Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Tempo della pace


Tempo della pace

Сообщений 21 страница 40 из 47

21

Схожу с ума от каждого его движения. И не понимаю, чем заслужила такое наслаждение.Мысленно клянусь себе в том, что рано или поздно отымею своего мужа в свое удовольствие, вопреки всем его консервативным взглядам на секс. Отыграюсь за все, чего мне не хватало  в наших отношениях, и за эту пощечину, что все еще жжет мне лицо, вопреки его жадным прикосновениям, вопреки его сладким касаниям - я отыграюсь на полную.
А сейчас, сейчас я просто таю в его руках - расплавляюсь, оплывая горящей свечой, превращаюсь  в жаркий воск, стекающий по его телу, вместе с теми каплями крови, что появляются из под моих ногтей, когда они впиваются в его кожу, кажется, разрывая плотную ткань белой рубашки, так и оставшейся на его плечах, как и моей, которая провисла уже где-то в районе локтей, стягивая руки и не давая сполна ощутить его тело, его силу, его власть над моим телом, над моей душой, то, о чем невозможно говорить.
- Odio... - Твержу как заведенная, в его сладкие и жестокие губы, лишающие меня дыхания, лишающие меня ощущения свободы, и запирающие в безудержную клетку страстного желания, откровенного, демонического и совершенно неуправляемого.
Жадно вжимаюсь  в него, теряя последние силы на сопротивление, и пытаясь  стать лишь его частью, вплавиться в него, наслаждаться сполна той бешенной силой, с которой он владел моим телом, словно теряя разум, словно пытаясь доказать мне, насколько я слаба, и насколько совершенно безрассудна.  Тяжело дыша утыкаюсь  в его плечо, ощущая, что до последнего рывка остается совсем немного, и сердце рвется из груди с такой скоростью, что кажется, вот-вот оно проломит грудную клетку,и запечатлеется жадным поцелуем на его губах, словно принося меня ему на потребу, отдавая во власть мужу, и оставляя далеко за спиной боль и предательство.
Стон становится безумным вскриком, когда вместе с его мощным движением, с головой накрывает наслаждением, похожим на полнокровную горную реку, сносящую любые преграды на его пути, бурными водами омывающую душу, выносящую боль и страхи далеко за пределы бурного горного каньона, и превращающее тело в легкое перо, скользящее по волнам. Закрываю глаза, тяжело дыша и провисая на его руках - уронит или удержит, не знаю, понимаю только что долго вот так, уткнувшись в его плечо, лежать расслабленной тушей нельзя - нужно до прихода сына привести себя в порядок, но пока хватает лишь дышать в смятую ткань рубашки на плече Гвидо, тихо выдыхая вместе со страстью короткое признание его власти.
- Ti amo...

+1

22

Кипящая кровь вырывается из-под её ногтей, обжигая кожу и заставляя рубашку слегка намокнуть, хотя это даже с трудом заметно на и так влажной от испарины рубашки и сквозь жар их огня, хотелось бы только надеяться, что Маргарита не вонзится ногтями в его плечи настолько, что кровь зальёт ткань настолько, что не спасёт даже пиджак; впрочем, там, куда она вцепилась пальцами, словно крылья вырастают, сотканные из огоньков пламени их страсти, надрывая кости, выстраивая форму - а строить что-то новое всегда больно, и эти огненные крылья словно символ их отношений, с трудом переживших очередную реформацию, чтобы остаться существовать, поднявшись из пепла, словно птица-феникс, разжигая на этом пепелище новое пламя, заставляющее их танцевать под его ритм, сокращая мышцы многократно и разгоняя их сердца до предела, отдаваясь шумом в ушах. Два демона, два огонька в одном пламени, они танцевали свой бешенный танец на этой кухне, сжигая друг друга всё сильнее, и казалось странным, что их бельё и рубашки вообще ещё не вспыхнули на их коше, да и, кажется, их жара хватило бы для того, чтобы все аппартаменты погрузить в огонь, как они смогли сделать это и при предыдущей встрече здесь же - но тогда рванул его автомобиль, а теперь они сами, похоже, вот-вот взорвутся не выдержав собственного давления. Изгибаясь, Гвидо покрывает её плечи и грудь жадными поцелуями, проникая губами под сбившийся бюстгалтер, повиснувший на её плече и сдерживающий движения её рук вместе с рубашкой; он наслаждается ей, словно лакомством, которого слишком долго был лишён, словно он недавно вышел из-за решётки, а не находился всё это время в городе, и немного жадничает в своей власти, пытаясь подчинить её полностью своему контролю, заставить стонать ещё сильнее, когда её голос сливается с шумом пожара их страсти и хлопанием крепнувших с каждым движением крыльев, его руки почти немеют на её бёдрах, усиливая движения вглубь, и кажется, они вот-вот взлетят сейчас, пробив потолок, разрушив собственную огненную клетку, вырвавшись на свободу пламенным вихрем, чтобы возвести собственный бешенный танец на небывалую, недосягаемую высоту, отдав ему все свои силы... Он вжимает её в стену, почти до боли, ловя её губы почти насильно, заставляя стонать в свои губы и не давая дышать им обоим, и отпускает их только с новым движением ей навстречу, делая ритм максимально быстрым, поддаваясь последнему рывку перед тем, как огонь становится совершенно неуправляемым, охватывая их тела без остатка, повинуясь мановениям чудовищно огромных крыльев, и её вскрик он слышит уже словно издалека, ловя эхо слухом почти разорвавшихся от давления крови перепонок, крепко удерживая её бедро в руке, заставляя податься навстречу и прижаться максимально близко к нему, опираясь на стену другой рукой - не только чтобы удержать её тело, внезапно ставшее таким тяжёлым для его онемевших от напряжения и резно расслабившихся мышц, но и чтобы самому удержаться на ногах, ловя ртом воздух, всё ещё казавшимся таким раскалённым для измученных лёгких... саднило развороченное плечо, отвыкшее от подобных ласк Маргариты, но её мягкое дыхание компенсировало эту боль с достатком, как и её сладкие слова на родном для них языке. Он хочет что-то ответить, но лишь тяжело дышит над её ухом, прижимаясь щекой к её виску, не торопясь опускать её на пол, давая им обоим возможность перевести дух немного - кажется, у них ещё есть немного времени на это. Гвидо не собирался ни покупать её, ни пленить, лишь доказывая ей свою власть и своё на неё законное право, как отца её ребёнка, как любимого мужчины, который вынужден терпеть её выходки - или же он попросту не обязан их терпеть. Он любит её... И хотя их любовь росла в жестоком мире, это и сделало её настолько сильной, чтобы она могла бороться с правилами и отстаивать своё право существовать нисмотря ни на что.
Гвидо аккуратно начинает ослаблять хватку, позволяя Маргарите коснуться пола ногой, хотя и не торопится разрывать объятия, всё ещё наслаждаясь этим мягким, хотя и невероятно пошлым теплом, которое мало что имеет общего с его "консервативностью" в постели, к тому же, и постели никакой нет - он даже точно не знает, где именно в этой квартире находится спальня, да ему и плевать, эта спальня и не пригодится - завтра же они переедут в новый большой дом, забрав с собой Дольфо, а затем Гвидо сделает ей предложение, как и планировал... не для того он столько старался, чтобы позволить себе потерять Маргариту. И дело не в Семье, все деловые проблемы решить гораздо проще - всё, что происходило в этих апартаментах, это сугубо их личное, не подлежащее разгласке, ни между друзьями, ни между остальными родственниками.
- Они скоро придут... - он поддерживает её за руку, словно не уверен, что Марго сможет стоять самостоятельно, и накидывает сползшую рубашку обратно на её плечо. На его рубашке и впрямь выступили пятна крови, но не сильно обширные... Губы вскользь касаются её губ своей улыбкой - растрёпанные, уставшие, они оба сейчас просто красавцы, и если Дольфо им будет рад любым, то Осо наверняка раскусит... и только порадуется за них, наверное.

+1

23

- Около получаса есть... - Тяжело дыша отвечаю ему, чувствуя, что  совершенно ничего не хочется, просто не отпускать его, не говорить ничего, и всем расслабленным и усталым телом ощущать его тепло, его нежность, его осторожность, с которой он поддерживает мое все еще слабое от взрывной страсти тело.  Дышу ему в плечо, чувствуя что нужно взять себя в руки, и загнать в душ, чтобы после переодеться. Возможно Осо и сделает вид, что ничего не заметил, но не факт что  вид сделает Адольфо, который привык видеть родителей даже дома во вполне цивильном и подтянутом виде. К тому же наш сын обладает каким-то совершенно утрированным нюхом, и избежать глупых вопросов вряд ли удастся. А обманывать собственного сына очень не хочется. Улыбаюсь слабо мужу - наши разногласия едва  не разрушили ту хрупкую систему, которой становилась наша семья, когда мы приходили в состояние войны с мужем. Подаюсь вперед, касаясь поцелуем губ мужа.
- Справишься с болоньезе пока я в душ? - Это скорее шутка, чем действительно прямой вопрос. Я прекрасно знаю, как легко справляется с готовкой Гвидо, и не только с готовкой, но и с обламыванием мне "гонора", который мне совершенно не идет, но является частью моего образа Омбры - жестокой и порой, слишком хладнокровной.
Переодеваюсь уже в ванной, когда волосы приведены в порядок, с лица смыта размазанная косметика, тело пахнет свежестью и легким флером геля для душа. С неудовольствием и пошлой ухмылкой рассматриваю засос на своей шее и россыпь мелких синячков от прикосновений мужа - ее вполне можно спрятать под платьем, а вот засос скрываю под длинным шарфом в тон одежде. Забавно, конечно, что ношу шарф дома, но в конц-концов  это лучше, чем вызвать лишние распросы.
- Что мы будем делать дальше? - В кухне уже порядок, Гвидо в фартуке и совершенно приглаженный, разве что только с буроватыми пятнами на плечах, аппетитно шурует шумовкой в кастрюльке. Наливаю себе минералки из сифона, и сажусь на край стула. До прихода брата и сына - минут десять, и за это время надо решить, что будет происходить в нашей семье теперь.

+1

24

Ему тоже не помешал бы душ, но, конечно, будет правильнее уступить его жене. Одной - если они будут принимать его вместе, скорее всего, смыть следы не удастся никому из них, а Освальдо и Дольфо либо встретят двух не только взбалмошных, но и мокрых Гвидо и Маргариту, а возможно, и вообще будут долбиться в дверь добрых минут десять - гостеприимными хозяевами в этом случае двух спорщиков точно нельзя будет назвать, а перспектива быть обвинённым в эгоизме Монтанелли как-то не устраивала - хватит того, что Марго об этом неявно напоминала несколько раз за последнее время.
- И не только с ним. - усмехнулся он, пропуская Маргариту и снова всецело занимая кухню, продолжая с того момента, где закончил. Странно - они, вопреки всеобщему поверью, неплохо уживались на одной кухне вместе, но в отношениях при этом порядок навести не могли. И помирила их опять-таки кухня, хотя и не в том смысле, какой был для них более традиционен - место для готовки в доме Гвидо предпочитал всё-таки использовать для готовки и для еды, а не для чего-то ещё. Но фраза Марго говорила о том, что она больше не собиралась пытаться изгнать его со своей кухни, ровно как из своей жизни - значит, обида, похоже, забыта, по крайней мере, на время, если не прощена совсем - но это вряд ли. Слишком уж не любила Маргарита, когда ей обламывали "гонор", и Гвидо этого не любил тоже, но, по крайней мере, в шахматы людьми они играть больше не будут - не между собой. Наскоро пригладившись и осмотрев бардовые пятна на рубашке, Монтанелли вернулся к плите, начав разогревать ужин на четверых. Хотелось бы надеяться, что у него будет время сменить фартук обратно на пиджак, чтобы избавить Дольфо от ещё одного повода для вопросов, да и вообще не пугать его кровью. Рано ещё ему знать, насколько жестоки могут быть его родители, особенно по отношению друг ко другу...
- Купим дом, который присмотрели.
- серьёзно, лаконично и просто, даже не отрываясь от плиты. Потому что это ещё более глупый вопрос, чем тот, который она задавала по поводу болоньезе. Кажется, он уже ясно дал ей понять, не собирается её отпускать и никому не отдаст ни свою женщину, ни своего консильери, ни своего ребёнка. Он знает, что делать - вытирать сопли и заканчивать цирк... - И поселимся туда. Вместе с Дольфо. - ...и завершить то, что начал параллельно подготовке к похоронам Джованни - сделать ей, наконец, предложение, и без того он уже достаточно затянул с этим. Пора уже начинать жить, как нормальная семья, а не как двое чокнутых, которые не знали, куда деть своего сына и самих себя, пора поднять хотя бы часть своих жизней со дна криминальной лужи, как это удаётся Джоуи, как удаётся большинству людей Мафии, и в Семье Торелли тоже, какой бы "особенной" её не считали. На самом-то деле, не было в ней ничего такого уж особенного. То, что происходит у них самих, гораздо более сложно, и не потому, что они не могут решить, кого пускать в свою семью, а кого не пускать - они не знают, как устроиться самим. Вернее, Маргарита не знает - Гвидо уже всё решил. И нечего тут уже обсуждать. Он оторвал взгляд от плиты, взглянув на жену. Шарф. Придумала тоже - и это он-то не вызовет лишних вопросов? Интересно, к чему в первую очередь Дольфо потянется, как не к шарфу, которые его мать зачем-то решила повязать дома, словно специально, чтобы он притянул к себе всё внимание. Ладно, пусть что хочет придумывает - им обоим далеко не в первые сочинять сказки для своих детей, пряча от той стороны реальности, что для них слишком сурова.
- Ты прекрасна в этом платье.
- улыбнулся Гвидо, помешав в кастрюльке последний раз и выключив газ, отложив грязную лопатку в раковину. Без шарфа или в шарфе, неважно, его жена выглядела прекрасно прямо сейчас и вообще всегда. Просто иногда он забывал, насколько она бывает красива, чтобы она не смогла ослепить его своей красотой, и бывал ослеплен собственной злобой или чем-нибудь ещё. Он любил её, но не позволил бы ей манипулировать собой... слишком активно, во всяком случае. Так, чтобы становились затронуты интересы слишком многих людей - их с ней ошибки слишком дорого стоят, враги Семьи только и ждут, когда они оступятся; история с Плазой уже забывается, но всё всегда работает по тому же правилу, что и там - одно неосторожное движение может спровоцировать целую цепную реакцию, не говоря уже об одном поступке. И не всегда такую цепочку событий возможно контролировать. Монтанелли снимает фартук, вешает его на место и надевает пиджак, скрывая следы их с Маргаритой страсти от чужого взора.
- Сходим куда-нибудь завтра вечером? - вдруг предлагает он, разворачиваясь к ней лицом. Они так давно не были где-то вместе, и похороны в счёт не идут. Они вообще нигде не были вместе слишком давно, прячась по своим укромным углам, хотя для этого давно уже не было никаких причин. Тем более нужно было показаться на людях, пока они не забыли, что Монтанелли и ди Верди вообще существуют, а Семьёй действительно кто-то управляет, и она представляет собой не то сборище макаронников-анархистов, каким её старательно изображают в последнее время.

+1

25

Я сама прекрасно понимаю, что шарф - это глупо, но мне совершенно не хочется придумывать какие-то глупости для сына, просто потому что  в какой-то момент общей страсти его отец не сдержался, и дал  в конце-концов себе волю - дай бог, после почти года совместной жизни. Мне иногда кажется, что Гвидо "симулирует" удовольствие, эмоции, наслаждение и все прочее, кроме того, что связано с Семьей и долгом. Словно все остальное - часть программы, которую необходимо выполнить и он старательно, как престарелый робот, выполняет все по пунктам, не выходя за грани программы, не проявляя ни творчества, ни собственной фантазии, и только совсем уж острые моменты отношений, заставляют  его вести себя вне рамок заданной программы. Или это он меня пытается дрессировать?  Улыбаюсь своим мыслям. В конце-концов я себя не удерживаю и откровенно не позволяю сдерживаться в принципе - о чем явно говорят кровавые маки на его рубашке, на плечах. Забавно смотрится, почти как погоны...
- Ты настолько  в себе уверен? - Удивленно приподнимаю бровь. То есть то, что он не был  выкинут с кухни, и что мы погасили совместную агрессию вполне успешным сексом, он считает уже полноценной причиной для объединения семьи? Точнее для прощения? Или ему и вовсе уже ничего не нужно, только лишь отдать прямой приказ и он уверен, что  ему подчиняться?
- Меня вполне устраивает и эта квартира. Для нас с Дольфо ее достаточно. - Я в принципе уже на все согласна - слишком по нему соскучилась, по чертовому, старому шарпею. Но просто так принять его решение, это значит противоречить самой себе, более того - уступить. Что никак не способствует моему эго. - А ты можешь нас навещать... иногда... - Чувствую что он нахрен убьет меня сейчас этой шумовкой, но в конце-концов, он любит обламывать мне "гонор",  я люблю отвечать ему тем же в его адрес.
- Может и сходим... В ресторан, например... - Когда мне нужно, изобразить из себя обычную женщину становится не так уж и трудно, тем более когда есть настроение. Кручу в пальцах свой шарф и с интересом  смотрю на реакцию мужа. И гадаю, что быстрее закипит - Гвидо или чайник.

+1

26

Гвидо никогда не "симулировал" или не сдерживал свои эмоции, когда был вместе с ней, впрочем, по отношению к делам Семьи он был ничуть не менее сдержан, как ей казалось, сдержан. В их постели, или что бы они не превращали в постель, будь то коридор их сгоревшей квартиры, или кухня этой, или общественный туалет, в котором пахло марихуаной, он всегда был искренним; эмоции, впрочем, были вообще не причём - возможно, тот вид деятельности, которым Монтанелли занимался в течение тридцати лет, и наложил отпечаток на его характер, но моральным инвалидом уж точно не сделал, как и инвалидом физическим, впрочем, но это не значило, что стоило превращаться в то животное, которое Маргарита так мечтала в нём увидеть. Он проявлял эмоции, но подчинялся всегда разуму. Даже сейчас, когда Омбра всё делала, чтобы он слетел с катушек, он подчинялся разуму - и если бы он был менее сдержан, ей удалось бы спровоцировать его на пощёчину ещё задолго до того, как она взорвала его машину; Тахо же, вероятно, вовсе ушла бы вместе с ней. Гвидо уважал её. Он спрашивал себя, сколько раз ему ещё придётся растоптать её эго, пока она не поймёт, насколько ему на него наплевать, но слишком уважал её, чтобы сделать это в их совместной постели; Монтанелли мог бы обращаться с ней, как с той, кому можно приказывать, поскольку он действительно имел на это формальное и моральное право - он был отцом её ребёнка и главой её семьи, фамилии, а не организации, но никогда не стал бы обращаться с ней, как с половой тряпкой, топча её во время секса, намеренно делая ей больно или позволяя себе чего-то, чего с женой нельзя по многолетним понятиям - и пускай многие видали их в гробу, для Гвидо это было священным. И то, что он ей позволял оставлять следы на своём теле, ещё не значило, что то же самое он будет позволять и себе - она была женщиной; женщинам позволяют слабости, за женщин отвечают мужчины. Это даёт им право приказывать, но в данном случае - Гвидо не собирался отдавать приказ, он просто ответил на её вопрос. Зная, что всё будет так, как он скажет; для объединения семьи достаточно и того, что являлось предпосылкой к этому сексу - можно считать это большим, чем секс, или меньшим, но это так и было; уже того, что он вообще припёрся к ней, после всего того, что она себе позволила в последнее время, само по себе достаточно для того, чтобы они воссоединились. Прощение? Гвидо вообще не считал, что должен его просить, даже мысли этой в его голове не мелькало, он не был виноват ни перед ней, ни перед их сыном. Это ей следовало бы попросить прощения за его любимый автомобиль, который для него значил больше многих людей - то, что он не требовал с неё этого, ещё не означало, что он её полностью простил, но он мог бы жить с этим... жить с ней.
- Я уверен в нас. - попробуй, выкини со своей кухни и из своей жизни. В лучшем случае, это вернётся пулей прямо в лицо, в худшем -  она сама прямо на месте со своей жизнью расстанется. В себе одном ему незачем было быть уверенным. В себе самом он уверен - иначе она не увидела бы его в своей квартире. Это настолько крепко, что сам вопрос не имеет смысла.
- Думаешь? А Дольфо согласен? - Гвидо не понял, что она имеет в виду - эта квартира и ему вполне подходила, хотя он и был удивлён внезапным желанием Марго начать жить более скромно, чем раньше; сам он никогда не гонялся за роскошью, зная, что рациональность в правильный момент может стоить гораздо больше, чем любая дорогая безделушка, а хлеб с маслом в те времена, когда остальные едят мороженную картошку, гораздо приятнее на вкус, нежели чёрная икра в момент всеобщего подъёма. А вот следующей фразой Маргарите всё-таки удалось вывести его из себя, причём резко и моментально - но не самим фактом возможности подобного исхода, в которой она сама верила не намного больше него самого, а тем, что она сейчас откровенно просто плевала ему в глаза, издеваясь над ним и провоцируя. Гвидо сжал зубы, вдруг ударив по столешнице кулаком с такой силой, что стол едва не развалился, и вскочил со своего места, как ужаленный.
- Навещать? Иногда? Я кто теперь, ваш грёбаный повар?! Да я тебя сейчас придушу этим же твоим сраным шарфом!.. - ставки она делает, значит, на чайник или на Гвидо, смешно ей. Шутка это такая, и её муж - чёртов клоун, который обязан рвать пополам задницу, прыгая по арене, чтобы только ей было весело. И его можно вот так легко выгнать, как только смотреть представление наскучило, или заставить появиться вновь, если хочется продолжения - таким она его видела, таким она видела семейную жизнь; таким должен был быть отец её ребёнка? Монтанелли проявлял эмоции прямо сейчас. Вернее, единственную - злобу. И дела со словами не расходились - оба конца её шарфа действительно оказались стянуты в его кулаке, заставляя её податься вперёд, на несчастный на стол, оказавшись вплотную к лицу мужа. И дышать и впрямь было невозможно, но ему было наплевать - возможно, вот так ей удастся его лучше услышать; убивать он её не собирался, хотя действительно хотелось это сделать, и себя слишком контролировал, чтобы даже навредить ей.
- Ты что, считаешь что надо мной можно смеяться? Или можно смеяться над своим сыном? Семья - это что, шутка для тебя, по-твоему?!
- вот, что его всегда бесило - Маргарита вообще не воспринимала ни семейные отношения, ни родственные узы как что-то серьёзное. Вот откуда и ноги росли у этого желания развязности в сексе, и тот факт, что она не сообщила ему о том, что беременна от него, шесть лет назад, и все эти шесть лет держала сына втайне - для Омбры попросту не существовало понятие семейственности, она его не понимала. Для Гвидо же... для Гвидо это было даже больше, чем любовь.

+1

27

В моих глазах явно вспыхивает удовлетворение происходящим. Все же муж взрывается первым, и кажется, я даже слегка переборщила со своими провокациями. Но испуга он не увидел ни тогда, когда угрожал мне пистолетом, ни сейчас, хотя ситуация снова явно не в мою пользу - дышать практически невозможно - тонкий шелк в его руках почти мгновенно превращается в тонкую удавку, пережимающую горло - однако мысли совсем не те, которые он наверное ожидает - думаю о том, что теперь сыну не только след от губ Гвидо придется объяснять, но еще и от сдавливающего шею шелка - вот уж весело мне будет вечером. Особенно если действительно все же удастся отправить Гвидо из квартиры. Я в принципе вообще настроена на то, что бы остаться в апартаментах вдвоем с сыном и дать Гвидо шанс снова добиться моего внимания, а паче пущего - внимания сына, который отца в последний раз видел долго, совсем незадолго до пожара.
Перед глазами начинается мельтешение цветных точек - черт, совсем забыла, что надо было держать воздух в легких, теперь время отсутствующего дыхания совсем маленькое, и нужно справится с надвигающейся асфиксией, еще и услышать что говорит распаляющийся все сильнее дон. Да, это уже не муж - и даже не любовник, это дон, на понятия которого о семье посмела покуситься женщина, пусть даже являющаяся матерью одного из его детей, но все же - женщина, по определению не понимающая ничего и не знающая ничего, кроме того, что ей позволит мужчина.
Перехватываю его запястье, и с силой пережимая точку на нем, чтобы вывернуться из хватки ставшего удавкой шарфа. Бля... следы точно останутся. Но не о том сейчас все.
- Нам не нужен повар. Я вполне способна... - кашель душит несколько секунд, но Гвидо, все еще держащего в руках яркий кусок шелка, я из вида не теряю. - приготовить сама. - Кажется я сейчас нарвусь на еще одну пощечину или его апоплексический удар. Интересно почему мне не страшно, а просто... интересно? Я ведь всего лишь делаю то, что считаю нужным, что бы не оставлять опасных "хвостов" для дальнейшей жизни и работы. - Я готова тебя принимать, но не готова снова с тобой жить... - Просто потому что не хочу получать очередной удар. Тот кто ударил один раз, всегда может ударить еще раз. Не так ли, Тони?

+1

28

Вот почему ему так хочется стереть это удовлетворение из её глаз, хотя Монтанелли в последнее время его и видит так редко? Почему сделать это хочется силой? Почему Маргарита его раздражает, и почему ей так нравится его раздражать прямо сейчас, когда, казалось бы, уже говорить просто не о чем - она ведь определённо его спровоцирует либо на ещё один удар, либо на ещё один секс, за которым их, скорее всего, уже и застукают Дольфо и Освальдо, потому что когда говорить уже нечего - тогда и идут в ход действия. Он не хотел её испуга. С чего Марго вообще взяла, что Гвидо хочет её напугать - попытки удержать возле себя страхом, в их дуэте это скорее её прерогатива, да и то - это всегда помогает на час, может - на ночь, но явно речь в этом случае идёт не о целой жизни... Как, пожалуй, почти любой мафиози, Монтанелли хорошо понимал, что страхом можно добиться много, но только один раз - страх слишком нестабилен; для чего-то более постоянного, нужно что-нибудь более крепкое и надёжное. Особенно, если речь идёт о семье, а не о бизнесе. Гвидо добивался не её страха - он пытался заставить её понять, наконец, что если он уйдёт из этой квартиры сейчас, то назад не вернётся уже вообще никогда. Марго же избрала путь женской логики, желая выгнать его за дверь, чтобы дать возможность добиться её внимания, не понимая, что это вещи в основе своей противоположны. Монтанелли добивался внимания жены прямо сейчас. Добивался уже силой, раз другие способы уже окончательно перестали работать.
Любовник... это слово оскорбило бы его сейчас. Отец пятилетнего ребёнка по определению не может быть любовником, да и их отношения давно уже пережили тот период, когда они могли называться подобными словами - теперь это слово было настолько грязным, что его нельзя было даже вслух произносить по отношению к ним. Гвидо был её мужем. Это право он был готов отстаивать до самого конца, до крови, до смерти, если понадобится - даже, вероятно, её собственной смерти, раз она настолько охамела, что этого уже не понимает.
- Тогда какого хрена ты продолжаешь передо мной выпендриваться?!
- он протянул ей руку, он приготовил ей, сыну и крёстному ужин, он уже трахнул её - какого чёрта Маргарите ещё от него надо, если хочет выгнать его - пусть сделает это, перестав кормить его этим странным и бессмысленным фарсом. Повар ей не нужен. А кто ей нужен? Слуга, который будет приглядывать за её домом? Или нянька, которая будет сидеть с её сыном? Для второго - уже есть Дольфо. Сексуальный раб, который будет жить у неё в постели, терпеливо ожидая, пока она туда вернётся, чтобы выполнять все её прихоти? Вероятно. А вот отец для её ребёнка, видимо, ей и действительно не нужен.
- Чего??? - вот это заявление его просто ошеломило, настолько, что он даже забыл о её шарфе, выпуская ткань и встряхнув онемевшее от её жёсткого прикосновения запястье. Это что ещё должно было значить? Ему стоит напомнить о том, сколько раз она сама его била - не учитывая машину, это даже в счёт можно не включать, учитывая все предшествующие события в совокупности - но не физически, а морально. Новость о его ребёнке, задержанная на шесть лет, например? Или сокрытие правды об Анне, на пару с Агатой? У него есть повод чуть ли не обличить её во лжи, а Марго будет припоминать о том, что ей сказал Антонио по поводу того, кто бьёт неоднократно? Следуя этой поговорке, Гвидо самому давно следовало бы дать Маргарите пинка под зад из своей жизни, и вслед отправить свинцовый привет - пожалуй, им обоим слишком хорошо понятно, что это будет единственно возможным исходом в итоге. Он этого не делает, продолжая скакать по тем же самым граблям. А она не хочет с ним жить только потому, что он ей, однажды, дал по лицу за дело? Кем его жена себя возомнила?!
- Иными словами, ты готовила раздвигать для меня ноги, но не готова спать со мной в одной постели?! - куда там ударить ещё раз, ему шею хотелось свернуть этой зарвавшейся гадине, которой он признавался в любви, которую холил, лелеял, которую продвинул назад в Семью всеми правдами и неправдами, и которая сейчас, как и тогда, откровенно срала на все его старания, продолжая гнуть свою линию. И чем он в этом виде отличается от приходящего слуги, повара или садовника, не так уж важно? Или вернее сказать, от вибратора, который включают тогда, когда им хотят воспользоваться? - Лекарства будешь принимать!!! А я твой муж! Отец твоего ребёнка, мать твою! ОТЕЦ!!! - серьёзно, он убить её за это готов, и даже пистолет не потребуется - прямо вручную размажет её по той же стенке, к которой прижал двадцать минут назад. До каких пор он будет терпеть её выходки? До каких пор она будет считать, что ей позволено над ним издеваться, раз он любит её? И с чего вдруг она считает, что эта любовь должна быть сильнее всего остального, настолько, что станет причиной для того, чтобы не вышибить ей мозги, если она станет проблемой? Вернее, не перестанет ей являться, поскольку проблемы - в последнее время это всё, что она ему создавала. Стонать в его руках, а затем ссать ему в глаза с улыбкой на лице - ну просто верх наглости.

0

29

- Муж?! - Как мало надо Омбре, чтобы превратиться из ленивой кошки в разъяренную Горгону. Ощущение что волосы встали дыбом и шипят как разъяренные змеи, что я сейчас сама брошусь на него, разрывая на куски и отнимая надежду на жизнь  у нас обоих. Муж? А он имеет наглость называть себя так, не назвав меня своей женой, пусть не при свидетелях, пусть не в церкви, не в Семье, не в присутствии нашего сына и его детей, но не дав даже слова той клятвы которая на протяжении веков, пусть традиционно, но связывала мужчину и женщину? Или думая, что трахая меня каждый день, в моей же постели, пытаясь неразделять личное и деловое он уже стал моим мужем? И имеет право командовать, управлять? Что изменилось в том мужчине, который был рядом со мной, не требуя ничего, кроме тепла и нежности? Что поменялось во мне за эти дни? Зачем все это на вообще, если он так категоричен  в своих словах?
Впрочем мы оба сейчас максимально категоричны в своих словах и поступках. Он хотел правду - он ее получил. Я не хочу делить с ним одну крышу, и дело вовсе не в то пощечине, что он залепил мне пару далеких дней назад - она лишь одно из немногого кома проблем, что собрались в нашей семье, вопреки Семье мафиозной. И эти проблемы уже не решаются просто сексом. И основная - то что брюки в нашей семье, так и не ставшей полноценной семьей, носит не только Гвидо. И здесь каждая мелочь слишком ощутима, чтобы отпустить все на самотек. Начиная от проблем в тех самых интимных отношениях, несовпадении поведения и интересов, заканчивая этой проклятой пощечиной - впускать в свою жизнь того ,кто будет пытаться меня строить и бить - слишком высокая цена за отца моего сына.
Буду принимать. Противозачаточные. Чтобы ты не тыкал мне в лицо тем, что ты отец моего сына. - Равнодушия уже нет, есть какое-то волчье остервенение, проявление жестокости и откровенности.  - Ты хотел слышать правду, но слушать ее не хочешь. Я не хочу жить с тобой под одной крышей... - Я могу прекрасно снова дать шанс нашим отношениям. Ухаживанием, спонтанным сексом, условиями, не всегда приемлимыми для обычных  пар, если это снова даст адреналина и силы нашим отношениям, вырвав тот темный корень, которые подтачивает мою любовь  к тебе и заставляет быть Омброй, а не Маргаритой сейчас. 
Кажется в кармане вибрирует поставленный на беззвучный режим. телефон...

+1

30

- Муж! - словно эхо, упрямо повторил Гвидо это слово. А кто он ей, если не муж? И как он ещё называл её при других, если не своей женой? Как он ещё назвал её, если не своей женой, тогда, когда привёл своих старших познакомиться с Дольфо, и почему тогда Сабрина так ревновала отца к ней, раз она не собиралась быть его женой? Она его жена. Не любовница, не какая-то шлюха из подворотни, и не кратковременный роман, которыми его жизнь была полна какое-то время назад - она его жена, чёрт подери, и он будет иметь наглость называть её этим словом и при свидетелях, и при своих родственников, и наедине, и даже в своих мыслях. Даже тогда, когда он трахает её каждый день, он всегда будет помнить, что перед ним его жена и мать его ребёнка. Впрочем, сексом проблем и впрямь не решишь - лучше всего он, как раз наоборот, добавляет проблем... Всё началось с секса - все их проблемы, все их ссоры, все их примирения, все их попытки и поводы предъявить друг другу что-то, их привязанности, желаемые или нет... Дольфо, наконец. Всё, что привело их в эту точку невозвращения, и оба хотели вернутся - но только и делали, что расширяли пропасть между собой... если бы Маргарита знала, как она была близка к исполнению своего желания, и как сама же отдаляла его желание сделать ей нормальное предложение, сыграть свадьбу, узаконить их отношения. Если бы она знала, что он несколько дней назад перешагнул через многолетний принцип, подписав развод своей жене. Бывшей, теперь уже, жене. Ради неё - жены настоящей. Он не хотел её строить, он хотел быть с ней; менять её было бы слишком уж очевидным идиотизмом с собственной стороны - он ведь не смог бы полюбить так же конечный результат... но и беспринципности, с которой Маргарита действовала, он принять не мог - потому что она уже переходила через край, и Омбра становилась даже хуже его племянника. Словно эти двое играли во вседозволенность наперегонки... Если то, что он не хочет терпеть такого скотского отношения ко всем вокруг, и к себе в первую очередь, называется "строить" - пусть, значит, он её строит.
- Противозачаточные?!.
- Омбра задела очередную больную струну, которую задевать ей не стоило - ей ли не знать, как серьёзно и с каким трепетом относится Гвидо к детям и беременности, и как сильно ненавидит всё то, что связано с прерыванием беременности. Противозачаточные таблетки не совсем тот случай, но тот контекст, в котором она употребила это слово, заставило его сердце ёкнуть, и зачем стать ещё более чёрствым, чем в начале этой беседы.
- А может, я чего не знаю? Может, ещё и твой выкидыш был не случайным?!
- в порыве ярости люди часто говорят жестокие и глупые вещи, и о сказанном Монтанелли в будущем ещё ни раз пожалеет; но сейчас он был слишком зол, чтобы думать об этом, а собственная логика, нашёптывающая о действительно возможной реальности такого исхода, делала его ещё злее. Он хотел от неё ещё ребёнка - всей душой хотел стать отцом в четвёртый раз, и не знал, зачем ему это, возможно, Гвидо желал исправить свою ошибку с Дольфо, которого не качал на руках, когда он был совсем маленьким, не пел ему колыбельных - не видел, как его сын растёт, стараниями его скрытой матери. Она не слишком-то и хотела, чтобы Гвидо узнал о ребёнке - какова вероятность того, что от другого она попросту избавила и его, и себя саму?.. Монтанелли забыл о главном - о том, в каком состоянии он сам находился в тот момент. Когда ярость застилает глаза, логика начинает врать.
- Значит, и принимать меня ты не хочешь.
- значит, она готова продолжать с ним спать, а продолжать жить с ним в одном доме не готова? Свет клином сошёлся для него на Маргарите ди Верди, и он теперь должен душу и тело продать за неё? Вот уж не нужны ему такие подачки, он не настолько нищий, и женщину себе сможет найти легко - несмотря на то, что он шарпей, старикан, или кем его там называют за глаза; это для него проблемой никогда не было. Если уж для неё всё упёрлось в один секс - за каким хреном он вообще тратит здесь с ней своё время? Первую и последнюю свою "подачку" от неё он уже получил... Он не хочет возвращаться к ухаживаниям, для него это как оскорбление - он хочет жить с ней под одной крышей, воспитывать ребёнка, строить семью - научиться это делать вновь с тех пор, как съехал от Барбары; Гвидо не хочет быть любовником - это и вовсе оскорбительно, и он не заслуживает такого к себе отношения ничем. Если это лучшее, что она может ему предложить, после всего того, что он для неё сделал... то он может ей предложить только убираться обратно в Рим с глаз его долой, работать и жить с кем-нибудь другим, потому что видеть он её сейчас уже не может. Ему противно до боли и обидно до слёз, что его любимая считает себя вправе так к нему относиться. Гвидо встаёт из-за стола и покидает кухню. Ему плевать на её телефон и на неё саму... перед глазами стоит та недавняя картина, где они сидят в ванной комнате, полной воды и дыма, и он обнимает её, прижимая к себе, буквально заставляя её дышать сквозь мокрую ткань... Наверное, когда-нибудь Монтанелли и от этой картинки избавится. А сейчас он хочет уйти...

+1

31

- Sarebbe meglio non è un caso.
Он мог снова дать мне пощечину, мог приставить ко лбу пистолет, но предпочел вскрыть и без того едва зажившую рану, за которую я итак постоянно чувствовала лишь свою вину. И проклинала собственную невнимательность и беспечность. Хуже было бы если бы  он решил причинить заведомую боль нашему сыну, в чем впрочем его совершенно невозможно обвинить, и более того - невозможно было даже представить подобную ситуацию - чтобы не происходило - Гвидо сына любит. Но это совершенно не мешает ему бросить мне обвинение, не лишенное логики, но совершенно безосновательное, и оттого еще более убийственное в своей жестокости. Сжимаю резко побелевшие пальцы на краю стола, с трудом сдерживая слезы бессильной злости и стыда, снова чувствуя себя как тогда неполноценной женщиной, недостойной быть матерью и возлюбленной, не сумевшей сберечь дитя в своем чреве, и чувство вины, которое моментально обжигает сердце болью, близкой к разрыву. Перехватывает дыхание, и дальнейшие слова Гвидо слышу словно через толщу воды, и они совершенно не трогают обожженной души, которая мучительно пытается срастить края кровоточащей раны, которую тут же растравливает собственным ядом.
Тупо смотрю в его спину, не двигаясь  и ничего не говоря, чтобы защитить и защититься. Если он думает обо мне, о моих поступках так, ЧТО я могу ему еще сказать? Во что еще он может поверить? Я, как оглушенная, просто тупо ощущаю как пульсирует в мозгу осознание разрушающегося привычного мира.
- Марго, слышишь меня? - С удивлением понимаю, что подняла телефон  к уху, и приняла вызов, слыша голос Осо.
- Слышу, что ты говорил? - Я чувствую себя пустым роботом, оболочкой, внезапно лишившейся души, и двигающейся на автомате. Но осознаю, что надо включаться, потому что какими бы долбоебами не были его родители, ребенок не должен видеть мое истинное состояние, и то, во что превратилась наша семья.
- Мы уже под дверью, говорю. Пустишь? -
Звук открывающейся двери в трубке, заставляет прикрыть глаза и, выдохнув, одеть на лицо мягкую улыбку.
- Мама я соскучился! Вы так давно не приезжали! - Ребенок радостно тянет руки, обнимая за шею, и дает возможность спрятать лицо  у него на плече,  прижимая к себе - самое ценное, что остается в моей жизни. Чувствую, что вот-вот расплачусь, и так не хочется поднимать глаза на брата и не хочется воспринимать присутствие или отсутствие его отца. Я упорно пытаюсь его не чувствовать, или не чувствовать его отсутствие, забивая свою голову и все мысли собственным сыном.
- Расскажи, где вы были с Осо, милый...

+1

32

Её слов он уже не слышал и слушать не хотел - иначе, вполне вероятно, что одной пощёчиной дело уже бы не обошлось; Гвидо вытерпел много её выходок, но за последнее время Маргарита его уже доконала до того, что он начал хвататься за оружие по поводу и без, впрочем, что было ещё не самым страшным фактором. Какие-то сутки-двое назад Монтанелли вовсе не был так самоуверен и силён, каким сейчас представал перед ней; сутки назад он выглядел так жалко, как не выглядел уже долгое время, изнурённый похоронами, Анной, чередой покушений, необходимостью скрываться и быть постоянно на ногах, невозможностью увидеться с сыном, поступками Омбры он оказался добит окончательно. Видела бы Маргарита, в каком виде он пришёл к Агате и её сыну в гости пару дней назад - в старом свитере, с щетиной на лице, уже превращающейся в бороду (вот уж точно, ни дать, ни взять, дон одной из могущественных мафиозных Семей), со взглядом алкоголика в самом центре кризиса среднего возраста, несмотря на то, что он ни грамма не пил, живя в той квартире, которую обещал для Хансен, когда окончится её реабилитация - в в общем, если бы она всё это видела, то наверняка выгнала бы его и сама ещё быстрее к чёртовой матери. По счастью, Гвидо был слишком сильным, чтобы показывать ей свою слабость. Что, впрочем, не помешало Омбре сесть ему на шею, свесить свои длинные ноги, да ещё и обижаться за то, что он её катает слишком медленно. Возможно, всё-таки стоило нажать на курок. Возможно, однажды и придётся, если солдаты начнут уже единогласно и открыто называть его подкаблучником, считая, что Марго допустили к делам через постель - в их мире многое реально втолковать только через силу. Впрочем - до его любимой даже через силу не всё доходило. А значит - последний аргумент только что был слит в унитаз. Он обещал, что второй раз не придёт - второго раза не будет. Как поступать с делами Семьи - будет видно. Кандидатур, которых можно сделать новыми консильери, немало. Страшнее то, что он уже начал перебирать в голове варианты.
Гвидо не успел покинуть квартиру - Освальдо и Дольфо пришли как раз вовремя, чтобы мир их родственников, державшийся на последней соломинке, всё-таки не утонул, получив маленький шанс на спасение. И если старший из людей, которых он пустил в её квартиру только что, мог прочесть о его состоянии по выражению физиономии Монтанелли, то младший просто был рад увидеть своего отца - и что бы ни происходило между ним и матерью только что, какие бы темы и почему не были бы затронуты, Гвидо был рад увидеть своего сына - и выражение лица тут же изменилось, едва только он взглянул в лицо мальчику. Дольфо был прав... они не приезжали слишком давно. Но больше его обманывать уже просто сил нет - Гвидо останется с ним рядом, даже если для этого придётся отправить Маргариту к её излюбленным близнецам в больницу на какое-то время. Некоторое время назад Дольфо замечательно доказал, что болезнь одного члена семьи имеет свойство собрать всех остальных вокруг его постели - правда, Гвидо не хотел, чтобы его сын снова болел. Пусть лучше это будет его мать - её в данный момент ему было жаль меньше всего.
- Сынок... - Монтанелли обнял ребёнка, коснувшись губами его виска, и тихо покачал головой, глядя на Освальдо - он и сам поймёт, что разговор не задался. Возможно, именно этот факт куда лучше объяснит потрёпанное состояние обоих родителей Дольфо, нежели тот факт, что их даже спонтанный секс не может помирить между собой - что уж тут дальше говорить, если они с Маргаритой оба - пропащие люди. И никакие не волк и волчица - они никогда не отпустят своего волчонка так далеко одного. И не перегрызутся между собой в тот момент, когда уже нету необходимости решать споров о том, кто возглавит стаю. - Я скучал по тебе. - по единственному светлому пятну, которое осталось в своей жизни. По единственному человеку, которого - пока - не запечатал преступный путь, как проклятие ходивший за его семьёй всё время. И всё-таки, и он Дольфо уже коснулся. И за всем тем, что происходило в организации, собственная семья отчего-то переставала быть чем-то священным - для Маргариты, во всяком случае, она явно это пыталась показать сегодня. А сам он... просто плохой отец, как чужими стараниями, так и своими собственными. И плохой муж, не способный ни сделать жену счастливой, ни удержать её в кулаке. Как ни печально, даже с Агатой и её сыном у него в последнее время отношения складываются лучше.
- Мы больше никуда не уедем. Иди, поцелуй маму... - за своего отца, потому что если он сам её поцелует сейчас, так кто-то останется без губ или без зубов, а при ребёнке это будет стоить и вовсе слишком дорого. Во всяком случае, в своём обещании Гвидо уверен - никуда он без Дольфо больше не поедет... в самом худшем случае - возьмёт его с собой. Пусть каморка в борделе и не самое лучшее место для ребёнка, да и конспиративные квартиры мафии в большинстве своём далеки от этой, не говоря уже про пейнтхаус, но и там есть всё необходимое. Хуже, правда, что Дольфо это приблизит к тому, от чего Монтанелли пытался его спасать, что скрывал от него - но, кажется, этим он делал хуже. Маргарита, наверное, права в том, что лучше истины не может быть ничего. Его родители - бандиты, убийцы и воры. Несмотря на это, они всё ещё его родители...

0

33

- Побудь  с папой, мы с мамой пойдем помоем руки, а потом и вы. - Освальдо буквально отрывает меня от сына, передавая того в руки Гвидо и ведет в ванную, где немедленно прижимает к раковине, глядя в глаза, и вытирая полотенцем текущие рекой по щекам моим слезы. - А теперь коротко объясни мне, что между вами снова произошло. И без лирики.
- Я отказалась жить с ним под одной крышей. Он обвинил меня в том, что  в Лиссабоне я избавилась от ребенка. - Отталкиваю брата и мучительно долго умываюсь, вымывая ледяной водой горячие слезы - мой ребенок не должен видеть мать плачущей,  не должен понимать, насколько все тяжело и сложно между его родителями. Осо словно тормозит несколько секунд а затем резко разворачивает меня к себе. Такого зверства в его глазах я давно не видела и на миг мне становится страшно.
- Что сказал Гвидо? Он правду сказал? - Он держит меня за плечи, и смотрит так, словно сейчас порвет к черту. Кажется все мои мужчины разом сговорились свести меня с ума. И уж на Освальдо я оторвалась, отвесив ему две пощечины подряд, пока не уткнулась ему в плечо, тихо выплакивая остатки слез.
- Нет. Он просто не понимает, что этого просто не могло быть ... ТАК. Не понимает, что  я безумно хотела от него еще одного ребенка вопреки всему... Ему легче думать так. - Говорю едва слышно, пытаясь удержать брата. Мы и так превратили семейный вечер в фарс. Какое-то чертово проклятье, от которого зверски больно. - Надо выходить... Дольфо будет беспокоиться. - Вытираю красные от слез глаза, пытаясь  успокоится. Гвидо не ушел, и нам нужно как по нотам сыграть для собственного сына пьесу счастливой семьи. И при этом не убить друг друга инструментами, и не сломать конечности.  Быстро навожу марафет, не отпуская руку брата, у которого медленно глаза наливаются кровью - похоже я зря сказала ему правду о том, что произошло в этой квартире пару минут назад.
- Забери, пожалуйста, Дольфо мыть руки. - У Освальдо предельно ясный, холодный голос, я понимаю, что разговор будет вестись мужской, и в кое-то веки предпочитаю убраться вон из комнаты, забрав сына мыть руки. - Чаще всего в ваших ссорах и разборках, Гвидо, я оказываюсь на твоей стороне - Омбра часто ведет себя как последняя свинья. Но бросать ей в лицо такие обвинения я не позволю... она моя сестра. И если ты действительно готов сказать, что она потеряла ребенка намеренно, чтобы между вами не произошло, лучше покинь эту квартиру.

+1

34

Что там счастливой - им бы сейчас вообще сыграть хоть какое-то подобие семьи обычной. Но даже это непросто сделать, когда у Маргариты есть поддержка Освальдо, а Гвидо вновь остаётся сам за себя, и вновь из семьи получается игра в одни ворота; в которой их сын, кстати, снова выступает в неприглядной, но главной роли мяча. Когда-нибудь он подрастёт и всем троим припомнит эту игру. Когда будет достаточно взрослым, чтобы понять, как унизительно оказываться в таком положении... а пока что унижаются только его родители друг перед другом и перед ним самим, никак не способные разорвать этот порочный круг взаимных обид, вместо этого превращая его в ту часть этой дурацкой игры, где руки моются всеми членами семьи до хирургической чистоты, чтобы сесть ужинать... Дольфо этим ещё можно обмануть, Монтанелли уже понимает, к чему всё это происходит. Вода бежит слишком громко. Не одной Маргарите приходилось уходить от прослушки в помещении. Кажется, ему тоже есть, что сказать Дольфо, что-то более ценное, чем направление, в котором надо идти, но он знает, что именно... забавно - он нашёлся, что сказать чужому ребёнку, но своему не может дать хорошего совета. Так ли удивительно, что его старшие в итоге вошли в то дело, в которое по своей воле входят немногие?..
- Я скучал по тебе...
- шёпотом, словно какой-то зацикленный умалишённый, повторяет Гвидо, обнимая ребёнка и позволяя ему обнять себя за шею. Маленький... Дольфо такой маленький, и с другой стороны - уже такой взрослый. Едва ли Марго и Осо способны обмануть его - дети слишком хорошо знают, как моются руки. То, что он ничего не говорит по этому поводу, ещё не значит, что он совершенно ничего не понимает - просто, похоже, он уже слишком привык к тому, что всё вокруг него происходит не как у людей. И это хуже всего... В коротком рассказе Маргарите было пропущено немало важных деталей, но она была права в том, что Дольфо будет беспокоиться. Иногда казалось, что их ребёнок только и делает, что беспокоится - у него для этого больше причин, чем у всей остальной семьи вместе взятой. Гвидо не стал повторять указание Осо - не хватало ещё попрощаться с ребёнком, ушедшим за угол помыть руки. Он отсюда никуда не уйдёт. Когда сын вошёл в квартиру, он пообещал это...
- Ты прав, Освальдо. Она ведёт себя, как свинья.
- настолько часто, что это уже больше начинает походить на "постоянно", хотя это можно и ему самому в вину поставить - потому что всё это время именно Гвидо допускал такое поведение. Не обвинять же в этом её любимого брата, которым она, впрочем, тоже крутит, как хочет, даже ещё сильнее, чем мужем и сыном... Но к себе такого отношения Монтанелли никому не позволял и не собирается. Не потому, что он босс какой-то там Семьи, а просто потому, что он мужчина и глава семьи своей. - А что мне ещё ей сказать, если она начинает попрекать мне противозачаточными? Обрадоваться, насколько сильно она хочет от меня детей? - усмешка Гвидо была похожа на оскал. Нечего угрожать ему презервативами, да и брата старшего он тоже не боится, будь он хоть трижды убийцей - он и с ним может так же поступить, как и с предыдущими двумя жополизами, и ему никакой поддержки при этом не понадобится. Впрочем, был бы здесь Лео - наверняка он тоже был бы готов хватить шурина по лицу, за то, что влез; у них другая солидарность. Было бы у него настроение на дружеские советы, Гвидо посоветовал бы Освальдо вообще не лезть в их взаимоотношения, но, как показало общение с Дольфо, сегодня у него такого настроения не было. Начинать с ним взаимные жалобы на Маргариту, впрочем, тоже. Предохраняться уже поздно, но вслух Монтанелли об этом не скажет - для него уже подобная мысль это смертельнейший из грехов.
- Если она настолько стыдится того, что я отец её ребёнка, нечего было вообще мне всё рассказывать...
- ах да, кажется, его любимая этого и вовсе не планировала, такие важные новости у неё вылетают сгоряча, как из остальных людей, включая Гвидо, ругательства и оскорбления. Какова тогда вероятность того, что Марго жалеет о сказанном точно так же, как он сейчас о том, что бросил ей в лицо? - ...и если я покину эту квартиру, то только вместе с Адольфо. - "что бы не произошло"... Кем его Освальдо считает, Господом Богом, раз думает, что у него настолько безграничное терпение и прощение? Это льстит, конечно, но далеко не так. Да и Гвидо не собирался даже приближаться к такому статусу. По сути, он не планировал получать даже того, что уже сейчас имеет - Дольфо вполне хватило бы и одного хорошего дома, за которым у его отца было и время, и желание следить, хорошей еды на столе и своей комнаты с достаточным простором и любимыми игрушками. У Монтанелли всё это было в детстве, пока его отец не приземлился на электрический стул, и это детство было замечательным. Ребёнку не нужны дорогие квартиры. К тому же, их случай прекрасно доказывает - когда квартир становится слишком много, часть из них начинает исчезать в синем пламени.
- И не указывай мне, что говорить и чего не говорить моей женщине. Свою заведи, и командуй ей.
- или она им, тут уж как у него сложится. Судя по тому, что всю дорогу он был лучшей нянькой, нежели главой семейства, он и с женой будет вести себя так же, как с "сестрой". Гвидо не хотел давать ему советов на эту тему - это не этично, да и настроения на них - ну абсолютно никакого...

0

35

- Она не отдаст тебе сына и мы оба слишком хорошо это знаем. - В голосе Осо звучит усталость, в нем уже нет злости. Он отходчив, да и кому как не ему знать, какой стервой и занозой бывает порой его названная сестра.  - И что вы получите? Войну? Или ты убьешь ее, получив уйму врагов, и сына с психологической травмой? - Освальдо устало провел по лицу ладонью. Было сильно видно, как его достали их с Маргаритой свары, из-за которых страдал в первую очередь маленький сын.  - Или она тебя убьет, хотя от перестановки в этом уравнении мало что поменяется. Все равно в пострадавших останется Дольфо.

- Мама, а вы с папой заберете меня? -   Дольфо старательно моет руки, словно от этого действительно зависит, заберут ли его к себе родители.  Вопрос только в том - куда к себе? Его отец уперся, и, похоже, готов положить нас с Осо,  лишь бы остаться рядом с сыном. А мне... мне больно, когда приходиться  драться за собственное дитя, особенно с тем, кого любишь. Это глупо. И страшно.
- Скоро, милый, скоро. - Тяжело лгать ребенку, когда на душе такой камень, но выбора нет. Гордыня - страшная вещь, она решает за нас.
Выходим из ванной, и с облегчением отмечаю. что все пока живы в квартире.

- Марго, конечно, та еще тварь, но она любит сына, и тяжело переживает до сих пор потерю ребенка, ты выбрал не самую лучшую тему для удара. Она итак себя винит в том, ято ге смогла выносить, и не смогла защититься и защитить тебя.    - Осо сел на стул, умолкая, улыбаясь входящим в клмнату сестре и племяннику.

+1

36

Гвидо и не собирался забирать сына у неё - ему нужны были они оба. Вот только Освальдо он никогда не планировал, и уж точно не собирался обсуждать с ним такие темы; его-то вообще бы стоило выпереть отсюда, как бы жестоко это не звучало, и дать горе-родителям разобраться со своими бедами самостоятельно. У Монтанелли мелькнула мысль о том, что неплохо бы познакомить Осо и Тарантино между собой - у первого будет возможность переключиться на кого-то ещё с тем же набором, женщину чуть помоложе, сына чуть постарше, и перестать, наконец, виться вокруг его жены, как шмель вокруг цветка, а у Агаты появится умный и сильный мужчина, который сможет защитить её и дать сыну хоть какую-то уверенность, да и их испанские темпераменты будет лучше сочетаться между собой.
- Избавь меня от выслушивания и без того очевидных вещей. Мне Маргарита уже достаточно проела плешь на эту тему.
- проворчал Гвидо, стараясь не проявлять злобы, которая из разряда взрывной перешла назад на стадию тихой - вероятно, потому что Марго он не видел уже несколько минут, и это время пошло ему на пользу. Освальдо, впрочем, был лишь небольшой передышкой, и если и он продолжит его накручивать - то, что произойдёт дальше, будет ничуть не лучше. А Монтанелли не хотелось вести себя по отношению к Осо так, как он того не заслуживал. Не хотелось сильнее, чем давать советы, напоминая о том, что ему уже за тридцать, и пора бы перестать возиться с капризными девочками-сёстрами, которые, по-настоящему, и родственниками его не являются, и завести уже свою собственную семью.
- Я вовсе ничего не собирался выбирать. И вообще, ты-то хоть не лезь в эту тему. Руки вымыл?
- Гвидо повернулся к входящим на кухню Маргарите и Дольфо. - Вы тоже вымыли? Тогда садитесь за стол. Я тоже помою и присоединюсь. - в этой семье он главный, и какое-то испанское кудрявое чучело ему указывать, что делать, как поступать с женой, что ей говорить, и как воспитывать ребёнка уж точно не будет, он и половины не видел из того, что Гвидо сделал ради того, чтобы Маргарита вообще вернулась домой. И сидит Освальдо с ними за одним столом только потому, что если бы не он - Дольфо не появился бы на свет, а Омбра стала бы детоубийцей; но если бы она не скрыла правду тогда - Монтанелли заменил бы его и тут, а щека была бы синей у ди Верди ещё шесть лет назад, а не сегодня. Гвидо направился в ванную, попутно проведя ладонью по волосам сына, и включил там воду, стараясь успокоиться. Если для взрослых его состояние, как и его причины, не являются секретом, то Дольфо совершенно не обязательно слышать, как отец скрипит зубами от злости. Отец, чёрт возьми. Больше всего Монтанелли бесило, что ему приходится это доказывать сейчас, и единственной преградой на пути к главному доказательству является упрямство самой Марго. Всё готово. Абсолютно всё готово уже - и его это раздражает настолько, что ему хочется прямо сейчас затолкать это эксклюзивное кольцо из Korloff ей в глотку. Прямо при Осо и Дольфо. Целиком. С коробкой вместе.
Гвидо смочил лицо холодной водой и пригладил волосы. Он даже пиджак снять не может, потому что там отчётливо видны следы того, как к нему относиться та, кто чаще всех поступает... как Осо сказал, в общем. А борьба-то за ребёнка должна идти у них сообща, а не друг против друга. Скоро заберут... не придётся врать - они его уже забрали, просто Адольфо этого не заметил. Вытерев руки о полотенце, с такой силой, что чуть не порвал несчастную ткань, Монтанелли покинул ванную комнату и вернулся на кухню. Есть сейчас вообще не хотелось, но занять чем-нибудь челюсти было бы всё-таки неплохо, если он не хочет раздавить её, слишком сильно сведя зубы в своей тихой злобе, которую те трое даже не полностью понимали.
- Поухаживаешь за нами, Марго? - не получается сделать всё нормально - придётся ломать комедию. А что делать?.. Для правды подобного рода их сын ещё лет десять не созреет, да и их обоих, похоже, она не устраивала, не говоря уже про крёстного - просто они с Маргаритой уже настолько зачерствели, что не могут даже признаться в этом друг другу. Не сказать, что они не смогут жить друг без друга - им слишком хорошо понятно, что незаменимых не бывает, ни в бизнесе, ни в жизни, всё зависит только от желания. В желании и было дело - Гвидо без неё не хотел. И это был не совсем тот случай, когда кто-то слишком многого хочет. Всё было просто до невозможности... почти то же самое, как было в Сантане, когда он едва освободился из-под стражи. Но начинать всё заново он не готов. Гвидо уже слишком стар для подобных трюков - он может либо продолжать, либо уже заканчивать.
- Я тебе помогу. - он встаёт с места и проходит к плите, становясь рядом с Маргаритой, собираясь нарезать хлеб и закуски - за сексом и ссорами, они не сделали даже этого, зато поиздевались друг над другом порядочно. И вот так вот всегда в их семье - вместо того, чтобы приготовить для ребёнка ужин, они сначала трахают друг другу тела, затем - мозги, затем - души; в итоге - все трое голодные, и Дольфо занимается Освальдо.

0

37

Я люблю его несмотря ни на что. И то, что между нами происходит, несмотря на все ссоры, на все его слова, и на ту боль, что он мне причиняет. Люблю, как бы не хотелось порой его убить, и какую пустоту он не оставлял бы в моей душе своими жестокими словами. Прикрываю глаза и откидываюсь на спинку стула, пока Освальдо отвлекает Адольфо, а Гвидо уходит  в ванну, даже со спины видно, что он вот-вот закипит, и начнет плеваться кипятком, как китайский сломанный чайник.
Открываю глаза, как раз  в тот момент, когда снова появляется в кухне Гвидо. Он одел маску любви и тепла, специально для сына, и его взгляд говорил о том, что я тоже должна носить ту же маску, что бы сын не понял, какая черная кошка пробежала между его родителями и по какой причине.
- Помогу, конечно. – Пытаюсь убрать напряжение в тоне, становясь рядом с ним у стола, и начиная нарезать, и пытаясь, сосредоточится на чем угодно кроме его пальцев – сильных, чуть шершавых и узловатых, ловко расправляющихся с хлебом на резальном столике. Боль остро обжигает сознание памятью о его жестоких словах, и фантомной болью отдается низ живота – организм все еще судорожно пытается казаться себе в положении, иногда, особенно когда напоминают о произошедшем несколько месяцев назад.
Молча, накрываю на стол, не вмешиваясь в неспешную беседу мужчин и избегая даже лишнего соприкосновения с рукой или телом Гвидо. Хватит, не хочу. Даже если он и попытается  выгнать сейчас Освальдо, я буду максимально этому препятствовать, потому что один на один с ним оставаться не хочу, потому что просто сдамся, или сойду с ума от боли, которая и без того сильна как никогда.
- Мама,  а мы здесь теперь будем жить, вместе?

+1

38

Он бы хотел носить эту маску любви и тепла и для неё тоже, хотел бы, чтобы это перестало быть маской, сроднившись с его лицом, но Маргарита сама не даёт ему сделать это. Величайший парадокс - они любят друг друга, но не могут просто сказать друг другу об этом, сделать что-то по отношению к другому, чтобы доказать эту любовь, а когда один из них и пытается что-то сделать в этом отношении - другой это либо отвергает, либо начинает требовать что-то большее... сводя всё обратно к примитивному физическому влечению, с которого у них всё и начиналось когда-то. Им мало любви. Мало просто любви. Но это не самое страшное - ужаснее всего, что чего-то большего, чем в любовь, в мире просто не существует. Так что всё это просто значит, что они с Маргаритой просто бесятся с жиру... И потому начинают уже намеренно бесить друг друга, когда это не получается сделать случайно. Гвидо спрятал кольцо и дорогущий, сделанный Алексой по специальному заказу, лимузин в одном из грузовых трейлеров на стоянке, которую контролировал один из людей Фрэнка Альтиери - всё, что было необходимо, это просто подарить ей это кольцо, подогнать этот лимузин к ней и распахнуть перед ней дверь; вот где он так спотыкнулся, что Марго не даёт ему сделать даже этого? Она ведь хочет замуж. Пусть она слишком горда для того, чтобы сказать ему это, и ответила отказом тогда, когда он предложил это однажды - он видит это по её глазам, он не разучился ещё в них читать. Маргарита хочет замуж, но выйти хочет не потому, что шесть лет назад забеременнела от него. Как любая женщина, она хочет выйти за того, кто её любит. Так ведь? Этот мужчина здесь, но уравнение отчего-то всё равно не работает. Потому что она якобы больше не хочет жить с ним под одной крышей. Так вот логика разбивается об идиотизм... потому что любовь не подчиняется логике. 
- Да, Дольфо. Но недолго... - отвечает Гвидо за Маргариту, улыбаясь сыну. Теперь спорить уже поздно, не будет же Марго оспаривать этот вариант развития событий прямо при сыне. Тем более, что они оба хорошо понимают, что этот вариант, несмотря на все их споры, по-прежнему является единственно правильным - их всё ещё не может быть друг без друга, как для Дольфо, так и для Семьи, которой они не смогут управлять, будучи разобщены. Был ли вообще смысл на эту тему спорить?.. Люди просто любят бессмысленные споры. А вот у них двоих на подобную ерунду просто не должно оставаться никакого времени. - Только какое-то время. А потом переедем в новый дом, большой и красивый. С бассейном. - они с Маргаритой выбирали его вместе, хотелось бы думать, что его никто всё ещё никто не занял... Хотя даже если и займут, они могут позволить себе подобрать новый. Маргарита в состоянии, во всяком случае - Гвидо достаточно будет и того, что он имел раньше, хоть в качестве босса, хоть в качестве чистильщика; да и зачем ему нужен большой дом, в котором не будет жены и детей?.. С делами Семьи он сможет управляться и из той квартирки, которую обещал Рут, и даже из мест куда менее презентабельных. Он не любит роскоши - Марго это прекрасно знает. Гвидо садиться за стол вместе с остальными, предоставляя Маргарите право самой разместить сегодняшний семейный ужин по тарелкам мужчин за столом. Нет, никуда он не собирается выгонять Освальдо - иногда кажется, что только этот человек и поддерживает мир между ними, несмотря на то, что ему и в войны их соваться бы не стоило... Насчёт Осо они уже договорились. И Гвидо, кажется, уже сказал однажды, что не против того, чтобы его шурин поселился с ними в том же доме, если он захочет. Было бы странно, конечно, селить в доме на равных правах с ребёнком взрослого мужика, который не является ни Гвидо, ни Марго, сыном или даже пасынком, но в их семейной жизни столько других дурацких странностей, что эту, наверное, можно и простить. Во всяком случае, в её результате едва ли кто-то получит по морде, пулю или язву.
- Тот, который мы выбрали...
- когда ехали убивать телохранителя Донато, но даже его смерть умудрились не поделить между собой, поскольку имели на неё несколько разные взгляды. Кажется, у них вообще слишком разные взгляды на жизнь и на смерть, но зачем тогда они вообще продолжают трогать в разговоре эти темы, когда их не просят. Гвидо переводит взгляд на Маргариту, и касается её ладони, намеренно и уверенно, но мягко. Он хотел, чтобы она сдалась - не ему, а самой себе, наконец признав, что её гордость защищает сейчас не ту дверь, и именно потому Монтанелли и не может войти. Сдаться не боли, пусть она, возможно, и заслужила её в какой-то степени, но не от рук своего мужа уж точно... - Так ведь, Марго? - что им вообще помешало? Когда отношения в Семье или в криминальном мире вообще, которые они всегда так чётко умели отгораживать от личных, стали управлять ими самими? Или Вицци, или этот Джоуи, действительно для них были дороже друг друга? Что такого ещё сгорело в пожаре, устроенном Хабибом, что они с тех пор так и не могли найти общего языка друг с другом?

+1

39

Я люблю его. Люблю наблюдать за ни со стороны, люблю его руки, с чуть полноватыми, узловатыми пальцами, его лицо, покрытое ранними мелкими морщинами, за которые его сама и называю про себя шарпеем. Люблю усталые глаза, в которых, кажется поселилась тоска и мрак целой вселенной, чуть нахмуренные брови, которые добавляют его взгляду глубины и странного шарма, опасного в своей мрачной красоте. Я и правда его очень люблю, несмотря на обилие мужчин в своей жизни, на своеобразное отношение ко всему, и к отношениям в частности. И эта любовь делает меня слабой, лишает какой части того доспеха, в который меня облекали многие годы, стремясь защитить "Оружие Семьи" от ржавчины и коррозии, которые несут в себе чистые эмоции. И не защитили, верный оруженосец оказался предателем, еще не принеся кольца, но уже лишив большей части защиты. Да, я хочу замуж, как самая обычная женщина, лишенная каких либо иллюзий, но мечтающая снова ощутить себя нужной и любимой, я между тем совершенно не способна пригасить свою гордыню, переступить через нее, даже ради собственного счастья, ради счастья своего ребенка.
Едва сдерживая гримаску, когда Гвидо уверенно обещает сыну жить в одном доме, накладываю еду всем, себе оставляя совсем немного - если честно никакого желания есть у меня уже нет. Зато сын достаточно активно принимается за приготовленное отцом, да и Осо не отстает, что дает мне возможность промолчать не долго на вопрос Гвидо.
- Все может быть. - Это максимально возможный ответ с моей стороны в данной ситуации. Я не могу сказать "да", да и после брошенного в лицо обвинения я уже совсем не испытываю желания объединяться. И пожалуй, хорошо, что Осо здесь, иначе я бы снова начала бросаться громкими словами.

+1

40

Бывают такие моменты, когда кому-то одному просто приходится взять всё в свои руки - как случилось, например, в той же Плазе, когда Гвидо полез в комнату охраны, чтобы уничтожить львиную долю улик против всей остальной банды в виде записей с камер (хотя это и не всем помогло в итоге); но чаще так бывает в семье - в нормальной, гетеросексуальной семье, где есть муж, жена и ребёнок, возможно, и не один. Этим Гвидо сейчас и занимался, раз Маргарита была уже не в состоянии ничего ни сделать, ни решить, окончательно завернувшись в свой кокон из обид и неприязней, защитив своё тело, и одновременно обездвижив его окончательно - приходилось тащить её за собой в таком виде, как тащит сейф из дома грабитель-неудачник или профессор тупую, но упрямую студентку, пришедшую в который уже раз на пересдачу и которую жалко развернуть только потому, что она снова вернётся, а видеть её уже просто тошно. И пока что пёс с ним, с этим коконом, замок придётся вскрыть позже, в более спокойной обстановке и без свидетелей, а пока что важно дотащить сам сейф. Гвидо слегка давит на её ладонь, и затем отпускает её, позволяя взять прибор в руку. Ответ его не устраивает, потому что может быть действительно "всё", но это всё-таки лучше, чем если не будет ничего совсем. Он тоже берёт вилку, заставляя себя принимать пищу - есть не хотелось, но необходимо было чем-то задавить резь внутри своего организма, вызванную озлобленностью, пока она не стала причиной новой нервозности, уже менее осознанной и более опасной.
Его стараниями, Маргарита давно уже перестала быть "оружием Семьи", из карающего меча превратившись в драгоценность, свидетельствующую о статусе и богатстве дома, в котором оно находится, но всё ещё продолжала относиться к себе, как к такому оружию, время от времени забывая о том, что является консильери и словами может ранить куда сильнее, чем клинком или пулей, а словам не так страшна коррозия. Забывая, почему-то, всегда в самый удобный для себя самой момент, входя тем же клинком в свои ножны, и не давая Гвидо возможности ни прислушаться к её словам, ни извлечь оружия из чехла - тем самым делая его со всех сторон уязвимым. Да, они являются слабыми сторонами друг друга, но больше всего - именно в такие моменты. Сама вероятность таких моментов - вот что было причиной табу на женщин в организации, которое и до сих пор действует во многих Семьях. Всё остальное - это уже последствия подобных слабостей. В Коза Ностре, да далеко и не только в ней, всегда хорошо понимали, что если начать допускать до дела женщин, это неизбежно будет приводить к конфликту полов, постоянно либо иногда; и проще было не давать такой возможности вовсе, нежели пресекать её, как это делали в организациях ещё более засекреченных. Положение Мафии, криминальной структуры, по определению не может быть столь же твёрдым, и по сути, для развала одной Семьи вполне может хватить и того, что кто-то просто сунул не в ту дырку... Гвидо не собирался быть этим "кем-то". Он нёс слишком большую ответственность, чтобы иметь возможность что-то оставить без контроля, себя самого - прежде всего. И Маргариту. Гвидо вытирает губы салфеткой, чтобы прикоснуться к её виску губами.
- Я люблю тебя. - им обязательно нужна страсть, чтобы иметь возможность сказать это друг другу? Если их отношения замешаны только на сексе или обязательств перед Дольфо, им цена даже меньше, чем деловым, и деловые завязывать на этом уж точно не стоит, Гвидо это понимал ещё весной, когда предложил ей занять место, которое могло бы её устроить, и которое она занимала с тех пор даже более стабильно, чем он - кресло главы Семьи. Ей ведь не пришлось покидать своё место даже временно. Я люблю тебя - Дольфо и Осо это тоже слышали сейчас. Как насчёт такого громкого слова? Оно сильнее, чем желудок Терзи или кости Луиджи и Чезаре. Маргарита и Дольфо - вообще единственные люди, к которым Гвидо стоит привязываться, не считая, конечно, старших детей и Энзо, хотя насчёт него вопрос тоже спорный - он достаточно самостоятелен и самодостаточен, да и общение с племянником настолько тесным стало не так уж и давно.
- Для Дольфо в этой квартире есть комната? - он не настолько хорошо обследовал апартаменты, когда пришёл сюда. Если их сын будет жить здесь, ему необходимо место, где он сможет расположиться. Что до его отца - здесь всё просто, у них с Маргаритой есть общая спальня, хоть по этому вопросу возражений не будет, хотелось бы полагать... Впрочем, скандал они могут умудриться устроить и по такому поводу, но через вопрос отдельных спален они уже как-то прошли - Гвидо не собирался её отпускать из общей кровати, даже когда почти буквально разваливался по частям, в здоровом виде уж точно никуда её не отпустит... Нужно перевести что-то из собственных вещей. Хотя, у него не так уж много вещей осталось, почти всё сгорело в пожаре - включая и его часть налички. То, что не сгорело там - исчезло вместе с машиной. Босс Мафии Сакраменто - нищий. На этот раз, абсолютно буквально - он уже просто живёт засчёт Семьи, не говоря о какой-то там роскоши, пользуясь лишь тем, что бизнес наваривает. Так он может протянуть достаточно долго, впрочем, но не в качестве мужа.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Tempo della pace