Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Ray
[603-336-296]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Adrian
[лс]
Остановившись у двери гримерки, выделенной для участниц конкурса, Винсент преграждает ей дорогу и притягивает... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Tomorrow was the war.


Tomorrow was the war.

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Sanchez & Armstrong | Афганистан, лагерь в районе провинции Гильменд | июль, 2007; утро


В мирное время любой бытовой пустяк кажется проблемой, а во время войны - любая бытовая проблема кажется пустяком. О том, как при виде врага насильно забывается страх и появляется непреодолимое желание выжить.

http://data3.whicdn.com/images/45801221/s_y21_M918001a_large.jpg

+1

2

Это была война. Настоящая война в которой я играл роль всего лишь маленькой черной пешки, чей ход первый и, возможно последний во всей этой баталии на огромной доске амбиций. Я до сих пор считаю, что все эти конфликты, возникающие преимущественно в арабских странах, были из-за политики и экономики. Нефть, золото, территории. Казалось бы, ничего удивительного, ведь именно эти пункты в жизни любой страны являются ключевыми. И если они вычеркиваются из послужного списка — страна погибает так и не развившись. США были крупнейшей империей на всём земном шаре. Эта страна была одной из самых мощных и опасных. И не было ничего удивительного в том, что военные конфликты вспыхивали здесь один за одним. Каждый понимал это по своему и всё равно шёл воевать. Почему пошёл служить я? Совсем не потому, что каждый день прикладывал ладонь к американскому флагу и молился на благо своей страны. Я пошёл служить для себя самого. Этот ценный опыт был для меня главнее любых политических тёрок. Я не желал воевать за других людей и делал это исключительно для себя и за себя.

С сослуживцами мы никогда не обсуждали свои цели. Иногда диалоги заходили настолько далеко, что будь мы под тщательным наблюдением, угодили бы под трибунал без вопросов, за измену стране. Поэтому чаще всего мы все предпочитали молчать, а я то уж подавно. В этом, богом забытом месте, я уже восемь месяцев и две недели. Вместе со мной проходят службу тут ещё около трёхсот человек. Среди морпехов есть и женщины. Их всего трое. Пожалуй, им приходится сложнее всего, потому что вокруг то и дело крутятся озверевшие мужики, не видевшие женского тела вот уже больше полугода.
Каждое утро в лагере я просыпался раньше общего подъёма, вопреки уставу. Уходил на пыльный двор и пропадал на турнике часами. Рассвет здесь стоил тысячи красивых картинок моей родной страны и, как ни странно, вдохновлял меня куда больше, чем что бы то ни было ещё. Я заваривал кофе, именуемый местной болтанкой и отправлялся к складам, где устроившись по-удобнее проводил утро до первой побудки. Солнце здесь шпарило с самого утра, несмотря на то, что ночи были довольно холодными. Но к этой постоянной духовке мы все успели привыкнуть.

Очередное утро началось по прежнему сценарию. Проснувшись раньше остальных я ушёл из казарм на турники, посвятив убого короткий отрезок времени ежедневной разминке. Следом снова был кофе, который неминуемо губил мою печень, сигарета, и подготовка к работе. Служба здесь была для меня всем. И работой, и свободным времяпрепровождением и образом жизни. Каждый новый день приходилось встречать как последний. Душманы подбрасывали нам много неожиданностей и почти каждый день я собственными глазами видел, как гибли парни. И каждый раз думал, что следующим обязательно буду я. Но смерть обходила стороной, давая повод ещё раз сказать спасибо собственной судьбе.
База просыпалась. Вздрагивала от тяжёлого и короткого сна и постепенно оживала. Казармы шевелились, солдаты появлялись на плацу, трещали лопасти вертолётов, подвозивших нам свежую кровь. Новички задерживались здесь не долго. Кого-то переводили, кто-то уезжал отсюда на вертолёте медицинской поддержки, ну а кого-то увозили в цинковом ящике в качестве груза двести. Увы. Это жизнь.

- Армстронг, ты опять пьёшь свою проклятую болтанку. Чую скоро ты начнёшь срать этой жижей. - Бодрый голос сослуживца за спиной моментально привёл в чувства, отвлекая от созерцания того, как молодняк гонят из вертолёта. - Поднимай свой зад и пошли на брифинг, сегодня много работы.
Каждый божий день мы уходили в патруль. Дня не прошло, чтобы мы не покатались по населенным пунктам. То зачистка, то сопровождение, то спец-операция. Отсиживаться в лагере не приходилось. Откосить — не получалось. За попытку уклонения от выполнения обязанностей — наказание. Поэтому каждый день приходилось выполнять именно ту работу, которую поручали. Неуклонно. Сколько раз я собственными ушами слышал «Я больше не могу» и столько же раз видел, как сломавшиеся парни уезжали отсюда под конвоем. Печально, но факт.

- Санчез, Девон, МакКинли, - голос штаб-сержанта звучал как гром среди ясного неба, отчеканивая фамилии «добровольцев» по неволе. Солдаты слышали свои имена и хмурили брови, постукивая, все как один, огрызками карандашей о ветхие столешницы. Во главе всех стоял всё тот же штаб-сержант. Щурясь на один глаз от света настольных ламп, он демонстративно тыкал указкой в места на карте, которые сегодня были нашими пунктами «развлечений». - У нас приказ от вышестоящего командования. Провести вакцинацию среди местных жителей. Есть подозрения что в районе началась эпидемия оспы. Задача следующая, привить всех здоровых, выявить всех инфицированных и изолировать от остальных. Женщины и дети — в первую очередь. Осмотр мужчин проводится строго под охраной. - Суровый взгляд старшего по званию переметнулся в нашу сторону. -  Мэлроу, Брикс, Армстронг, Фернандес, Уейк — поедете в составе группы поддержки для наших кошечек. - Тесное помещение палатки наполнилось негромким улюлюканием и свистом несмотря на то, что уменьшительно-ласкательное обращение к нашей женской части состава было озвучено без капли иронии и теплоты. - С воздуха возможно будет вертушка. О любых волнениях среди гражданских докладывать. Рассчитывайте на свои силы. - Недолгая пауза в брифинге ясно дала понять, что поднапрячься так или иначе придётся. - На сборы сорок минут. Выходите ровно в двенадцать. Вольно. - Последнее слово сопроводилось громким шевелением, шуршанием и скрипом стульев о искусственную половицу штабной палатки. Солдаты разошлись по своим углам, ну а мы, особенно выделенные сегодня, отправились на сборы. Если вы думаете, что сорока минут достаточно с головой, чтобы проверить экипировку, привести себя в надлежащий вид и собрать с собой всё необходимое — вы серьёзно ошибаетесь. Этого времени хватает впритык даже хорошо подготовленным ребятам.

- Эй, Санчез, осмотришь меня? Кажется я болен. - Очередная шуточка в адрес женского состава не заставила себя ждать и была воспринята парнями на ура. К Санчез парни липли чаще всего. Пылкий темперамент, эффектная внешность и острый язык, которым она владела, умел осадить любого шутника и возбудить одновременно. Поэтому подобного рода шуточки практиковались здесь каждый день. По группе морпехов разбежался довольный гогот, вынудивший меня несдержанно рявкнуть на рядового. Бритый почти на лысо долговязый шутник наигранно чесал в паху, испепеляя взглядом сослуживицу.

- Эй рядовой. Ты бы меньше трахал шлюх в отгулах и чаще мылся, может и перестало бы зудеть! - Громко рявкнул я, скрываясь в казарме. Гогот поутих, но не на долго. На сей раз парни ржали над уже моей шуткой, которая как таковой и не являлась. Тратить время больше не было смысла. Я вернулся к повседневным делам и принялся собираться. Литровая бутылка с чистой водой и ещё около литра во фляжке. С этим делом здесь было туго. Жилет с обвесами был проверен на наличие бронепластин в соответствующих отсеках, видеорегистратор на шлеме включен и поставлен в режим записи. В рюкзаке за спиной находилось всё самое необходимое. Здесь была аптечка с жгутами, повязками и инъекциями, запас сухпайка на день, запасные аккумуляторы для плашки радиосвязи. В доп карманы на жилете были вложены две обоймы для беретты М9 и три запасных магазина для HK417 или М27, как принято было называть этот автомат в рядах морпехов. Винтовка была относительно новая, перешла ко мне от сотоварища по службе, погибшего два месяца назад неподалёку отсюда. Со снабжением здесь иногда было туговато, поэтому погибших солдат увозили без личного оружия, передавая его в руки живым. Жутковато конечно, но все быстро привыкли. Сборы походили к концу. Парни курили возле казармы, обсуждая вчерашнюю игру Денвера, а женская половина (точнее четверть) нашего состава ещё оставалась в казармах на сборах.

+1

3

До войны моя жизнь протекала слишком медленно и обыденно, по простому и так называемому женскому шаблону, правда который все равно не соблюдался. Может, в детстве я и представляла себе, как успешно окончу школу, да в итоге не сделала этого; как стану художником или великой скрипачкой, да таланта не хватило; как окончу экономический факультет и буду работать каким-нибудь деловым маркетологом (хотя нахрен мне это сдалось), да отчислили за многочисленные драки как с парнями, страдающими шовинизмом, так и со слишком разговорчивыми девахами, мнящими себя королевами.  Ах да, еще и пятнадцать суток припаяли, потом правда заменили общественными работами, которые якобы должны были вправить мне мозги на место. И выкидывая очередной мешок с собранным мусором я решила, что надо взяться за ум и не позорить хотя бы своего отца, с которым сильно поругалась из-за своего нежелания посвятить жизнь военной карьере, какую тот мне пророчил лет с пяти. Оно и понятно, он прослужил в морской пехоте двадцать лет, начав обычным рядовым, а закончил одним из тех непреклонных лейтенантов, которые наводят страх на всех вокруг, кроме собственной жены и взводов, которыми командуют. Он относился к молодым людям как к сыновьям и считал единственной целью вернуть их домой к матерям живыми, здоровыми и уже повзрослевшими.
         Папа скончался полгода назад от сердечного приступа и всего через три года, после того как повесил форму на вешалку в последний раз. Обширный инфаркт, который грянул как гром среди ясного неба: минуту назад он сгребал листья около нашего дома, а минутой позже его не стало. Тот день и последовавшие за ним похороны были самыми отчетливыми и самыми больными воспоминаниями, заставившими меня поменять свое решение и отправиться в центр приема новобранцев для базовой десятинедельной подготовки.
         Теперь я здесь и на добровольной основе, на шесть с половиной месяцев и в числе трехсот с лишним мужчин и еще двух девушек, с которыми мы живем в отдельной палатке. И единственное желание, которое меня преследует уже третьи сутки – это хорошо отоспаться, чего никак не получается из-за бесконечных патрулирований в самый опасных частях провинции, где приходится работать над построением отношений с афганскими женщинами, поскольку взаимодействие между ними и мужчинами-солдатами строго запрещено. Для этого-то собственно сюда, к неспокойным линиям фронта, и набрали “смельчаков-добровольцев” со всей женской боевой группы, численность которой от силы полсотни человек.
- Санчез… - мужской агрессивный командный тон, перечислявший девушек пофамильно, заставил тут же распахнуть глаза и наконец-то вникнуть в суть так называемой предстоящей миссии по оказанию медицинской помощи деревенским жителями. Пальцы потерли веки, пытаясь вслушаться в громкую и четкую речь штаб-сержанта, тыкавшего указкой в местные объединения, которые нам следовало обойти вместе с пятью морпехами, чьи фамилии были названы в принудительном порядке, не забывая поддеть женскую составляющую. А остальные рады улюлюкать и поглядывать на нас, особенно вон тот с вышитой фамилией Кроули на правом кармане кителя, который никак не поймет на словах, что такое отворот-поворот от Кристины Санчес. Скоро придется объяснять кулаками, но сейчас даже на это нет ни сил, ни времени, остается лишь усмехнуться и отвести недовольный взгляд в сторону.
          Отличаемся ли мы чем-то от них? И да, и нет. У нас с одной стороны куча хлопот и проблем, а с другой есть такие поблажки, которых нет у парней-солдат. Когда находишься в таких мужских условиях, приходится крепко держаться за свою женственность. Но в конце дня с чувством облегчения падаешь на свое койко-место и говоришь себе: “мы же все солдаты, а работа есть работа”. Разве что неунифицированное белье, развешенное на веревках около нашей палатки – единственный путь сохранить свою индивидуальность и возможность добавить красок в окружающую нас обстановку.
          Очередное ограничение на сборы, из-за которого переглядываешься с сослуживицами и поднимаешься со стула, одергивая оливкового цвета майку под расстегнутой курткой и перебирая ногами в грубых ботинках к выходу. Еще утро – а жарит как в печке. Признаться, эта картина вокруг начинает мне порядком надоедать, учитывая мое непостоянство во всем, везде и всегда. Спасает только вечер, когда есть возможность понаблюдать за закатом, если, конечно, не отрубишься к этому времени, а утром встретить красивый рассвет у меня никогда не получалось, ловя сны впритык до времени подъема. Но кто здесь когда-то кого-нибудь спрашивал, что ему нравится, а что нет? Вон, может, Девон не довольна тем, что на душ дается только тридцать минут, а Армстронг - дешевым мерзким кофе, который только он один и пьет. Никто не жалуется, потому что это война. Хочешь удобств и личного пространства – сиди дома.
- Все нормально, - я лишь наигранно закатываю глаза, подталкивая в спину парня, рявкнувшего на Кроули, который снова решил задеть меня очередной пахабной шуточкой. Смысл тратить время на разборки и препирания, да и вообще опускаться до его уровня? Поэтому я лишь молча киваю первому, мол, спасибо и иду к своей палатке, где уже активно ведутся сборы.
          Минут через тридцать наши рюкзаки, амуниция и медицинское оборудование были готовы, так что можно было выйти на улицу, оставив копошащихся Девон и МакКинли, и снова почувствовать себя травяным мешком в этом бронежилете. Мы снова готовы были сгибать под тяжестью оружия, бронежилетов, шлемов, припасов, воды и плохого к себе отношения. Невыносимо захотелось курить, поэтому глаза начали блуждать по всем подряд с целью стрельнуть сигаретку, пока еще есть время. Но подходить к ним расхотелось, потому что штаб-сержант решил снова повторить некоторым, особо скучающим радиопризывные сигналы в случае критической ситуации.
        С трудом сдерживая улыбку, взгляд нашел появившегося недалеко от меня Армстронга. – Би Джей! - зажав коленями шлем и собирая волосы в пучок, я решила его окликнуть и как только парень непонимающе посмотрел в мою сторону, я мотнула головой в знак того, что позвала именно его: - Да, ты-ты. Не куришь? – я махнула рукой, прося подойти ближе, чтобы не орать на расстоянии. В первый раз я увидела этого парня у брусьев для подтягивания. Он был без футболки, а руки работали на перекладине как гидравлические поршни. А как только я услышала его фамилию, сразу же начала называть его всеми именами известных людей, носящих или когда-то носивших такую же фамилию. То он был Нилом в честь космонавта, то Луи в честь того джазового трубача, то Тимом из панк-группы Rancid, теперь вот был назван Би Джеем в честь известного баскетболиста из «Чикаго Буллз» 90-х годов. Надеюсь, американец не обижался на это, ибо имени его я так и не удосужилась запомнить.

Отредактировано Christina Sanchez (2013-11-07 20:06:44)

0

4

Война такая штука. Не поймёшь что это такое, пока не попробуешь. Как наркотик, если можно эти два понятия вообще соединить между собой хоть как то. Помню, как мы приехали на тренировочный курс за долго до отправки в Гильменд. Молодые ребята, зелёные и неопытные буквально били копытом в надежде отправиться туда, где на самом деле будет горячо. Идиоты — подумал бы я тогда именно так, если бы сам не был таким же дураком, чьё сердце буквально рвалось повоевать. Насмотревшиеся фильмов про войну, о героях, о сражениях, о стрельбе, о крутых наградах — мы все и понятия не имели насколько это будет тяжело. Тренировочный курс, продлившийся без малого месяц отбил желание ехать в горячую точку у половины новобранцев, вторая половина — те что по-сильнее — теплели надежду на то, что будет «так же круто».
Я очень хорошо помню свою первую неделю. Надо признать, она была одной из самых тяжёлых за всё время моей службы. Я приехал в совершенно незнакомое мне место, в незнакомые и крайне тяжёлые условия. Привыкнуть к башенному ритму здесь по-началу было просто невозможно. Не успеваешь ты услышать команду «отбой», бросая грязную морду на твердую, как камень подушку, как в ушах уже звенит «подъём!». Не успеваешь открыть глаза, а ноги сами несут тебя на построение. С самого начала новобранцев здесь драли, как самых последних захудалых сучек, не давая даже лишний раз сделать вдох полной грудью. Со временем всё, конечно изменилось. Это самое время стало тянуться невыносимо долго и, казалось, что двадцати четырех часов хватит на все сорок восемь. Я и сам не заметил, как ловко влился в это движение. И мне уже не казался распорядок таким суровым, я находил время для личных дел. Писал письма, посвящал ничтожные промежутки свободного времени тренировкам, варил здесь отвратительный кофе, стрелял с парнями по банкам, рубился в приставку во второй казарме, даже выезжал в поселения не в качестве патруля. Всё менялось.

Вот только служба по прежнему оставалась тяжёлой. Каждый божий день все, кто находился в этом лагере, рисковали своей жизнью. Об этом мы мгновенно вспоминали каждый раз, когда кто-то возвращался на базу завёрнутым в мешок. Моментально наступала гробовая тишина и каждый из нас внутри ощущал невероятный приступ отчаяния. Эта война, в отличии от Ирака, который был бесконечно разрекламирован в СМИ, шла молча. Тихо. Мягкой, смертельной поступью. Солдаты здесь погибали незаметно для других и так часто для нас. Мы провожали взглядом тяжелые носилки и каждый думал «а вдруг следующим буду я?» или... «Это ведь мог быть я». С такой ношей не так то легко нести службу. Но, картинка снова менялась перед глазами, наступал новый день, приводя в чувства сногсшибательным рассветом, и мы снова брались за винтовки и автоматы, чтобы делать своё дело.
Я помню, как первый раз попал под обстрел. Тогда пуля чиркнула мне по каске, нелепо торчащей из-за укрытия. Я тогда был зеленый и неопытный и с трудом пытался спрятаться от вражеского огня за бронированным хамером. Попадись мне хороший снайпер, он снёс бы мне башку к чёртовой матери и каска бы не спасла. Помню, что меня трясло ещё несколько часов, пока ребята зажимали мне на затылке глубокую ссадину марлевым тампоном. Я обливался холодным потом, не мог справиться со стуком зубов. Тогда то и закурил свою первую сигарету. Сразу. В затяг. Так крепко, что кружилась голова. А я не понимал от чего. Толи от того, что я потерял прилично крови, то ли от страха, то ли от табака, с непривычки схваченного приличными порциями. С тех самых пор я брался за сигарету каждый день и думал, как же я мог обойтись без неё раньше. Это был для меня, как и для многих других, отличный способ успокоиться и сконцентрироваться.


Я поднял глаза к серому от жары небу и прищурился. Сквозь армейские тёмные очки солнце шпарило как сумасшедшее. Едкий, жёлто-белый диск поднимался к двенадцати часам. Для пущей уверенности я взглянул на наручные часы и убедился в этом. Ребята уже собрались и загружали барахло в машину. Уейк, нацепив на лысую башку каску, которая казалось была ему велика, полез за пулемёт, костеря больное колено. Четыре месяца назад его прилично задело осколками, но он умудрился вернуться в строй слишком быстро. Парня списали со счетов, отправили в военный госпиталь. По дороге он умудрился подцепить какую-то инфекцию и едва не помер в вертолёте. Удивительно, что он вообще вернулся. После таких ранений солдат чаще всего списывали обратно на гражданку. Помню, как мы смотрели на стрекочущие лопасти удаляющегося вертолёта и думали лишь о двух вещах, чтобы бедолага не потерял ногу и по-скорее вернулся домой. Ни того ни другого не случилось. Каково же было наше удивление, когда этот везунчик вернулся обратно и с ещё большим энтузиазмом принялся за службу. Даже сейчас, хватал ручки пулемёта заправляя ленту так, словно брался за женскую грудь. Не иначе. Я улыбнулся.
Из раздумий вырвал громкий и командирский голос Санчез. Я прищурился и повернул башку в её сторону, разглядев плывущий в жаре силуэт, бодро вышагивающий в берцах в мою сторону. Каждый раз Санчез обращалась ко мне, используя совершенно незнакомые имена. Намёк я, конечно, понимал. Посему не обижался и каждый раз охотно откликался на её позывные, гадая про себя, когда же поток известных имён всё-таки иссякнет. Про себя я прозвал её «Метр пятьдесят». Естественно, за её невысокий рост, но при этом небывалую прыть. Она была одной из трёх девчонок, которых закинула сюда нелёгкая. Парни, конечно, прилично измывались над беднягами, но в пределах допустимого. Причин такому отношению было много. Кто-то не мог поверить в то, что женщина способна выживать, воевать и побеждать наравне с мужчинами, а у кого-то просто сперма плескалась у самого горла. Ничего не поделаешь. Здесь даже в увольнении далеко не уедешь, разве что в какую-нибудь богом забытую пустыню. Никто из солдат таких изощрений не практиковал. Разъезжались кто куда мог. Но не об этом речь.
Так вот сейчас я молча протянул ей пачку сигарет, щёлкнув по картонному донышку пальцами. Рыже-коричневый фильтр дешевого Мальборо, который нам везли сюда блоками, вылез из ровного ряда сигарет, напрашиваясь на приглашение. Я достал из кармана бензиновую зажигалку и чиркнул у самого кончика сигареты, позволяя вдоволь затянуться. Все эти действия сопровождались гробовым молчанием без едких комментариев и наводящих вопросов. Я был самым молчаливым в роте. Все это прекрасно знали. Открывал рот редко и по существу, в остальном предпочитая молчать. Никто не имел ничего против, но каждый пытался разговорить. Бесполезно это, отвечаю.

+1

5

Как сейчас помню, едва я спрыгнула с подножки автобуса, прибыв на базу в Кэмп-Пендлтон солнечного Сан-Диего, как сержант-инструктор собрал всех девушек и принялся кричать чуть ли не каждой прямо в ухо. И уже тогда я поняла, что никто не заставит человека поверить, будто вся жизнь до этого не имела никакого значения, кроме как рявкающий сержант-инструктор. Теперь ты в их руках, и точка. Занимаешься спортом? Отожмись хотя бы двадцать пять раз, мисс. Училась в университете? Ну-ка, лучше собери винтовку, малышка. Отец служил в морской пехоте? Ну что ж, передай ему пламенный привет, если он еще жив. Все те же старые клише. Бегом, марш, стоять смирно, ползти по грязи, вскарабкаться на стену: для меня в принципе в курсе основной подготовки не было ничего неожиданного после отцовский рассказов. И должна признать, обучение по большей части мне удавалось, но и не сказать, что было очень легко. Нет, были свои плюсы и свои минусы. Здесь хорошо ломали женские стереотипы и принципы, затем их еще больше подавляли и, в конце концов, превращали в морских пехотинцев. Ну, во всяком случае, все девушки так утверждали, замечая в себе изменения после успешной сдачи всех тестов. Мне было в этом плане как-то проще, и особой разницы к концу подготовки я не почувствовала. Что говорить, я изначально была этакой пацанкой, не рыдающей по идиотским поводам и не забивавшей себе голову всякой чепухой вроде “каким карандашом мне сегодня подвести глаза” и “что одеть, чтобы произвести впечатление”. Всегда была естественной, не имея возможности что-либо сделать со своей наследственной генетикой. Какая уж вышла. Зато прыти и выносливости мне было не занимать, на тренировках работала наравне с мужиками как вол, особо не высовывалась, выполняла приказы и оставалась таким же человеком, каким была до этого. Поэтому, наверное, еще не сломалась.
       Что будет дальше – не знаю. Мне пока двадцать, и домой я не собираюсь, хотя иногда хочется. Но сейчас ловить мне там нечего: мать слишком уж быстро нашла нам нового “папочку” и теперь ждет третьего ребенка, старший брат где-то пропадает на съемной сакраментовской квартире, и, судя по его рассказам, снова с головой ушел в нелегальные гонки и теперь ворочает неплохими деньжатами, сучонок везучий. Приеду, заставлю делиться. Ну а я, в то время как мои близкие хорошо проводят время, собираюсь на обход местной деревни. Неизвестно, уеду ли я отсюда живой или же меня в цинке доставят родственникам. Об этом задумываешься лишь тогда, когда остаешься наедине с собой, своими мыслями и переживаниями, лежа в кровати и закинув гудящие после патрулирования ноги на стену. Да что там, по большей части мы все здесь дети. И иногда люди об этом забывают. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать - половина из военнослужащих еще не достигла возраста, когда они могли бы купить пиво. Но они уже уверены в себе, хорошо обучены и горят нетерпением перед предстоящей операцией. И все понимают, что кому-то из нас суждено умереть. Некоторые говорят об этом открыто, другие пишут письма семьям и передают их армейскому священнику. Нервы у всех сдают. Одни испытывают трудности со сном, другие, наоборот, почти все время спят. Я же наблюдаю за всем этим со странным ощущением отчужденности. “Добро пожаловать на войну! Это всегда ВКМГЗ: все классно, мы в глубокой заднице. Так что действуй по СКП: смотри, куда ты прешь” – вспоминаются папины слова и на губах всегда появляется улыбка. Например, такая же как сейчас, когда мне, хоть и не говоря ни слова, Армстронг протягивает и поджигает сигарету, которой я тут же глубоко затягиваюсь, запуская порцию никотина в легкие. – Спасибо. - Из всех троих девушек я одна тут с кучей вредных привычек, поэтому поддерживать контакт с мужиками все ж таки приходится, правда с адекватными. Наверное, я одна не боюсь собираться с ними в комнате отдыха, чтобы посмотреть футбол или регби. А еще я начала играть с ними в покер, что хорошо снимало напряжение, подбрасывало азарта и помогало выпустить пар. Правда, когда разговоры уходили совсем не в то русло, подкрепляясь лапанием, то сваливать в свою палатку приходилось незамедлительно, где дурачиться приходилось уже со своими сослуживицами.
- Чую все тем же, нас хотят сунуть почти в самое пекло, - струя дыма была выдохнута в сторону, окурок выброшен и придавлен ботинком, дабы не попасться на глаза тому сержанту, которому в последнее время доставляло удовольствие надо мной подтрунивать, уличая в курении. – Слышала, вчера реанимировали наших после взрыва талибской самоделки рядом с Марджей. Говорят, несколько местных детей пострадало. Скверно, - этот парень мог и не говорить со мной, мне это было не так важно. Армстронг вообще редко с кем разговаривал, учитывая собравшийся здесь контингент, который мало подходил ему. Но трепаться и хоть как-то разряжать обстановку своими шуточками я любила, и многим это даже нравилось. По крайней мере, это было в сто раз лучше, чем если бы я ходила с кислой миной и ворчала. – Вот черт, а я забыла своим домой письмо смерти написать, - прозвучало иронично, хотя улыбок особо не вызвало. Похоже, здесь только я отличалась своеобразным чувством юмора, который понимали немногие или вообще не понимали. Но без таких шутников, как я, на войне никак, помрешь от тоски и отчаяния.
Взгляд тем временем выцепил Девон и МакКинли, которые наконец-то выбрались из палатки со своими рюкзаками. Время сборов подходило к концу, так что да здравствуют вновь гудящие ноги вечером. Хотя, надеялась бы ты лучше, Санчес, на то, чтобы вообще вернуться.

Отредактировано Christina Sanchez (2013-11-09 16:34:37)

+1

6

Я не разменивался на лишнюю болтовню отнюдь не по причине своей природной замкнутости. На гражданке я порой был тем ещё болтуном. Особенно в компании друзей, мог разойтись на долгие рассказы и вряд ли устал бы. Здесь всё было иначе. Если ты заговариваешь с твоим сослуживцем, если делишься с ним чем-то, то невольно связываешь себя с ним крепкой братской связью. Этот человек начинает тебе доверять, а ты доверяешь ему. Он прикрывает твой зад, а ты смотришь в прицел, чтобы ни один душман не сшиб с него патроном каску вместе с мозгами. А потом, в один прекрасный момент, ты просыпаешься утром и оглядываешься на пустую койку по соседству, в то время как твоего товарища уже запаковывают в мешок и увозят на транспортной вертушке домой. Вот именно по этой причине, я чаще молчал, чем говорил. Так было проще. Солдаты быстро теряли интерес ко мне, как к собеседнику и отчаливали долой, лишая меня риска снова потерять не безразличного человека.

Единственной, кто упорно не бросал попытку разболтать меня, была Санчез. Имея на кителе нашивки рядового, эта бойкая девица обладала характером полковника, дрючила парней, что есть сил и уже имела две или три приличные награды. Именно она с упорством барана частенько причаливала ко мне, стараясь завести диалог. И билась до последнего, пока я не открывал рот и не налаживал с ней контакт как умел. Она, кажется, считала для себя подвигом возможность разговорить меня. Снова и снова. И вот сейчас, утопая в пыли и жаре, я разглядывал её фигурку в мешковатой форме, сквозь солнцезащитные очки и диву давался, как же ей ещё не надоело делать одно и тоже каждый день?
На её благодарное «Спасибо» я только кивнул и затянулся сигаретой, выпуская дым через нос. А потом она снова заговорила. Снова и снова обращая на себя моё внимание. Я перевёл взгляд и молча выслушал её, а спустя пару секунд после того, как Санчез выразила своё мнение, заговорил и сам.
Кивнул, погрыз мягкий, скрипучий фильтр сигареты. - Твоя правда. Они давно хотят заткнуть нами эту дырку. - Я повернулся, наблюдая как ребята стекаются к точке сбора. Позади подъезжает ещё два Хаммера, которые будут нам замыкающими и ведущими в колонне. Мы поедем по середине. Подтянулись и девчата, вспотевшие, хмурые с кейсами вакцин в обеих руках. Кажется они пёрли и долю Санчез, а та во всю паравозила рядом со мной, воинственно поставив ногу на ящик со снарягой. - Ничего. Прорвёмся. Не в первой. - Спокойно ответил я немного подождав.

В пекло нас кидали слишком часто, чтобы это не вошло в привычку. Опасный район превратился всего лишь в место повышенной бдительности и не более того. Это, конечно, плохо. Внимание солдат усыплялось ежедневной дрочкой в засадах и ребята подрывались на минах, как игрушечные солдатики в руках детей. Только мало того, что гибли ребята, погибали совершенно невинные люди, ставшие лишь заложниками ситуации. Ярким примером того стал инцидент, который в красках, но коротко, описала мне Санчез. Я слышал, что там произошло и даже видел своими глазами «масштаб разрушений». - Да. Двое пацанят погибли, ещё троих увезли в госпиталь, на вертушках, с осколочными. А наш отправился домой без ноги. Стесало по самое бедро. В метре стоял.... - Я показал рукой на себе область поражения. Знаю, плохая примета, но я не суеверен. - Как яйца не оттяпало, уму не постижимо. Вроде, говорят, выберется. Везучий сукин сын. - Я кинул под ноги сигарету и поднялся, поправляя заметно отяжелевший от кобуры ремень.
Последующая фраза, произнесённая этой девчонкой заставила меня недобро глянуть в её сторону. Кажется, даже сквозь солнцезащитные очки она поняла как я смотрю на неё. Я повторюсь, суеверным я не был. Но таких фраз старался избегать в своём лексиконе. Смерть — штука коварная, она тут же откликается, когда о ней упомянают. И лучше не делать этого перед довольно непростой вылазкой. Я молча застегнул жилет, взял из машины каску и плотно надел её на голову, застёгивая защёлку под подбородком. - Главное не суйся вперёд и не делай глупостей. И письмо писать не придётся. Я прикрою. - Довольно сухо ответил я, подбирая винтовку, которая сиротливо стояла в стороне, приставленная к ящику. Закинул на плечо, положил ладонь на цевьё, словно на талию любимой девушки и молча зашагал в машину, дважды хорошенько постучав по крыше хамера. - По машинам!
Позади подтянулась колонна. Одна машина ушла вперёд, следом тронулся наша группа, а путь замыкал ещё один вездеход с солдатами на борту. Я забрался внутрь, устроившись рядом с водителем, выкрутил громче передатчик рации и закурил снова, поглядывая по сторонам на дёрнувшийся перед глазами пейзаж. Девчонок распихали по трём машинам, а Санчез досталась нам, что означало — диалог обязательно продолжится. В форме нажима, противостояния и женских яиц. Уж поверьте мне на слово.

+1

7

Не то чтобы я не верю во все эти приметы, суеверия и слова, которыми можно привлечь к себе беду, но отношусь к данному весьма флегматично. Говорить можно что угодно, только программировать себя на негативное событие и впрямь не нужно, поэтому на свои же слова я чаще всего не обращаю внимания. В конце концов, если у тебя судьба загнуться в двадцать – так тому и быть, здесь в горячей точке или в другом месте на пороге своего дома. И никакими молитвами и тремя плевками через плечо делу не поможешь.
- Да, везучий, - только и смогла поддакнуть в ответ на слова Армстронга, мысленно посочувствовав тому оставшемуся без ноги бедолаге, его родителям и подружке. С прищуром и чуть нахмурившись, наблюдаю за происходящим вокруг: вот Хаммеры подъезжают, вот все собираются в точке сбора, вот что-то штаб-сержант снова орет, чуть ли не благим матом. Здесь у всех серьезные лица. Улыбаются только вечером, после свободного часа, когда поговорят с близкими. Здесь не место телячьим нежностям и даже таким простым и, казалось бы, нормальным выражениям человеческих чувств, как простая улыбка, как слова: простите, извините, спасибо. И если девушки хоть как-то стараются показывать на лице эмоции, то многие мужики – нет. Мне это еще брат рассказывал, когда отец не терпя соплей и протестов отправил его вместе с приятелем на двухгодовую службу после залета в полицейский участок за езду в нетрезвом виде. Не улыбаться -  вдолблено еще с военной подготовки, так как главный сочтет это как вызов, проявление слабости и прочей гражданской чепухи, не присущей воину, мачо, коммандо. Он с легкостью уронит, закоптит или, проще говоря, заставит отжиматься от пола, жать пресс и делать прочие вещи, пока солдаты не выдохнутся и пол вокруг них не будет залит потом. И при этом он будет орать прямо в их лицо, вопя о том, что они вообще никакие еще не солдаты, а сволочи гражданские. И, естественно, это все на трехэтажном мате. Мигель тогда ужаснулся моему решению, рассказывал байку за байкой, лишь бы я отказалась и осталась дома. Я безразлично махала рукой на его истории, а сейчас отказывалась предполагать, что так действительно до сих пор делают при подготовках. Мысли мои пропали, когда Сара и Шэрил поравнялись с нами, таща на себе это несколько килограммовое барахло.
- Вернусь домой – первым делом залягу на весь день в ванну, - бурчит Девон, проходя мимо и следуя к одному из Хаммеров. Забирая у нее один кейс с вакцинами, улыбаюсь невольно, мотнув головой самой себе и глядя вслед сослуживице. Патруль базы в провинции Гильменд и вправду ограничен в душевых удобствах, которые состоят из шланга в палатке и существуют в одном экземпляре для мужчин и женщин. Только небольшой сделанный вручную знак обеспечивает неприкосновенность нашей частной жизни. По времени девушкам дается всего тридцать минут утром, до общего подъема, и тридцать вечером, чтобы успеть ополоснуться и хорошенько оттереть с себя всю грязь. Лично я по этому поводу особо не заморачиваюсь, прекрасно успевая, а вот эта светловолосая особа слишком чистоплотная и брезгливая ко всем вещам, поэтому ей приходится трудновато. И если все солдаты просят друзей и семью прислать сюда что-то из любимой еды или вещей, она постоянно просит туалетные принадлежности, которыми заставлено все вокруг ее койко-места. Однако человек она хороший. Мы всегда подбадриваем друг друга и рассказываем забавные истории, во время патрулирования ближайших деревень, развлекаем местных афганских ребятишек, надувая пузыри и строя рожи, разговариваем с взрослыми афганскими женщинами, некоторые из которых не сдерживают своего восхищения, глядя на нас. Мы обычно улыбаемся в ответ, мол, все в порядке и нам это нравится.
           Во всей этой ситуации и сложившейся военной обстановке мне жаль именно детей, которые то и дело взлетают на воздух от талибских самодельных взрывчаток. Это скверно. В очередной раз слышишь новость о том, что на улицах какого-то поселения разорвало на части кого-то из маленьких ребят, внутри все сжимается. И начинаешь задумываться о том, что никогда бы не хотел иметь детей из-за элементарной боязни пережить их и не дай бог увидеть их смерть своими глазами. Наверное, я не буду рожать никогда. Да и кому я такая вообще сдалась, не представляю. В ближайшее время мне хватит младшего брата, который вот-вот должен появиться на свет. Если я, конечно, после этого срока решу отправиться домой, куда меня особо не тянет, хоть иногда я и скучаю по семье. И по тому соседскому пареньку, с которым мы постоянно зависали в гараже, копаясь в старом железном корыте его отца, которое снова превратилось в машину, способную срываться с места. Я отвлеклась…
- А я хочу яблочного джема, - вдруг выдаю я неожиданно пришедшее желание вслух. - Съела б сразу всю банку, - я невольно облизываю губы, потому что рецепторы на свои же слова реагируют моментально: вкус кисло-сладкого повидла приходит из воспоминаний и остается во рту в виде обильно выделяющейся слюны, которую я тут же сглатываю и следую к одному из Хаммеров, держа шлем подмышкой.
          Да, мы одеты не в то, что выгодно подчеркивает фигуру, а в то, что положено по уставу. У нас отсутствует укладка и макияж, зато мы умеем обращаться с оружием. Пахнем не дорогими духами, а оружейным маслом. К слову, выданные винтовки Heckler-Koch мне совсем не нравятся. Один хрен, все основные органы управления и метод разборки и сборки оружия унаследованы от М16, которая всегда поражала меня своими пластмассовыми деталями. Когда я впервые стреляла из нее, мне даже трудно было поверить, что это смертельное оружие, а не игрушка, а к концу дня все удовольствие от обладания этой штукой пропадало, болели мышцы спины, о которых раньше я и не подозревала.
         Забираюсь в одну из машин, где так же оказываются Армстронг, которого я вечно достаю своими разговорами, порой ни о чем, и Фернандес, мой земляк по крови, пуэрториканец, с которым мы лишь переглянулись взглядами. Однообразная пустынная картинка за окнами внедорожника тут же замаячила перед глазами, наблюдать которую в молчании я не смогла, потерев взмокший лоб. – Слава всевышнему, что я не родилась здесь. Никогда бы не смогла ходить в парандже, - я щурю переносицу и выдуваю тонкую струю воздуха вверх, пытаясь хоть как-то освежить свое лицо. Да что там, я бы даже эту плотную накидку-чаршаф, закрывающую голову, но оставляющую открытым лицо, что было достаточно для местных блюстителей нравственности, никогда бы не смогла носить. – Нет, ну ладно у них мужики хоть обрезание делают, - добавляю я вдруг, приложившись лбом к холодному стеклу.
- Да не только они, - как бы между прочим, добавляет Фернандес, заставляя меня с прищуром взглянуть на обоих морпехов. Обоюдный и слишком непродолжительный смех слетает с наших губ, а потом лица снова становятся серьезными, стоит только небольшим постройкам деревни показаться вблизи. Я все равно разговорю всех. Не сейчас, так позже.

Отредактировано Christina Sanchez (2013-11-20 21:23:57)

+1

8

автра была война, а вчера ещё обязательно будет. В этом месте время имеет свой ход. Оно то тянется, так бесконечно долго и страшно, то срывается в карьер и не успеваешь заметить, как стрелки поцарапанных офицерских часов летят со скоростью света по циферблату, меняя рассвет на закат. Очередной. Дни здесь похожи друг на друга, как две капли воды. Одно и тоже. До безобразия однообразное существование, способное свести любого, не привыкшего к повседневности, с ума. Каждое утро ты просыпаешься с первыми петухами, орущими сухими глотками в соседней деревне, бреешься, моешься, собираешься, строишься, пересчитываешься, получаешь команду — выполняешь её, и если остаешься в живых, доживаешь остаток дня. Валишься без сил на свою промятую койку, пропахшую почему-то костром, и выключаешься, словно теряешь сознание, а не спишь. И так изо дня в день. Каждый день мимо тебя проносят раненых и убитых, пересчитывают винтовки, подсчитывают потери и, складывается впечатление, что ты следующий. Что вас зажали в тесную коробочку, и постепенно забирают оттуда. По два, по три, по одному... И оглядываешься назад из-за плеча, прикидывая, когда же наступит твоя очередь?

Мы обязательно вернемся домой. И это случится скоро. И я и Санчез, живые и относительно невредимые. А у неё на груди будет награда, по-внушительнее, чем моя, но и меня не обойдут стороной. А пока, ни о чём не подозревая и не зная ни секунды из своего будущего, мы лениво грузимся в машины, подгоняемые выкриками штаб-сержанта. - Я бы всё отдал за кубинскую, дорогую сигару. - Задумчиво пробубнил я, отдирая бронированную дверь хамера и провожая взглядом капризную блондинку, истосковавшуюся по ванне с ароматическими маслами. - И за глоток хорошего виски. - Здесь, к слову, днём с огнём не сыщешь качественный алкоголь. Нам частенько подгоняли выпивку вертолётами, но рассчитывать на дорогой виски или шотландский скотч не приходилось. Я уж молчу о том, что мы частенько пили здесь, потроша местные запасы. Удивительно, как мой неокрепший молодой организм принимал эти «коктейли» и переваривал их. По первости, правда, испытывал страшное похмелье и недомогание. Но тут учат не болеть. Насморк, слабость, понос и прочие недуги не повод для отлынивания. Увы, расслабиться тут не дают.

Я причмокнул сладко, перемусоливая в голове воспоминания о дорогом алкогольном напитке аристократов и нырнул в механизированный салон хамера. Тут, к слову, было всё, что только можно впихнуть в машину, из техники. Радиосвязь с несколькими диапазонами частот, радар, навигация, видеорегистрация, камеры, которыми была напичкана буквально вся машина со всех сторон. Муха мимо не пролетит. Я уселся рядом с водителем, поправляя сползающий на лоб шлем, включил радиостанцию, настраивая её на нужную частоту, слегка подкрутил громкость музыки, которую Фернандес успел воткнуть в магнитолу. Не любил я эти шальные звуки из штатных колонок военной машины. Уж больно сильно они отвлекали от радиотрансляции и общей картины происходящего. Колонна тронулась, заурчала моторами и, поднимая за собой клубы пыли, двинулась в сторону населённого пункта. Я надел противотуманные очки, спасая глаза от жаркого марева. Мне ничего нельзя упускать. Закурил и поехал молча, периодически поглядывая в зеркало заднего вида на улыбающуюся Санчез. Она отпускала шуточки, комментировала происходящее за окнами, в одно из которых я беспощадно дымил дешевую сигарету.

Как и принято у солдат, шутки съехали на уровень «Ниже пояса». Я только улыбался. Напряженно слегка, поглядывал на девушку на заднем сидении и на напарника, уверенно ведущего тяжелую машину. - Шутишь, Фернандес. - Я скривился в презрительной мине, затягиваясь сигаретой. - Лучше бы подмышки свои натирал мочалкой интенсивнее, чем таращиться на чужой член. - Выдал себя с потрохами, но подколол сослуживца, заставив того заметно напрячь плечи, а Санчез, наверное, гоготнуть. - Кристина, надень шлем. - Шуткам своё место. Пошутили и хватит. Я с укором посмотрел на чернявую макушку сослуживицы, улыбающейся во все тридцать два на заднем сидении и постучал ладонью себе по шлему, призывая боевую подругу к совести. Разговор не на долго прервался, а я отвлекся на происходящее за окнами машины. Мы продвигались к деревне, встречая на пути местных. Женщины, замотанные в паранджу, неспешно шли вдоль дороги, надрываясь под тяжестью котомок. Их я провожал особенно внимательным взглядом — они отвечали мне непривычным холодом тёплых глаз. Рядом семенила детвора. Пацанята периодически выскакивали на дорогу, несясь босиком за армейскими машинами. Мне оставалось только хмурить брови и наблюдать за реакцией местных. - И как только люди живут... - Подхватил я мысль Санчез и покачал головой. Я бы никому не пожелал такой жизни, к которой местные успели привыкнуть. Серьёзно. Для них в порядке вещей было ежедневное вторжение американской армии. Это как...ежечасная, ежедневная профилактика, не больше не меньше.
Слева лениво полз полуразбитый местный грузовик. Я негромко дал команду колонне притормозить. Пулемёты наших машин незаметно качнули «головами» в сторону объекта. Доверяй, но проверяй.

+1

9

Игры нет, тема в архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Tomorrow was the war.