были слугами одиночества, каждый своего, оба они были призраками - из разных сказок - возможно, потому и понимали друг друга чуть лучше остальных. Чистильщик и наркоманка, теперь уже бывшая, хотелось бы надеяться. Впрочем - и чистильщик тоже бывший... хотя нет, в обоих случаях бывших не бывает. Так ведь? Странно, но было даже как-то вольготно, находясь с Хансен в этом помещении. Общаясь или пытаясь общаться... они ведь оба могли научить друг друга кое-чему из этой жизни, поскольку каждый из них видел её под своим углом.
- Не говори о нём в подобном тоне. - потребовал Гвидо, недовольно поморщившись. Его отношение к подобным вещам было Рут хорошо известно - ему было противно её пренебрежение, как и вообще чьё бы то ни было, к беременности, особенно если его демонстрировала собственная мать нерождённого ребёнка. Это выводило его из себя - одна из немногих вещей, которая была способна это сделать. До странного, даже мысль об измене Маргариты не доводила его до такого бешенства. Или наоборот, её обвинение в измене, которой не было... Но, так или иначе, он не собирался врать Хансен насчёт того, что будет с её ребёнком. - Заберут, если ты захочешь. - Гвидо не будет лгать ей о том, что она будет должна любить его и заботиться о нём, воспитывать его, не будет заставлять её оставить ребёнка себе - потому что нельзя заставить быть матерью, а если и попытаться - это и впрямь будет серьёзной ошибкой, которая скажет на самом ребёнке, в первую очередь. Он не собирается давить на Рут. Не потому, что завязавшие наркоманки априори плохие матери - всё это чушь собачья, - а потому, что она сама просто не хочет быть матерью, это гораздо страшнее. Неважно, любишь ли ты героин, или есть ли у тебя ещё какие-то вредные привычки - если ты не любишь своё чадо, ты не станешь для него родителем, даже если попытаешься. - Подпишешь отказ, и он отправится в приют или в приёмную семью. В этой процедуре ничего особо сложного... - отношение Рут его расстраивает, но хорошо, что она хотя бы трезво оценивает свои силы и не разыгрывает перед ним тот спектакль, который он был бы рад от неё увидеть - тем ярче было бы разочарование. Он не может заставить быть матерью ту, которая к материнству попросту не готова, и не хочет этого делать. Но это не означает, что и к ребёнку Гвидо проявит такое же равнодушие - если Рут от него откажется, он позаботится о том, чтобы её сын или дочь получили всё, что должны получить. Пусть это будет оплатой всего, что Хансен сделала для Николаса, Лиама, его самого, и всей семьи Торелли тоже. Пожалуй, это справедливо. Монтанелли позаботится о судьбе ребёнка - и начнёт делать первые шаги к этому прямо сейчас...
- Не знаешь, кто отец? - Гвидо привлечёт и биологического отца к ответственности, если понадобится. Нет, не заставит его быть родителем - но обязательства этот человек примет, хочет он этого или нет. Если Рут его знает. Так или иначе, но отец ребёнка посодействует тому, чтобы он был счастлив. Мужчине не прощается безответственность...

+1

9

Да. У Гвидо к детям совершенно иное отношение, нежели у меня. Собственно я еще никогда не понимала, что же такого особенного в беременности. Ношении. Родах и самих детях. Никогда не видела в этом никакого чуда. Всё ведь совершенно естественно. Я не понимаю что же такого прекрасного в беременных  женщинах. Они ведь уродливы. Ноги, руки, лицо, всё остается прежних размеров и только громадное пузо растет. Паразит пинается. Знаете… ничего это не прикольно, когда ты понимаешь, что что-то внутри тебя дергается и бьет ногами. Притом это заметно. От куда у людей берется это умиление? Ой! Вы только посмотрите! Он пинается! А то. Что это спать мешает. И не животе невозможно спать. Вот нет, понимаете, нет в беременности совершенно ничего прекрасного. Я даже не знаю, что должно произойти для того. Чтоб я изменила свое мнение. И еще раз пинается. Да, я подпишу этот отказ. Просто потому что даже если бы я вдруг и захотела…то я бы не была даже на каплю матерью. Словно природа пошутила и не дала мне материнского инстинкта. Со мной всегда было что-то не так. Точнее во всех моих не так, лишь часть по норме. Я могла бы научить кого-то выживать при условии, что у тебя ничего нет кроме тебя самого. Нет ни образования, ни средств, ни дома. И как пробираться в чужие дома, не оставляя при этом никаких следов за собой. Я могла бы объяснить, как отличить хорошую дурь, от какой-то там второсортной дряни. Хотя очень часто мне и второсортный товар годился. Но я не могу научить ребенка чего то такого, чему обычно учат родители. Да я даже не понимаю, как мать должна обращаться со своим чадом. То, что я получала от матери в детстве… да сколько я себя помню – это няньки и какие-то требование, упреки. Мне она всегда рассказывала, что я не такая дочь, о которой она мечтала. Что то и се во мне не так. Я ведь никогда не была леди, как от меня требовалось. Другое дело мой брат младший. Он то был способен оправдать все надежды этой двинутой сволочи. Поэтому он не был в отличии от меня лишним грузом.
- У меня есть предположения, кто бы мог быть отцом. Но нет, я точно не знаю, кто является везучим папашей.
Да и имеет ли смысл знать кто? Этот ребенок действительно не нужен никому. Ни мне, ни какой-то там донору. Говорят, что дети там сами выбирают себе родители. Что же, видимо этот малый совершил глобальную ошибку. Ему попались самые безразличные к его персоне родители. Ах да. Я еще слышала и то, что дети появляются для того, чтоб изменить жизнь, помочь, спасти. Вот и меня якобы это пузо спасает на данный момент. Да я и не отрицаю, что вполне возможно и такое, что если бы я не очутилась здесь, то уже бы гнила в какой-то канве от заражения крови. Другое дело, что я не просила о таком спасении. И не нуждалась, чтоб кто-то или же что-то спасало меня подобным образом.
- На роль отца сойдет писатель, даже не один. Или же.. Ирландец. Что это меняет?
Я хотела сделать аборт. Мне не позволили его сделать. Да и я вообще не понимаю каким таким образом я смогла вновь залететь после девяти нерожденных. Я была уверенна в том, что всё, закончилось все бесплодием после того выкидыша, который был дома у Билла. Очередной раз, когда он был испачкан моей кровью. И он пожалуй был так же, как и Гвидо, сторонником того, чтоб я наконец-то слезла с иглы. Я даже из за этого убегала от него, понимая, что всё это с ним опасно для меня. Что он ограничивает меня, так или иначе. Пожалуй, даже и задумываясь, что у него такое получается со мной проделывать. Паразит вновь толкается, показывает свой характер. Знаете, я ведь даже не задумывалась о том, как бы выглядел мой ребенок. Не интересовалась полом. Я всегда мысленно просто ждала, когда же наконец-то это всё закончится уже. День, два, неделю, месяц. Нужно просто подождать, а ждать я умею. Ждать и терпеть. Хм, умею то, на что многие совершенно не способны. Я могла бы жить совершенно иначе. При всех своих умениях и способностях. При моем характере и силе. Нет, не физической. Я могла бы вести более, чем обеспеченную жизнь. Иметь возможность покупать все те ненужные вещи, которые так хотят люди, работающие по восемь часов на работах, которые им совершенно не по душе. Я могла бы, только нет ни желания, ни смысла в этом никакого. Правда. Ведь далеко не за каждым человеком с толстым кошельком будет так беспокоится не последний человек в мафии. Далеко не каждый человек с толстым кошельком сможет то, что смогла делать и смогу сделать я. Деньги – всего лишь способ замылить глаза таким же ограниченным, как и те, кто берут в оборону мыло.
- Я не собираюсь отходить от дел, - сообщаю Гвидо. Хотя понимаю, что пришел он сегодня совсем не для того, чтоб поговорить об этом.

+1

10

Ещё один странный и любопытный факт их взаимоотношений - Гвидо не знал, кем была Рут до того, как села на иглу. Она, казалось, просто появилась из неоткуда - он не помнил её другой, понятия не имел, какой она была раньше, и даже не интересовался, как ни странно, прекрасно принимая Хансен и в таком виде. Знал только её имя - хотя, с тем паспортом, который придумал Лиам, и оно уже мелькало не так часто, как другое. Абсолютно не свойственный Монтанелли факт - он привык знать о тех, с кем напрямую работал, как можно больше, и умел добывать информацию немногим хуже того, чем скрывать её. Мигель Санчес рос в полной семье, и пуэрториканец он на самом деле лишь на половину, в школе увлекался больше спортом и автомобилями, чем учёбой, служил в морской пехоте, его сестра Крис - это практически его копия, так что и добавить к перечисленному выше почти нечего, она продолжила с того места, где Миг закончил; Дольфо Бардомиано Гвидо сам встретил и ввёл дело - он был сицилийским эмигрантом, искавшим своё место в чужом городе, на родине был приютским сиротой и водился в основном с такими же беспризорниками; Амин - его человек на комбинате - был жителем деревни на своей арабской родине, и несколько месяцев обучался в лагере террористов, откуда позже сбежал; даже про Бруклин Джордан удалось выяснить многое - что она тоже воспитывалась в детском доме, где Гвидо в своём время и сам провёл несколько недель, когда потерял своего отца - хотя не слишком-то распространялся об этом, - что у неё была крепкая компания, что она работала с Торелли ещё когда работала медсестрой в госпитале и что сдала одного из их посредников по глупости однажды... Но кем была Рут Хансен, откуда она пришла - этого Гвидо не знал и не пытался узнать. Что это - высшая степень доверия, равнодушие или банальная глупость?.. Странно, но от Рут он действительно не ожидал удара в спину, какой мог последовать однажды и от Бруклин, и от его сообщников в профсоюзе, и от Дольфо, и даже от Санчесов, тем более, что у них были куда более личные мотивы, нежели борьба за власть; она могла подвести его - но по другим причинам, среди которых предательства не значилось. Она могла бы уйти однажды, как от всех уходила, но это означало лишь то, что ему просто не следовало давать ей того, с чем нельзя уходить. И ему это удавалось так или иначе... но держать Рут вечно он не мог и не собирался.
- Ирландец? Лиам?
- Флэнаган далеко не единственный ирландец, сотрудничавший с Семьёй, но единственный, чья кличка и национальность была одним и тем же словом. К тому же, он тоже пересекался с Хансен; впрочем, пересекался - не совсем верное слово, они работали вместе - так будет честно сказать. Сотрудничали. И спали? Гвидо это даже не удивляло. Дольфо, Руссо, теперь и Ирландец - Рут, похоже, спала со всеми, кто её крышует; хотя, трудно увидеть в этом что-то ненормальное. Ненормально - залететь от каждого из них. Исключениями пока стали только он сам и Маргарита. У них, похоже, есть способы испортить ей её существование поинтереснее... - Меняет кое-что... Но тебе ведь это безразлично. - она не принимает материнской ответственности - с чего бы вдруг Гвидо должен ей рассказывать об ответственности отцовской? Лиам, или один из каких-то там писателей... Уже неплохо, круг поиска уже сузился - Рут помогла ему. Тест на ДНК всё равно показал бы, кто является отцом, но теперь Гвидо хотя бы примерно знает, кому придётся его провести; притом, совершенно неважно, желает ли сам "счастливчик" его или нет - попытка отказать приведёт к тому, что в ход пойдут средства убеждения, которые не понравятся никому. А что именно изменит факт чьего-то отцовства, Гвидо и сам пока точно не знает. Вариантов несколько - от опекунства, до оплаты нескольких счетов; так или иначе - родитель будет знать о ребёнке, а этого, по мнению Монтанелли, уже немало. Его тоже можно понять - Марго скрывала факт его отцовства на протяжении почти шести лет, чтобы огорошить его однажды, сорвавшись...
Гвидо даже замер на секунду, услышав от Рут последнюю фразу, не сразу поверив, что услышал её в таком варианте из её уст. Вот и первый намёк на то, что терапия всё же действует - Хансен начала потихоньку использовать криминальный жаргон, начав называть вещи своими именами... её теперь "дела" интересуют, и её роль в них, а не просто способ расплаты за них. Можно ли назвать это прогрессом? Безусловно. Путь от наркомана до вора - это путь от травоядного до хищника. Вопрос в том, насколько хорошо, что Рут становится хищником на его глазах.
- Тебя никто и не отстраняет от дел. - а есть на это причины? Ребёнок? Он позволил Бруклин уйти, чтобы она занималась своим ребёнком - у неё есть муж, семья, которой уж точно не нужен контакт с мафией; достаточно того, что Рендал работает на них время от времени. А Рут от своего ребёнка всё равно собирается отказаться - нету никакого смысла держать её в стороне. Если она сама не захочет выйти из игры, потому что здесь и сейчас - вот она, её возможность, маячит на горизонте входных дверей клиники. Она может выйти из них свободным человеком и войти в социум. Даже жаль немного, что он ей противен; но, если по-честному, она ведь никто там. Всего лишь бывшая наркоманка с поддельным паспортом в кармане и единственной записью в немногим более настоящей трудовой книжке, говорящая о том, что она умеет мыть полы. Монтанелли не собирался обвинять её в том, что она хочет быть частью общего дела - теперь уже более сознательно делая выбор - он выбрал между честной жизнью и криминалом имея гораздо больше, чем было у неё сейчас. Он мог бы стать врачом, закончив обучение, но не секунды в своей жизни не пожалел, что не стал.

+1

11

- Лиам, - подтверждаю сказанное. Вот так вот мы с ним, кхм, работаем. Вообще началось сотрудничество наше, как не банально, а с того, что он меня снял. И да, первые месяца мы действительно исключительно работали. До определенного момента. Пока я не сделала выбор. Выбор, который вполне можно назвать судьбоносным. Если бы я конечно верила в судьбу, или во что-то там еще. И сделала я этот выбор не выбирая из двух зол лучшее. Ведь мне то по сути все равно на кого работать было. Что на одного, что на другого. Я приняла решение, пусть и с некоторым сомнением, но в пользу Ирландца. И возвращаюсь я методично к нему. Уже не как к боссу и даже не как к равному человеку у дел. Я возвращаюсь к нему, как к мужчине, или как просто к человеку. К человеку, который от чего-то для меня не как другие человеки. Не то потому что тоже держит за спиной демонов и чертей, не то по каким другим скрытым причинам. И главное себе не признаваться в своих привычках и привязанностях. Героин была бы не самой губительной из них. Ведь героин никогда не приведет к таким последствиям, к которым люди привести могут. Поэтому и сбегаю от него раз за разом. Пугаюсь чего-то. Может и зря. И этот вот человек, Ирландец этот, просто знает, что я Кошка. А значит и повадки у меня кошачьи. Их не отнять. И знает, что кошки, они ведь хозяев своих не признают. Они просто людей себе заводят. Он просто вдруг мой человек. И он, пожалуй, совершенно не знает чего ожидать от меня в тот или иной момент. Никто не знает. И Гвидо, который сейчас пришел меня навестить тоже знать не может. Мне даже мотивы его не понятны. Зачем он пришел и от чего в мою сторону столько заботы. Если же это все потом что отдает должное Альфу… так был бы у меня хотя бы его, Альфа, ребенок в утробе. А так кого-то. Вполне возможно этот ребенок результат того, что я так часто являюсь той самой сумасшедшей музой для писателей. Людей творческих замашек и манер. От чего-то они довольно часто меня окружают. Как от одного такого вот писателя меня забрал Лиам. Так раз тогда, когда с уст юнца летели в мою руку шепотом признания в любви. Таком ужасном чувстве. Таковым я всегда его считала. Да я и не любила за свои года ни разу. Мне не стыдно признаваться в этом. Мне 27, я ни разу в своей жизни по-настоящему не любила. Видимо потому что вряд ли кого-то впускала в свой мир полноценно. И единицы лишь смогли заглянуть за ширму с головой. Сумасшедший одинокий мир, где нет стен и где монстров и призраков столько, что  невозможно уйти от туда, не забрав за собой хотя бы одного. И снова Билл, у которого за спиной призраков не меньше. У которого тоже своя ширма есть, за которую пробраться страшно и не так уже легко простому смертному. Тому, что не видит и не замечает за своей ограниченностью. Я могла бы спросить о том зачем мне помогает Гвидо. Только я не уверенна, что мне нужен ответ на вопрос. И я могла бы попросить его устроить прогуляться по территории. Окунуться в осень, убежать от этих стен хотя бы на час. Только нарушив этот вот плен, возвращаться станет только тяжелее. В комнату входит медсестра, время принимать таблетки. Я сразу же выпиваю принесенные, лишь бы она ушла скорее от сюда. Да она и не задерживается. Даже прощения простив у Гвидо за то, что потревожила. Хм, а представьте лица моих родителей, если бы они узнали о том, что вот такая вот у них выросла дочь. Беременна не понятно от кого, лечится от наркотиков и скорее всего все так же успешно болеет какой-то шизофренией или что-то вроде того. Мне так много диагнозов тут выносят, что я даже и не пытаюсь их запоминать. Пусть пишут и приписывают, я все равно не хочу с ними ни о чем болтать. И мне не станет легче, если они выведут меня на разговор. Хоть они на самом деле так и считают, глупые. Выравнивают всех и каждого под стандарты, которые вычитали в книжках. Ведь их тоже в свое время подстроили под шаблон. И научили конечно же как нужно и как не нужно. Им конечно же рассказали как правильно будет жить. И все должны быть и мыслить именно так и никак не иначе. Я большое никто в том мире, но я и не стремлюсь занимать какую-то, как там? Благородную позицию. Я не собираюсь становится полноценной ячейкой общества. Ведь среднестатистическая ячейка вашего сраного общества приносит гораздо меньше пользы и толку, нежели способна приносить я. И по всей видимости я такая, какая я являюсь лишь потому, что будь я другой, я бы смогла и горы свернуть. Если это бы было мне нужно, если бы к этому я непременно стремилась. Да я собственно не знаю чего я хочу. И чего я хотела тоже не знаю. Хотя почему же. Мне всегда был нужен героин. Я когда-то так хотела быть героинщиком. Как Миша. Миша, который давно умер и сгнил.
- Зачем? – я все же решаю спросить. Давай, я хочу понять мотив всего того, что происходит. Моей информации недостаточно для того, чтоб его додумать самостоятельно. Всего слишком мало, чтоб стать действительно веской причиной. Может быть я просто что-то упустила. Незначительную деталь, самую малость. Может быть на что-то зря не обратила внимания. Или же в этом замешаны третьи люди. Хотя и третьих людей я не знаю таких, которые бы желали мне добра. Вот убить – совсем другое дело. Таких найдется не один и не двое.
- Зачем Вы опекаете меня?
Я бы не сказала, что Гвидо страдает синдромом матери Терезы. Он ведь не является чокнутым человеком. Гвидо умный, я бы даже сказала мудрый. Помогать простой наркоманке – трата времени, сил и сбережений. К тому же у него не один ребенок. Трое детей. Заботится есть о ком. Да и женщина есть. Женщина, которая совершенно не в восторге от того, что я постоянно маячу. Тем не менее. Любовь к детям? Всех детей не спасешь. Что же тогда движет его намерениями.

+1

12

Вот и ещё один обрывок информации. Кусочек мозаики. Лиам и Рут спали вместе, и выходит, снова сошлись, хотя Рут и ушла от него некоторое время назад... немаловажные новости, хотя и неясно ещё, насколько они могут быть важны - но никогда не бывает информации лишней, даже если информация тебе не пригодилась. Не пригодилась - значит, ты ей не воспользовался. Не сумел, не захотел или не нашёл причин... Хансен эту информацию добывала для всех своих работодателей, её действия не могли быть безрезультатными в любом случае. И значит, кому-то они могли принести пользу, а кому-то, с тем же успехом, и вред. Лиам может быть отцом, он в числе кандидатов на её ребёнка - это только информация. Если Гвидо проверит её, и тесты действительно покажут на наличие его генов в ребёнке Рут - это будет уже фактом. Но это будет ещё очень нескоро, в любом случае... если вообще будет. Несмотря на то, что Гвидо верил иногда в чудеса, он адекватно оценивал шансы родиться десятому ребёнку после девяти нерождённых из-за выкидышей и абортов. И более того, на таком сроке и для жизни матери это было опасно. А ведь поддержки здесь Хансен получала совсем немного. Несмотря на всё то, что сделала для тех, к кому "прибивалась" - вот она, обратная сторона кошачьей благодарности; люди ведь любят только тех кошек, которые живут в их квартирах, а бродячих животных большинство людей рады пнуть, швырнуть в них камнем или полить водой.
Что же касается демонов и чертей за спиной... Гвидо пятьдесят два - он был чистильщиком в течение тридцати лет; это больше, чем Рут живёт на свете, и как наркоманка, и как её прошлое, и почти столько же, сколько живёт Лиам, и как гражданин, и как преступник. Тридцать лет Гвидо специализировался на этих демонах, на их захоронении, на их уничтожении, и в этой охоте он сунул нос в каждый из видов нелегального бизнеса, от азартных игр до убийств, от продажи сигарет в обход налогов до торговли людьми и их органами, и в конечном итоге, за его спиной теперь стоит столько призраков, что порой он чувствует их, даже не оглядываясь... у всех есть призраки. И дело даже не в занавеске, за которыми они прячутся, а в том, как хорошо ты умеешь закапывать собственных демонов. Порой, если скелетов становится слишком много, логичнее сжечь весь шкаф целиком... Демонам нельзя давать возможность уйти - это не кошки, они, скорее всего, не вернутся. И раз уж кто-то вообще увидел их - значит, ты сам дал такую возможность. Гвидо часто приходилось скрывать свои грехи, потому что у него были на то причины - жена и дети, или друзья, не связанные с Семьёй и криминалом; Рут же нечего было скрывать - она жила в своём собственном небольшом мире, куда попадали немногие. Это сейчас, возможно, всё это преобретало другой смысл, здесь, в этой клинике. Врачам и психологам нельзя говорить всего. Даже при желании поговорить. Теперь нужно разделять информацию на запретную и разрешённую. И по этой схеме, секс с Лиамом - информация, которой можно появляться на свет, а вот их другая деятельность - под запретом.
Зачем... Рут всё-таки задала ему вопрос, которого он уже долго ожидал, и которого даже побаивался в глубине души, поскольку на него было не так-то уж просто ответить. Зачем? Гвидо не раз раздумывал над тем, почему он помогает ей, кормит её, лечит её раны, помогает с работой, даже допускает её к себе в тот момент, когда собственная жизнь переходит на грань тюрьмы и свободы, и в собственном доме появляются полицейский жучки. Он ведь не был похож на тип того человека, который будет подкармливать бездомных кошек, и хотя не был чужд жалости, он не склонен был испытывать её к каждому. И не собирался жалеть каждого беспризорного ребёнка - самых смышлёных и шустрых он был склонен даже использовать в своих целях, пожалуй, как получилось с Дольфо, если уж называть вещи своими именами, хотя он и всегда щедро награждал тех, с помощью кого эти цели достигались, если всё было успешно. И всё же... это всегда было риском. Монтанелли не заботился о всех подряд, он заботился о своих людях. И о семьях своих людей тоже. Сложно сказать, к какой из двух категорий относилась Рут - ребёнок Дольфо сделал её частью второй, а позже, когда она пришла к нему домой, то стала и частью первой тоже. Но, так или иначе, Хансен была важной.
Пожалуй, вот и причина. Она была не рядовой наркоманкой, не бестолковым беспризорником с улицы, не рядовой гражданкой, вообще далёкой от всей подноготной города, не говоря уже об откровенном криминале. Были и те, кто откровенно желал смерти Рут - конкретно Рут, а не всем наркоманам вообще, пожелание было вполне сформированным желанием, а не проклятием - и это тоже в какой-то степени говорило о её важности. Она "не собиралась отходить от дел" - так и сказала. Так что это уже не её личные дела. Она спросила - зачем он опекает её, а значит - ей не всё равно.
- Потому что ты важна.
- коротко и честно ответил Гвидо спустя пару секунд молчания. Рут упустила самое главное - она становилась важной; по мере того, как подросло положение Монтанелли в Семье, вместе с тем, как Дольфо сделал ей ребёнка, а теперь и Лиам, возможно, был отцом - не хотелось бы говорить, что он занял его место, но ведь так и было отчасти - всё это делало положение Рут твёрже. Она и сама не замечала, как начинала утверждаться. Вернее, замечала, но пока не понимала, что происходит. Просто потому, что важна - возможно, этот ответ её насмешит, возможно, озадачит, возможно, ей покажется, что в нём просто нет смысла или Гвидо недоговаривает чего-то... но в этом была вся правда ситуации - Рут не была больше беспризорницей.

+1

13

Правда удивительно слышать подобное? Особенно, если находится на моем месте, особенно если слышать это от человека, на подобии Гвидо. Просто только вдумайтесь о том какая же интересная штука жизнь. Значит ты то по сути из себя ничего не значишь, ничего не имеешь. У тебя за спиной нет ни гроша. У тебя нет ни семьи, ни родителей, ни частной собственности. К твоим ногам никто не падает и никто не считает тебя иконой. Ты никто, ничто, пустота. И тем не менее тебе говорят, что ты важен. Сколько людей хотя бы оказаться на моем месте? Сколько людей хотели бы услышать эти слова не от последнего человека в Семье. Сколько людей готовы были бы рвать глотки и прыгать выше своей головы только для подобных слов. А я оставаясь собой, делая то, что я хочу делать и то, что я могу делать, каким-то удивительных образом получила эти слова совершенно их не прося и не требуя. Да я в принципе и не задумывалась о подобном признании. Быть важной – значит быть нужной. Быть нужной – значит оставаться полезной. И пока я могу приносить пользу я буду оставаться важной. Да, это могло бы мне послужить стимулом для того, чтоб ни при каких обстоятельствах не покидать дел. Но мне и стимула не требовалось. Я просто не собиралась менять свою жизнь каким-то образом. Я не собиралась жить по замкнутому кругу, так же, как живут миллиарды людей на этой планете. Я не собиралась превращаться в подобие своей мамаши. Да, наверное, это то, чего я не хотела больше всего. Вся жизнь, словно протест. Словно, вот, смотри, я не такая, какой ты хотела меня слепить. Упс, брак на производстве. А браки нужно уничтожать. И ты сама вроде как и готова была, только не знала как. Я предоставила такую возможность. И я уверенна, что малыш Уилли оправдал их ожидания. По крайней мере тот Уил, которого я видела не так уж и давно. Успешный, как для своих годов, молодой человек, который и унаследует весь семейный бизнес. Дальше всё по плану: домик, жена, двое детей, собака. Путешествия по Европе конечно же. Да и не только. И как можно чаще. Я помню эти бесконечные поездки в детстве. Когда мы ехали даже тогда, когда я не хотела. И я всегда не понимала почему же меня не могут оставить на няньку какую-то. Я вполне себе справлялась с собой даже в одиночестве. Мне не требовалась компания. Может быть именно поэтому я до сих пор не сошла с ума в этой клинике. А может быть и потому, что уже давным-давно душевно больна. И тут не помогут ни таблетки, ни психологи, ни электрошоковая терапия, которой когда-то меня лечили. И я всегда попадала под разряд безнадежных. Правильно. Надежды во мне нет, так как я просто не вижу во что мне следует надеяться. Я могу выйти и вернуться к героину, как делала раньше, каждый раз, когда слезала. И ведь так и произойдет, раньше или позже. И снова зависимость будет единственной целью. Но что если в этот раз я так быстро не смогу вновь залезть в эту яму. Да и знаете, я совершенно не удивлюсь, если от сюда меня упекут вновь в сумасшедший дом. А там даже вполне здоровый и адекватный человек слетает с катушек. Сумасшедший дом он ведь хуже тюрьмы и хуже любой реабилитации. Там люди такие же одинокие, как и я. Просто потому что они смотрят на всё иначе. Только потому что они своих призраков выпустили слишком далеко, или слишком окунулись в эту приятную их темноту. Их тьма действительно излишне заманчива. Там удобно скрываться и прятать что-то. Там удобно топить все свои грехи. А чего-чего грехов у каждого из нас полно. Грех весьма удобное слово даже для человека, который не верит. Оно понятно всем и каждому. Достаточно просто внести под эту категорию все те поступки, которые не воспринимает стадное общество и вуаля! Прячь и прячь в темноту всё то, что отвергли люди. По всей видимости люди отвергли всю мою жизнь. Я сейчас не вижу смысла не верить Гвидо. Вот правда зачем было бы ему придумывать несуществующую причину для того, чтоб вытаскивать меня из ямы? Вытаскивать меня из той темноты, в которой мне было комфортнее всего? Смысла врать ровно столько же, сколько и тащить меня без причины на то.
- Билл, - я вновь возвращаюсь к Ирландцу. Я вновь пропала. Только в этот раз причина была не такой, как обычно. В тот раз просто вышло так, что Гвидо узнал о моей беременности.  И не стал терять время. Не дал мне возможности её устранить. Я вновь пропала с горизонта Лиама. Пропала даже на большее время, чем в прошлый раз. И вряд ли он мог предполагать, что со мной приключился именно тот сценарий, который приключился.
- Он не в курсе где я, но, думаю, он хотел бы знать об этом изначально.
А не спустя три месяца. Не спустя то время, когда он в очередной раз почитал, что я предаю его. Ведь, что он мог подумать в первую очередь? Что я вновь струсила и ушла. Что тараканы в моей голове снова танцуют кан-кан и я бегу от своего человека, как от огня. Ведь у каждой кошки рано или поздно находится свой человек. И я не скажу этого вслух, я даже про себя с трудом это произношу, но я была бы совершенно не прочь, если бы Билл заглянул сюда на огонек. Он единственный, кто умеет меня спасать. Он единственный, кто сумел бы меня погубить. По крайней мере сейчас, по крайней мере вчера.

+1

14

В этом была правда - многие опытные гангстеры, даже многие посвящённые в их Семью ребята, готовы были переубивать всех своих ближайших подельников, с которыми строили криминальную карьеру бок о бок всё это время, чтобы услышать такое в свой адрес от влиятельного человека - не Гвидо, поскольку Монтанелли таковым себя никогда не считал, но кого-то другого - уважаемого дона, босса, или кого-то из капо, - и посчитали бы это за величайшую похвалу, преисполненные гордости - и не зря, слов на ветер в их деле не бросают; но доставалась она сейчас наркоманке, пока ещё бывшей, благодаря лечению, но возможно, и будущей, которая не ожидала этого услышать, и никогда не старалась ради того, чтобы стать важной. По опыту Гвидо знал, что чаще всего так и бывает - значимыми становятся чаще всего именно те, кто думает не о своей важности, а о том, как ему выжить; те, кто рвётся к власти, зачастую тоже получают её - но ненадолго, отыграв свою роль и покидая сцену, в большинстве случаев, вперёд ногами. Рут стала важной не потому, что она хотела этого. С самим Монтанелли была та же самая история, когда он вдруг был выбран Данте, чтобы возглавить Семью на время, пока дела не утрясутся - для него это было такой же неожиданностью. Гвидо не рвался в боссы, зная о том, что это плохо кончится; он просто делал то, что хорошо умел... и в этом они с Хансен тоже были схожи. Оба в итоге оказались не на том месте, где видели самих себя: он - в качестве одной из ключевых фигур в организации, она - в реабилитационном центре, завязавшая и беременная. Монтанелли испытывал такой же дискомфорт, когда вышел из тюрьмы не чистильщиком, а боссом одной из сильнейших Семей Калифорнии, какой испытывала Рут без иглы в её жизни - и был так же подавлен, как она в этой комнате; но он с этим сумел справиться - но насчёт того, что Хансен сумеет адаптироваться, уверен на все сто не был. Хотя это не значило, что он просто опустит руки, перестав пытаться помочь ей - потому что она заслуживала большего, чем жизнь бродяжки, и уже давно, заработав и на квартиру, и на реабилитационный курс своими поступками - если не относительно грехов, которые она совершила, то относительно Семьи, с которой она работала через отдельных её членов и соучастников. И если у Господа Бога и были причины только наказывать её, то у Гвидо были причины и поощрять. В его глазах, Рут честно заработала свой шанс быть матерью, шанс не бегать больше от своего прошлого, и сделать что-то для будущего, шанс на обычное человеческое счастье, а не на героиновое. Заработала своей верностью. Пожалуй, Хансен сама посмеялась бы, скажи он это вслух - она-то считала себя независимой кошкой, которая сама себе выбирала хозяев, которых сама же и оставляла потои; но на деле - она всегда оставалась в системе одной Семьи, и даже теперь осознанно не хотела выходить из её дел, о чём сама и заявила ему. Может быть, если бы она сделала пару-тройку других решений в прошлом, то не была бы связана с Торелли; но сейчас у Монтанелли просто не было даже возможности упрекнуть её в неверности организации - она всегда действовала против её врагов и помогала её друзьям. Она заслуживала быть важной. Она заслуживала стать важной - возможно, стоило задуматься о её будущем серьёзнее?..
- Да, что Билл? - он был даже рад, что Рут нарушила молчание - пауза затягивалась, заставляя его чувствовать себя неловко, словно он был в этой комнате лишним - а не был ли, впрочем? Хансен заговорила, в очередной раз за сегодня проявив интерес к чему-то, что было, как ни крути, большим прогрессом; её интересовал Лиам, вряд ли как отец будущего ребёнка, но по крайней мере, как друг - кошка стала интересоваться судьбой одного из своих прошлых "хозяев"... Наверное, к нему она питала больший интерес, чем к Гвидо, за всё время их разговора ни разу не поинтересовавшись о причинах его хромоты, но он за это не обижался, поскольку и сам никогда не скрывал, что просто использует её в целях Семьи - он ведь не сказал, что она важна для него лично, как друг или родственник, так ведь? А Лиам - как минимум, он мужчина, который спал с ней. Это делает его обязанным, как любого мужчину, потому что мужчины должны отвечать за свои постуки. 
- Хорошо. Я сообщу ему о том, где ты находишься. - кивнул. Рут не обязательно было говорить что-то вслух или даже про себя, Монтанелли и так прекрасно понял, чего она хочет. Тяжело было этого не понять, пожалуй, и постыдного в её желании увидеть своего друга не было абсолютно ничего. Как раз наоборот... Это Гвидо стоило бы узнать у неё, кого она хочет видеть, а не оставлять её в одиночестве. Флэнаган, или любой другой, кто был дорог Хансен, могли бы ей помочь куда лучше, чем самый лучший из психологов или психиатров клиники, и куда лучше, чем сам Монтанелли - потому что сам он и не претендовал на то, чтобы быть дорогим для неё.
Впрочем, Лиам всё равно узнал бы, где она - теперь, после её слов о том, что он может быть отцом её ребёнка, Ирландец был его первой остановкой, и конечно, Гвидо не умолчал бы о том, где находится Рут и почему. Хотя то, кем он станет - отцом или лишь тем, кто мог бы им быть, - окончательно покажет будущее; но при любом из вариантов - Монтанелли потребует от него соответствующего поведения по отношению к ней. Не больше и не меньше. Ведь никакая она не кошка. Она - человек.

+2

15

Наш разговор потух. Мне больше нечего было бы сказать Гвидо. Может потому, что я в принципе не привыкла что-то кому-то говорить или рассказывать, а может потому что не время, или не место, или просто он не тот человек на данный момент. Скорее всего всё и вместе. Мне сейчас тяжело. Вы понимаете, как это потерять даже пусть самый шаткий и сомнительный, но смысл просыпаться утром, тащиться за деньгами. Вдуматься только сколько денег я тратила на героин. Я могла бы быть не бедным человеком, промышляй я так, как промышляла, но вкладывая деньги грамотно. Более того, я даже представляла, как можно их умно использовать, но все равно этого не делала. У меня была моя зависимость, мои демоны и моя тень. Мне больше ничего не требовалось никогда. Люди все портят. Люди приходят, вынимают из шаткого строения твоей жизни один гребанный кирпич и вот уже всё здание летит к чертям. Каждый знает, что делать так не стоит, что делать так нельзя, но все равно пытается что-то изменить, перестроить, подровнять, приписать людей, или хотя бы вписать себя. При этом не спросив, а нужно ли это человеку. Все портят люди. Они приходят, подходят к двери и ты вдруг принимаешь их, удивляя этим в первую очередь себя, а не кого-то там еще. И вот уже всё не так, не по плану. Наш разговор с Гвидо оборвался, завершился, умер. Не важно, как обозвать сие действие. И мне бы, наверное, стоило его обнять. В знак благодарности за всё то, что он сделал. Но я этого не делаю. Так же, как и не подгоняю его какой-то фразой на дверь. Он может сидеть здесь столько, сколько он сможет тут сидеть. Сколько будет желания. Он может вновь что-то спросить и скорее всего я отвечу. Частично или же раскрывая всю суть вопроса. Да и что можно спросить у беременной наркоманки на реабилитации. Я могу разве что указать ему имена и фамилии других претендентов на роль отцов. Более того, я могу рассказать чем они дышат, куда ходят, где живут. Я могу сказать какое кофе они пьют и перечислить их любовниц. Я знаю людей, которые меня окружают. В большинстве случаев. Я просто наблюдательна, в этом нет никакой магии, или чего-то сверх сложного. Немного времени, терпения и наблюдения. При таком раскладе любые тайны становятся явью. Иногда я осознано не узнаю чего-то о человеке. Том или ином. Просто потому что понимаю, что я не хочу знать всего. Порой знание всего может ввести в заблуждение. Порой пробелы помогают в решении задач. Во всем виноваты люди, как бы банально это не звучало. Во всем и всегда виноваты исключительно люди. Знаете.. я ведь тоже не люблю перемен. Так или иначе вся моя жизнь была на одной волне. Сейчас она вроде как должна меняться. И я упорно сопротивляюсь внутри себя этим изменениям. Столько лет по сути совершенно ничего не менялось. Теперь всё по идее должно стать иначе. А я даже не представляю как это жить без пристрастия к героину. Я курить тоже перестала. Хотя ранее могла скуривать просто одну за одной и мне было всё мало. И это всегда очень раздражало Лиама. Как в том проулке в переломный вечер. Я стояла и курила. Он6 потянулся для того, чтоб выбросить из моих рук сигарету, но я его опередила и сама бросила в сторону окурок. В тот вечер я окончательно потянула его за собой. Или же он потянул меня. Это не так уже и меняет суть дела. И в моих мыслях сейчас есть всё, что угодно, но точно не размышления о ребенке. Я не узнавала о том кто же у меня будет: мальчик или девочка. Я не думала о том, как бы мне назвать того, кто вскоре родится у меня. Я не думала даже о том какую же фамилию будет он носить. Уильямс скорее всего. Хансен, то назвать не будет никаких оснований. Да, я и не расстроюсь по этому поводу. И если бы я не думала о том, что написать отказ, я не представляю как бы я справлялась с мелким. Я помню смутно то время, когда в моей семье появился Уил. Мать даже не позволяла мне к нему подходить. Хотя мне на тот момент хотелось. А слышала только то, что я слишком маленькая и я могу причинить ему вред. Наверное, именно тогда я и отошла с концами куда-то на чердак взаимоотношений с мамой. Хм. Они с папой стали бы бабушкой и дедушкой. Да и почему бы. По сути они ими и станут. Только вот знать об этом не будут. Да и от куда? Я давно мертвая их дочь. Они понятия не имеют как я жила и чем я жила. К тому же узнай они, вряд ли бы они хотели бы знать. Слишком уж моя жизнь не вписывается в их идеальные представления о мире. По крайней мере у матери. Папа всегда был другим, но его никогда не было. За окном птицы летят куда-то вверх. Они счастливы хотя бы потом что не знаю о счастье совершенно ничего. Как не знаю и не задумываюсь я. Только вот я, в отличии от них, от чего то окутана во всепоглощающую меланхолию и тоску. И тащу за собой уйму диагнозов. Оборачиваю взгляд на Гвидо. Мне совершенно не приносит никакого дискомфорта тишина в его присутствии. Понятия не имею или оно ему так же. 
- Скажите ему, что я всегда готова его видеть.
Или же попросту жду его. И я бы сама давно пришла к его домой. Вошла без стука и приглашения. Забралась в окно или просто открыла дверь. Как всегда ночью. Обнаружила его спящего или в кабинете, решающего новые или старые проблемы. Проблемы у нас никогда не оканчиваются. Мы сами себе такое выбрали. И может быть он был бы и рад, что Кошка вновь зашла в его дом. Пусть этого показывать бы он и не стал.

+1

16

Разговор не умер - он просто подошёл к своему логическому завершению. Если, конечно, можно было считать полноценным разговором этот переброс короткими фразами, вопросами и ответами, с перерывами, наполненными тишиной, которая могла бы считаться близкой к абсолютной, если бы не находилась так близко к безразличию, и в то же время - сама говорила об отсутствии этого безразличия. Рут не была для него безразлична, потому что в противном случае - и не было бы этой тишины, он ведь сам создал её, поместив беременную наркоманку на этот остров вынужденной тишины и покоя. Впрочем, никогда их разговоры и не отличались шумом - когда они сталкивались друг с другом, стоит признать, что чаще всего шумел именно Гвидо, то выведенный из себя её словами, то вытащивший стол с заднего двора и кастрюлю с кухни, чтобы её накормить. Но, так или иначе, ему было вполне комфортно в этой тишине, и в её обществе тоже, где бы они не встречались - на комбинате, куда он её устроил (и который частично оплачивал её лечение - официально), на улице, или даже единственный раз у него дома. И работать с Рут тоже было довольно удобно. Нельзя было не признать, что даже несмотря на своё наркотическое пристрастие, она его ни разу не подводила, когда требовалась её помощь. Странное совпадение - она была второй его девочкой на побегушках за год, кто выходила из дела из-за беременности. Впрочем, Бруклин, скорее всего, вышла из дела навсегда, или очень надолго, а Рут... Рут хотела обратно, и у неё не было рядом Рэндала, который мог бы её удержать, а ребёнок не воспринимался как нечто такое, что могло бы стать новой точкой отсчёта - что, возможно, и удастся изменить Лиаму, но не ему самому.
Рут и Бруклин... нет, они слишком разные, чтобы их сравнивать, но обе - слишком яркие фигуры, которым никогда едва ли суждено стать фигурами крупными, но подойти к основным фишкам в игре им обеим удалось, пожалуй, довольно легко, и так же легко удалось от них отойти. Что-то действительно странное происходит с этим поколением гангстеров, но, тем не менее, от этого никуда не деться - и Гвидо сам чувствовал за это определённую ответственность; кто ещё должен нести её, как не представитель поколения предыдущего?..
- Обязательно скажу. - пообещал Гвидо, зная, что сдержит это обещание в точности - поскольку точнее даже и не скажешь. Рут не рада его видеть, а готова. Она не радуется возможностям, а использует их; если и вообще способна радоваться чему-то - потому что Монтанелли не помнил, когда видел улыбку на её худом лице, и видел ли вообще когда-либо; но это было не столь важно - она не должна была быть предназначена ему, эта улыбка, и радость Хансен принадлежала, вероятно, Лиаму - а Гвидо она была видеть и не рада, и не готова. А он и не сделает хуже, если отступит, дав им возможность увидеться наедине - уж точно не сделает хуже для Рут, а её реабилитация и была целью того, что он делал. И если экс-чистильщик, а ныне - стрит-босс организации, был её доктором, то Флэнаган был ничем иным, как лекарство, которое делает самую главную работу. Абсолютно нормальное положение вещей.
И оставаться в палате слишком надолго он не может - не только потому, что окончатся часы посещений, и пациентам клиники нужно будет снова вернуться к своему обычному режиму, но и потому, что у него есть множество других дел, за которыми нужно проследить. Как любой доктор, который проводит в палате больного не всё время, а лишь то время, которое ему необходимо, Гвидо просто пойдёт дальше, продолжая свой обход.
  - К тебе заходят медсёстры, так что мне, наверное, пора. - время уходить из этого мира, который он создал для неё, пусть даже и против её воли, и снова оставить Рут с ним наедине, хотя едва ли она видит большую разницу - ей ведь всё равно. По крайней мере, она сделает вид, что ей всё равно. Но Гвидо и это вполне устроит. Он ведь не спросил её, хочет Хансен сюда или не хочет, так почему его должно волновать, хочет ли она, чтобы он здесь остался? - До свидания, Рут. - никаких банальных наставлений по поводу того, что она должна слушаться врачей или исправно пить свои лекарства - он знает, что она это делает, и всё равно узнает, если она перестанет - от тех же докторов, которые её лечат. Хансен права - лишних слов не нужно, они будут бессмысленны; он сказал достаточно поступком - пусть думает по его поводу, как хочет, хотел он ей навредить или помочь, из-за Дольфо или из-за своих традиционных взглядов, или в благодарность за всё, что она делала для него и для Семьи, которая не забывает хороших поступков; или просто желая изолировать её от общества на какое-то время - пусть считает, как хочет. Но по выходу из этой больницы её будут ждать ключи от квартиры, куда она может приходить, когда захочет, и не обязательно для этого пользоваться окном; где она может спать, не боясь того, что кто-то неожиданно придёт и разбудит её; которую может обустроить, как ей самой захочется, и направить на это хоть все свои заработанные деньги, и мотивируя ребёнком, который должен родиться, сделав одну из комнат детской, или же только своими собственными взглядами - неважно. Рут получила квартиру. Бруклин получила гораздо меньше, но у неё был Рен, который о неё позаботится в любом случае. Гвидо кивает ей на прощание, подбирает свою трость и неспешно уходит, зная, что персонал уже ждёт его ухода, но не намекает о том, что ему пора уходить, своим постоянным присутствием - потому что здесь всё-таки не тюрьма.

+1

17

Внешний вид

http://cs9495.vk.me/v9495109/c79/1aumXLN07Rc.jpg

Монтанелли заехал вчера после обеда. Можно было бы подумать, что заехал по делам Семьи, но обернулось все несколько иначе. Речь зашла о Рут. О Рут, которая снова пропала, и на этот раз – на такой период, какой Лиам без нее ранее не переживал. И тем не менее, пропавшая с начала июля девушка не заставляла его искать ее. Не заставляла переживать. По какой-то причине Флэнаган знал – его Элис жива. Просто сейчас она не хочет или не может прийти к нему. Но потом придет.
Когда речь зашла о ней, Билл удивился. Когда дон едва заикнулся о ребенке, ирландец осел на диван, у которого стоял, выдавив из себя несколько приглушенных ругательств. Как же так? Мэри тогда провела последний выкидыш Рут – и он действительно был последним. Она бесплодна, она была опустошена, и тогда она восприняла эту новость как само собой разумеющееся, наверное, даже у Лиама дурная весть вызвала больше боли. Как Мэри могла ошибиться?..
Билл не стал допрашивать Монтанелли о подробностях, восприняв ситуацию так, как и должен – поблагодарил и с большим трудом переждал прошлую ночь, понимая, что единственные планы назавтра – это визит в реабилитационный центр.
Вина за то, что так легко отпустил девушку на такой период времени без попыток найти появилась у ирландца уже следующим утром, когда он ехал к Элис. Нервозность поднялась до такого высокого уровня, что последние пару светофоров его «Додж» просто проигнорировал. Придут квитанции со штрафами, плевать.
…Центр был не забитой клиникой, а вполне сносным медицинским заведением, дон делал то, что считал нужным, и делал обстоятельно.
– Элис Уильямс, 27 лет. Нет, я не родственник, я… Я близкий, – слишком сильно докапываться администраторы не стали.
– У вас около часа времени, мистер Флэнаган, ей нельзя отступать от программы реабилитации. И пренатальный уход, сами понимаете.
– Хорошо. Как плод?
– Развитие нормальное, но риск все еще высок.
Лиам двинулся по витым коридорам к указанной палате, как и получасом ранее на дороге, все более ускоряясь. У него не было сил и желания понимать и оценивать степень их взаимоотношений, но сейчас все обозначилось настолько иначе, чем все, что можно было предположить, что ирландец точно не нашел бы в своей голове места любым мыслям. Ребенок. Это слово долбило его в висках со вчерашнего дня, сначала голосом Монтанелли, потом голосом самой Рут, после он повторял его снова и снова, даже не пытаясь заглушать алкоголем. Ребенок. И, что самое важное, – это мог быть его ребенок. Если жизнь допустила такое чудо, как беременность Рут после всего, то черт вполне может пошутить так, что в этой беременности мог быть виновным Флэнаган.
Что бросилось в глаза первым – это отсутствие у Элис обычной для нее бледности. Так или иначе, врачебный уход имеет свое действие, по крайней мере внешне. Что может твориться у девочки внутри – знает лишь тот, кто стянет вокруг нее всех своих демонов. Спящих детей и девушек часто сравнивают с ангелами. Насколько падшим ангелом должна быть та, что сейчас спала под взглядом Лиама? Хотя каким «падшим»? Просто потерянным. А сейчас она потеряла любое право теряться, и Флэнаган понимал, что этого не допустит.
– Элис… – пальцы ирландца проскользнули по плечу спящей девушки, – Это я.
У Рут никогда не было сонного выражения лица. Словно она вполне себе быстро выходила из сна. Годы тревожной жизни научили быть кошкой, спящей одним глазом. Билл склонился и поцеловал ее в щеку, чуть обагренную румянцем. Следом пальцы ирландца стеснительно, как у подростка, легли на живот девушки.
– Когда? – Лиам отошел чуть назад, придвинув кресло в палате ближе к кровати.
«Да прекрати ты колотиться!» – Лиам усиленно пытался унять свое сердце.
Что-то изнутри у ирландца так и рвалось на волю.

+1

18

— Ты ни разу мне не сказала «я люблю тебя».
— Верно, не сказала.
— Почему?
— Разве Земля говорит: «я верчусь»?
— Нет.
— Но она же вертится.

- До встречи, - говорю своему первому посетителю за столь длительное время. Гвидо покинул палату и я вновь осталась наедите с собой. Вы себе просто не представляете, как медленно идет время в этих стенах и как быстро оно уходит. Здесь есть очень много времени для того, чтоб думать. Только думать мне сейчас хочется меньше всего остального. В моей жизни нет вещей, которые стоит вспоминать. В моей жизни плачевно мало светлых моментов. Но нет, я не скажу, что их совершенно нет. Это было бы ложью. Врать мне некому сейчас. А себе врать очень трудно. Себя обманывать себе же хуже, себе же больнее. Только в голову хорошего совсем ничего не идет. Мой день вновь идет по графику. Препараты, монологи врачей, осмотры. Здесь вообще есть коллективные занятия, или как бы правильно было это назвать. Все садятся в кружок, как в клубе анонимных алкоголиков, и общаются. Каждый рассказывает какие-то свои проблемы или же что его грызет. Потом, после рассказа, они хлопают друг дружке и им якобы становится легче. Как вообще можно доверять себя людям, которые даже близко не твои люди. Как можно раскрываться тем, кого ты скорее всего видишь только на время лечения. Нельзя, черт возьми, так. Меня, понятное дело, на подобные скопления не отправляют. Хотя бы потому что я даже с глазу на глаз с врачами не разговариваю, что уж говорить о какой-то группе. Сегодня у меня вновь спрашивают не желаю ли я узнать пол ребенка. Я качаю головой отрицательно. Знаете, словно боюсь узнать, кто же там будет. Может быть я и правда боюсь? Боюсь того, что я вдруг почувствую, что я не хочу, чтоб этот ребенок оставался в доме малютки, или чтоб воспитывался у кого-то в стороне. Может быть я и правда боюсь поверить в то, что если уж я здесь так долго, значит я не так уже и сильно рвусь к героину и не так уже сильно рвалась к аборту. Может быть я просто боюсь того, что совсем не против что-то поменять? Я не хочу ничего изменять в прошлой жизни, или же просто вбила себе в голову. И я сейчас даже не веду речь о каких-то глобальных переменах. Я о том, что у меня могло бы изменится что-то не меняя в корне меня саму. Поменять то человека невозможно. Он всегда будет оставаться тем, чем был. Это странно… и эта беременность странная и совершенно невозможная какая-то. Словно последний шанс или великий подарок. Словно кто-то молится за меня, раз уж я в это во всё не верю. Или же жизнь решила ударить меня по голове и сказать: эй, дурра, ты до тридцатки не доживешь в другом случае. Я никогда не рвалась увеличить возможную продолжительность жизни, вместе с  этим живой в гроб бы не легла. Эта беременность или наказание, или подарок, или потребность мне что-то сообщить. И почему именно в этот раз всё обернулось подобным образом. Словно: эй, Рут, ты ведь немного не та, которой себя считаешь, убери эту маску из героина. Я и без героина буду той кошкой, которой была. Подобное или есть в человеке, или нет. И раз уж есть, то его никак не отнять, ничем не отнять. Так же, если этого в тебе нет – не найдешь ни в чем. Выйдет лишь жалкая смешная пародия, которая тебя же и похоронит. Ведь нас еще в детстве учили не нырять в воду, которой не знаешь. Я разворачиваю только к вечеру принесенный Гвидо пакет. Кладу в шкафчик фрукты и шоколад. Кстати одну плитку шоколада я разворачивают и по кусочку ем смотря в окно. Здесь полно времени для того, чтоб читать. Но читать я не люблю. Когда-то давно я конечно же читала. Немного, во времена школы, до 15 лет. А дальше как-то было мне не до этого совсем. У меня на тумбочке лежит книга, которую принес психолог и к которой я вообще не притронулась с того момента, как она там появилась. Наевшись сладкого, засыпаю.
Утром меня будет знакомый голос. Резко просыпаюсь. Этой привычки, выработанной годами и не отнять, наверное. Чуткий сон, всегда быть на стороже. Во сне мы уж слишком беззащитные. И пусть мне тут не от кого спасаться и некого опасаться… я не могу спать абсолютно спокойно. Подобное не меняется за несколько месяцев. Поднимаюсь на локтях. Не то, чтобы я сейчас была как-то удивлена. Я знала, что Гвидо сдержит свое слово. Просто я не думала о том, что он так быстро решит приехать ко мне. Уставилась в него глазами-блюдцами.  Его рука опускается от плеча на живот. Мелкий паразит отзывается на его качание, пиная ногой.
- Первые числа июня, - сажусь на кровати. Я скучала. Я не знаю что он думал, когда ушла, могу предполагать, да, но точно не знала. И я не знаю, что он думает сейчас. Так же, как и он совершенно не может иметь никакого понятия о том, что твориться у меня в голове. Я, наверное, хочу его обнять, но что не дает и не пускает. Какая-то глупая осторожность. Это как, когда тебе открывают дверь, а ты не решаешься войти во внутрь. Так и топчешься на пороге.
- Здесь с первых чисел июля.

+2

19

В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Надежда на двоих