vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Осень 2013


Осень 2013

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Участники: Ove-Jens Bjørdalen, Natasha Oswald
Место: госпиталь
Время: конец октября 2013
Время суток: утро
Погодные условия: на удивление яркое и светлое утро, чистое небо, жарко, ни ветерка

О флештайме:
Жить она уже не хочет, но врачи упорствуют...
Здравствуй, моя бесконечная осень:
Желто-красным флагом машет сентябрь.
Ночь, не спросясь, начинается в восемь,
И крадет небосвод хмуро-серая гарь.
И ветер с дождем, от которого легче
Выносить привычный сор из головы.
Он шепчет: "Зима станет лишь крепче,
И не факт - станем ли крепче мы..."
Но я
Знаю - нам осталось
Выжить осени назло!
И я
Верю в эту малость,
И больше ничего...

Отредактировано Natasha Oswald (2014-02-15 01:26:09)

+1

2

Непривычно яркое, даже для Калифорнийской осени, утреннее солнце не вызывало во мне ровным счетом никаких эмоций, кроме, пожалуй, нарастающего раздражения.
День начался с тошноты. Ею, судя по всему, традиционно и закончится.
Ставшее уже привычным состояние, преследующее меня на протяжении последних трех месяцев - перманентное головокружение, слабость, ломота во всем теле и беспрерывная жажда. Но главное - этот запах. Господи, если бы я знала, когда со страхом думала об ольфакторных галлюцинациях, сидя в кабинете Хью Уорда, насквозь пропахшем резиной с улицы через открытое окно, что преследовать меня будет повсеместно не этот запах, а запах цветущей розы!... Это ужасно.
И самое-то обидное, что со всем вот этим прекрасным джентльменским набором я должна подниматься, протирать свой лысый череп тряпочкой и топать даже не в палату интенсивной терапии, а - внимание! - на общеукрепляющий массаж! Нет, вы только вслушайтесь в это словосочетание: "укрепляющий массаж".
Черт!
Кому и, главное, что именно они собираются укреплять? Зачем? Ведь всем, всем без исключения понятно, что я - не жилец. В мои еще не истекшие двадцать три, опухоль уже почти неоперабельна. От меня это даже решили не скрывать. В принципе, все, кроме Хью, меня уже похоронили. Даже Анька смирилась. Ан нет, вот назначение. Пожалуйте, мисс Освальд, в кабинет такой-то на общеукрепляющий массаж!
Бред.
Ладно. Им повезло. Пока я, вроде, в сознании.
Или мне это кажется? Может и нет никакого направления, а я лежу сейчас под очередной капельницей? Или мне это снится?
...Через пятнадцать минут, судя по часам на стене, обнаруживаю себя возле окна. Стоп. А что я здесь делаю?
И где это - здесь?
Где выход? Вот же дверь, почему она не открывается? Я слышала - там лаял Апрель. Я забыла его впустить после прогулки.
Стоп. Стоп-стоп-стоп. Это не дверь - это окно. И Апреля там нет - он у соседей... И опять этот удушливый запах, будто я стою по самые уши в розовом кусте.
Я куда-то шла. Мне куда-то нужно было. Куда?
В растерянности оборачиваюсь к заправленной койке и обнаруживаю на подушке смятый клочок бумаги. Направление. Точно. Обреченно вздыхаю, зажимаю злополучную бумажку в кулаке, обтянутом сухой, как тот пергамент, кожей. На костяшках тут же выступают бисеринки крови - опять лопнули только затянувшиеся трещины. Все забываю, что нельзя резко шевелить пальцами...
Наверное, стоит вызвать сиделку с каталкой, но я не могу отказать себе в извращенном удовольствии прогуляться до назначенного кабинета пешком. Кто знает - может это моя последняя прогулка в этой жизни? А, плевать.
...Перемещение по коридору начинает напоминать изощренную пытку уже через каких-то двадцать метров. Но врожденная гордость (спесь, если уж на то пошло) и природное упрямство не дают позвать кого-то на помощь. Поэтому я все так же медленно, шаг за шагом, бреду по коридору, изредка останавливаясь и стараясь унять скачущее, как сумасшедший заяц, сердце, придерживаясь рукой о стену. Мне нужно пройти еще каких-то пятьдесят метров, и я на месте. Пятьдесят метров, кажущиеся, черт возьми, непреодолимыми. А ведь когда-то я проходила по нескольку километров... Я любила ходить. До. До болезни.
Когда ноги уже совершенно отказываются мне повиноваться, а дыхание срывается с губ свистящими хрипами, я обнаруживаю себя перед дверью в кабинет. Надо же! Дошла на автопилоте... А ощущение такое, будто эстафету бежала.
Последний раз глубоко вдыхаю, выдыхаю, расправляю плечи и коротко стучу.
- Прошу прощения. Можно? - Замираю на пороге, оглядывая кабинет сквозь цветные круги, тошнотворно пляшущие перед глазами, вижу прямо по курсу, недалеко от окна, силуэт врача.
...И сердце, как пишут в бульварных романах, пропускает удар.
"Джей?!..."

0

3

Позолоченное осенним временем, как старая, изломленная по краю монета, солнце ухватилось за уже блеклое, усталое небо, и натружено раздувало маковые щеки, чтобы город под ним не остался от последней россыпи тепла: оно постаралось на славу, вот уже несколько дней нагоняя спелую духоту осени, пропитанную запахом преющих листьев, легким нерешительным ветром, и цветущими в опоздание травами, что даже в городской черте не теряли своего терпкого аромата. Однако, стоило лишь дневному теплу пробраться в жилое помещение, как то неотвратимо наполнялось сырой жарой, от которой ломило в висках и стучало глубоко в подреберье так, что ни вдохнуть этот густой, плотный воздух, ни выдохнуть. Она распускала свои косы в домах и квартирах, в ресторанах и больницах, став бесконечным терзанием для тех, кто с большей любовью относился к холоду и за время недавнего похолодания уже успел изготовиться к первому снегу. Но то ли действительно погоде хотелось последнего своего сияния, то ли желающих насладиться отголоском лета было слишком много, а за окном и в это утро повисло ленивое безмолвие.
Именно оно послужило причиной того, что окно в помещении кабинета было наглухо закрыто, а висящий на стене кондиционер натужено работал, словно разгоняя тепло середины лета: человеку, который работал здесь сегодня, слишком хотелось наступления зимы и тем невыносимей ему казалась выпавшая в этом году теплой осень. Впрочем, этот бархатный, спокойный климат с редкими перепадами температур и не менее редкими морозами он никогда не любил и едва ли смог бы проникнуться пониманием к такому распорядку погодных дел. Только деваться было некуда. Во всяком случае, это не такое уж и великое горе, если с помощью некоторых усилий все равно можно обеспечить себе комфорт. С раннего утра, до официального начала рабочего дня придя на свое место, спасающийся от духоты человек подстраивал и себя, и все свое окружение под температурные нужды: обросшие до плеч волосы он забрал в высокий хвост и завязал накрепко, чтобы не свисало ни единой пряди, откинул их и со лба, лишь бы не было так жарко, а под халатом, неплотно запахнутым, оставил только легкую хлопковую футболку такого же белого, как и неприятно стягивающий плечи форменный наряд, цвета. Закатанные по локоть рукава дали чуть большую свободу рукам, стремящимся погрузиться в прохладу, а сменная больничная обувь оказалась на удивление легкой и удобной - он определенно не зря заходил недавно в магазин, в котором провел без малого час на примерке.
Гораздо лучше человека с ночной духотой оставленного запертым кабинета, которую только-только начал разгонять поток холодного воздуха от кондиционера, справлялся лохматый черный пес, своевременно забравшийся в укромную тень под широким деревянным столом, заложенном бумагами, и выказавший наружу только длинный хвост. Он дремал, уютно уложив голову на вытянутые лапы и изредка подергиваясь, словно во сне был готов начать стремительную погоню и увлекся ей так, что ни коем образом не проявил интерес к стуку в дверь. Надо признать, что и увлеченный собственными размышлениями о вопросе отдыха в более северных местах, врач, стоявший все то время под самым зевом кондиционера, заметил короткий перестук не сразу и обернулся только когда дверь уже открылась, пропуская внутрь помещения первого на сегодня посетителя.
- Прошу, проходите, - прикрыв глаза, мужчина всего несколько секунд был обращен лицом к вошедшей и приветливо ей улыбался, а после развернулся, медленно, с какой-то странной неспешностью проходя вглубь кабинета, в ту сторону, где стоял стол, и продолжил говорить слегка задумчиво и непривычно тихо, - моя ассистентка вышла...надеюсь, она скоро вернется.
Смотря вниз, словно от пола получить можно было больше сведений, нежели из бумаги в руках пациентки, врач с некоторым равнодушием отнесся к направлению, на котором мог бы прочесть всю интересующую его информацию: не протянув руки, чтобы взять документ, он только уточнил, повысив голос чтобы точно быть услышанным. Уве всегда отличался от своих коллег, которые, отправляя кого-то к нему на прием, все равно методично составляли направления, которые неизбежно оседали в руках его сменных ассистенток, порой даже не ленящихся подшивать бумаги в папки. Если Лиза увлеклась разговором с новыми интернами, то скоро ждать ее не придется. Я совсем забыл предупредить ее о записи. Легкое сетование кольнуло в груди. Ничего, бывает.
- Как ваша фамилия и кто ваш лечащий врач? - щелчок и характерный тонкий звук со стороны стола оповестил о том, что мужчина включил до этого пребывающий в покое ноутбук, прикорнувший среди стопок справок, направлений, рекомендаций и больничных карт, которые словно нашли здесь свое пристанище. Быстро набирая длинный пароль, он указал свободной рукой в сторону высокой кушетки, которая была видна кремовым краем из-за темной ширмы, - раздевайтесь полностью, оставьте только белье. Там есть ширма.
Новое звуковое оповещение компьютера среагировало на тихую, почти неразличимую команду врача, и темный экран озарился практически белым окном открывшейся на всю ширь местной госпитальной базы. На этом моменте утеряв интерес к заполнению формуляров, Уве отошел от стола и столь же аккуратным шагом дошел до раковины, которой в кабинете было отведено отдельное, выложенное кафелем, место, и не сдвинулся с места, пока не решил, что от использованного мыла на руках не осталось даже легкой отдушки. Выключив кран и отерев ладони о жесткое полотенце, от которых нет спасения ни больным, ни персоналу, он пересек помещение в обратную сторону, где остановился около протянувшегося вдоль стены шкафа, спустя несколько мгновений, будто затраченных на размышление, прикасаясь к нему протянутой ладонью. Пальцы проскользнули по гладкой поверхности дверцы вниз, поймали железное тело ручки и потянули в сторону. Из нутра шкафа Уве достал сложенную вчетверо одноразовую простынь, с которой и обернулся в сторону указанной им ранее кушетки. Вытянул руку с зажатым голубоватым краем, качнул слегка в воздухе.
- Постелите это, прежде чем ложиться, - он сделал некоторую паузу, после которой улыбнулся уголками губ, несколько печально, как могло показаться из-за все еще опущенных вниз глаз, - вы волнуетесь?

+1

4

... - Как дела? - Он прячет глаза. Он, в последнее время, постоянно прячет глаза. Ему неприятно, больно на меня смотреть. На такую вот. На больную. Знаю. - Как... как себя чувствуешь?
Плечи сгорблены. Он похудел. Еще бы... Бедняжка.
- Нормально. Ты же знаешь, я настроена по-боевому, да и профессор Уэллер не даст мне умереть... вот так просто. - Ох, ляпнула все-таки. Зря. Вижу, как он вздрогнул. Кладу ладонь на его запястье и стараюсь заглянуть в глаза. - Сам-то ты как? Как дела в группе?
- В группе? - Рассеянный взгляд, и тут же глаза в пол. Что-то не так. - Ах в группе... Нормально. - Замолкает.
- Как там Кит? Как Саммер? Она, наверное, не вылезает со всех репетиций? - Стараюсь подтолкнуть его, разговорить. Но он молчит. Молча сжимает губы, вздыхает.
- Знаешь... - Я чувствую напряжение в его голосе.
- Что-то случилось с Саммер? Или снова с Холландом? Не томи!
- Нет, - морщится, - С ними все нормально. У нас скоро будет концерт.
- Здесь? Или?...
- В Лондоне.
- Гастроли? Круто!
- Да. Я заеду, вещи заберу на днях... Ключи оставлю у соседей.
- Ключи? - Не сразу подхватываю нить разговора. - Какие? Зачем?
Молчит. Смотрит в пол.
- Постой, ну это же не на полгода, не на год! Ты же... вернешься? - Сама не сразу замечаю, как утверждение вдруг превращается в робкий вопрос. - Нет?...
- Понимаешь, Наташа...
Понимаю. Уже понимаю. Все.
- Хорошо. Оставь ключи у мисс Ольсен.
- Наташ... - Вопросительно приподнимаю бровь, - Прости...
- За что? - Собственный голос какой-то деревянный. Как будто связки вдруг расхотели слушаться своего законного владельца. - Я все поняла.
Все поняла...

Нет. Это не Джей. Как я могла вообще их перепутать? Джейсон всегда сутулился.
Медленно захожу в кабинет, аккуратно прикрываю за собой дверь. На автомате отдаю врачу бумажку, которую тот не удостаивает хоть сколько-то серьезного внимания и замираю в некоторой нерешительности. Ужасно хочется сесть и вытянуть отекшие ноги. А лучше развернуться и выбежать из этого кабинета, где меня настиг призрак недавнего прошлого. Ну как - выбежать? У меня сейчас только если выползти получится, но это, впрочем, неважно.
Вместо малодушного побега все так же на автомате захожу за указанную ширму и уже оттуда отвечаю на заданный вопрос.
- Освальд. Наташа Освальд. Врач - Хью Уэллер, отделение онкологии.
Скидываю больничный халат, вылезаю из безразмерной сорочки и тут же невольно обхватываю голые плечи руками, вздрагивая от прикосновения к пересушенной коже прохладного воздуха - в кабинете работает кондиционер, а я и не заметила... Покидать ненадежное укрытие и показываться на глаза в таком вот виде совершенно не хочется, но выбора уже нет. Раз пришла.
Впрочем, судя по всему, доктору совершенно плевать на то, как я выгляжу. Он вообще на меня не смотрит. Его глаза так же опущены в пол. Так же, как это было месяц назад с другим человеком. Рука, протянутая, чтобы взять у врача простынку, чуть-чуть, еле заметно, вздрагивает.
- ...вы волнуетесь?
- Нет. То есть - да. Простите... - Тушуюсь, даже не зная, что вообще на это ответить. Почему-то чувствую несвойственную себе растерянность, - Просто я вас сначала спутала... с одним человеком.
Не хочу. Не хочу сейчас вспоминать все это снова. Не надо, пожалуйста! Чуть ссутулив плечи, делаю неловкий шаг к кушетке. Естественно спотыкаюсь и хватаюсь за ее край. Чуть сильнее, чем нужно. Ладонь пронзает острая боль. Снова будет синяк. Еще один из множества, как всегда после сеансов химии.
- Я могу ложиться?

0

5

Неохотно перебирая тонкими, опушенными, словно у раскормленной ленью мухи, духота отступала все дальше, забиваясь в стенные щели, скрываясь под многими тканями, спрятанными на полках закрытого шкафа, путаясь в шерсти встревожено вздохнувшего пса, на мгновение показавшего морду из-под пола и втянувшего кожаным влажным носом ставший прохладным, приятный воздух: заинтересовался на мгновение голосом пациентки и вновь скрылся в своем убежище, куда легкий, блуждающий по полу сквозняк еще не успел забраться. Но, кажется, и сам врач, хозяин этого места, вспомнил о тех неприятных ощущениях, что всегда щедро раздают своим узникам стены лечебных учреждений, и сколь постыдным кажется собственное состояние, когда стоишь открытый и продрогший, не способный противиться ситуации, от которой зависит собственное здоровье. Это здорово подтачивает любое самообладание и, желая избежать подобного в своей работе, Уве обычно всегда успевал подготовить и приятную температуру, и расслабляющую обстановку. Не успел только в этот раз, с некоторым запозданием взяв с открытой шкафной полки маленький пульт от кондиционера и несколькими нажатиями выключив его вовсе. Скоро то тепло, что было снаружи здания, и его пасынки, притаившиеся под старыми батареями, вновь разгуляются в полную силу: кабинет был довольно маленьким, а значит их время наступит совсем скоро.
- У вас счастливое имя, Наташа, - он хорошо знал господина Уэллера, однако редко общался с ним лично, не имея особых общих тем для разговоров, и единственное, что интересовало Уве в отношении того человека, кроме его врачебной деятельности, было увлечение театром. Впрочем, немаловажной причиной скудному взаимному общению служилой и то, что крайне малое количество из числа пациентов Уэллера направлялось в этот кабинет. Для кого-то из них присутствие Уве уже не имело никакого значения, кому-то было способно даже навредить, кто-то решал сам, постепенно обращаясь в собственного призрака, разуверившегося во всем, и лишь единицам он действительно мог помочь. Греющее душу чувство от грошика благодарности, что в первые разы давали ему те люди, практически всегда оборачивалось отношениями долгими, стирающими неприятные воспоминания о прожитых на грани днях. Когда рука девушки прикоснулась к другому концу медицинской простыни, Уве снова, чуть более широко и явно желая приободрить, улыбнулся и покачал головой, показывая, что извиняться Наташе вовсе не за что, - надеюсь, что смогу хоть на время прогнать ваши страхи.
Дверца шкафа встала на свое место, пульт лег обратно на полку, где было его непреложное место. Короткое вздрагивание, тронувшее девушку и передавшееся по куску материи Уве, заставило его внутренне неприятно поморщиться, не проявив внешне никакого изменения эмоций. Радушный, не касающийся пациентки ни единым взглядом, он, должно быть, был идеальным врачом для смущающихся. По крайней мере, так он всегда думал сам, с горькой усмешкой представляя себя на месте кого-нибудь из них. Себя, смотрящего на такого же человека, привыкшего на работе ходить с опущенными веками. Себя там, за сияющей гранью. Пустое.
Мужчина поднес правую руку к своему лицу, прикоснувшись, словно бы пребывая в какой-то нерешительности, к губам костяшками пальцев; на самом деле проверяя, не покажутся ли ледяными его руки, он ждал, пока со стороны кушетки раздастся характерный шорох. Вместо этого по помещению разнесся отзвук сбившегося шага, скользящее прикосновение к остывшему белому краю, принесшее фантомное болезненное ощущение и Уве, в первую секунду, подступился ближе и вытянул руку, желая поддержать девушку. Но практически не сократив между ними расстояние, остановился, какое-то время держа руку все еще протянутой в ее сторону.
Пожалуйста, будьте осторожней, -  медленно опуская руку, он вскоре сомкнул ладони между собой, начал растирать, чтобы разогнать теплую кровь по действительно прохладным пальцам. Звук прикосновения кожи к коже стал для него настолько родным, что уже не вызывал былого возмущения, как случалось раньше, - да, ложитесь. Головой в сторону окна.
Шторы, которые занавешивали оконный проем, были слишком прозрачными, чтобы можно было бы поверить в их непроницаемость, однако само стекло по настоянию Уве уже давно заклеили специальной пленкой, снаружи выглядящей, как зеркальный серебрящийся покров. Это придавало стеклу несколько матовый оттенок изнутри и, кроме всего, здорово рассеивало бывающий болезненным солнечный свет. Ткань, которая редко встречалась даже в самых обжитых кабинетах, была повешена скорее для создания приятной обстановки, нежели несла какую-то ощутимую пользу. Проходя мимо их каскада, кем-то заботливо уложенного в красивые складки, мужчина почувствовал приятный, сладковатый запах кондиционера - значит, ассистентка недавно брала их к себе домой, где приводила в порядок. Уборщицу, которая могла невзначай сдвинуть мебель или переставить вещи, сюда пускали редко.
- Тот человек вызывает у вас неприятные чувства, - негромко заговорил Уве, подходя короткими шагами к кушетке; высокая, она требовала от желающего лечь некоторых усилий, поэтому рядом была заботливо приставлена двухступенчатая деревянная лесенка с мягкой обивкой по верху и краям, - не думайте о нем сейчас. Вам помочь подняться?
Проведя ладонью по кушетке, мужчина натолкнулся ребром только на слегка скомкавшуюся ткань, не ощущая между тем присутствия девушки, поэтому выставил руку, которую та могла бы использовать в качестве опоры. Если Уэллер направил ее сюда, значит физическое состояние Наташи действительно оставляло желать лучшего: ничего удивительного, что, разваливаясь изнутри, тело начинает терзать и внешнюю свою оболочку, неуклонно теряя силы и всякую привлекательность. А ему крайне не хотелось, чтобы девушка спотыкнулась еще раз и потеряла равновесие, что могло привести и к более неприятным последствиям в ее случае, чем простой ушиб.
Прежде чем упорхнуть по своим делам, ассистентка успела провести для Бьёрндалена краткий курс по сегодняшним посетителям, поэтому ему не требовалось лишний раз сверяться с базой на счет Освальд, страдающей от поселившейся в ее голове опасной опухоли - и вопреки обычному своему поведению, когда приходилось возвращаться к столу и начинать отдавать технике голосовые команды, он мог начать свою работу. Для начала, зная, что даже в его кабинет любят вламываться все, кто ошибся дверью или решил потрещать о чем-то неимоверно важном, мужчина придвинул ширму, выставив ее перед кушеткой так, что от входа при всем желании не было ничего видно. Он оставил для себя достаточно пространства, чтобы двигаться вокруг кушетки без шанса наткнуться на какое-нибудь препятствие.
- Давайте познакомимся, Наташа, и сразу договоримся, - вскоре Уве начал вновь говорить, отвернувшись к узкому, протяженному столу с несколькими запертыми прозрачными ящиками. В помещении запахло сандалом и чем-то пряным, служащим для разогрева застоявшихся мышц, когда он открыл несколько пластиковых округлых баночек. Его голос звучал немного приглушенно, - меня зовут Йенс и вы будете говорить мне сразу, если почувствуете себя не комфортно или где-то вам станет больно.
Костяная плоская плашка размером с ладонь издала специфичный гулкий звук, когда мужчина положил ее на край стола, в наиболее близком для себя доступе и заботливо, как готового к прогулке питомца, огладил естественные бороздки на не отполированной ее стороне.
- А еще вы будете лежать так, как я попрошу, - закончив с первичными приготовлениями, он встал около кушетки и положил на самый ее округлый край обе ладони, слегка навалившись на прогнувшуюся мягкую поверхность. Освещенное только светом из окна, его лицо было спокойным и уверенным, без какой бы то ни было серьезной решительности, с которой зачастую орудуют местные физиологи, - для начала - на животе. Скажите, когда будете готовы.

+1

6

Нет, все-таки он был совершенно непохож на Джейсона. Даже удивительно, как я умудрилась в первые секунды их перепутать. Атмосфера, созданная руками этого врача (увы и ах, при всем своем желании я не могла вспомнить - как именно его зовут), пронизанная спокойной и размеренной неспешностью, как течение полноводной реки, подхватила меня, помогая избавиться от ненужных сейчас липких обрывков паутины воспоминаний. Джей был не таким. Впрочем, почему был? Он и сейчас есть. Просто для меня его нет. Но все-таки он всегда отличался рассудительностью, но никогда не обладал такой чертой, как непрошибаемое доброжелательное спокойствие. И голос... В их голосах не было ровным счетом ничего общего, что и разрушило окончательно возникшую иллюзию сходства.
Но неприятный осадок остался и, судя по всему, никуда уже не собирался деваться. Жаль. Так не хочется умирать с тяжелым сердцем...
Да, еще недавно я сначала билась, стараясь доказать всем, а в большей степени - себе, что врачи ошиблись, что это не со мной, что что-то перепутали, ведь так бывает, правда? Потом я плакала и жалела себя. Я не хотела умирать.
Потом я цеплялась за каждую возможность и, на радость Уэллеру, старалась бороться.
А потом...
Потом все разом закончилось. В один далеко не прекрасный день бороться расхотелось. И не только, пожалуй, бороться. Но и дышать. Жить. Зачем? Когда то, что ты так любовно воссоздавал, собирал по крупицам, лелеял, вдруг рассыпается в прах - не хочется уже ничего.
В тот день я сбежала из больницы. Глупо, конечно. Но мне просто хотелось побыть одной. Подумать. Взвесить все произошедшее. Тогда Хью легко нашел меня и даже уговорил вернуться. Точнее, это он думает, что уговорил. Что как-то на меня повлиял, сумел вправить мне мозги. Нет. Просто я решила не напрягать близких. Не создавать им лишнего повода для волнения. Как же, если я буду дома - они будут переживать, ежедневно справляться о моем состоянии по нескольку раз. Не дай Бог еще решат сиделку ко мне приставить. А так я в больнице, а значит - под присмотром врачей. Это хорошо, это правильно. Поэтому я согласилась и вернулась. Только поэтому...
Впрочем, что-то я задумалась. А тем временем, пора было все-таки взгромоздить свое изрядно исхудавшее тело на кушетку. От меня ведь именно этого ждут, верно?
А все-таки интересно знать, что же именно он имел в виду, говоря о том, что у меня счастливое имя?...
Благодарно принимаю помощь и опираюсь о сильную руку, перекидывая свое тело через край кушетки. Жду дальнейших указаний, исподволь с неким болезненным интересом наблюдая за этим странным врачом. Он ведет себя как-то... Не как все. Не смотрит в глаза, ходит медленно, хоть и абсолютно уверенно. Двигается с какой-то поразительной четкостью и плавностью, не делая ни единого лишнего движения. И все-таки что-то в его поведении кажется неестественным. На ум приходят люди, жизнь которых связана с ежедневным повторением ритуалов. И это не какие-нибудь там сектанты, а аутисты - мои, так сказать, клиенты, как психолога с почти полученной степенью магистра. Но нет. Для аутиста он недостаточно интровертен. Тогда я решительно ничего не понимаю.
Еще более меня удивляет сам червячок любопытства, подтачивающий меня изнутри. Черт, почему мне так интересно в этом разобраться?
Некоторое возвращение эмоциональности и, чего уж там, хоть мало-мальского, но интереса к жизни, даже слегка пугает меня. А тем временем мне велят лечь на живот, что я и делаю со всей поспешностью, с благодарностью принимая прекрасную возможность прекратить мысленный поток в моей и без того больной голове.
- Скажите, когда будете готовы. - "Сказать? Зачем, он же стоит рядом! Он должен сам все прекрасно видеть, или?..."
Мозаика неожиданно начинает складываться. Неужели?...
По кабинету витает приятный аромат, неожиданно вытесняя из моей головы навязчивый запах роз. Кондиционер (это я подмечаю только сейчас) уже не работает, приятное тепло обволакивает коконом. Я кладу голову на бок и чуть прикрываю глаза. Странно. Мне даже хочется спать... А имя у него красивое. Необычное.
- Я готова.

+1

7

Материя, которой была обтянута кушетка, слегка прилипла к ладони, отстав с неприятным, жадным звуком, когда мужчина отнял руку от нее, лишив тем самым себя - опоры, а пациентку, на некоторое время, того эффекта присутствия, что только начинал собираться рядом. Как прелюдия к бесконечной сокровенной обрядности, совершаемой час от часа, день ото дня, вновь прикосновение пальцев к сжатым губам, в котором только ему одному понятный, скрытый мотив. Стало заметно теплее.
Шорохи, изданные девушкой, дали Уве понять, что она послушалась его указания гораздо быстрее, чем бывало не раз и рука врача едва успела ухватиться за мягкий край подстеленной простыни, начавшей сбиваться в сторону от движений ее тела, и загнуть его за кушетку, от которой отстал клейкий край. Прогладив его ребром ладони, чтобы избежать доставляющего неудобство образования крупных складок, он почувствовал рядом привычное тепло лежащего человека. Волнение, взнузданное трепетом глубоко в груди. Дыхание, в котором воспитано напускное спокойствие. Ожидание, подкармливаемое  нагнетаемыми обществом и собственными домыслами. В такие моменты все приходившие к нему люди мало отличались друг от друга, становясь почти родными братьями и сестрами, беззащитными в плену собственных переживаний, единым мигом погруженными в мир чужих прикосновений, нарушающих в первые секунды не только физические границы их бережно хранимой зоны личного пространства, но и весь внутренний настрой. Каждый из них, живущий в мире за этими стенами, держал свою маску. Уверенно, крепко, обеими руками. Пока не оказывался на высоко поднятой над полом кушетке, полностью меняющийся под оставляющим неизгладимые воспоминания ощущением, будто кто-то настойчиво сдирает вклеившийся в кожу образ, обнажая всю скрытую под ним тайну. Все то, что никогда не должно стать доступно чужим глазам.
- Я готова.
Легкое давление на усталые веки сняло, словно чьей-то рукой. Сморгнув песочное, неприятное ощущение, Уве открыл глаза широко, как ему всегда было удобно, и бросил невидящий взгляд в сторону окна: сквозь отразившую свет мутную заволочь пробилось легкое, прозрачное свечение, какое бывает, если смотреть через полный темным напитком стакан. Приятное, горьковатое ощущение тепла.
- Хорошо, - в голосе мужчины отчетливо прозвучала улыбка. Тонкий предел, живущий вокруг каждого человеческого тела, задрожал, завибрировал, когда кожи Наташи осторожно коснулись теплые, практически лишенные привычной вроде бы шероховатости, пальцы - указательный и средний - тронули повыше ребер, совсем около груди, и провели невидимую глазу сухую полосу в сторону позвоночника. Как точку поставили, замерев слегка болезненным нажатием практически в самом центре, между двух позвонков, и исчезли, чтобы отметить точку другую, много выше. Там, где заканчивалась шея и начиналась голова, в маленькой нервной впадинке, от прикосновения к которой всегда слегка щекочет в затылке. Человеческая кожа - бумага, лощеная глянцем, все в своих особенных отметинах, каждая из которых словно рисует свою неповторимую звездную карту еще никем не открытой вселенной. Маленькая родинка, тесно примкнувшая к оставленному случайным порезом следу, тонким настолько, что его не заметить даже хозяину; мышечная складка, проступившая едва угадывающимся рельефом; поднявшаяся повыше напряженная венка, пульсацию которой можно лишь угадать; и, как засохшей тушью выкрашенный, рисунок на спине, проступающий на незримой карте поясом созвездий. Уве с легкой грустью усмехнулся своим мыслям и проснувшемуся в нем интересу: какой рисунок решила поместить на свою спину эта девушка? Ему всегда были интересны мотивы, которые выбирали люди для собственного украшения. Какие-то он мог почувствовать сам, о каких-то узнавал лишь на слух, в живых ярких красках представляя себе, как на самом деле это могло бы выглядеть. Но только не на работе. Пожалуй, это было бы слишком большой вольностью, - поэтому, не задерживаясь долго на очертаниях неузнанного рисунка, врач еще несколько раз проводил одному ему известные полосы и отмечал для себя флажки их направлений. Каждая такая точка издавала неприятное ощущение, старающееся забрать легкий болевой импульс вглубь себя.
- У вас было сильное тело, - с сетованием отметил Уве, убирая от Наташи руку и оборачиваясь к столу; разведенное в определенных пропорциях с водой и кремом масло, привезенное из далекой Азии, словно само ткнулось в ищущую бутылек руку и выплеснулось на подставленную ладонь, - возможно, вы зря оставили свое занятие. Это была восточная йога?
Когда мужчина вновь обернулся к Наташе, его ладони уже не были такими сухими, как прежде: с тщательно растертой смесью, теперь они прикасались, практически не чувствуя естественного сопротивления. Он начал работу с последней отмеченной точки - левого плеча, где застоявшаяся мышца отказывалась работать, как умела, и только лишний раз напрягала и без того ослабленные сосуды. Разминая ее по всей длине, Уве постепенно сместился к области между лопаток, где, заметив что-то, заострил свое внимание, круговыми движениями разогревая ту область. Уже совсем скоро именно от этого места по телу девушки начало растекаться первое впечатление расслабления, какое бывает, стоит лишь снять после тяжелого рабочего дня сковывающую движения одежду.
- Пожалуйста, не напрягайтесь, Наташа, - на смену аккуратному прикосновению пальцев пришло ребро ладони, которым мужчина с чувствительным усилием надавил на только что разгоряченную им область. Но кроме давления, едва ли девушка смогла бы ощутить какой-то дискомфорт. Давление от руки потянулось дальше, к основанию шеи, затем - по ней, пока помехой врачу не стали пряди волос. Начав аккуратно убирать их, свешивая в противоположную сторону, Уве тихо забормотал себе под нос, - хорошо...хорошо. Кровь устала...
Он наклонился ниже: так, как сделал бы желающий повнимательнее рассмотреть что-то интересное, однако, скорее, прислушался - внутреннее напряжение, не способное издать ни звука, этот человек почувствовал еще от спины. Разнеженные бездельем и неудобным сном, мышцы шеи грузно налегли на так необходимый голове девушки кровяной ток. Судя по всему, это наблюдение совсем не понравилось врачу, но, не предпринимая никаких пока действий, он начал методично разминать все плечи, спину, пояс Наташи, задерживаясь в различных, зачастую вовсе противоположных местах, следуя своей «расчерченной» шахматной доске.
- Если вы хотите, я могу включить музыку, - после нескольких минут молчания предложил Уве, чувствуя, как раскраснелась под руками спина девушки и отвлекаясь на то, чтобы вновь добавить к своим рукам толику масла. Составленное не из случайных настоев, оно оказывало ценный регенеративный эффект, который несло глубоко дальше кожных покровов, а потому было одним из наиболее ценных приобретений норвежца за последнее время.

+1

8

Я слушаю тишину.
Врач (его зовут Йенс, да) движется почти что бесшумно. Но кабинет напоен звуками тишины. "Пф, парадокс!" - скажете вы, но нет. Все абсолютно логично и объяснимо. И не только музыкант, но и вообще сколько-то внимательный человек может услышать музыку тишины. Те звуки, которые мы не воспринимаем, как шумы. Голос - шум. Стук - шум. Даже музыка порой - шум. А вот еле заметный шорох неплотно прижатой бумаги на столе, потревоженный чуткими пальцами робкого сквознячка, дыхание, шепот упавшей со стола песчинки, ветка, скребущая по оконному стеклу, еле слышные переговоры складок штор на окне - все это не мешает нам слушать тишину, а потому вливается в ее мелодию. Я люблю слушать тишину. Она живая.
Замираю на кушетке, а тело само вдруг внутренне сжимается в комочек, напоминая мне, что если разум и не поставил галочку напротив пункта "стеснение", это еще не значит, что оно не придет. Наверное это просто инстинкт самосохранения, еще не убитый опухолью и не вытравленный химиотерапией... Эта мысль заставляет меня горько усмехнуться и...
Моей кожи касаются чуткие пальцы. Спина тут же, буквально в мгновение ока покрывается мурашками, волной пробегающими вдоль позвоночника и рассеивающимися где-то там, между лопаток. Мне еле хватает самообладания, чтобы не передернуть рефлекторно плечами. Просто нечеловеческим усилием я заставляю себя расслабиться и выбросить лишние мысли из головы. Ни к чему. Не сейчас.
- У вас было сильное тело, - голос доносится как будто издалека, или через слой плотной ткани, ворсинки которой заставляют звук задерживаться, приглушаться, - возможно, вы зря оставили свое занятие. Это была восточная йога?
- Да, - совершенно неожиданно для себя самой подхватываю разговор. Наверное какая-то нотка в этом спокойном доброжелательном голове задевает меня, и мне хочется что-то объяснить, оправдаться. - Йога. Но последний месяц я передвигаюсь исключительно на инвалидном кресле, и кроме дыхательных техник уже ничего не могу.
Он ведь не знает, что болезнь сожрала меня изнутри не за год, а за каких-то там жалких пару месяцев... Но противная такая струнка обиды, задетая этим вопросом, все еще звучит. А у меня не хватает духу прижать ее, снова погружаясь в тишину безразличия. Почему мне так обидно?
- Пожалуйста, не напрягайтесь, Наташа, - вот так. И правда, я только сейчас замечаю, как снова собралась и подтянулась в меру своих жалких, пожранных болезнью сил. 
Он прав, нужно расслабиться и абстрагироваться. Медленно выравниваю дыхание. Вспоминаю, как еще на первом занятии меня учили очищать мысли от лишнего шлака и дышать всем телом, расслабляя мышцы. Этому немало способствуют легкие, но настойчивые прикосновения, подвластные какой-то своей сюрреалистической логике.
А пальцы продолжают порхать на моей спине, оставляя после себя пульсирующие тактильные росчерки, как яркий свет оставляет следы на внутренней стороне века даже тогда, когда глаза твои закрыты. Пальцы прикасаются, по крупице унося с собой, стряхивая тяжелую свинцовую усталость, а вместе с ней и давящее чувство безнадежности... Эти руки. Они напоминают мне о движениях пианиста, подчиненных прихотливой идее композитора. Сама не замечаю, как начинаю искать в голове эту мелодию. И напевать ее про себя. Из какофонии разрозненных, казалось бы, звуков, прорастает, как тонкий гибкий побег - общий чуть ломанный, но не лишенный изящества ритм. Вот она, извилистая, тонкая, как шелковая лента, и так же ускользающая из рук - мелодия. Почти невесомая, плавная, но немного тревожная. Здесь должна быть еще скрипка... скрипка или виолончель. Нет, нет и еще раз - нет! Здесь нужна арфа - перестуком дождя за окном. Но дождя нет... Ничего, я его додумаю сама, мне не привыкать...
- Музыка? - Слова сбивают стройный ритм мелодии, и я спешу сказать, чтобы скорее замолчать, - Н-нет, не нужно, пожалуйста. Я люблю тишину.
"Я уже слушаю музыку..."

0

9

Рано или поздно в любом человеке просыпается интерес. Маленькое, отжелтелое в весеннюю зелень зерно, прорастающее на плодородной почве от ощущения чего-то неузнанного, неизведанного, ускользнувшего серебряной рыбой по воде в самый последний момент, оно поднимается дрожащим тонким стеблем стремления, раскрывает робкие листья действия, и человек становится увлеченным. Любопытство ведет его по чужим стопам, заставляет повторять былые ошибки, не способные подарить действительно ценный опыт, а потом заталкивает в бесконечный лабиринт нестерпимых, страстных желаний. Человек начинает присматриваться, изо всех сил напрягая свое зрение, приглядываться, подставляя все новые стекла линз и луп, сопоставляя одну с другой расчерченные по миллиметру сетки, но все равно не может уловить то малое, сколько не тренирует внимательность к неприметным деталям. Человек старается прислушиваться, пока в его ушах не начинает раздаваться отчетливый шум прибоя, порожденного током крови в его собственном теле - так недалеко дойти до опасной черты последнего проблеска здравого рассудка. Трогая, прикасаясь, терзая, человек кричит от досады и бросает все, за что пытался взяться. Не потому, что он невезуч, неумен или неопытен это - то единственное, что ему не покорилось. Причина кроется в ином.
Невесомая пляска рук напоминает движение кисти японского художника: теплый след остается от каждой проведенной линии, полосы, оставленной чертежной дорогой в пограничном стыке точечных нажатий, словно растекается по бумаге кожи тушь. Сколько не лей поверх воды, черный рисунок едва колыхнется, подтает неровной каемкой, словно подтопленный солнцем лед, но вновь замрет причудливой фигурой. Как и искусное творение восточного живописца, созданное норвежцем полотно невозможно исправить. Ни единой ноты нельзя выбросить из той музыки, ни одного случайного штриха не спрятать и не украсить, сколько к тому не прилагай усилий. Возможно, причина проблемы того человека в том, что он не умеет действовать смело? Нет. Дело в другом. Когда Уве проводит по верхней кромке чуть выступающего позвонка - девушка худа и слаба так, что, должно быть, на нее больно смотреть всякому здоровому человеку - его губы неприязненно поджимаются. Стоит сместить движущееся вдоль кости прикосновение, надавить совсем немного сильнее, и она никогда больше не сможет ходить. Прямая, как струна, останется с единственной возможностью спертого вдоха.
Решительность в том, что касается чужой жизни, не всегда способна причинить пользу; страдающий от того знания, мужчина вновь наклоняется ниже к Наташе, так, что дыхание на несколько мгновений пробегает по ее спине. Невидящий взгляд заметил щербинку там, где быть ее не должно, и сильные руки начали растирать неопрятно сколовшуюся область ощущений, двигаясь медленно, пока болезненное, как к месту ушиба, прикосновение не перестало доставлять девушке дискомфорт.
- Вы еще сможете вернуться к ней, - практически шепотом проговорил Уве, в последний раз прикасаясь широко раскрытой ладонью к затянувшейся червоточине: его голос звучит слишком уверенно, словно действительно переломный момент собственной жизни позволяет заглядывать в переплетение нитей чужой. Словно дарует знание, от которого на ладонях доверительно раскрывается финальный этап чьего-то гобелена.  Потяни - распустится в мишуру витых нитей.
- ...я люблю тишину.
Спокойное выражение лица слепца изменилось - потеплело от мягкой, понимающей улыбки. Прежде чем переходить от спины дальше, он несколько раз, поверхностно, провел по всему своему украшенному причудливыми узорами полотну, ни разу нигде не задержав ладони дольше пары мгновений. Понятно и так, что разбуженные очаги меридиан теплее, чем остальное тело, что горят они приятным жаром по поверхности и во внутрь, разгоняя между потревоженных сосудов растительную смесь. Давит несильно - кто-то положил невидимые, теплые от солнечного света, камни. Может быть тогда, что проблема человека кроется в этой невозможности действовать мягко? Нет. И не в этом. Стоит Уве дотронуться кончиками ставших уже сухими пальцев до шеи Наташи, как он ощущает внутреннюю, болезненную судорогу и беззвучно вздыхает, обнаружив неприятный, мешающий нормальному кровообращению спазм. Порою боль неизбежна. Она - клякса, сорвавшаяся с остро сложенных волосков кисти, она - сорвавшаяся нота или лопнувшая струна, и только наловчившись можно сделать так, чтобы сделать ее почти незаметной. Вновь осторожно убрав волосы девушки, чтобы те не мешались, врач начал уверенно, сильно растирать отмеченное, будто уколом, место, разгоняя жесткую бляшку, затаившуюся под кожей, под мышцами, чтобы не достать никому, не заметить, и остановился только когда почувствовал, что той не осталось. Усталость, собравшаяся в пыльной ком, разбилась порывом ветра. Забудь, разотри, сдуй.
Отступив на шаг и отряхнув руки так, что по звуку было похоже на попытку что-то счистить с ладоней, стряхнуть какой-то мелкий мусор, налипший между пальцами, или избавиться от раскрасившей руки сажи  - избавиться от густой, неопрятной тяжести естественной человеческой энергетики, от которой иллюзорно жжет по всему телу - Уве медленно двинулся вокруг стола, чтобы оказаться по другую его сторону. Закончив с тем обрядом, оказавшимся простым приготовлением, он вновь капнул масла на ладони и прикоснулся к пациентке. Теперь, до ног, что отказывались держать, поддавшись губительному горению смертельной болезни. Потерявшие опору, они не могли быть настоящими корнями, что стали бы жилкой ко спасению: в труху истлевшие сами, как стопы Колосса они подломятся в любой момент, и рухнет вся громада непоколебимого гиганта. Их мышцы норвежец разгонял сильнее, чем прежде выискивал и отмечал точки на слегка растертой спине. От бедра до тонкой кости пальцев, вновь вверх - и пальцы замирают там, где кончается внутренняя сторона бедра и кожа становится слишком нежной. Это смущает. Доступность и откровенность, когда здравое восприятие отказывается признавать находящегося рядом человека врачом и специалистом, лишенным предпочтений и желаний. Он никогда не любил доставлять своим пациентам лишнего неудобства, избегая риска проронить в их души семя другое - сомнения, что тянет гирей на дно прошлого, отрицая все уже свершившееся, сказанное, увиденное и услышанное. Поэтому прикосновение длится не больше нескольких секунд, достаточных ему для того, чтобы почувствовать отсутствие чего-то явного, и повторяется единожды, когда мужчина совершает цепочку разогревающих движений вдоль второй ее ноги. Подбодрить или успокоить Уве не спешит и, лишь закончив, не изменившимся ни на тон, мягким голосом просит:
- Перевернитесь на спину, Наташа, - и после этого отворачивается от стола. Закатывает заново слегка опустившийся рукав халата, ищет несколько неловко что-то на поверхности с медикаментами, пока не находит упаковку дезинфицирующих салфеток: лишенные запаха или искусственных отдушек, они стали прекрасной альтернативой для того, кто не может себе позволить часто отходить от пациента с целью ополоснуть руки, - пожалуйста.
Вытирая руки одной салфеткой, Уве встал в пол-оборота к кушетке, на которой лежала девушка, и привычно прикрыл глаза, чтобы невидящий взгляд не смог доставить ей дополнительного волнения. Проблема того человека - лишь в отсутствии меры.

+1

10

То, что я испытываю сейчас, в этот конкретный момент, очень пугает меня.
Казалось бы - нужно радоваться. Радоваться просто тому, что что-то у меня в душе, наконец, всколыхнулось с того памятного дня. Что-то сдвинулось с места и опять... захотелось жить?
Но это пугает меня.
Это заставляет меня гнать мысли прочь, снова стараться укутаться в кокон, по швам трещащий от напора цветастых крыльев. Ибо моя надежда - она как бабочка. Однодневка. Долго не проживет. И я не проживу.
Я уже настолько свыклась, смирилась с мыслью, что скоро умру, что эта самая мысль казалась мне прозрачной и чистой, как вода в графине. Но стоит всколыхнуть графин, как со дна поднимется незаметный доселе осадок, и кристально чистая жидкость станет мутной. Правильное и пережитое - станет неправильным и терзающим. Мои мысли о смерти уже отстоялись, став холодными и прозрачными. Зачем, зачем их снова баламутить? Зачем заставлять меня сомневаться в том, что и так очевидно? Я не дура и не слепая. Я вижу динамику. Я чувствую свое умирание.
И главное - почему именно сейчас? Почему не в кабинете у Хью? Почему не при беседе с той же Саммер, моей девочкой-летом? Почему не во время долгих разговоров по телефону с матерью? Почему, в конце концов, не во время очередных обследований, а именно сейчас, под этими руками, во мне всколыхнулось снова желание, жажда жизни? Робко и просительно, как ожидающая милостыню босячка. Не та профессиональная попрошайка, что заткнет за пояс своей хваткой и наглостью любого воротилу бизнеса, а несчастная и обездоленная, пережившая тысячу бед на своем пути неудачница, все равно свято верящая в то, что Господь поможет ей, а мир не без добрых людей.
Нет, может добрые люди еще и не вымерли, как мамонты и динозавры. Наверняка не вымерли, их и в моем окружении хватает. Но вот Бога нет.
И это не эгоизм, не нытье - это осознание.
Лишь некоторых процесс умирания примиряет с небом. Меня - нет. Я не буду богохульствовать, ругать религию, сетовать на безразличие высших сил. Я просто признаю. Бога нет. Ни в нас, ни вне нас.
Я вообще пуста. От меня осталась только оболочка. Мои стремления растворил яд в крови, мою веру в банальных хеппи энд убило поломанное чувство. И больше никогда я не стала бы винить тех девушек, которые из-за разбитого сердца и несчастной любви бросаются из окна! Я бы так не поступила, но обвинять - никогда в жизни! Хотя, сколько там ее осталось, этой жизни... И, наверное, кому-то я могу показаться обычным нытиком, опустившим руки. Но это больно, чертовски больно, терять смысл своего существования. Мы, женщины, мы такие глупые! Редкие из нас умеют жить своей жизнью. Все чаще мы живем чужой, получая от этого странное удовольствие, греясь в чужих лучах. Да, мы - симбионты. А если быть точнее и жестче - паразиты. Пользы от нас не так уж и много, чтобы называть нас симбионтами...
...Но я прямо кожей чувствую, как сознание мое начинает заворачиваться тугой пружиной, теряя нить реальности, осознанности, стирая грань действительности и унося меня куда-то по цепочке глупых сюрреалистических ассоциаций и смутных тошнотворных образов.
И как якорь в этом бушующем многоцветном море - сначала кажущиеся слишком личными, но такие мимолетные прикосновения, а потом и голос. Все такой же спокойный и доброжелательный.
Я переворачиваюсь на спину, скорее автоматически, нежели осознанно отмечая, что глаза у врача прикрыты. Это еще раз подтверждает мою робкую догадку. В прочем, кто я, чтобы лезть в чужие проблемы? Мне бы со своими разобраться.
- Я готова. - Повторяю кодовую фразу, как некий пароль, и устремляю взгляд на потолок. Просто меньше, чем рассматривать игру свето-тени над головой, мне хочется остаться наедине со своими мыслями и так некстати всколыхнувшимися надеждами.

0

11

Гладкость шелковой черной нити, полноводной илистой реки, грозового перевала в безрассудном, исполосованном вдоль небе - рисунок тушью огибает плоские силуэты, размеченные причудливой природой человеческого тела, и каждая отметина тонет в нем, теряясь навсегда, но обретая много лучшее взамен. Молчаливый извилистый танец оставляет тягучие капли бутонной тяжести, обманчивое томление, прорастающее внутрь, вскользь по сетке мелодий нервов, как лучшего полотна,  и тишина, набросившая свой бархатный полог на все, до куда хватает глаз увидеть и рук дотянуться. Покачивается от течения воздуха тончайшая бахрома на расшитой робкими шорохами кайме.
Она жадна, как сорока, и хватка до сказанного вслух. Не успеваешь заметить, как темные руки ее уже подхватили оброненное неловко слово, прижали ко впалой сухой груди, как любимое, единственное в своей бесценности дитя, и в миг затянули под секунду волнующееся покрывало. Утерянное колечко юной беглянки из отчего дома, монетная забава, неловко выпущенная из ладони или выскользнувшая в прореху старого кармана, слово - уже не воротится, стоит ему только приглянуться чуткой, прекрасной в своем умиротворенном трауре, вдове.
Она всегда стоит у него за плечом - Уве привык чувствовать прикосновения прохладных пальцев, пытливо трогающих под локтем, когда от собственной руки нужна несомненная твердость, и щекотливую ласку по темному шраму на горле, если самообладание находится на изломанной грани. Неуступчивая, ревнивая, тишина следует по пятам за теми, кто не смог отвернуть ее в свое время. За теми, кого считает своими утерянными когда-то детьми, которых не успела укрыть, не смогла утащить вовремя и ловко, как теперь ворует мельчайшие звуки.
Руки мужчины придерживают край одноразовой простыни, когда Наташа начинает переворачиваться, чтобы неплотно приклеившийся край не оторвался окончательно, доставив болезненное неудобство острыми складками, и сам он вновь наваливается на поверхность кушетки, напрягает руки, к которым от бесхитростного движения начинает приливать кровь: так грубеющие со временем и возрастом пальцы сохраняют чувствительность, которая, впрочем, и без того не представлялась нормальным людям. Другим - выходцам из совсем иного мира, в котором нет того, что есть в их благодушной компании тени и беззвучия, суматошным и стремящимся, совершенным в чем-то исключительно важном и вовсе неразумным в чем-то бескрайнем. Бросающийся из края в край, человек отчаивается, не дойдя самую малость до действительно верного ответа на бесконечные свои вопросы и искания. Если бы тот человек прислушивался к его словам.
«- ...эй, Медведь, а ты не жалеешь?»
И сам не заметив, как обветренные кусачими днями обрывков зимы губы тронула задумчивая улыбка воспоминания, мужчина не успел ее привычно скрыть, усмехнувшись затронутым, линялым от времени мыслям; однако легковесная погруженность в себя не помешала ему почувствовать, что девушка уже вновь легла ровно, расслабилась телом и - он надеялся - разумом.
- Я готова, - и ненужный ему сигнал поднимается до потолка, рассеиваясь усталым, изглоданным болезнью голосом.
Сколь угодно много можно спасать оболочку внешнюю, наводить лоск, придавать блеск. Постаравшись, умелый скульптор восстановит даже самый хрупкий коралловый каркас, не истончив там, где уже заметно рвется. Но весь труд его напрасен, если мертво все внутреннее. Если вместо живого щемления в груди остается лишь сквозная дыра - тяжелая ладонь Уве опустилась на грудь девушки, ровно по середине проводя до живота широкую полосу расплескивающегося по сторонам тепла. Нагревшийся кабинет стаскивал ближе к людям движущиеся волнами тонкие, травянистые запахи, полынную горечь оставленных в этот раз без внимания китайских палочек, металлический неприятный отголосок от медицинских приборов, будто выброшенных в это место чьей-то злонамеренной рукой, и не принадлежащие ни времени этому, ни пространству. Движения в том сгустившемся от всех бездушных зрителей воздухе способны оставить зримый след, контуром повторяющий всю траекторию до мельчайшей, тончайшей детали - то шалит тишина, повторяя за своими любимцами самые свойственные жесты. Нищенка без радостей, дразнится в попытке выманить еще хоть одно словцо из уст тех, кто потерял в них надобность на это время. Она недовольна. Она - дрожит вторженцами-звуками из-за стены.
Цепочка повторяющихся по заведенной неровной системе касаний, то глубже, то легче, продолжается вплоть до острой косточки бедра от самых верхних ребер, где женское тело хранит еще весь накопленный жар, и смещается к ногам, обретая оставленную на время чувствительность и силу. Придерживая за стопу, Уве вынуждает Наташу согнуть поочередно то одну, то вторую ногу в коленях, вытянуть на весу с единственной поддержкой его рук, задержаться, пока не начнет неприятно холодить кончики пальцев. и опустить снова, ни разу не лишаясь контролирующего, направляющего прикосновения. Его глаза закрыты - сосредоточенность на том, что может скрываться в усталых мышцах, оставляет борозды вертикальных морщин на лбу, но вскоре и они разглаживаются, а лицо мужчины приобретает прежнее, умиротворенное выражение с неповторимой спокойной улыбкой. Проходясь массажными, заключительными движениями по рукам девушки, он говорит и голос, созвучный с окружающей тишиной, звучит мягко, но с какой-то совершенно непоколебимой уверенностью:
- Вы не стали тепличным растением и ваша смерть не так близка, как его, - неприятное, страшное слово замерло в воздухе. Грязное, кривое, оно не нравилось тишине и та все никак не желала принимать его в круг своих бесконечных сокровищ, - и не давайте никому себя обмануть
Короткими шагами передвигаясь вдоль кушетки, Уве вскоре касается шеи Наташи, после - слегка кольнувшей неприятным ощущением точки за ухом.
- Тем более себе.
Последнее прикосновение тыльной стороной ладони остается на лбу девушки.
- Тем более ей.
Он отошел в сторону, по-прежнему не открывая наполнившиеся неприятной сухостью от слишком - по его меркам - душного воздуха в кабинете, и пододвинул немного ближе ширму, которую отставлял для свободы движений. Несколько неловко, едва не обронив ее в какой-то момент на себя из-за того, что запнулся за вытянутую железную ножку. Мелкий шум и скрежет.
И - не верь тишине.
Тишина - это тоже обман.

- Для первого раза достаточно, - установив ширму ровно, мужчина медлил какое-то время, прежде чем обернуться обратно к кушетке и, как делал это прежде, предлагая подняться, выставил вперед раскрытую ладонь, на которую Наташа могла опереться, спускаясь: для того, чтобы вернуть потерянное направление, ему потребовалось несколько секунд, - вы молодец, Наташа.

+1

12

Забавное такое наблюдение - обычно люди, попадая в кабинет массажиста, становятся до невозможности словоохотливы, а скорее даже - болтливы. При чем, вне зависимости от типа темперамента, особенностей характера, фазы луны и магнитных бурь. Этот же принцип обычно срабатывает с парикмахерами, таксистами и барменами. Врубается эффект попутчика, и вы начинаете выливать на ни в чем неповинного собеседника тонны совершенно ненужной ему информации. Впрочем, стоит так же отметить, что лучшие представители вышеперечисленных профессий - обычно прекрасные слушатели, умеющие быстро впитать весь тот мусор, что вы на них опрокидываете в своем словарном порыве, а потом так же ловко все это выплюнуть.
На мой взгляд, всем этим людям давно уже пора после пары лет работы по основной профессии присваивать дополнительную квалификацию - психолог-консультант.
Никогда в жизни я не отличалась особой молчаливостью. Даже в разгар своей болезни я была достаточно словоохотлива, чтобы не пугать окружающих давящей аурой тишины. Обычно даже не тем, кто был со мной рядом, а именно мне, мне самой было некомфортно от затягивающегося молчания.
Обычно, но не сейчас.
Сейчас мне впервые за черт знает сколько времени было очень комфортно просто молчать. Мне казалось, что с первого прикосновения этот странный мужчина просто настроился на волну моих мыслей, как очень чувствительный радиоприемник ловит даже плохо прослушиваемую частоту. Ему совершенно ненужно было что-либо рассказывать. Все, что он считал необходимым - он черпал и так, из только ему известных источников. И мне, в результате, совсем не казалось, что я что-то должна ему объяснить, что-то растолковать, донести.
И в кои-то веки мне не хотелось ни на что жаловаться. Плакаться в жилетку. Сетовать.
Удивительное чувство умиротворения накрыло меня с головой. Знаете, если бы вот именно в этот момент у меня вдруг просто остановилось сердце - это было бы даже хорошо. Вот так мне не страшно умирать - в полной гармонии с самой собой. Даже преследующие меня постоянно дурнота и боль отступили куда-то на периферию, будто бы опасаясь вклиниваться, портить момент. Нет, я наверняка знала, что они вернутся. Эффект будет недолговечен. Но уже вот за эту передышку, небольшую остановку почти у финиша, я была благодарна.
Знала я так же и то, что больше не вернусь в этот кабинет. Просто потому, что не имеет никакого смысла тешить себя лишними беспочвенными надеждами. Это очень страшно - понадеяться, а потом... Да, безусловно, если моя надежда в конечном итоге не оправдается - мне будет уже плевать. Но уходить я буду значительно тяжелее.
Я не обманываюсь. И не обманываю себя. В моем случае это были бы две разные вещи.
Но знаете, я ему все равно благодарна. Говорят ведь, что у людей перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Мое занимательное автобиографическое кино прокрутили здесь, в этом кабинете. И знаете, я сделала вывод - а неплохо снято! Не стыдно было бы даже кому-то показать.
Чуть горькая усмешка касается моих губ, я молча опираюсь на предложенную руку, тяжело поднимаясь с кушетки и спускаясь на пол. В конце спуска чуть сильнее необходимого сжимаю пальцы. Это пожатие - моя самая искренняя благодарность. Оно скажет гораздо больше, чем какие-то там слова. Но все же, все же...
- Спасибо.
Медленно, как пьяная или измотанная лихорадкой, ухожу одеваться.
И все-таки я права в своей догадке - он слабовидящий. А может и незрячий. Удивительный все-таки человек. Жаль, что больше не увидимся... Жаль.
Уходя, я на мгновение оборачиваюсь, чтобы унести его образ отпечатком на сетчатке глаза. Умирая, хочу думать не о том, с которым все разрушилось, а о том, кто подарил последние мгновения если не счастья, то душевного покоя уж точно.
- Всего доброго, Йенс. - Аккуратно прикрываю за собой дверь, чтобы больше сюда никогда в этой жизни не вернуться.

+1

13

Все было, как должно.
Все было недаром.
Радушная женщина, темноволосая сестра милосердия с волоокими глазами с истинным светом, встретит в коридоре пациентку, что сможет - хотя бы малое, но такое  драгоценное время - передвигаться без судорожной попытки ухватиться в поисках равновесия за стену, некрепко стоящий предмет или проходящих мимо людей, каждый из которых и без того занят своей великой бедой или столь же объемистым счастьем. Предложит ей свою помощь, вызовется проводить, но вскоре неизменно зайдет в кабинет, закрывая за собой дверь изнутри, и подойдет к замершему у окна человеку, чтобы оправить с какой-то сестринской заботой завернувшийся воротник белого халата, стряхнуть чайную пыль, налетевшую на отогнувшихся карман. Крайне редко выходящие отсюда принимали ее помощь и раз от раза та возвращалась с невидимой глазам Уве улыбкой,  неся в себе клочок теплого участия.
Умелые ее руки начнут приводить в порядок все то, чем пользовался врач - встанет на место ширма, за которой предполагается раздеваться пациентам, отправится в мусорное ведро одноразовая простынь, а влажная тряпка, ведомая за жилистой, сухопарой ладонью, оботрет мягкую поверхность кушетки да пробежится серым языком по каждой полке. Погруженный в свои мысли, тот не скажет ни слова, даже если сестра вдруг заденет что-то и сдвинет с места - не обернется даже, зная, что все равно найдет эту вещь на причитающемся ей, совершенно важном месте. Достигнуть взаимопонимания даже в таких маленьких, несерьезных вопросах, всегда можно при должном желании с обеих сторон.
- Как вы думаете, она из тех? - отжав тряпку в раковину и смыв все образовавшиеся на ней капли, женщина задаст излюбленный свой, повторяющийся всякий раз вопрос, на которой ей никогда, в самом деле, не был важен ответ. И услышит, что тоже давно уже остается неизменным, - кто движется по кругу.

Но пока он провожает Наташу взглядом невидящих глаз, уже с достаточным правом поднимая отяжелевшие веки, и медленно движется по направлению к своему столу. Когда-нибудь, у него еще будет время, чтобы поговорить с Уэллером просто так, по душам, и с легкой надеждой услышать что-то о девушке с таким красивым, светлым именем. Когда-нибудь, может быть, не будет от того интереса проку. Сейчас только довольная, сытая тишина домашним зверем подкатилась под бок, празднуя свой триумф. Еще ничего не началось для него и этого места. Еще ничего не закончилось для нее и ее жизни.

- Все движется по кругу, - согласно усмехнется сестра милосердия, и распахнет шторы.
Продолжится рабочий, тяжкий день.

[end]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Осень 2013