vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Она проснулась посреди ночи от собственного сдавленного крика. Всё тело болело, ныла каждая косточка, а поясницу будто огнём жгло. Открыв глаза и сжав зубы... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » диагноз


диагноз

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Участники: Hugh Weller, Natasha Oswald
Место: госпиталь
Время: где-то в середине августа
Время суток: после полудня
Погодные условия: удушающая жара, яркое солнце, безоболачное небо. Ветер - и тот южный.

О флештайме:
Я не буду лгать врачу:
Это было и раньше,
Мой приступ не нов.
Это не значит почти ничего,
Кроме того, что, возможно, мы будем жить...

http://static.medportal.ru/pic/mednovosti/news/2013/12/20/254court/anesthesi_340x255.jpg

Отредактировано Natasha Oswald (2014-02-04 00:45:29)

0

2

- Таша! Таша! - Голос доносится, как через слой мокрой ваты. Такая же вата, судя по ощущениям, забивает нос и горло. Я пытаюсь что-то сказать, дать понять, что я пришла в себя, но вместо этого натужно, чуть ли не до тошноты, закашливаюсь. Тяжело переворачиваюсь со спины на живот, ощущая ломоту во всем теле. Голова болит адски. Во рту противный металлический привкус. Привкус крови. Видимо, падая я все-таки разбила губу.
Поднимаюсь на четвереньки с легким стоном, и меня тут же подхватывают чьи-то сильные руки. Ах да, Джейсон...
Хорошенькое же начало нашего совместного проживания. Просто замечательное, черт возьми!
- Таша, ты в порядке?
- Да... Не волнуйся.
- Не волнуйся? Да ты упала с большой высоты! Ты падаешь в обморок уже четвертый раз за месяц!
Да, четвертый. Три из которых - на за уик-энд на Тахо. И мне это очень не нравится. Но думать об этом сейчас совершенно не хочется. Думать вообще не хочется, ибо больно. Вам знакомо ощущение, когда кто-то неосторожный проезжает по вашей голове асфальтоукладчиком? Я начинаю думать, что мне, судя по тому, что я испытываю, оно знакомо...
- Джей, ну правда, не волнуйся. Я жива, я даже не сильно ушиблась. - По крайней мере пока я не могу понять - сильно, или нет.
В лицо тычется чей-то холодный мокрый нос. Апрель на удивление молчит. Глаза испуганные, хвост поджат.
- Эй, собак, ты-то что нервничаешь? Все хорошо! Нет, правда, ребята, все хорошо!
Кого я сейчас в этом убеждаю? Их, или себя?
Джейсон хмурится и молчит. Он всегда хмурится и молчит, когда ему что-то не нравится. Хочется обнять его, успокоить, но руки предательски дрожат, а ноги - подгибаются, потому я предпочитаю тяжело рухнуть в заботливо подставленное кресло. Пальцы сами собой тянутся к вискам, сжимая их.
- Болит? - Сразу же реагирует мой благоверный.
- Болит. - Сознаюсь я. А смысл врать?
- Я вызову скорую.
- Какая скорая, окстись! Сейчас полежу немного и буду как новенькая. Там лазанья, между прочим, стынет.
- Да черт с ней, с лазаньей! - Наконец срывается мой мужчина. В голосе его сквозит уже откровенная паника, - Собирайся! Мы едем в больницу!
В больницу, так в больницу. Поднимаюсь и на нетвердых ногах отправляюсь на кухню - убирать лазанью в холодильник. Да! Я ее, между прочим, для него готовила. Спиной чувствую тяжелый осуждающий взгляд Джейсона. Да что бы он понимал? Если я сейчас не займу руки, то потом голову займут мысли! А там - привет, паника, заходи, мы с тобой так давно не виделись!
Впрочем, через десять минут я уже сидела в машине. На пассажирском сидении. Я. На пассажирском. Нет, ну это уже совсем! На мои робкие возмущения меня одарили взглядом, под которым можно было готовить курицу-гриль. Или хорошо прожаренный бифштекс. Молчу-молчу! Пристегиваюсь и смотрю в окно, избегая даже бросать неосторожные взгляды на руль. Очень уж непривычно видеть за рулем своей машины кого-то еще. Даже если этот кто-то - твой парень.
В больнице меня быстро берут в оборот, сажают в каталку (как калеку, ей Богу!), везут на осмотр, берут какие-то анализы...
Сколько же это длится, Боже? Джей ходит кругами по коридору. Уже раз десять убегал покурить. А я сижу и думаю только о том, что когда-нибудь это кончится, и я лягу и отдохну. Дурнота все так же накатывает волнами. Возникает ощущение, что она плещется во мне, как сок в упаковке...
- Мисс Освальд. - Дверь кабинета открывается. Неужели меня сейчас перестанут мурыжить и хоть что-то скажут? - Прошу вас. Доктор Уэллер сейчас вас примет.
- Спасибо. - Джей берется за ручки каталки и завозит меня в кабинет врача...

+1

3

Эта девушка никогда не была моей пациенткой, но, как ни парадоксально, наблюдалась мною уже некоторое время. Знаете, врачи узких специальностей имеют стойкую тенденцию постоянно грешить на врачей общей практики, что мол, они ленивые коалы, не хотят добросовестно выполнять свою работы и отдаются ей лишь поверхностно, и вообще некомпетентны во многих вопросах, любят зазря скидывать своих больных на чужие плечи в другие отделения. Когда ещё я только-только начинал свой путь по медицинской дорожке, то целиком и полностью разделял эти мнения, потому как сам неоднократно сталкивался с тем, что врач-терапевт попросту перенаправлял обратившегося к нему пациента к другому специалисту, чаще всего хирургу, толком не разобравшись в клинической картине. Но когда дело касается онкологии - я с уверенностью говорю, что здесь правило терапевта-коалы не работает.
- Что там с результатами её компьютерной томографии? - пережав кнопку голосовой связи, я обратился к своей медсестре, что сидит в приёмном кабинета онколога.
В мире медицине, к сожалению, действительно много преступной халатности. Например, хирурги часто лажают на операциях, из-за чего больной умирает прямо на операционном столе; или лаборатория перепутывает анализы, из-за чего кто-то получает данные, совершенно его не касающиеся; или же врачи общей практику пропускают тот или иной симптом, не назначают одно нужно обследование, и тогда всё идёт крахом, приходит к неверному диагнозу. Это очень дико и неправильно, но случается гораздо чаще, чем объявление пациенту смертного приговора. Диагноза, исход которого - летальный.
- Снимки готовы, их принесли буквально недавно, доктор Уэллер. Сейчас занесу. - Из аппарата незамедлительно раздался ответ, а я машинально кивнул, не задумываясь о том, что она меня не видит.
Для многих больных онкология - это приговор. И ни один терапевт не решится сообщить ему об этом и передать своего больного в руки онколога прежде, чем не убедится в горькой точности своих подозрений. Доктор Брауберг обратился ко мне около месяца назад, может быть, чуть больше, с просьбой последить за динамикой одной из её пациенток. Он заподозрил опухоль головного мозга и теперь таял в надежде, что я опровергну его взгляды. Честно говоря, я надеялся на то же самое. На то, что мой товарищ ошибся. Но картина её клинического состояния оказалась не утешительной, не хватало лишь нескольких заключительных анализов для того, чтобы я мог вынести окончательный вердикт.
В кабинете раздался приятный запах её духов и рука с тонким запястьем протянула мне свёрток. Это были те самые снимки, результаты решающего исследования. Я тут же поднял их к свету.
- Вот чёрт. - Я шумно выдохнул, отложил снимки на край стола в папку с остальными её анализами, и поднёс сцепленные в замок руки к лицу. Каждый раз это одинаково тяжело, если твоим пациентом становится совсем ещё молодая девчушка.
- Ей сделали экспресс-тест на маркеры. Результаты положительные.
Несмотря на то, что я был готов к тому, к чему мы шли, висок всё равно болезненно запульсировал. Помню, мне было двадцать пять, и я ещё не был квалифицированным врачом, когда впервые сообщил пациенту о том, что у него необратимый диагноз. После, я страдал от мигрени около пяти дней кряду. Теперь, конечно, много воды утекло. Я привык, но это не мешает чувству досады.
- Спасибо, Лара. - Произношу, словно бы потусторонним голосом, не поднимая глаз на медсестру. Она работает со мной уже около семи лет и привыкла, что каждый раз моё поведение меняется. - Пригласи её пожалуйста, в кабинет, ей пора узнать, из-за чего она здесь.
Я наделся, что никогда не увижу её в этих стенах и никогда не узнаю, как она выглядит. Но вот я слышу, как Лара сообщает, что они могут зайти; в следующее мгновение они уже пересекают небольшую, но светлую приёмную; и ещё через мгновение, они оказываются в одной комнате со мной.
Совсем ещё молодая, на вид ей не больше двадцати трёх лет. Уверен, что когда-то, когда болезнь ещё не поселилась в ней, её кожа могла бы буквально светится на солнце - такая белая, почти что мраморная. Длинные локоны могли бы источать мерцание, если бы не эта болезнь, которая всё равно сказывается на ней, замечает она этого сама, или нет. Болезнь всегда видно.
Уставшая и нездорово бледная, она тут же впивается в меня требовательным, свирепым взглядом.
- Здравствуйте, мисс Освальд. - Я опустил руки от лица и сложил их на столе, немного откинулся на спинку кресла в попытках вести себя чуть более непринужденно и естественно. - Мы могли бы поговорить наедине? - Отсутствие кольца на её пальце говорило о том, что сопровождающий не является ей близким родственником - очевидно, не муж, и ещё очевиднее, что не отец, - а подобные разговоры, обычно, должны быть строго конфеденциальными. Но её хрупкая ручка тут же метнулась к его руке и крепко сжала. Справедливо, и я не стал настаивать на своём. Вероятно, ей страшно, и это вполне естественно, что в момент истины, ей не захочется остаться с этой истиной один на один.
Я рассказал ей о том, что мы долго наблюдаем за её показателями и динамикой её состояния, что об этом меня попросил доктор Брауберг, у которого она наблюдается по прочим причинам. Рассказал, что на все её обмороки и головные боли есть веские причины, и что мы не могли пропустить их мимо внимания и именно поэтому ей сейчас приходится сидеть в моём кабинете и разговаривать со мной. Она слушала меня внимательно, не отводя взгляда от моих глаз, а я набрал в лёгкие побольше воздуха.
- Мисс Освальд, у вас злокачественная опухоль головного мозга. Лечение - химиотерапию - следует начать немедленно, мы должны Вас госпитализировать.

Отредактировано Hugh Weller (2014-02-04 23:36:52)

+1

4

- Что, простите?...
Что он сказал? Что он, черт побери, только что сказал?!
Нервный смешок разрывает повисшую тишину. Я не должна смеяться. Это, мать вашу, совсем не смешно! Ни разу! Но нет, я смеюсь, вздрагивая всем телом и прикрыв рот ладонью. Смеюсь тихо, сама еще не понимая, что вот, вот сейчас этот смех перерастет в рыдания.
Нет!
- Это какая-то ошибка? - Смотрю на него требовательно и, наверное, немного зло. Он не виноват, знаю, но... Совсем еще молодой мужчина. Высокий, с броской внешностью и пронзительными глазами, цвет которых я разглядеть не могу. Просто потому, что у самой слезы стоят в глазах.
Нет, это не ошибка. Вижу. Понимаю.
Я начала об этом догадываться еще тогда, когда он попросил Джея оставить нас (ох, лучше бы он и вправду вышел!) Да что там! Я начала догадываться о чем-то подобном уже тогда, когда упала в обморок во второй раз. Без видимой причины, просто так. Сглатываю подступивший к горлу комок и резко прижимаю ладони к глазам. Надо успокоиться. Надо собраться с мыслями и успокоиться... Черчу ладонями линии от глаз к вискам, зарываюсь пальцами в волосы и опускаю голову, чувствуя, как мертвой хваткой сжимается рука Джейсона на моем плече. Его пальцы предательски дрожат.
- Джей, выйди, пожалуйста.
- Таша...
- Выйди! - Не хочу! Не хочу, чтобы он видел меня такую!
Хватка на моем плече ослабевает. Накрываю его ладонь своей и уже спокойно повторяю:
- Выйди, пожалуйста, и подожди меня в коридоре, родной...
Разворачивается, уходит. Вот так, правильно. Не хочу, чтобы он стал свидетелем возможной истерики. Делаю глубокий вдох.
- У вас резиной в кабине пахнет... Или мне кажется? - К чему я это? Впрочем, неважно. Теперь, пожалуй, все неважно. Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом со своим врачом. Мой врач-онколог. Жутко звучит. Никогда не думала, что мне придется подобное сказать о себе. - Как там было у одной русской поэтессы?
Покуда живешь - поневоле в бессмертие веришь,
А жизнь оборвется - и мир не заметит потери.
Не вздрогнет луна, не осыплются звезды с небес...
Единый листок упадет, но останется - лес...

Перевожу дыхание. Губ касается едкая кривая усмешка. Я прямо-таки кожей чувствую, как это простое движение мышц лица доставляет мне страдания. Нет, не физические, скорее моральные. Но сейчас ощущения путаются и мешаются. Меня немного мутит. От мысли, что там, в моей голове, внутри, пульсирует комок опухоли, как мерзкий червяк, пожирающий меня изнутри, становится еще дурнее и жутче. Сердце забивается, стучась, казалось бы, не в груди, а где-то в районе горла. И в темном уголочке сознания робко плачет мысль: "Нет-нет, это не со мной! Это все - дурной сон. Это просто сон. Вот сейчас я проснусь и..."
И ничего. Ни-че-го. Ничего не произойдет.
- И какие же прогнозы? Только, пожалуйста, не надо подготовительных речей и прочих уловок. Я психолог, я наперед знаю, как вы должны себя вести в данной ситуации. Просто скажите мне - я умру, да?
"Или шанс еще есть?" - Последнее не произношу просто от того, что дико, до звериного воя, страшно ошибиться. Страшно спугнуть.
Страшно, что шанса уже нет.

+1

5

- А я врач и я наперёд знаю, как не должны в данной ситуации вести себя Вы, - слегка с нажимом в голосе, но без излишнего давления, моментально парирую я в ответ на её слова. Если бы только вы знали, сколько раз уже эти стены слышали реплики, подобные произнесённой ею.
Она не должна настраивать себя негативно с первых же мгновений, не должна ненавидеть свою болезнь уже сейчас, когда ничего даже не попыталась сделать, но я уже достаточно много времени провёл в кресле онколога, чтобы хоть что-нибудь освоить. И не стал ей этого озвучивать.
К сожалению, большинство из них, моих пациентов, не верят в то, что в любой ситуации, в том числе и в любом заболевании, на пятьдесят процентов из ста они сами предопределяют свою судьбу. Такие вещи, как положительный настрой или мысли, которые материальны, становятся для них чем-то абсолютно запредельным, приближенным скорее к бреду сумасшедшего, нежели ли к здравой материи, к которой можно бы и прислушаться. Большинство из тех людей, что попадают сюда, лишь только услышав слово о раке, становятся уверены в исходе случая, конечно же, больше меня. Как правило, все они склоняются к одному конкретному варианту из двух возможных, мгновенно убеждают себя в его верности и исключительности настолько сильно, что их психология тут же ставит непроходимый блок на все прочие слова, которые я только могу для них подобрать, и потому переубедить их или перенастроить на более светлую полосу мыслей становится задачей в крайне степени неосуществимой. До таких людей становится невозможным донести основную мысль о том, что рака не нужно бояться и от него не нужно шарахаться - с ним нужно всего лишь бороться. На всех возможных уровнях, в том числе - и в первую очередь - ментальном. Психология умеет творить чудеса, нужно лишь только поверить.
Наташа не стала исключением. Она попросила сказать ей то, чего просят практически все, кто узнают свой диагноз. Проще ли им так, или же это обыкновенная жалость к себе - не знаю. В общем-то, ничего другого я и не ожидал здесь увидеть, но тем не менее спешно выдохнул воздух, скопившийся в грудной клетке и провёл ладонями по лицу так, будто бы попытался умыться ледяной освежающей водой.
- В семидесяти процентах из ста - да. - В тот момент с лишком хорошо ощущал, что она выстроила между нами стену, в попытках защититься от моих уловок и лавирований в словах, но я и сам не собирался так поступать. В конечном итоге мы всё равно придём к одному и тому же, так зачем мне кружить над ней, как коршуну над добычей? Глядя в её глаза, заволочённые пеленой слёз, я собирался озвучить ей полный расклад того, как обстоят её дела на данный момент. - Такие злокачественные новообразования стремительно увеличиваются в размерах, в короткие сроки дают многочисленные метастазы и довольно часто возникают вновь - рецидивируют.
С каждым моим словом, которое она впитывала с тщательной внимательностью, её хрупкое тело будто бы сжималось в комок. На её месте, любому бы захотелось провалиться сквозь землю, а если быть совсем уж откровенным, то в данный момент этого хотелось даже мне. Не знаю, чем она так меня тронула, ведь её случай далеко не первый подобный в моей уже довольно длительной практике, но в какой-то момент, пока я разглядывал её личико, мне показалось, что раз я вылил на неё слишком много информацию. Она довольно стойко вынесла каждое сказанною мною слово, ни разу не моргнула, будто боялась что-то упустить или понять не так, но теперь она выглядела немного потерянной. Представить не могу, что творилось в те минуты в её светлой голове и потому дал ей некоторое время, чтобы набраться сил для дальнейшего разговора. Впрочем, эти силы нужны были и мне: всё то время, что она находится здесь, мне казалось, будто она высасывает из меня все мои внутренние духовные запасы.
Я заварил нам кофе. Ароматнейший и вкуснейший кофе, запах которого тут же перебил тот запах резины, о котором ранее говорила Наташа, и протянул одну чашечку ей.
- Но у нас остаётся ещё тридцать процентов, которые рано списывать со счетов. Тридцать процентов - это не ноль и в медицине это довольно много. - Та же ровная интонация, тот же размеренный, чуть властный голос, будто бы наша беседа и не прерывалась на эти минуты. - Как я уже сказал, Наташа, нам следует немедленно начать курс мощнейшей химиотерапии. - Вряд ли она ощутила тот же эффект от вкуса и запаха кофе, что и я, но говорить мне стало намного легче, я почувствовал себя чуть более легко и непринуждённо, раз уж теперь мои пальцы сжимали горячие стенки белоснежной чашечки. - Вы должны будете провести в госпитале некоторое время, потому что такая терапия занимает, в среднем, около месяца. - Я вовсе не собирался на неё давить, но тем не менее, вкладывал в голос ровно столько уверенности и твёрдости, чтобы она ни на секунду не усомнилась в том, что медлить нельзя ни на один день, ни даже - на час. - Плюс, мы должны провести более развёрнутое обследование, чтобы отклонить или подтвердить возможность оперативного вмешательства. 

Отредактировано Hugh Weller (2014-02-06 21:15:39)

+1

6

Первое, что мне хочется сделать - это огрызнуться. Сказать какую-нибудь гадость. Просто так, назло. Но это глупо и я сдерживаюсь. Сдержаться, чтобы не разрыдаться в голос, удается с гораздо большим трудом. Но я прикладываю усилие и все-таки справляюсь. Спасибо доктору... Как бишь его фамилия? Мистер Уэллер, вроде бы. Надо запомнить. Мне с ним теперь частенько придется общаться.
А он молодец. Не стал сюсюкать и утешать меня. Только факты, только хардкор. Так держать.
Итак, семьдесят процентов на то, что я сдохну. Дивно. Обнадеживает.
Куда-то на задний план отступает еще недавно бьющаяся о стенки черепа истерика. На ее место клоками, как густой предутренний туман, наползает апатия.
Это не со мной.
Это меня не касается.
Вот сейчас я приеду домой, лягу спать, потом проснусь, и все будет хорошо...
Да черта с два! Не будет.
Но и об этом я думаю вяло. Подробности, произносимые врачом, я уже не воспринимаю. Они проходят сквозь меня, как вода сквозь сито. Что-то оседает, но большая часть - мимо. Только понимание того, что у меня есть лишь тридцать процентов из ста на успех. Тридцать процентов. Меньше одной трети. Меньше одной трети, с ума сойти!...
Не помню, как в моих руках оказалась чашка с кофе, но глоток я сделала почти на автомате. Горячий напиток обжег нёбо, заставив меня слегка поморщиться и отставить чашечку в сторону. Нет, вообще-то я очень люблю кофе, но сейчас его аромат мешается со все усиливающимся запахом резины, который я, в свою очередь, не люблю и, что самое-то поганое, догадываюсь, что существует этот запах только в моей голове. Но от осознания подобного факта легче не становится, а кофе все так же комком застревает в глотке. Печально, если так будет и дальше. Такими темпами вынужденно придется отказаться от того, что я люблю. Впрочем, как я поняла, в ближайшее время мне от многого придется отказаться.
Почему же тогда мне так спокойно? Почему мне так на все наплевать?...
- Когда конкретно я должна лечь в больницу? - На самом деле сейчас этот вопрос меня мало волнует. Где-то, частью сознания я понимаю, что мне нужно очень многое сделать. Как то: оставить с кем-то Апреля, позвонить в университет и на работу, связаться с родителями, собрать вещи и многое-многое другое. Но почему-то мне сейчас не хочется ничего. Хочется как Скарлетт О'Хара - подумать об этом завтра.
Устало прикрываю глаза ладонями, стараясь согнать в одно стадо разбегающиеся мысли. Осознать. Испугаться, в конце концов, по-новой... Но нет. Внутри пусто. Только смертельная усталость, как будто меня выжали, как половую тряпку. Смертельная усталость... хм, какой забавный каламбур получился.
Давай же, давай, приди в себя, Наташа! Знаешь, что тебя ждет? Химиотерапия. Это когда твой организм заживо будут травить дрянью, от которой сначала нарушится обмен веществ, потом твоя кожа высохнет и начнет облезать клочьями, как старая пергаментная бумага, ноги отекут, как подушки, а потом у тебя начнут выпадать волосы... А еще тебе будет вечно хотеться пить. И боль. Головная боль, боль во всем теле. Многие не выдерживают уже на этом этапе. Ты - выдержишь?
Не знаю. Мне все так же плевать.
- Что мне делать, мистер Уэллер? - Что я имею в виду? Что мне делать конкретно сейчас, чтобы госпитализироваться скорее?
Или что мне делать вообще?...

+1

7

Она ещё только пыталась смириться со свалившейся на неё информацией, а я уже ненавидел себя за всё то, через что её предстояло пройти.
В начале моего врачебного пути колючее чувство вины преследовало меня на каждом шагу. Оно сидело на плече каждого моего пациента и смеялось мне в лицо, а со мной случались даже такие моменты, когда я упивался собственным самобичеванием. Сообщал плохие новости очередной живой душе, а вечером плёлся в бар, где непременно заливал в себя определённую дозу виски. Недостаточную для притупления мироощущения и мыслей, но достаточную для их обострения до болезненных пределов.
К счастью, профессионализм и чувство вины находятся в обратно пропорциональной зависимости. В моей практике настал тот момент, когда я смог сбросить с себя эти путы и освободиться, что было немаловажным условием в моём становлении меня, как опытного молодого онколога. Однако, ей удалось подорвать то, что за последние годы мне начало казаться перманентным и нерушимым.
Сейчас я будто бы приговаривал её на продолжительное хождение по мукам и совершенно забывал о том, что во всём, что с ней происходит, нет моей вины. Мне не хватало пощёчины здравого смысла.
Уэллер, очнись, ты не Господь Бог, и не ты поместил эту мерзкую тварь в её тело. Не тебе и решать, как обстоятельства сложатся дальше и будет ли она жить, это решать даже не ей самой! Оказавшись под гнётом тяжелейшего чувства вины перед этой девушкой, я брал на себя слишком много, и, кажется, даже понимал, на сколько это глупо. Но почему тогда оно так гложет и прожирает изнутри.
- Сегодня, мисс Освальд.
Со страшной силой из меня рвались наружу всяческие смягчающие этот ответ слова. Таки, как например, "желательно", или "я бы рекомендовал", или "лучше всего было бы". Но сделав усилие над собой, я просто проглотил их и не дал им соскочить с губ. Её нужно госпитализировать сегодня.
И я твёрдо знал, что буду непреклонен в этом вопросе. Знаете, иногда мне кажется, что я хватаюсь за жизни своих пациентов в разы сильнее, чем они сами за них хватаются.
- Молодой человек, который приехал с Вами, может привезти Вам необходимые вещи?
Тогда мне показалось, что в её серо-зелёных глазах скопилась вся растерянность мира, перемешенная со всепоглощающей пустотой. Она будто тонула в самой себе и не пыталась предпринять хоть каких-нибудь мало-мальских попыток остаться на плаву. Это страшное явление, на самом деле, видеть, как чьи-то глаза тускнеют и заволакиваются пеленой безразличия. Потому что самое ужасное и практически необратимое, что может сделать человек, это опустить руки. Для меня подобные проявления оказываются страшны вдвойне, потому что раз за разом я оказываюсь не готов с этим смириться.
- Я оформлю Вам больничный начиная с сегодняшнего дня. - Не знаю, слушает ли она меня, но тем не менее преследую цель убедить её в том, что все проблемы, связанные с её внезапной госпитализацией, решаемы. Что единственное, на чём ей нужно сейчас сосредоточиться, это она сама и предстоящее ей серьёзное лечение. Впрочем, это действительно так. Проблемы, важнее проблемы её выздоровления, не возникает в ближайшее - и не очень ближайшее - время.
А в какой-то момент она вдруг стала выглядеть так, словно вот-вот сломается. В смысле, прямо здесь, у меня в кабинете, через считанные мгновения. Совсем ещё юная и хрупкая, она вдруг оказалась одна против всего мира, который выдвинул ей это испытание. Ей двадцать четыре и это совсем не детство, она уже взрослый человек, способный к самостоятельной жизни, но теперь казалась ребёнком, который нуждается в поддержке и опоре. В твёрдой руке. Я поймал себя на мысли, что надеюсь, что всё это сможет ей дать тот человек, ожидающий её в приёмной моего кабинета.
Её вопрос не застал меня врасплох, но я невольно поморщился. Затем, правда, списал это на якобы затёкшую ногу и переменил позу. Мне не нравится отвечать на такие вопросы, потому что всё, что я могу сказать, звучит слишком шаблонно. А шаблоны - не лучший вариант в нашем случаи.
- Мисс Освальд, - Боже, как же тяжело. Машинально поправляю халат, застёгнутый на все пуговицы, кроме самой верхней. - Я прошу Вас понять одну важную вещь. - Я внимательно посмотрел на неё и продолжил лишь тогда, когда её взгляд зафиксировался на моём. Мне не хотелось бросать слова в пустоту. - От Вас требуется только не опускать руки. Да, это достаточно много. - На самом деле много, отрицать это было бы глупо и наиграно. - Но всё дело в том, что с того момента, когда вы сдадитесь и поставите крест, я уже ничего не смогу сделать для того, чтобы Вам помочь, как бы сильно этого не хотел.
Пульсирующая боль в виске нарастала. Была ли она связана с эмоциональным напряжением или же с едким запахом резины, доносящимся с улицы, но становилась нестерпимой.
Кажется, в данный момент во мне больше не осталось возможностей найти ещё-какие либо слова для Наташи, да и, в общем-то, едва ли она в них нуждалась именно сейчас. Их будет сказано ещё много, ведь теперь нам предстояло видеться каждый день, и всему должно быть своё время.
- Ты получила довольно много информации на сегодня. - Я внезапно переключился в своём к ней обращении, но вышло это даже как-то естественно и не вычурно, не резало слух. Теплоты в голосе больше, когда официоз сдаёт свои позиции. - Теперь тебе нужно отдохнуть, я попрошу, чтобы тебя проводили в палату.
Нажав на кнопку голосовой связи, я сообщил Ларе, что молодой человек может вернуться в кабинет и что нужна сестра, которая проводит их в нужное отделение.

Отредактировано Hugh Weller (2014-02-08 22:48:12)

+1

8

Сегодня.
Вот так, без какой-либо подготовки, без возможности настроиться, собраться с мыслями... Да просто собраться, в конце-то концов!
Сегодня.
Сегодня закончилась моя жизнь. Жизнь, в которой было место всему - и безрассудству, и бешеной скорости, и верной дружбе, и неверности жениха, и путешествию в неизвестность, и случайному браку, и страху... и счастью. Жизнь в огромном, почти безграничном мире, под куполом всегда меняющегося неба, под лучами калифорнийского солнца.
Сегодня начинается новая жизнь. Отныне четыре стены, запах лекарств, боль и... борьба. Да. Я буду бороться.
Наверное...
Я все равно не до конца осознаю все то, что со мной происходит, а, главное, что меня ждет. Я, наверное, просто не хочу этого осознавать. Знаете, это как дети прячутся в шкаф во время пожара, уверенные, что несчастье их там не настигнет. Глупо. Глупо, но, Господи, иначе просто не получается! Иначе слишком страшно. Этот страх больше меня самой. Он просто не умещается в моем теле, не укладывается у меня в голове. Он похож на бушующее море, этот страх. Ему конца и края не видно. Этот страх неконтролируемый, как лесной пожар. И такой же разрушительный.
Поэтому я тоже прячусь в шкаф.
Доктор что-то еще говорит. Я добросовестно смотрю в его глаза, но смысл его слов не доходит до меня. Он обтекает меня, как воды ручья - случайный камень. Я только вижу, как шевелятся его губы. Вижу, как пульсирует жилка на его виске, как он непроизвольно слегка морщится. Как сжимает рот, как будто ему больно и тяжело говорить.
Сколько человек уже слышали от него эти слова? Сколько человек сидели вот так же напротив, следя за его выражением лица, стараясь отыскать в его глазах хоть один намек на то, что все будет хорошо, что шанс все-таки есть?
А сколько из них реально выжили?
Нет. Это риторический вопрос. Наверное, я все-таки не хочу знать на него ответ. Даже если ответ на самом деле достаточно жизнеутверждающий, и выздоровели многие... кто-то же все равно умер. И я могу к ним присоединиться.
Интересно, а каково это - знать, что твой пациент не выкарабкается? Подписывать ему смертный приговор.
Глупо! Глупо об этом думать. Но меня тянет на философию. Мне хочется понять, что чувствует мистер Уэллер. Наверное, мне этого так хочется просто потому, что я не хочу осознавать, что именно в этот момент чувствую я. Это очень удобно - ставить себя на место кого-то еще. Это просто - примерять чужую шкуру, строить догадки, анализировать. Лишь бы при этом не думать о своей собственной горячо любимой (а порой так и вполне себе ненавистной) шкуре.
Лично я свою шкуру очень даже люблю, и расставаться с ней мне как-то не хочется хотя бы в ближайшие лет пятьдесят.
Интересно, а как это - умирать? Нет, в смысле, не больно ли это, а в смысле - что дальше-то?
А дальше, судя по всему, ничего. Просто.
От этой мысли меня реально передергивает. Липкий холод пробегает по позвоночнику, заставляя вздрогнуть и на секунду прикрыть глаза. Да черт с ним, с тем, что я двигаться не смогу. Говорить не смогу, есть... Я думать не смогу! Некому будет думать. Не будет меня. Закончится этот беспрерывный поток самоосознания. Иссякнет. Только пустота. Хотя нет, пустота - это категория для живых. Для меня больше не будет ничего. И казалось бы, какая разница? Меня это больше не будет волновать. Потому, что просто не будет никакой меня.
Но...
Господи! Ну почему?!
Вздрагиваю от того, что сзади на плечо ложится холодная рука. Это Джей. Успел вернуться. От пальцев неуловимо тянет запахом табака... опять курил. В этот момент я вспоминаю, что доктор Уэллер велел его пригласить. Его и медсестру, чтобы проводить меня в палату.
Это значит, что домой я сегодня не вернусь.
Это значит, что я черт знает когда вернусь домой. Если...
Если, конечно, вернусь.
На автомате киваю врачу, кладу ладонь на руку Джейсона и, уже выезжая на инвалидном кресле из кабинета тихонько спрашиваю его:
- Слушай, а в кабинете правда пахло резиной? - Или у меня уже ольфакторные галлюцинации?
- Правда.
Эти слова заставляют меня улыбнуться. Впервые за последние несколько часов...

+1

9

Тот удушающий августовский день длился для меня ещё бесконечно долго.
В тот день, вплоть до самого окончания моего приёма, мне мерещилось её светлое личико, обременённое тяжёлыми эмоциями от свалившихся от неё новостей. Иной раз мне приходилось с силой потирать глаза, до того сильно, что на внутренней стороне век расплывались кроваво-алые узоры, или огромными глотками выпивать стакан холодной кристальной воды, - да что угодно, лишь бы только избавиться от этого образа, от этих печальных глаз, то и дело ярко всплывающих в памяти.
Наверное, у каждого врача в своей практике случаются такие пациенты, которые, по тем или иным причинам, надолго заостряются на задворках сознания, о которых помнишь до самой гробовой доски. Вернее - вспоминаешь, время от времени, придаваясь ностальгии по былым годам.
Возможно, где-то в глубине души я слишком сильно романтик, но на протяжении всего своего обучения в университете, на протяжении всей интернатуры и ординатуры я был уверен, что мне не грозит столкнуться с подобными случаями. Лишь потому, я считал, что в столь тяжёлой сфере, как онкология, нельзя выделить кого-то одного из общего фона - ведь, я думал, ты всех одинаково пропускаешь через своё сердце и за каждого у тебя, так или иначе, будет болеть душа. И частично я оказался прав.
Ты действительно пропускаешь всех через сердце, если только вообще расположен к человечности, разумеется. Но даже здесь случаются исключения. Когда ты не просто сопереживаешь и ночами, иной раз, спать не можешь, придумывая ходы-выходы и варианты лечения, но когда понимаешь, что на этот раз тебя, казалось бы уже матёрого и ко всему привыкшего, задели слишком сильно.
И это зависит даже не от диагноза и не от прогнозов. Это зависит от самого человека.
- Лара? - проговорил я в аппарат голосовой связи, но она не стала мне отвечать. Вместо этого, буквально через мгновение, возникла на пороге моего кабинета. Сморщила свой красивый тонкий носик и сказала, что в кабинете ужасно невкусно пахнет резиной. Действительно, что есть, то есть, и как я только здесь день прожил. - Лара, убедитесь, пожалуйста, что курс химиотерапии мисс Освальд начнут незамедлительно. - Медсестра кивнула мне в ответ, но осталась стоять в дверях, будто ожидала дальнейших указаний. - Когда я говорю "незамедлительно" - я имею ввиду незамедлительно. - В моём голосе проскочило непонятно откуда взявшееся раздражение, а её губы, накрашенные малиновый помадой, обиженно сжались в плотную линию. - Сходите, пожалуйста, и проверьте, начала ли Наташа получать лечение, а затем доложите мне.
Дверь кабинета хлопнула и я откинулся на спинку мягкого кресла, прикрыл глаза. Висок все ещё мучительно пульсировал, с каждым часов всё сильнее. Признайся, Уэллер, ты никогда не отличался особой стрессоустойчивостью. Признайся, что как бы ты не любил свою работу, но ты уже знаешь, что рано или поздно, она тебя доконает. Годы идут, профессионализм возрастает, но человеческие слабости, которые нет-нет да скроются под слоем пыли, всё равно дают о себе знать.
И знаете, что самое страшное в моей работе? Осознание этого вдруг очередным грузом навалилось на мои плечи, Наташа будто бы раскрыла ещё шире мои и без того открытые глаза, смотрящие на мир через призму реалиста. Это адский круг, или скорее - круговорот, который ничто, никакие высшие силы даже, не способно разорвать. Я вернусь сюда и завтра, и послезавтра, и через год, и через два, и я буду лечить этих людей так же, как и буду смотреть, как они умирают.
Сдёрнув со спинки свой тёмный пиджак, я накинул его на свои плечи и стремительным шагом вышел из кабинета. Мне хотелось поскорее уйти отсюда, прочь из этого треклятого отделения.
По пути к выходу, я прошагал мимо её палаты и украдкой заглянул внутрь. Медсестра снимала капельницу, видимо, лекарство уже успело прокапаться полностью. Переступая порог, она налетела на меня, в буквальном смысле этого слова, но я не дал ей упасть, придержав за локти и извинился за свою неосмотрительность. Девушка же в свою очередь сообщила мне, что Наташа заснула, и я благодарно кивнул в ответ.
- С ней всё будет хорошо. - Скорее, я проговорил это самому себе, чем растерянной сестричке. - Всё будет хорошо.
И, не отвлекаясь уже больше ни на что, я вышел из клиники, чтобы вновь вернуться сюда завтра и продолжить бороться за жизнь вместе с каждым из своих пациентов.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » диагноз