Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » При встрече будем играть в счастливых людей.


При встрече будем играть в счастливых людей.

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Участники:
Ruth Oscar Hansen&Liam Flanagan
при участии Shane Guido Flanagan
Место:
Сакраменто
Погодные условия:
1 марта 2014г.
О флештайме:
очередная встреча после очередной разлуки
со мной ничего не бойся. ни старости, ни кариеса, ни долгов, ни длинных чеков, ни голода.
есть драгоценности, получше бриллиантов, сапфиров и золота.
устанешь от мира, пыли, когда люди будут похлеще тигров рычать.
приходи. без приглашения. уткнись в плечи. мы будем молчать.
© Джимми Паркер

+3

2

Внешний вид

http://s9.uploads.ru/ZgE2K.jpg

Международный аэропорт Сакраменто… Муравейник, а не аэропорт. Столько народа каждый раз, когда Лиам бывает в нем. Сегодня он даже не стал заходить, с улицы наблюдая за приземлением самолета из Бостона. Тот же рейс, то же время прилета, каким и он прилетел в город два года назад. И остался. Сейчас там была Элис. Его Рут. И не только она…
Билл пытался сдерживать свое состояние, но колотящееся сердце было сложно контролировать.  Обычно для тех отцов, которые с рождения видят ребенка рядом, первые пару месяцев ребенок – кусок мяса срущий. Не более. Потом появляются эмоции, привязанность. Лиам не знал, что он чувствует, но что-то было, какое-то осознание того, что его сын существует. Ведь все, что ирландец успел подарить ему – это имя. В честь деда Лиама, который приехал в Бостон в сорок девятом из Белфаста.
Шейн… Шейн Флэнаган. Ребенок, рождение которого было – нет, слишком пошло и банально называть чудом – было чем-то, что словно разорвало устои двух человек. Ребенок, само появление которого было против всех правил, которые создала жизнь вокруг Флэнагана и Рут.
…Все началось в ноябре прошлого года, когда колумбийцы снова возобновили свой крестовый поход против Ирландца, попытавшись проникнуть в палату к Элис в больнице. На следующий же день беременная девушка полетела в Бостон. На имя Элис Уильямс было куплено в тот день пять авиабилетов, и только один – на совершенно временный паспорт. В Бостон, к родителям Лиама. Это ведь даже хуже, чем привести такую девушку в дом и сказать «Папа, мама, это Рут, и она будет снами жить!», это – послать к родителям, с которыми ты годами поддерживал очень осторожную связь, беременную подругу. А самому остаться на Западе. Что превратило жизнь Флэнагана в такой бардак? Он сам? Враги? Судьба, рок? Не имеет значения… Какие силы помогали колумбийцам, и только ли они жгли почву под ногами Ирландца – неясно. Но спустя три месяца стало ясно, что Рут и Шейну бесполезно оставаться там, в Бостоне. Достанут так же легко, как достанут здесь. Но здесь для этого придется переступить через агонизирующий труп Ирландца. А при осуществлении плана Лиама в ближайшие дни, навредить Шейну – значит будет перейти дорогу Дону Монтанелли.
Рут несла переносную кровать для ребенка так, словно это была дорожная сумка. Выйдя из здания аэропорта, она огляделась, своим угрюмым взглядом нашла Билла и почапала в сторону верного «Доджа», на который опирался задницей ирландец, не проявляющий никаких внешних эмоций по отношению к подруге и кроватке, в которой лежал его сын.
Флэнаган поправил глок за поясом, будучи почти на военном положении последнюю неделю. Отца пытались убить. Или маму. Или Рут с Шейном. Или всех скопом. О случившемся знал лишь сам Лиам со слов отца. Возвращаясь домой вечером, Флэнаган-старший наметанным глазом рекрута ИРА в молодости определил слежку за домом и попытался пойти напролом выяснять. Два небрежных выстрела, лишь своей поспешностью и небрежностью только напугавшие отца, дали понять – оставаться в Бостоне не следует. Родители улетели в Белфаст до осени, отцу удалось получить в университете командировку в североирландский Квинс.
Рут полетела в Сакраменто. Что бы ни случалось, все возвращается туда, где и начиналось. В самые ключевые моменты. Когда Лиам уселся в машину, Рут уже пересадила Шейна из кроватки в детское сиденье, установленное накануне на заднем сиденье.
Билл повернулся и впервые посмотрел в лицо сына. Глаза матери по цвету и отца по форме. И скулы будут как у Рут, когда повзрослеет. Челюсть флэнагановская. Мысли о внешности Шейна, не имеющие под собой логического обоснования, проносились в голове Лиама… Он протянул руку и с каким-то осторожным любопытством протянул два пальца сыну – указательный и средний. Тот мгновенно ухватился за них и засмеялся, пуская слюни. Флэнаган прикрыл большим пальцем ладонь ребенка с тыльной стороны и легко сжал. Странное и нелепое рукопожатие сына и отца, которые уставились друг на друга с равным любопытством и восторгом.
В некоторой отрешенности Лиам перевел взгляд на Рут, взял ее лицо в ладонь и наклонился, прижавшись губами в висок. В этот момент заливисто засмеялся Шейн. Миниатюрные ладони ребенка тянулись к матовой рукоятке глока, выглянувшей из-за футболки Билла… Последний вытащил пистолет и сложил в бардачок, непонимающе нахмурившись.
– Как мама с отцом? – этот вопрос был уже для Рут, – Как ты?

+2

3

[mymp3]http://content.screencast.com/users/Bloshchinskaya/folders/Default/media/4484c739-8882-4ef3-bd4b-30c54b070aab/London%20Grammar%20-%20Wrecking%20Ball%20in%20the%20Live%20Lounge.mp3|не знаю почему она[/mymp3]
Я была не в восторге от этого всего. Я с самого начала не понимала почему я должна ехать к его родителями. Меня всегда кто-то да хотел убить. Это не было секретом. Колумбийцы или нет, это уже не играло такого огромного значения. Просто в этот раз меня убить желали чуточку сильнее обычного, так как опасались меня сильнее обычного. А так то ситуация не менялась. Всех куда больше заботил тот паразит, который жил во мне. И Лиам, заботясь о своем ребенке не придумал ничего лучшего, чем спрятать меня у своих родителей. Семья… Это все напоминает круги ада. Врачи, уколы, больница, уйма ограничение, отсутствие героина, ребенок и вот, как завершающее звено – родители. Не смотря на все мои сопротивления меня все отправили в Бостон. Решающую роль в этом во всем сыграло покушение. В стенах больницы это было даже слишком легко. Что стоит устроить какой то несчастный случай для беременной наркоманки на реабилитации.  Совершенно никакого труда. И я сейчас совершенно не хочу вспоминать в деталях то, как мы приехали и как меня представили, и как вообще все дни там тянулись. В итоге все окончилось тем, что меня нашли и там, а значит не имела никакого смысла более там оставаться. Я даже и рада тому, что так сложилось. Итак, 1 марта. Самолет приземляется в аэропорту Сакраменто. Со мной небольшой чемодан вещей и ребенок. Шейн Гвидо Флэнаган. Второе имя появилось по понятным причинам. Гвидо Монтанелли был тем человеком благодаря которому этот ребенок вообще появился на свет. А должен ли был? Это все так неправильно. Так не по законам. Не естественно. Я никогда не хотела детей. Мне никогда не нужно было это всё. Я не способна быть матерью.  У меня даже молока не было. Не кормила я его. И не подходила лишний раз. В основном им занималась мать Лиама. Я же сторонюсь этого мелкого. Мой сын.. это даже звучит дико. Иду к выходу, к конкретной точке, где мы с Лиамом договорились встретиться. И вновь это странно чувство. Я не знаю, как на него реагировать. Я не знаю, как с ним говорить. Подхожу и конечно же молчу. Вот она я. Завтра нашему ребенку будет два месяца и он видит его впервые. Другая бы огорчилась этому факту. Но не я уж точно. Такие, как мы в принципе не должны становится родителями. Такие, как мы ими и не становятся. Что случилось с мироустройством в этот раз вообще не понятно. Зачем нам он? Чтоб что-то доказать, показать, чему-то научить? Да ладно… в мире всё совершенно бессмысленно. Мы рождаемся, жрем, срем, дышим, иногда барахтаемся против течения. Продолжается это конечно же совершенно недолго. До первого подводного камня. А в итоге все равно умираем и сгниваем на удобрение. Дети не являются целью, не наполняют наше существования смыслом. Такие же люди, как и каждый из нас. Только лишь усложнение. Мы усаживаемся в машину. Я все так же молчу. Как и всегда. Героин по сути не менял меня. Как оказалось. Да, он нес разрешение и зависимость. И моральная тяга вполне имела место быть. Я говорила, говорю и буду говорить, точнее считать, что бывших наркоманов не бывает. Я была и оставалась той самой Рут, что была и ранее. Под кайфом или без кайфа. Героин был лишь, как прилагательное. Что-то, что помогало мне переваривать весь мир, который я построила вокруг себя. Со всей грязью и гнилью. Ни одна девушка не сможет переварить все то, что было со мной в здравом рассудке и на трезвую голову. Моё безумие даже не последствия, это необходимая мера, способ для существования. Разве нормальная ячейка общества сможет на себя принять работу с теми людьми, с которыми я порой имела дело. Это сейчас мой непосредственный босс – Гвидо. Ранее все было совершенно иначе. И взять того же Руссо, который меня вряд ли за человека считал. По крайней мере до последнего времени нашего сотрудничества. Это уж под конец из него как-то местами выплывало что-то более схожее на человеческое отношение. Естественно это всё весьма условно. Я сижу рядом с Биллом, он целует аккуратно меня в висок. И я все еще не знаю, как мне на него реагировать. Это странно. Всё странно. На заднем сидении клубком лежит кошка. Та самая, что вечно трется в ногах у Ирландца. Которая сама выбрала себе, нет, не хозяина, а своего человека. Кошка, которая слепо следует за ним и этим самым заставляла раз за разом пугаться подобной привязанности и бежать, как можно дальше, как можно глубже зарываться на дно. Кошка, которая своим покорным сидением рядом с ним пугала обречением на потерю свободы. Любая привязанность влечет за собой утерю воли.
- Они немного взволнованы тем, что на нас всех покушались.
Глупое покушение на самом деле. Куда удобнее было бы просто пробраться в дом ночью, когда все спят. Пустить газ и взорвать дом ко всем чертям вместе с нами со всеми. Но нет, от чего-то они решил убрать нас самым банальным способом. На этом и погорели. Конечно же если их целью было погореть и привлечь внимание, то тут эффекта нужного добились. Не стоит отметать вариант того, что это всё было очередным предупреждением. Мол мы все о вас знаем, не спрячетесь. Я могла бы спрятаться. Это я умею делать, пожалуй, лучше, чем кто-либо. Но прятаться нужно в одиночку и не имея никаких планов и логической цепочки. Любую логическую цепочку, любые расчеты можно раскусить и разгадать. И конечно же прятаться нужно в одиночку, а не со спиногрызом в обузу.
- Обними меня, - словно говорит что-то другой моими губами. Как-то уж слишком неожиданно для меня самой это прозвучало.  Внешне оставаясь все такой же отстраненной просить у него об объятиях. О том, чего я никогда и ни у кого не просила. А двадцать восьмом году жизни начинать просить об объятиях. Если всю жизнь получаешь пинки, эта просьба вроде как не должна звучать странно. Или нет?
- Они все равно не успокоятся, пока не уберут тебя и меня.

+2

4

Лиам чуть отстранился, склонив голову, когда Рут стала говорить о родителях. Вся эта масса произошедшего – его вина, его ответственность. Впервые он втянул родителей, и непонятно, получится ли уберечь их потом. В этом хотя бы стратегия оттягивания опасности на себя была адекватной. Идиотское самобичевание. Все, что случилось, произошло лишь потому, что Флэнаган изменил однажды своей привычной стратегии, остался в этом городе. Сделал это в тот вечер, когда встретил ее… Девушку, которая сидела рядом, которая стала его основным теплом и его основной болью. Его Алисой.
– Вряд ли слегка, да? – Билл невесело ухмыльнулся, повернув голову к девушке. Да уж, в ее глазах любая взволнованность была бы такой… «Слегка». Девушка, которая не умеет бояться и избегать проблем.
А еще ирландцу в глаза бросалось то, с каким пренебрежением Рут относилась к сыну. Нет, это было даже не пренебрежение, это было неумение относиться иначе. Привязанность к самому Биллу была для нее иррациональной и необычной, и мужчина прекрасно это понимал. Рут не хотела многого в этой жизни, связанного непосредственно с ним – не хотела зависеть от него эмоционально, не хотела привязываться, не хотела этого ребенка сзади в конце концов. Но все это было. И тем удивительнее была от нее внезапная тихая и спокойная фраза обнять. Без излишней эмоциональности.
Лиам попытался было выразить удивление, даже успел открыть рот, но понял, что ни к чему это, и просто подтянул Рут к себе, неуклюже подтянув ее с ее тонкими и длинными ногами через коробку передач, усадив ее так, что Элис упала попой между его разведенных бедер боком на нем сверху. Благо, «Додж» со своей просторностью позволял не ютиться.
И Ирландец обнял ее, обнял свою Кошку так, словно соскучился. И он действительно соскучился. Несмотря на то, каким сложным и непонятным оказался последний год. Год, когда их привязанность друг к другу боролась со страхом этой привязанности и попытках искать спасения от этого непонимания в других людях.
Сейчас она была рядом. Его Рут. И он обнимал ее, прижимая хрупкое и на удивление нежное тело к себе. Жизнь с людьми приличными и обстоятельными, какими были родители Флэнагана, пошла на пользу внешнему облику девушки – кроме очевидного румянца появилось кое-что, а вернее исчезло. Исчезло то острое покалывание ее ребер, когда приходилось прижимать ее к себе ранее. Пусть оно было заметно лишь кинестетически, но заметно. Откормили Рутю в Бостоне. И пахла девушка хорошо. Лучше, чем возвращаясь порой с улицы.
Обнимая ее, приехавшую с сыном, Лиам ощущал одновременно спокойствие и тревогу. Прижимаясь губами к щеке, Билл скользнул ими и встретил губы Рут, поцеловав с самой теплой заботой, оставив в жесте лишь эту эмоцию.
– Они все равно не успокоятся, пока не уберут тебя и меня.
"Заебутся..."
– Да. И знаешь, что мы сделаем, чтобы убрать они осмелились меня, и на крайний случай тебя?
Флэнаган поймал взгляд Элис, на удивление наполненный любопытством – очень чуждым ей чувством. Не дожидаясь вопроса, которого все равно бы не дождался – Рут хватило бы на вопрос глазами, любопытство словесное уже было недостижимым – Лиам улыбнулся, пусть и снова грустно, и сказал:
– Мы должны сделать Монтанелли крестным Шейна. Он уже носит имя дона. Крестный сын Гвидо Монтанелли будет иметь шансов выжить гораздо больше, чем есть у нас. И, будем честны – шансы матери на выживание тоже вырастут.
Билл прижал Рутти еще крепче, не зная, насколько ненужным или нужным будет то, что он собирается сказать.
– Потому что если я останусь лишь с Шейном… – ирландец наполнил свой голос, свои глаза, свою душу той атмосферой, которая была подобна черным крыльям, заполнившим пространство салона машины, – Я не останусь лишь с ним, нет.
Оглянувшись, мрачный Флэнаган поймал взгляд сына, который словно видел то, что он всегда считал лишь каплей своего воображения.
– Крестный – Гвидо. Кто станет матерью?

+2

5

Я сама не понимаю какие эмоции, какие чувства, что вообще я ощутила при встрече с ним сейчас. Что я должна была бы ощущать. Хотя… разве когда-то это вот «должна» распространялось на меня? Вряд ли. Я никогда никому ничего не была должна, пока я сама не решала, что да. Это от меня требуется. Я просто позволяла себе быть той, кем я была и быть той, кем я есть сейчас. Ни больше ни меньше. И никто в целом мире не может решить этого за человека. Вся наша  жизнь складывается именно так, как мы позволяем или не позволяем себе. Ограничения, которые существуют, на самом деле существуют только у нас в голове. Эмоции, которые существуют выдуманным нами для нас. Или навязаны обществом. И опять же навязаны только потому что мы позволяем навязывать. Замкнутый круг. Я не знала, что я ощущала даже сейчас. Не знала что именно себе позволяю. Но я прекрасно знала, что я хочу, чтоб он сейчас меня обнял. Когда-то он снял меня не в самом приличном баре и отвел к себе в номер. Когда-то ему нужна была я. Да-да, именно я. Не кто-то другой, не другая проститутка, не просто девочка, не просто свободные уши. Ему нужна была кошка, которая теперь постоянно черной тенью метается за ним куда бы он не пошел и куда бы его не решила бросить жизнь. Теперь же он был мне нужен. Не вчера, не завтра. Это не важно. Этого всего просто не существует уже или не существует еще. Есть только этот момент. И все, что я знаю -  это то, что я хочу, чтоб он меня обнимал. Он целует меня и говорит. Как всегда – всегда говорит. Ничего не меняется. Я слушаю. Без лишних вопросов жду, пока расскажешь, что же вдруг может спасти наши шкурки. Я от чего-то совершенно не боюсь. Мне не страшно, что меня убьют. Просто не страшно и всё. Это совершенно не означает то, что я с удовольствием лягу в гроб, еще и гвозди принесу для того, чтоб мне крышку забили. Но страха нет. Я внимательно слушаю Лиама. Возрастут ли? Ни мои, ни его шансы не вырастут. Разве что Шейна. Но даже и это совершенно не обязательно. Люди, которые ближе к верхушке мафии больше подвержены риску. Это не является какой-то глубокой тайной или откровением. Другой разговор, что убивают их аккуратнее и прочитывают детали. Это дает не шансы, это дает время. Год, два, десять. Не важно вообще. Просто оттягивает вероятную кончину. Шейн тем временем начинал засыпать. Я покормила его недавно, в самолете практически перед приземлением. Не грудью. Как-то уж с кормежкой не сложилось. Молоко пропало сразу же и наш с Лиамом ребенок растет на молоке из бутылочки. Разбавленном. Меня это не огорчает, должно было бы огорчать, но не огорчает. Да и нет ничего удивительного в том, что я не могу кормить грудью. Удивительно вообще то, что этот ребенок появился на свет. Его не должно было быть. Его не могло было быть. И тем не менее он сейчас мирно лежал на заднем сидении автомобиля, погружаясь в мирный сон. Ребенок ведь не знает, что его родителями, как и ему самому грозит такая опасность, что не каждому присниться в страшном сне. Думаете, что нам позволят умереть быстро? О нет. Вы ошибаетесь, вы ой как ошибаетесь. Если уж до нас доберутся, то убивать будут со всей жестокостью и садизмом. Так, чтоб мы умоляли убить нас скорее. Если останется с Шейном… Да, я была мишенью номер один. Обо мне знали мало. Всё, что они могли достать – это вырванные из контекста факты. Которые очень трудно было сложить в общую картинку. И даже та картинка, которую обо мне можно получить вряд ли бы объяснила моё нынешнее положение. Их незнание делало меня особо опасной. Следом за мной шел Лиам. Его следовало убрать следующим. Сам Шейн не значил совершенно ничего. Он был слабым звеном, на которые теперь они могут надавить. И если же убрать нас с Лиамом, убрать Шейна следовало бы разве что для чистоты дела. Мы с Биллом смотрели на сына. Еще минуту назад засыпал, теперь смотрел во все глаза. Мать Ирландца могла быстро убаюкать своего внука. Это удавалось ей так легко и естественно.
- Агата Тарантино.
Даже без раздумий. Я мало имела вообще каких либо дел с женщинами. Уж тем более у меня не было подруг. Почему же Агата? Она была такой, как я. Не буквально и не по грубым фактам. Мы вели разную жизнь, у нас разные взгляды на мир и моральные принципы. Но не смотря на это мы с ней похожи. Мы виделись с ней в больнице, когда я лежала на реабилитации. Не желающие быть взаперти. Вечно под чьим то прицелом. И выброшенные на обочину. На дно. У каждого свое дно и каждый на своей глубине. Каждая из нас привыкла заботиться о себе сама. Может быть делать террористку крестной не самая лучшая идея, но более никого я не хотела предлагать. Да и сами крестины не были для меня чем-то значимым. Если бы Билл сейчас не сообщил об этом намерении, я бы и заикаться не стала. Отвожу взгляд от сына и перевожу на Ирландца. Я знаю, что я должна ощущать сейчас. Я скучала. Целую его в губы аккуратно. Кто мы друг другу вообще? Определить значит ограничить. И от чего я попалась на то, чего так яростно избегала все годы. Привязалась, привязала.

+2

6

[mymp3]http://content.screencast.com/users/Myzon/folders/Default/media/4928801a-01d5-47a3-a6ac-344e1bb8bfce/ag.mp3|Так...[/mymp3]
Агата?.. Лихо. Лиам думал было лишь о том, что причастность к Шейну будет лишь у дона Семьи, а тут еще и Тата, весьма не последний человек той организации, которую выстроил вокруг себя Монтанелли. Билл действительно не особо заморачивался по поводу кандидатуры на роль крестной матери, считая это скорее формальностью при таком первоначальном выборе, но Агата действительно была идеальным вариантом. У нее прекрасные взаимоотношения с Гвидо, у нее очень непредвзятая симпатия к Рут – и это, надо сказать, взаимно. С самим Флэнаганом прекрасные взаимоотношения и отсутствие видимых и мнимых конфликтов. Опять же, происхождение Тарантино делало ее скорее всего католичкой, а упрямый Лиам хотел крестин сына именно по латинскому обряду.
– Хорошо, пусть будет Тата, – ирландец прижал девушку теснее, снова наслаждаясь ей рядом.
Все вышло очень ненавязчиво. Он хотел бы объясниться с Рут по поводу всего, что было, по поводу всего, что было в его жизни во время ее отсутствия. Но все это стало несущественным, неважным. И ненужным. Рут проявила себя человеком, которая готова стать его. Сделала свой выбор, когда бы этот выбор ни кончился. Сейчас – она приняла правила игры Лиама.
Шейн засыпал, а Билл раздумывал, ощущает ли себя отцом. Так то, пора бы уже, не мальчик давно. Но все же, это неожиданно. У него не хватило времени прочувствовать это с тех пор, когда Элис забеременела, куча сил была направлена на то, чтобы заделать все возможные дыры в информационном поле, создать потоки дезы и оградить по максимуму девушку от посягательств со стороны кого бы то ни было. А потом – когда все сделанное оказалось недостаточным – пришлось спешно предпринимать усилия по вывозу Рут из города и безопасной ее переправке в Бостон.
…И ведь самая жопа, что и сейчас все зазря. Только подставил непричастных людей. Конечно, отец сказал бы, что жизнь внука и его матери стоит любых покушений в Бостоне, но Лиам не хотел, никогда не хотел таких просчетов для себя.
– Мне поговорить с обоими или кому-то хотела бы предложить ты сама?
На самом деле, Биллу отчетливо казалось, что предложение, поступившее со стороны матери, было бы приятным и уважительным. Или по крайней мере, со стороны их обоих. Но договариваться скорее всего придется по телефону, а поэтому Флэнагану было интересно, как лучше решить этот вопрос. С одной стороны, пустяковый, но очень насущный. Ах да, телефон…
Потянувшись, чуть нагинаясь через бедра Рут, к бардачку, Лиам вытащил из него телефон.
– Соскучилась по нему?
Непонятно, каким образом девушка месяцами бродяжничества умудрялась сохранять эту потертую и потрепанную трубку-ветерана, но ирландец сохранил этот мобильник. Тут был важный аспект – если Рут вдруг каким-то непостижимым образом Рут отслеживали по трубке или по номеру, который почти никто не знал, важно, чтобы эта трубка оставалась в Сакраменто, и была периодически включенной. Ну и стараниями Билла телефон периодически курсировал по Сакраменто, вырисовывая на карте трассировки витьеватые маршруты.
– Номер новый. Тот номер сейчас в левой трубке где-то на западе города в реке. Сейчас ты приехала, надо будет свернуть этот маскарад. Ну и я решил – делай с телефоном что захочешь, – Биллу действительно не хотелось лишать Рут того единственного, чем она когда-то владела. Пусть судьбу всего, что ее окружает и ей принадлежит, она решает сама.
– Элис... У меня были другие. Не знаю, важно ли это, но я должен сказать. Ради того, чтобы быть сейчас с тобой, – Лиам сказал это, не понимая, что все-таки эти слова звучат из его рта.

+2

7

- Нет совершенно никакой разницы, кто сообщит.
Это правда не имеет никакого значения. Решения о том, кто будет крестными было общим. Мы оба согласны с этим. Сообщить – лишь формальность. К тому же вряд ли мы поедем сегодня к ним. Разговор будет телефонным. Если я буду говорить, то беседы будут весьма и весьма короткими. Пусть Лиам сам решает. Он достает из бардачка мой старенький телефон. В мире гаджетов даже раритетным. Я могла бы купить себе какой-то новенький смартфон, но оно не представляло для меня совершенно никакой ценности. К тому же я не так уже и часто использовала телефон по назначению. Так, чисто когда это требовалось. Я всегда считала и считаю, что любую информацию следует передавать исключительно с глазу на глаз. Говори по существу, ни к кому не привязывайся, умей видеть главное и ты будешь владеть самой ценной и стойкой в мире валютой, при этом оставаться в наибольшей безопасности хотя бы потому что терять кроме, как свою жизнь тебе нечего. Негласные правила или как бы следовало их назвать, которые я никогда не нарушала. До определенного момента. Он болтает, о том где моя карточка и зачем это всё делалось. И выдает то, что я не ожидала от него услышать. Не потому что я ожидала, что у Билла не было каких-то там потрахушек, а просто… зачем он это мне говорит? Я прекрасно отдала себе отчем в том, что я никогда не была единственной, да и не грозит мне такое. Я никогда не позиционировала себя девушкой, которая станет кому то важной или вроде того. Кто будет только со мной и более никем. Это все не обо мне. Таких, как я называют падшими женщинами. Грязными. Недостойными. Но уж точно не любимыми. Смотрю на него и молчу. Что он хочет услышать от меня? Моё лицо не меняется. Кто-то другой начал бы плакать, или выписал ему пощечину. Или стал бы задавать кучу вопросов. Что-то вроде и кто они, или же сколько их было, или же что он у ним чувствовал. Какая разница кого он трахал? Секс сам по себе вряд ли может занимать что-то весомое для человека. Физические потребности. Мне ли не знать. За всё то время очень многие хотели от меня не так секса, как человека, который бы так или иначе служил бы спасением или свободными ушами. Секс был дополнением ко всему. Если же под другими он подразумевает какие-то определенно глубокие отношения, то здесь уж точно должна сидеть не я. Я не требую от него совершенно ничего. Ничего не прошу и ничего не жду. Я могу быть одна. Я могу пережить любую привязанность. И я не понимаю зачем он озвучивает эту свою последнюю фразу.
- Я хочу курить, - после затянувшегося молчания я разрушаю тишину, которую люблю до безобразия сильно. К курению я вернулась сразу же после родов. Мать Ирландца этого не знала. Знал только его отец и он не был против. Он пытался меня понять, это было заметно. Пытался понять все, что есть во мне по отдельности и как человека целиком. Может быть ему это и удавалось в некоторой степени. Я выскальзываю из рук Билла и выхожу из машины. Достаю из кармана пачку мальборо, подкуриваю одну сигарету и делаю затяжку. Нет, я действительно не понимаю чего он ожидал. Он не должен мне ничего рассказывать… я родила ему сына, но мы не принадлежим друг другу. Я ни на что не претендую и не претендовала. Выдыхаю дым. Вновь затягиваюсь. Или он ожидал, что я отвечу что-то вроде «ты знаешь, у меня ведь тоже были другие, прости»? Да понятное дело, что у меня были другие. Другие в абсолютно разных смыслах. Тот же Альф. Альф, которому я могла бы родить. И сейчас бы Шейна не оказалось бы на заднем сидении машины. Я сидела бы в однушке над пиццерией вместе с Адольфо и нашим с ним сыном, или дочерью. Или же я могла бы быть в квартире, наполненной дымом и моими монстрами вместе со снегирем. Феликс, с которым тот же секс играл, наверное, последнюю роль. Был Генри, Ричард, было еще много имен, которые при желании можно еще долго перечислять. Но есть ли хотя бы какой-то смысл в том что было, если вчерашний день закончился и больше не вернется. Какое бы значение имело то, что было при первой встречи между мной и Лиамом полтора года назад, если бы сейчас мы оборвали все связи? Какая разница сколько прошло через него, если сейчас он решил «быть сейчас с тобой»? Ответ ведь один и тот же. Конечно же это все про единственных классно, наверное. Наверное. Мне не узнать. Выбрасываю бычок. Хочу еще. Достаю вторую сигарету из пачки и подкуриваю. Кажется, ему, Биллу, всегда не нравилось то, что я дымлю одну за другой. Легкий ветер закрадывается в волосы, гладит лицо. Скоро на улице станет жарко. Но начало марта весьма приятное. Еще прохладно, но уже комфортно и не дрожишь находясь на улице. Я бы с удовольствием пошла бродить куда-то по улицам. Совершенно одна. Как тень. Раствориться в городе, как сахар в чашке чая. Сколько волка не корми, а он все равно будет в лес смотреть.

+2

8

Да, вот она вся Элис – выйти и курить. Лиам остался сидеть, наблюдая в стекло, как эта молодая мамочка затягивается первой сигаретой. Ирландец забарабанил по рулю пальцами, стараясь быть сдержанным.
Нет, он не считал себя оскорбленным, он не ждал от девушки реакции по какому-то определенному регламенту. Не считал, возможно, правильным то, что сказал ей это сейчас. Но по какой-то причине именно постфактум Билл понимал, что он не мог поступить иначе. Вспомнился тот случай годичной давности, когда он впервые и единожды поднял на Рутьку руку. Поднял вот за такое безразличие. Ударил тогда, потому что был уверен, что хочет построить с ней что-то, что сделало бы их людьми, нужными друг другу в самом нормальном смысле, построить чуть менее сложные межличностные отношения, не замутненные излишним эгоизмом их обоих. И какой была реакция в итоге? Элис тогда не поменялась. В обмен на искренность она подарила ему очередной уход, чтобы вернуться потом с пулей в плече.
Обиды за это не было, был лишь дополнительный слой непонимания этой девушки. И это с уверенностью в том, что ее вряд ли кто-то понимает сильнее. Ну да, были люди вроде того птенца, с которым они – разумный взрослый мужик Лиам и парень-писатель – подрались. Но Биллу всегда казалось, что такие люди понимают Рутьку локально, дозированно. А понять ее в глобальном смысле, представив всю ее жизнь и осознав – кажется, таким озадачивался лишь он. И кажется, тому нет более явного подтверждения, чем ребенок на заднем сиденье. Шкет, которого мало что волновало сейчас, поскольку он мягко засопел, свесив голову.
– Да, мелкий, тебе сейчас легче всего, несмотря ни на что…
Чтобы не заниматься эскалацией надвигающейся ссоры в ее классическом виде с Рут, Билл решил отвлечься на звонки Монтанелли и Агате. Первым дозвонился до Гвидо и, вкратце обрисовав ситуацию, предложил быть крестным отцом. Как можно скорее. И тем неожиданней было то, что как можно скорее оказалось предпочтительным завтра. Агата долго не брала трубку, но в итоге в шуме взяла, быстро дала согласие и пообещала связаться с Гвидо сегодня же. Да уж, начальство между собой разберется, на то оно и начальство.
Лиам убрал трубку на приборную панель и взглянул на Рут.
– Что ж ты делаешь, зараза? – голос наполнил салон, и Флэнаган вышел из машины. Хрен с ней, с одной сигаретой, это ирландец бы проглотил и дал волю, но следом пошла вторая. Он забрал сигарету из губ девушки, выбросил в сторону и уставился молчаливо на нее. Рут потянулась за пачкой, нахально опираясь о капот «Доджа». Билл забрал пачку, смял и бросил вдогонку за сигаретой. Нафиг, нафиг ее бить, с ней надо ее же методами. Вода камень точит. Рут молча смотрела мутным взглядом в глаза Лиаму. Да, она очевидно давно не употребляла ничего, но сейчас видно лучше всего – причины ее состояния далеко не в наркомании. Попыталась отойти от машины – ирландец поставил свои руки по бокам девушки, не выпуская. И все так же молча.
Минута, две, три, пять – они просто смотрели друг на друга. Девушка почти уселась на капот, а мужчина навис перед ней, не выпуская и глядя в глаза. Что видели – известно было лишь им двоим. Вместе или каждому. Лиам видел, как плотные черные крылья за его спиной, на фоне обагренного всей болью этих двоих человек неба, раскрылись, и укрыли собой ту, в которую он хотел быть все это время влюблен. Хотел, и вынашивал в себе все эти чувства. Но, несмотря на то, что его крылья сейчас закрывали для нее небо – это небо было багровым, кровавым, как в том сне, когда Билл убил ее. Значит ли это, что он закрывал Рут от боли?
…Крылья сложились за спиной Элис, обнимая ее в один черный сосуд с тем, кто нависал над ней, выпуская все свои тени снова. Тени, которые никто не видел так давно. И которые полностью отпускались лишь в ее присутствии. Билл глубоко, нежно и порывисто поцеловал ее, подхватив за бедра и усадив на капот «Доджа». Он не отпускал губ Рут, целуя как можно глубже, пока его собственные не начали ныть.
– Год назад я предоставил тебе право выбора. Ты ушла, чтобы снова вернуться. Сейчас у тебя нет никакого выбора, Рут. Ты моя… – губы Флэнагана снова накрыли молчаливый рот Элис, даже если она и планировала что-то отвечать.
Проходящие мимо посетители аэропорта скорее всего сочли эту целующуюся парочку посреди солнечного дня на фоне голубого неба людьми, которые встретились после долгой разлуки.

+2

9

в простуженный город внезапно явилась весна,
прошла босиком, заглянула в немытые окна,
спасала любого, кто был безнадёжен и проклят,
но только меня не спасала.
никто не спасал.
до тебя.

Он выходит из машины и забирает у меня сигарету. Выдирает из рук, ломает, выбрасывает. Мы молчим. Он не пытается что-то говорить. Спустя столько времени он понимает, что слова играют мало. Важно то, что можно расслышать в тишине. Расслышать в ней можно куда больше, чем люди привыкли думать. Мы же знаем это прекрасно. Я смотрю тебе в глаза. Пачка летит следом за сигаретой. Да хрен с ней, с пачкой. Я делаю шаг, ты перекрываешь попытки к отступлению. Словно цепкими когтистыми лапами держишь меня в оцеплении. От тебя пахнет терпко, сладко, душно. В тебя хочется закутаться, как в плед и этого мне всегда хотелось бежать. Как зверь, попавший в капкан, которого вызволили и залечили раны. Все так же хочет сбежать от доброй руки человека, все так не отчаянно желает быть рядом. Внутреннее сопротивление, которое, в конце концов, либо примет одну из сторон, либо сведет с ума. Если там если там есть еще куда-то сводить. Ты словно укрываешь меня от всего  плотной занавеской. От меня пахнет кедром, амброй, мускусом и табаком. Я вижу в твоих глазах спасение и гибель. Но не как два варианта, а как единое целое. Одно тащит за собой второе. Без выбора, без вариантов. Я оказываюсь в его руках. Наплевав на взгляды прохожих. На которых нам в принципе было всегда совершенно плевать. Ты целуешь меня и держишь так крепко, словно я могу сейчас выпорхнуть и раствориться в вечерней дымке.
Как это дико, тесно и странно, когда ты кем-то вдруг оказываешься любим. Или как это называется? И как странно в этом признаваться себе (или же попросту не отмахиваться от попыток это тебе донести). И слышать свою принадлежность кому-то. Хотя ты где-то совсем в укромных местах души, или же мозга, понимаешь, что так было уже не день и не два, что это давно не шутки. Что нельзя, как когда-то легко уйти и не возвращаясь скрыться. Что причина не в словах, в словах, как всегда слишком мало смыла. Дело даже не в ребенке, что мирно спит на заднем сиденье. Еще не понимая какие его родители все таки странные звери. Быть чьей-то страшно. Гораздо страшнее, чем быть одиночкой. Ведь когда ты один ты принадлежишь только себе и ты сам решаешь что делать с собой. И если ты падаешь, то ты знаешь, что именно ты это допустил. Или же это попросту было тебе нужно. Или еще что-то в этом роде. А сейчас появляется он, говорит, что я его и вся фишка в том, что это может потом окончиться так же стихийно, как и началось. С кем-то другим в наполненной паром ванной с запотевшими стеклами.  И я конечно же отступлю в сторону. Тихо, беззвучно. Растворюсь так, как я умею. Обернешься и нет. И вспоминать некого. Потому что и следов не осталось. Только ощущение, что вот же была она, хотя словно и показалось. Как после реального сна. Меня зовут…впрочем не важно, как меня зовут. Я могу быть любой девочкой из улицы, простой незнакомкой или же напоминать вам кого-то. Это тоже не играет роли. Меня зовут так, как назовете, и я не впускала никого к своим монстрам, пока не появился этот человек. Человек, который целует меня, усадив на капот своего автомобиля. Человек, который сам за плечами держит не одно чудище и который итак уже залез слишком глубоко в подкорку. И продолжает докапываться дальше и дальше. Пытаясь понять человека, который сам себя понять не пытается. Который не желает себя понимать и действует так, как действует. Как умеет, как привык, как легче и как будет правильно. У каждого ведь своя правда, своё правильно. Этим правда и отличает от фактов или истины. И если я бывала чьей-то, не как сейчас, но под тем же клеймом, то у моим человеком никому не доводилось быть. У меня никогда ничего не было. Ни людей, ни собственности. И не нужно было. Как и сейчас я совершенно не требую, чтоб он, назвав меня своей, в ответ назывался моим. Я никогда ничего не прошу, я никогда ничего не жду и никогда ничего не требую. Я могла бы задать ему кучу глупых вопросов. В том числе и что-то вроде «что значит быть твоей». Лишняя болтовня. Сказанное на слова вообще далеко не всегда воплощается в реальность. Если быть его на самом деле что-то значит, значит это будет видно глазами, это будет слышно, это будет ощущаться кожей. Помните, да? Я верю только в то, что я наверняка знаю, что видела своими глазами, что разузнала. Я не верю в мифы, в то, что не имеет реальных ссылок или доказательств. Он чуть отстраняется от долгого поцелуя. Кладу ему палец  на губы. Все же мне нашлось что сказать. Вдруг внезапно даже для меня самой. Я не вынашивала эту мысль, но она была абсолютно очевидной.
- Если это всё только из-за Шейна, но не нужно.
Да. Именно так. Я не отношусь к тем, кто будет требовать законных отношений и фамилию. Я не из тех, кто будет требовать деньги, манипулируя ребенком. Я не из тех, кто будет угрожать тем, что заберет малого и не позволит видеть его, делая из Лиама марионетку в каких-то своих корыстных целях. Если сказанное им лишь из-за того, что по стечению странных обстоятельств этот ребенок появился на свет, то оно не нужно и не несет никакого наполнения. Я могу оставить ребенка ему. Каждый будет занят своей жизнью или существованием и время от времени пересекаться, когда это будет необходимо.
она смотрит и шепчет 'останься'/кричит 'оставь меня'/,
ловко щупая пульс на запястьях немых аллей,
пока ветер стучится в закрытые окна ставнями,
все пространство заполнив окурками фонарей.
(…)
она делает шаг и становится слишком холодно.
она делает два, растворяясь среди теней.
она шепчет 'останься'. вокруг лишь руины города.
я всегда ухожу.
я всегда ухожу за ней.

Отредактировано Ruth Oscar Hansen (2014-03-09 02:51:18)

+2

10

Из-за Шейна?..
Знаешь, что из-за него? Из-за него может быть лишь то, что однажды он спросит «Где мама?», а я, сделав все, приложив все усилия, обязательно найду тебя, привезу за шкварник, поставив перед ним и скажу «Вот мама». Вопрос в другом, любовь моя – на что ты будешь похожа, если такое случится, и кем ты станешь для родного сына? Нет, дело не в нем. Дело в том, что я поступаю лишь так, как хочется самой тебе. Хочется, но не получается сказать и понять. Хочется той, которая кричит в тебе, пытаясь вырваться наружу. Кричит «Не дай мне тут сдохнуть!». И знаешь, мне плевать, вижу ли я в тебе то, что хочу видеть или то, что есть. Я готов быть нужным там, где у меня это получается. С тобой – хочется и получается. А Шейн – результат всего этого. Но уж никак не причина.

А вслух он говорит ей спокойно и едва слышно, чуть с хрипотцой, касаясь губ:
– Нет, не из-за Шейна. Из-за всех нас. Придется привыкнуть, Элис.
Да, привыкнуть. Привыкнуть к тому, что рядом Лиам и Шейн, что это будут двое мужчин, один из которых убьет и умрет за нее сейчас, а второй будет воспитан так, что убьет или умрет. Без права выбора. Право выбора в рамках семьи все чаще стало казаться ирландцу вещью ненужной. Или пока ненужной. Пока он считает, что делает все верно. По крайней мере, в такой семье стоит порой выключать демократию и жить так, как папка сказал. Рут – не дама благородных кровей и смиренного поведения, если надо будет навязать ей высшее благо – Лиам сделает. А сын… Сын – продолжение отца, как ни крути. И в отношении к семье ирландец не допустит с его стороны наплевательского отношения. По крайней мере, не к этой матери, которая зачала, выносила и родила его, воюя сама с собой годы перед этим и во время этого. Странная философия, но с позиции Билла Рут была достойна высокого уважения. Впрочем, и высокого спроса за ответственность. И дело не в том, что он не в состоянии будет вырастить и воспитать сына сам, а в том, что при желании увидеть мать, Лиам ее ему покажет. Если она жива будет. Что-то говорило Флэнагану, что уйдя от сына, она окончательно потеряет себя. А уйти от него с сыном он не даст. В конце концов, вольно или невольно, но сделал этого хомяка на заднем сиденье сам Билл. Его няшка.
Билл улыбался Рутьке глазами, упираясь взглядом в нее. Улыбался и собирал всех своих темных саттелитов вместе с крыльями куда-то глубоко в себя. Самый, пожалуй, яркий показатель его искренности и безграничного доверия одному человеку. Каким бы мнением ни был окружен этот человек в глазах других. Эту девушку приняли без заметного скрипа в семье Ирландца в Бостоне. Больше нет никаких факторов, смутивших бы Лиама в том, чтобы себе и миру сказать о том, что она его. И ей самой. Чтобы это «моя!» отложилось у нее глубоко в мозгу. И запомнилось. Вместе с осознанием всего того, что он сделает, чтобы Рут была жива и счастлива, как она может быть счастлива. И эта принадлежность не того уровня, какой воспринимал ее Барселонский Бык. Это доверие на крови и самопожертвовании, которого с обеих сторон у Лиама с Элис было в избытке, как ни крути.
– Привыкай, – повторил Флэнаган, и увлек ее за собой, приоткрывая дверь в машину и усаживая, – Потому что моя. Я позвонил Гвидо и Агате. Церемония назначена на завтра. И завтра же я поговорю с Монтанелли касательно любой опасности, которая грозит нам. Поехали домой.
Рут смотрела в стекло, когда они ехали по улицам города в сторону знакомого жилого комплекса, и различить ее реакцию на все было сложно. Как если бы она впервые задумывалась обо всем без налета своего традиционного похуизма. Но отчаянно старалась это скрыть. До самого момента парковки «Доджа» перед гаражом. Билл вышел, взял кроватку с заблаговременно переложенным туда Шейном в руку и дождался, когда из машины выйдет Элис.
– Тяжелый. Это он родился таким или на маминых харчах отъелся? – Лиаму не терпелось как следует взять сна на руки, но он словно чего-то опасался, – Я хочу взять его на руки…
Билл по-детски озадаченно посмотрел в глаза Рут.

+1

11

Я молчу, слушаю и кажется почти даже не моргаю. Я за всю свою жизнь не была никому по настоящему нужной. И каково мне вообще слышать о том, что причина чего-то не в ребенке, не в каких-то побочных обстоятельствах или возможных выгодах, не в конце концов космических бурях или вспышках на солнце, а именно во мне. Во мне и в нем. В чем-то, что можно обозначить в такое странное «мы».  Мы, которое в принципе никогда не фигурировало в моей жизни, когда шлось о взаимоотношениях между мной и каким-то мужчиной. Всегда была отдельно я и отдельно он. И какое-то время мы существовали рядом в большем или меньшей степени. Всегда каждого из нас заботило лично наше существование не вместе, а каждого по себе. Даже если в определенные моменты казалось, что это не так. Судят по итогам. В итоге я не оказалась ни с кем из них рядом. Никому из них я не родила ребенка. Не сказать, что Лиам добился того, что его сын увидел мир. Я не приписываю эту заслугу ни ему, ни себе. За свою жизнь в очень и очень большой мере наш ребенок должен быть благодарен именно Монтанелли. Если бы не его настойчивость, то все окончилось бы совершенно иначе. И черт.. я правда не могу верить тому, что все сейчас происходящее не из-за мелкого сопущего существа. Он не пришел бы тогда в больницу, если бы не беременность, он не отправил бы меня в Бостон. Да даже если и беременность, но не от него, то какой поворот это всё приняло бы. Уж точно не так, как если сейчас. Мне не пятнадцать и я не кисельная барышня для того, чтоб питать себя какими-то глупыми иллюзиями. Во мне было недоверие, которое намеренно скрывать я не собиралась. Он и сам должен понимать это. Он открывает дверь автомобиля. Такой себе джентльменский жест. Я усаживаюсь на сидение и конечно же не пристегиваюсь. Опасность-опасность-опасность. Это слово постоянно преследует меня. Действительно постоянно. Даже иммунитет выработался на него. Состояние, которое я воспринимаю за норму и любое отклонение от этой нормы кажется совершенно подозрительным. Нет опасности – значит я что-то упустила. Значит я чего-то не знаю. Моя оплошность, которую следует исправить. И исправить в срочном порядке. Бил ведет монолог, я смотрю на улицы Сакраменто через стекло. Всё это странно. Всё то, что происходит сейчас, происходит словно не со мной, а с какой-то другой Рут. Как-то так нормально, что совершенно неправильно. Мы приезжаем домой к Лиаму. Он выходит первый, я вылезаю следом.
- Он родился 2 кг. Недоношенным ведь. При последнем взвешивании был 3,2.
Я смотрю на озадаченное лицо Ирландца. Ирландца, который так уверенно говорил мне о нас и о том, что я его, начинал теряться при желании взять своего же сына на руки. К слову, он то вообще его никогда и не держал. Никогда ранее не видел в живую. Только на фото или же в скайпе показывали. Точнее показывала его мать ему. Я не выходила на связь лично с ним. Можете расценивать подобный жест, как угодно. Мне плевать. Сейчас я не стала спрашивать в чем проблема, я понимала его озадаченность. Беру мелкого на руки.
- Ставь кресло в сторону. Главное придерживай голову ему. Нет ничего страшного, - передаю ребенка в его руки. Вообще странно, наверное, от меня звучит то, что я что-то говорю ему о том, как держать ребенка на руках. Я взяла Шейна на руки не сразу. Врачи списали это на послеродовую депрессию. Первые дней пять я просто смотрела за ним, даже руку не протягивала. Потом, как-то поправляла одеялко и он схватил меня за палец. Сильная такая хватка, мужская. После этого «рукопожатия» я и взяла его на ручки. Мать Билла тогда вздохнула с облегчением. Шейн, как спал, так и продолжал, не смотря на то, что меня его туда-сюда по передавать решили. Через весь газон на встречу мне летит всем давно известная псина. Чег, который успешно терроризирует Лиама и каждый раз показывает всем своим видом и поведением кто из них двоих тут на самом деле главный. Пёс, который не идет к рукам, но который явно показал сейчас, что он мне рад, и что меня он помнит очень хорошо. Обнюхав меня, животное направилось нюхать кресло Шейна. Судя по габаритам собаки, он тут явно не голодал. Еще бы… забудешь покормить и он тебя сожрет, как только потеряешь бдительность. Но вернемся к двум Флэнаганам. Лиам выглядел таким…неуклюжим что ли. Словно боялся что-то сломать малому. Или как-то не так повернуть.

+2

12

Три и два килограмма? А кажется, что больше. Лиам отставил кроватку в сторону, когда Рут взяла сына на руки. После чего столь же аккуратно и неуверенно взял ребенка на руки, придерживая голову. Человеческий детеныш. Мелкий Флэнаган. Билл улыбнулся спящему сыну и ощутил себя спокойно. По ногам хлестнул хвост Чега. Мерзкое животное быстро поняло, что хозяйка вернулась. Ирландец надежнее перехватил сына. В какое-то мгновение псина заинтересовалась и кроваткой Шейна, удивленно обнюхав ее, а потом по-хозяйски глянув вверх, на Флэнагана в руках Флэнагана.
– Пошел! Это не еда, это надо защищать! – Билл глянул на собаку хмуро. Как и всегда, когда они пересекались взглядом.
Енотовидное чудовище потеряло возникший было интерес, и дернуло в сторону входной двери. Билл проследил взглядом за так называемым прекрасным питомцем. Тот принюхивался к какому-то темному пятну у входных дверей.
– Какого?..
Лиам нахмурился, вглядываясь через солнечную дымку в источник интереса Чега. И чем ближе подходил, с Шейном на руках, к двери, тем меньше хотел верить в то, что видит. Нет, нет, нет, ну не так же явно. Как? КАК?
Кошка, черная кошка с полуоткрытым ртом и откинутой головой, которая вляпалась в пятно ее же крови.
– В сторону! – пес зарычал, Билл в ответ рявкнул на него так, как не орал на животное никогда, – В сторону, Чег!
Недовольный пес отошел, и Лиаму хватило трети секунды, чтобы оглядеть картину полностью. Кошка была мертвой и изувеченной. Умерла сложно. Билл сжал ребенка сильнее, обернулся к Рут и отрывисто сказал:
– Беги к машине, в бардачке пистолет, – Рутьке не надо было объяснять дважды. Девушка дернулась к «Доджу», сунулась в бардачок, достала «Глок» и вернулась к Флэнагану, прижавшись лопатками к плечу ирландца и озираясь по сторонам, – Нет, нет, возьми Шейна, дай мне пистолет!
Билл отдал ребенка девушке, перехватил ствол и оглядел сначала полусферу впереди себя, потом очертив расслабленным взглядом заднюю, обернувшись. Никакого движения поблизости, ничего.
– Рут, идем в дом, там сразу направо к лестнице – и рвешь с Шейном в мой кабинет. Запираешься изнутри, самая крепкая дверь там. Сидите, пока не приду. Я обойду дом.
Билл тихо открыл входную дверь, не создавая слишком много шума. Много шума они не наделали, но машину услышать можно было. Если кто-то поджидал. Вероятности мало, но проверить следует.
Рут отрывистыми шагами двигалась за Биллом. Доведя до кабинета, Лиам проверил его, дождался, когда она с сыном закроется изнутри и двинулся по комнатам, скинув ботинки у кабинета. Обход занял минуты четыре, в доме не оказалось никого. Улица, участок, гараж. Пусто, как и следовало ожидать. Билл, не пряча пистолет, лишь сняв его с предохранителя, взял в гараже лопату и вернулся в дом, аккуратно обойдя несчастную кошку. Рут открыла сразу же, уставив на него свои большие глаза. Гвидо спал в кроватке, поставленной на рабочий стол отца.
– Никого. Ни следов, ничего. Только кошка. В дом тоже, кажется, никто не заходил. Только кошка, – Билл повторил это, – И это не порванный листок клевера, блять! Это кошка!
Угроза действительно была конкретно в сторону Рут. На как? Кто мог узнать? Адрес Билла был спрятан из многих баз данных, его связей с Рутти вообще не было указано нигде. Как? Какие ресурсы могут быть привлечены этими тупыми латиносами, чтобы умудриться найти так точно все? Чтобы узнать? Билл сам виноват, столько времени пускал псу под хвост. Год назад вошел в структуру мафии, а о колумбийцах словно и забыл. Никакой осторожности, Новые знакомства, новые интрижки, а о самом близком и забыл. Флэнаган с силой дал себе по голове. Только не Рут, никто не имеет права так поступить с ним.
– Мне надо похоронить ее. В саду. Знаешь, Элис, когда-то мне снился сон… – Билл говорил скомкано, спутанно, быстро и холодно, – В этом сне ты погибла. От моих рук погибла. И я хоронил тебя в этом саду. Сейчас у меня те же ощущения.

+1

13

Чег – отнюдь не тупая псина. И я очень и очень сильно сомневаюсь в том, что он станет причинять вред новому жителю этого дома. Хоть Лиам определенно так не считал. Я же оставалась спокойной. Ничего удивительного в отношении Билла к собаке не было. Отношения у них не сложились точно так же, как они когда-то не сложились и с бывшим хозяином животного. И сейчас пёс решил поспорить о том, кто вообще альфа-самец на этой территории. Тут уже даже не поможет, если Лиам прекратив рявкать на собаку. Эта спинка всё помнит. Че отходит от детской кроватки, учуяв что-то новое и более интересное для него. Как оказалось еще и весьма интересное для нас с Лиамом. Мы идем следом за псом и находим на пороге дома…дохлую кошку. Черную дохлую потрепанную кошку. Не зря черную. Не секрет, что я успела заработать определенную репутацию и определенные ассоциации. В мафии и по жизни я была кошкой и вот это мёртвое животное около входной двери более чем четкое послание нам. Эта кошка – это подтверждение моим словам, сказанным в машине. И если я оставалась, как и обычно, весьма спокойной, Лиам оставался верен себе. Моей отличительной чертой было спокойствие, его – ярость. И эта ярость сейчас начинала закипать. Эта кошка это знак того, что всё только начинается. Что никто никому ничего не собирается забывать. И начнут они с меня. Основное блюдо. Загадочная девушка, которая пугает огромную систему. Я быстро забрала из машины пистолет. На самом деле пистолет у меня в руках идея весьма смутная сама по себе. Стрелять я не умею. Точнее я могу прострелить кому-то голову, как показывает опыт, только не факт, что с первого раза и что это не закончится плачевно для кого-то, кто находится на моей стороне баррикад. Мы обмениваемся. Шейн открывает глаза из-за перемены рук. Два больших глазюки уставляются взглядом мне в лицо. Сын хватает крепко меня за палец. Держит мамку, чтоб не пропала и не потерялась. Он сейчас еще не знает, что не раз будет не находить маму тогда, когда ему будут сниться кошмары. И что не раз именно отец будет обнимать его и говорить, что это всего лишь сны и в этом нет ничего страшного. Так же, как не раз он не будет находить дома отца. Или же вовсе оставаться с кем-то третьим. Наша жизнь такая, какой есть. Ни я, ни Билл не станут менять её. Более того  из мафии есть только один выход – вперед ногами. И это вперед ногами грозит случится скорее, чем мы можем того ожидать. Билл доводит нас с Шейном до двери своего кабинета. Я зашториваю окна. Ставлю кроватку на стол, ребенка беру на руки и усаживаюсь за пол так, чтоб за моей спиной меня от окна прикрывал диван. На самом деле осторожность лишней не бывает, хотя они и вряд ли сейчас были вообще на участке. Это не было нападением или полноценным вторжением. Это был сигнал. Предупреждение о том, что скоро я буду так же, как и эта кошка. Изувеченная и в собственной крови. Совершенно не удивительным было бы и то, если после того, как мня бы убили, мой труп принесли в такой же манере под дверь дома. Всё куда понятнее любых слов и разговоров. Красноречивее и не сказать. Шейн вновь засыпает. Я качаю его на руках. На самом деле это очень странное чувство – держать на руках своего ребенка. Странное и дикое для меня. Я могла отказаться от него при рождении, могла отказаться от него еще раньше. Но не отказалась. И сейчас отказываться от этого маленького человека не возникает никакого желания. Хоть это всё и страшно. Страшно, странно, дико. Всё это не про меня, но происходит по каким-то непонятным причинам именно со мной.
- Тебе сейчас проще всех, мелочь, - шепотом говорю к ребенку, аккуратно проведя подушечкой пальца по носику. Кошки иногда рожают детей. Я не стану той кошкой, у которой отберут котенка и утопят в мешке в реке. Этот ребенок уже сильнее всех. Ему пришлось доказывать право на жизнь. Пусть он этого и не осознавал, но доказывал. Само его появление было вызовом. Дикий волчонок, который с детства должен учится по бороться за себя. Волчонок, который когда-то обязательно станет вожаком в своей стае. Стук в дверь:
- Элис, открывай, - слышу голос Лиама. Укладываю сына в его кроватку и открываю дверь. Смотрю на него в оба глаза и слышу то. Что я ожидала услышать. Они не глупы для того, чтоб оставаться здесь после того, как оставили послание. Билл был на подрыве. Да, это был не клевер. Там была дохлая проекция меня. Но разве он не понимал, что я подвергаюсь точно такой же опасности, если не большей, когда в то Рождество я шла вместе с ним убивать его киллера? Более того шестерки мрут чаще, чем их шефство. Разница ситуаций в том, что посчитай они меня просто шестеркой, я была бы уже мертва. И убрали бы меня быстро, грязно и особо не заморачиваясь. Они боятся последствий. Это тоже было очевидным. Для них была загадкой не только я, но и последствия, которые могут возникнуть при моей смерти. Не то, что бы они их останавливали. Дело в том, что любой предпочитает владеть информацией и знать чего ожидать. Мои знания были моей силой и моей гибелью одновременно. Лиам говорит о своем сне. Я могла бы сказать ему, что это была просто кошка. Даже могла бы сказать о том, мол да ведь это мог бы был быть и Чег. Но к чему вранье, если мы оба понимаем, что это не так? что это уж точно был не Чег, которому, к слову, приходилось в особо трудные времена не то что кошек, а что поймает, то и есть. Я беру лицо Лиама в свои ладони.
- Это был просто сон, - упираюсь лбом о его лоб, - Если хочешь её похоронить, давай хоронить скорее, пока Че не решил подкрепиться. Только вначале уложим Шейна в его комнате спать.
Мы укладываем ребенка спать в нормальную колыбельку. Билл приготовил детскую. Раньше или позже я бы все равно вернулась из Бостона обратно в Сакраменто. Так что комната в любом случае была бы нужна. Включаем детскую рацию. Одну оставляем рядом с мелочью, вторую берем с собой. Спускаемся на улицу, в сад. Чег подходит ко мне в то время, пока Билл выкапывает яму для кошки. Опускаюсь на колени рядом с животным и чешу ему за ухом. О, это просто честь – то, что эта псинка позволила к себе коснуться. Совершенно не ручное животное одомашнилось точно так же, как и его хозяйка.
- Я - всего лишь вопрос времени, Билл, - нарушаю молчание первой, что бывает не так уже и часто, - Ты сам прекрасно понимаешь это. Рано или поздно любой информатор оказывается гниющим где-то в водосточной трубе. И ты прекрасно умеешь складывать факты – киллер, покушение в Бостоне, теперь предупреждение. Они говорят нам о том, что они близко и они сделают со мной тоже самое, что и с этой драной кошкой.
Я не являюсь человеком, которого пугают такие вещи. Я не опускаю руки, не сдаюсь. Я подвожу итоги всего того, что происходит. Если они знаю о том когда и куда я приехала из Бостона, не смотря на всю нашу перестраховку. Это уже о чем-то говорит. Они отслеживают каждый наш шаг и каждый наш вдох и выдох.
- Дом следует проверить на наличие прослушки и камер. У этих стен скорее всего есть уши. И в твоем окружении тоже есть уши. Кто-то сливает информацию… В иной ситуации им нужно рвать задницу так, что и не снилось.

0

14

Билл коротко кивнул подруге, прошел с ней до детской, где проводил ее действия глазами и где была приготовлена радионяня на столике. Рутька сообразительная до жопы – тут же воспользовалась ей. Внизу на кухне ирландец сдернул с полки большое кухонное полотенце, прошел к порогу и уселся на корточках над кошкой. Бедное животное было изуродовано и поломано. Лиам крепко сжал руки в кулаки и разжал снова, впрочем, дрожи в них не было. Происходящее шокировало разум, но не тело, которое по старой привычке служило Флэнагану надежным инструментом. Он завернул в полотенце черную тушку, взял лопату и пошел во двор. Интуитивно именно к тому месту, в котором в его сне находилась могила Рут. Неприметное, спокойное под развесистым деревом.
Копать пришлось недолго. Полметра или чуть больше вглубь – на такой глубине хоронят покойников в тюрьме. А кошке вполне достаточно. Билл уложил сверток на дно. Через белую ткань уже стали проступать пятна крови. Животное, ничего не сделавшее никому по своей природе.
«Прости. Прости, что заменила Рут. Потому что её я не отдам». Лиам еще словно чувствовал ладони Рут на своих щеках.
Да, именно заменит. Даже место, где должна бы лежать мертвая Элис – теперь могила этой безымянной кошки. Билл закопал могилу и разравнял землю. Неделя-две, и с местным климатом тут будет такой же газон, как и по всему участку. Чег с любопытством смотрел на происходящее.
– Ты зачем пропустил чужих? – хотя этот пес столь же умный, сколь и злобный, и вполне осознавал, что в доме он один, а уж беду мог чуять превосходно. Может статься, что, не выдав себя, он избежал бессмысленной смерти, как и у этой кошки.
Когда Рутька начала говорить, Билл успокоился окончательно. Такова натура – взрываться так же резко, как и отходить. В целом, она говорила верные вещи, разумные. Еще год назад Элис была таким человеком, которая закончила бы так лаконично и просто, как описывала. Еще год назад их непрочные связи с Флэнаганом можно было порвать, если бы она того захотела. Но, в конце концов, каждый год приносит что-то новое, а прошедший особенно. Поэтому Лиам прервал ее монолог, как только встретил в нем паузу.
– Молон лабе, Элис, – он улыбнулся несколько устало, – Ответь мне как на духу, родная. Ты когда-нибудь была человеком, который смиренно встретил бы свою трагедию? Там вон на втором этаже лежит шкет, который опровергает то, как ты умеешь шагать против судьбы. Поэтому, все, что я могу сказать по поводу желания некоторых превратить тебя вот в эту кошку – пусть придут и возьмут. Молон лабе.
Хм, Рут в целом выглядела девушкой читающей, несмотря на ее оригинальный образ жизни последний десяток лет, поэтому существовала вероятность, что про легенду о трехстах спартанцах она слышала. А поэтому лаконичность Лиама в отношении ее ожиданий должна быть ей понятна. Рут внимательно выслушала и снова заговорила. И заговорила о вещах очень разумных. Где-то крот. Сука, которая сдает. Ну что ж, такое бывает, когда на год забрасываешь свою инфраструктуру. Значит, крота придется вычислить при первой же возможности. А пока пустить в собственную сеть информаторов самую развесистую дезу на несколько уровней. А что касается жучков…
– Пошли искать. Мой компьютер им не проверить, тут я уверен. Значит, жучки в доме и для аудиопередачи. Начинай с лампочек, всех осветительных приборов. Я за тобой все равно проверю, потому что дважды уже надежней. И молчок в доме.
Поиск жучков – занятие трудоемкое как на стадии визуального осмотра помещения, так и при обшаривании оптоволоконным багхантером. Спустя полтора часа Лиам с маленьким радиочипом в руке вышел из кабинета и наткнулся на Рутьку, которая поманила пальцем вниз, где на столе лежал аналогичный из гостиной. Лиам взял на кухне разделочную доску и молоток для отбивных, вернулся, положил жучки на доску, протянул молоток Рут и широко улыбнулся, после чего прошептал на ухо:
– Если что-то еще и есть – а вряд ли, прорыл я все на два раза, за тобой, и ты снова за мной – уберем генератором ЭМИ, я привезу все необходимое завтра.
Прибор дорогостоящий, но доступный в кругах, где Лиам крутился. Ну и часто необходимый.
Билл кивнул на жучки и снова посмотрел на молоток Рут.

0

15

Игра стоит. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » При встрече будем играть в счастливых людей.