Луиза откровенно забавлялась, чувствуя податливые мягкие губы незнакомой...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Подбирать слова


Подбирать слова

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Участники: Natasha Oswald, Ove-Jens Bjørdalen
Место: квартира Уве
Погодные условия: +7, моросит дождь

О флештайме:
О нас когда-то слагали легенды, нам посвящали стихи...
О, как это глупо!
А мне бы, правда, очень хотелось умереть от твоей руки...
Или же от простуды.
О нас рассказывали так много, и даже не все там - ложь,
Но и правды - ничтожно мало.
А мне бы очень хотелось от стыда - да прямо под нож!...
...Я скучала.

0

2

Я не стала вызывать шофера Диты - я просто заказала такси.
Прощаться с кем-то там, в "Тотам Холле", не хотелось совершенно. Почему-то в тот момент мне казалось, что каждый из присутствовавших в концертном зале был причастен к этому своеобразному празднику. Каждый, но не я. Появление Лиама меня убедило в этом окончательно и бесповоротно.
Знаете, это, наверное, глупо. Но в детстве, я думаю, каждый из нас в определенный момент чувствовал это острое ощущение ненужности. Одиночества. Неуместности. Это когда у кого-то праздник, а тебя не позвали. Или позвали, но ты все равно остаешься вне круга, вне компании, которая искренне веселится. А ты смотришь, жалеешь себя и завидуешь.
Да. Вот именно. Я не ревновала своего бывшего мужа. Тем более, что наш с ним союз замужеством можно было бы назвать ну очень с большой натяжкой. Это была очередная трехдневная авантюра в моей жизни, ничем, кроме доброй дружбы не закончившаяся. Поэтому нет, я не ревновала. Я завидовала. И это паршивое чувство никак не давало мне покоя. Поэтому я не нашла ничего лучше, чем малодушно сбежать, а точнее - быстренько проковылять к выходу и укатить на такси совершено по-английски. Не прощаясь.
Почему я не поехала домой? Хор-р-роший вопрос! Сама не знаю. Наверное, мне просто не хотелось. С этой квартирой было связано столько воспоминаний, что вполне логично было бы не просто переехать оттуда, но и не появляться в том районе ближе чем за два квартала от дома. Но я не переехала, продолжая с фанатизмом мазохистки лелеять свою душевную боль. Вот только сейчас подобным самоедством мне заниматься хотелось меньше всего.
Куда же я поехала? Никогда не догадаетесь.
Я поехала... к мужчине.
А если уж быть совсем точной и до конца откровенной хотя бы с самой собой, то я поехала к единственному мужчине, который знал меня лучше всех. Лучше всех других вместе взятых. И это при том, что, по иронии злой судьбы, он даже не видел ни разу моего лица. И не увидит, наверное, если какой-нибудь гениальный ученый не придумает панацеи от его слепоты.
Как так получилось при том, что я не знала о нем решительно ничего - я и сама не до конца понимаю. Но факт остается фактом. Иногда мне кажется, что Уве, как некий маг, медиум, может читать мои мысли и распознавать малейшие перемены настроения. И не по тому, что я ему все рассказываю, как закадычной подружке. Тут что-то другое. А вот что - хоть убейте - не понимаю. Просто как-то так вышло, что когда я попала в это дурацкое положение под названием "кому ж я нужна в этот день?" - вопроса, куда ехать, даже не возникло. Нет, в принципе, не возникло и ответа, но уже спустя полчаса я обнаружила себя стоящей перед дверью в его квартиру.
Наверное, в этот момент мне стоило взять себя в руки, вспомнить, что на дворе уже почти ночь, Уве может спать или, того хуже - у него может быть гостья, и уехать-таки домой. Но я все так же стояла в нерешительности, гипнотизируя взглядом совершенно бесполезный в случае Йенса дверной глазок. Господи, да объясните же мне, хоть кто-нибудь, зачем я приехала сюда?!
Наверное - за тишиной. А все потому, что мой ненаглядный норвежец отличался поразительной чертой - с ним было очень комфортно молчать. Можно было просто прийти, сесть рядом - буквально на расстоянии вытянутой руки - и наслаждаться тишиной и ощущением, что я - не одинока. Вот. С ним мне одиноко не было. Хотя никакого "мы" в данном случае и в перспективе не наблюдалось...
И, наверное, мне было даже жаль, что не наблюдалось. Но об этом - тссс! - никому. Я в этом даже себе самой не признаюсь, что уж говорить о других... а тем более, о самом Уве?
В любом случае, отступать было поздно, я уже стояла возле его двери, ежась от неприятного холодка, гуляющего по плечам. Надо же было забыть в машине Диты свой плащ?...
Ладно, хватит мяться. Сдуваю со лба прилипшую влажную от дождя прядь и решительно нажимаю на кнопку звонка.
- Привет. - Робкая улыбка появившемуся на пороге мужчине. Взгляд снизу вверх. И куда девается в его присутствии вся моя решимость? - Не разбудила? Не помешала? Можно я... побуду немного у тебя?

0

3

Глубоководное чувство, наполненное дрожащим волнением болотных, русалочьих огней, терзает в клочья воздуха дыхание и затрудняет сердечный испуганный бег, когда разум замирает на грани, не способный стерпеть их увлеченной безумной пляски. Апельсиновое пламя на груди женщины, чье проклятое матерью чрево наполнено могильными червями, выталкивающими наружу гнилостную плоть. Багрянец истерии в руках ребенка, выжимающего подол ее платья, изрыгающего хулой полосатые пчелиные тельца и отбрехивающего яд крохотных жал, как нескончаемые иглы вонзающихся везде, где падает прокаженный свет. Испещренное жилами трещин, все пространство вокруг сокращается и вибрирует, родовыми позывами стараясь низвергнуть из себя блеклый отголосок живого еще сознания, не согласного, не желающего, бьющегося в отчаянном бессилии собственного плена. Голубыми огнями полыхает подводный пожар и ледяная, острая, как кромка отточенного клинка, вода захлестывает под горло, рассекая широко открывающее жаберной щелью горло. Лохмотьями раскинувшаяся в стороны кожа обнажает мякоть тела и жемчужную кость, вокруг которой змеится цепочкой пузырей безмолвный крик. Нет спасения, когда голова прижата темнотой к голодному дну мирового сосредоточения, зажата клешнями свечных огарков, чугунных оград по набережным рек, чьих-то невидимых рук, пестро изукрашенных запахами восточных трав. Окровавленный рот свежей раны заполняется копотью. Щелкает беззвучно зеленоватая клешня рачка, нашедшего новое пристанище.
Пробуждение, так болезненно похожее на всплытие, на последний отчаянный рывок потерявшего воздух к блеклой монете качающегося над головой света, с ломящей болью в висках, словно от критической потери кислорода и превысившего человеческие возможности давления - оно погружает в благословенный покой безопасной темноты, в которой долгие годы не находится ни единого места для разноцветья погребальных цветов. К покрывшемуся испариной лбу прилипли неряшливо взмокшие, завившиеся светлые пряди, полосуя кожу кривящимися морщинами. Ладонь прижата к горлу, где от распоротой гортани остался только след глубокой, но фантомной боли: пальцы наталкиваются на потемневший от прилившей крови шрам, бережно, с затаенной опаской, оглаживают его, словно в страхе, что старый рубец разойдется вновь. Кадык ходит ходуном, но во рту пересохло настолько, что бестолковый судорожный спазм доставляет только неприятное чувство сдираемой внутри слизистой. Песок, зачерпнутый со дна последнего пристанища, едва заметно хрустит на зубах.
Но даже это скребущее состояние далеко не сразу стало причиной, по которой не способный отдышаться от своего кошмара человек поднялся с измятой, сырой постели, и побрел в сторону кухни, сгорбившись и держась дрожащей рукой за стену - путеводную нить, ускользающий хвост мелькнувшей между рифов мурены, готовой извернуться и вцепиться в хрупкую кисть в любое мгновение. Первый, с трудом набранный из-под крана стакан воды Уве вылил себе на голову, наклонившись над кухонной раковиной; похолодело на затылке, юркнуло под ворот домашней футболки, оставляя быстро высохший след. Повременив, прежде чем набирать второй, он еще какое-то время стоял, склонившись под давящим ощущением стекающей по шее воды, не приносящей, вопреки расхожему времени, никакого освобождения. Мягкий переступ собачьих лап по пробковому, пружинящему полу - то, что оказалось действительно способно привлечь внимание мужчины,  заставить его обернуться, чтобы уронить влажную ладонь на подставленную под ласку лохматую голову. Присев на пол около Ярго, норвежец привычно обнял крепкую шею, зарываясь лицом в темную шерсть, вдыхая овечий запах, передавшийся ей от новой подстилки, подаренной кем-то из знакомых - такой знакомый, совсем не городской, он казался забавным и умиротворенным даже теперь. Недвижимый с места, пес осторожно положил голову на плечо своего хозяина, выдохнул шумно воздух, и терпеливо ждал, пока сбившееся дыхание человека не вернется к прежнему, мерному колыханию спокойствия и уверенности в реальности окружающего мира. Липкая водорослевая мякоть осталась за гранью, которую добрая память в очередной раз подтолкнет ближе, в секунду доступного, стоит разуму погрузиться в поиск живого сновидения. Игра, в которой главным увлечением становится поиск. В этот раз он открыл не ту дверь, повернул не тот вентиль, произнес с ошибкой кодовую фразу и оказался в западне.
Бесконечная череда ночей, связанных между собой каким-то одним, незначительным, но неустанно повторяющимся элементом, началась слишком давно для того, чтобы вспомнить причину, и подводила каждое звено к одному исходу: в окна начинал стучать свет. Редко, когда что-то выбивалось из знакомой колеи.
Звонок в дверь стал одним из тех немногих символов продолжающейся ночи, когда зыбкость собственного состояния ставится под вопрос и враз обретает устойчивость. Мотнув головой в сторону коридора, Ярго первый проявил интерес к позднему гостью; следом за псом поднялся и человек, пошел неспешно ко входной двери, на ходу утопив в пластиковое тело настольных часов кнопку. Механический женский голос  сообщил о том, что ему достался всего какой-то час сна, не принесшего ни удовольствия, ни отдыха. 
Пододвинув любопытно перетаптывающегося у двери пса коленом, слепец сначала громко спросил, ожидая отзыва от позднего посетителя, и только затем широко распахнул створу и посторонился, чтобы пропустить в квартиру.
- Наташа? - не тая удивления, вновь спросил он, устало опираясь об полку коридорного шкафа. Растрепанный, с мокрыми волосами и осунувшимся лицом, он был мало похож на себя обычного - всегда подтянутого, извечно ухоженного и уверенного. Просторная футболка словно перетекала в домашние льняные штаны, босые ступни несколько шатко держали все тело: Уве более всего был похож на человека, которого только что выдернули из постели и ошарашили дурным известием. Однако он не был бы сам собой, не умея быстро взяться в руки.
- Все в порядке,  двери моего дома открыты всегда, - чуть неловкая улыбка осветила лицо мужчины, сделавшего приглашающий жест вглубь квартиры и в сторону пса, довольно мотающего в дверном проеме хвостом, как метелкой,  - у тебя что-то случилось? Какие-то неприятности?
Уве отбросил волосы с лица, проведя по лбу раскрытой ладонью, и покачал головой в попытке распорядочить не успевший отступить дурман в голове. Шевеление подводных губ незнакомой женщины не давало ему покоя и теперь, щемящим прикосновением оставшись в груди.
- Если тебе нужно, зажги свет, - только почувствовав себя немного лучше, Уве прошел мимо девушки в сторону гостиной, где опустился на невысокий диван и смог расслабиться: плечи чуть ссутулились, шею отерли пальцы, вновь бередя шрам, - тебя что-то беспокоит?

+1

4

Норвежец стоит на пороге и выглядит так, будто это не я, а он попал под февральский калифорнийский дождь. И не просто попал, а пробежал под ним марафон. Волосы растрепаны, потемневшие от воды пряди прилипли ко лбу, под глазами - глубокие тени. Одежда, обычная домашняя, тоже промокла, но только частично. Можно было бы предположить, что он только что вышел из душа, но нужно быть полной идиоткой, чтобы решить, что он принимал душ в футболке и штанах. Господи, я же его, всегда спокойного и собранного, никогда таким не видела!...
Почувствовав мое присутствие, он на долю секунды замирает в удивлении, но мгновенно берет себя в руки. Мне бы, черт возьми, его самообладание.
Но, по крайней мере, я смело могу сделать вывод, что, во-первых, я его не разбудила, только если его дверной звонок, конечно, не сообщается с подвешенной над подушкой кружкой воды. А во-вторых, вряд ли у него кто-то есть сейчас. Значит я, по крайней мере, не отвлекла его от его второй половины.
Мысль про вторую половинку почему-то вдруг слегка задела меня. Буквально по касательной, но неприятно. Однако я быстро запретила себе даже думать о подобных глупых вещах. Зачем?
- Нет-нет, все нормально... - Повинуясь его приглашающему жесту, захожу в квартиру. До этого я здесь не была, хоть Уве и дал мне свой адрес на случай, если я не смогу видеться с ним в госпитале. Обстановка поражает своей гармоничностью и тонкостью организации. И стерильностью, которую я, прямо кожей чувствую, нарушаю. Не вписываюсь я в это царство порядка, ну не вписываюсь! Зачем приехала?
Аккуратно прислоняю костыль к стене и ковыляю за Йенсом в гостиную.
- Просто день сегодня такой... дурацкий, - бормочу себе под нос, прекрасно, в прочем, зная, что он услышит. - А свет... нет, не надо, лучше так. - Знаю же, что он все равно не увидит моего лица, но зачем-то стараюсь защититься от лишнего взгляда. Укрыться, укутаться полумраком. Наверное, мне так уютнее и привычнее. Многие боятся высоты, а я после больницы, с ее операционным столом - яркого света. Нет, не то чтобы боюсь, но опасаюсь. Он мне кажется мертвым.
Аккуратно устраиваюсь на уголочек одного из диванов, то ли боясь замарать его обивку каплями воды с волос и платья, то ли готовясь в любой момент сорваться и убежать, отыграть все назад. Понимаю, что это невозможно, что я уже здесь, но все равно - мозг, штука забавная, ищет пути отступления.
Прикрываю глаза и провожу ладонями по лицу, будто бы стараясь снять с него противную липкую паутину. Как ни три - все равно ее клейкое тельце цепляется за кожу, прирастая к ней. Паутина сомнений, паутина непонимания, паутина незаданных вопросов и неполученных ответов.
- Беспокоит? Ох... Знаешь, со мной сегодня произошел весьма и весьма нелепый случай... На днях мне пришло совершенно дурацкое приглашение от какого-то шутника. Меня позвали на вечеринку в этот пафосный концертный зал - в "Тотам Холл". В честь сегодняшнего, с позволения сказать, праздника. Ну знаешь, о ней весь город неделю жужжал, как потревоженный улей, об этой вечеринке. Так вот, я зачем-то туда пошла. Прямо так, с этим костылем, в гипсе... - Горький саркастичный смешок, - Представляешь? На что я надеялась? Зачем я дала уговорить себя? Непонятно... И, главное, тот, кто меня пригласил - он так и не пришел. Я пол-вечера просидела, как дура, пока не повстречала своего бывшего мужа... - Поток слов прорвал плотину благоразумия, и теперь я говорила, не имея сил остановиться и прекратить это никому не важное и никому не нужное излияние, - Ах да, точно, ты же не знаешь, что я была замужем. Собственно, три дня. Всего три дня. - Руки рефлекторно сжимают белый шелк платья, плечи горбятся, ребра напоминают о себе отголосками боли от перелома. - Я, грешным делом, подумала, что это от него было приглашение. Это было бы вполне в его духе. Но нет. Он пришел туда с девушкой. Они, конечно, были не против моей компании, но... Как-то глупо проводить День Святого Валентина втроем, в компании влюбленной пары, верно? - Не замечаю, как голос глупо срывается. Криво усмехаюсь, перевожу дух и продолжаю свою бесполезную исповедь. - Я решила им не мешать и под благовидным предлогом удалилась. Уехала... Почему не поехала домой? Не знаю. Зачем приехала к тебе?...
А что сказать?
А нечего.
Поэтому замолкаю на полуслове, пытаясь хоть сколько-то собраться с мыслями, а заодно и с мужеством. Мужеством уйти, пока не натворила непоправимого.
- А с тобой-то что? Что случилось у тебя?

0

5

Это как забывать одно за другим слова когда-то горячо любимой песни, все стараясь ухватиться за ускользающую нить вкладываемого в них когда-то смысла: уже нет чего-то главного, какого-то хрусткого, как сумеречный воздух, стержня, расшатанного временем и разлагающей паникой мысли, подточенного тревогами, от которых не скрыться за всеми засовами отвлеченных дел. Это болезненная неспособность поверить в происходящее - ведь слова, что шли с тобой по жизни шаг в шаг, в едином ритме и с душевным важным чувством, словно стираются невидимой уверенной рукой, оставляя огрызки мелодии, клочки голосового танца, брезгливо не желая подтирать их до конца. Это разочарование и щемящее чувство, поднимающееся в груди с каждым новым забытым звуком: попытка возродить былое заканчивается оглушительной тишиной в ушах и сознании, и то, что ты всегда подпевал играющему на струнах души звучанию, уже ничего ни для кого не значит. Только для тебя. Так просто вспомнить, ведь слова такие легкие, сплетаются между собой банальными детскими рифмами, и осыпаются в бумажный пепел, стоит только попробовать их докоснуться. Ты не можешь вспомнить больше ничего. Ты пытаешься почувствовать ритм.
У большой тишины никогда не может быть полутонов. Оголтелость звукового мира растворяется в ней или никак, или - полностью, не оставляя после себя даже опаленной тени, взволнованного потоком воздуха блеклого призрака из никогда не случавшегося в прошлом. И лишь отступая сама, она неизменно оставляет тяжелое, душное ощущение брошенной на плечи военной шинели, пропахшей порохом и чужой кровью, никогда не способной защитить и только подводящей к черте человеческого жизненного пути, а в ощущении том...вереница переходящих образов, щербатая улыбка старого, побитого войной и временем рояля, скоротечное мерцание яркого пламени за окном, трещащим от жара, шепоток подступающего со спины одиночества, запускающего прохладные свои руки под плечи шинели. Влажные, липкие ладони ложатся поверх, как сорванные погоны. Ты никогда не был на войне. Ты всегда жил ей.
Кадык мотнулся вверх-вниз, прогоняя песок по пересохшему горлу, не принес облегчения, но вернул осмысленность собственному состоянию. Ощущение иллюзорности недовольно, неторопливо отступало, не желая уступать свое законное право какой-то белой отметине, что вторглась в опутанную паутиной затаенных страхов квартиру, разорвала ловушки с подвешенными грузиками-мечтаниями. Заняла уже нагретое место. Если бы обрывки того чувства были живыми - не преминули бы броситься на Наташу. Однако, сам Уве был ей благодарен. За ее голос, который разносится гулко по квартире и сосредотачивается там, в неясном свечении человеческого сердца, как раскрученной по игле пластинки. За ее присутствие, от которого становится лишь немногим, но спокойнее. За то, что теперь, этой ночью, сбившаяся испуганной змеей под пологи штор память начнет терзать его не сразу. Или отступится вовсе, пощадив на оставшиеся часы?..
Мягкая, понимающая улыбка тронула усталое, неестественно осунувшееся лицо норвежца: всегда верный слушатель, он проникался самой странной с кем-то произошедшей вехи событий, на краткое, неуловимое мгновение оказываясь настолько близко, что, казалось, может почувствовать тот воздух, услышать те голоса, испытать ту атмосферу. Бережно хранимые осколки чужих воспоминаний складываются в новую песню, выписывают незнакомые слова по канве белой бумаги, и тянут за собой по цепочке то, что успело забыться, порождая потребность к постоянному новому знанию. У большой тишины всегда есть точка отступления - и много внутреннего пространства.
- Как часто праздники в наше время выдаются неудачными, - короткие ресницы прикрыли незрячие глаза, отбросив глубокие тени на впалые щеки, по векам пролегла мелкая сетка возрастных морщин, начавших появляться уже очень давно от редкой потребности куда-то переводить взгляд. В голосе мужчины послышалась легкая, понимающая грусть, словно сам он когда-то не раз оказывался в таких же бедственных положениях и рад был бы поделиться своим опытом их претерпевать, да толи не мог, толи не желал погружаться в такие далекие воспоминания ради того, чтобы выловить в их мутной воде крупицу чего-то действительно ценного, - я рад, что ты приехала.
Отнятая от шеи рука Уве провисла паузой в воздухе, вытянутая вперед, в толщу размеренной, окружающей его своим родным постоянством, темноты. Раскрытая ладонь обернулась вверх, словно предлагая девушке принять бесхитростную поддержку.
- Может быть, все на самом деле сложилось не так и плохо, - первые, с некоторым странным трудом дававшиеся слова, уступили место привычной ровной речи, в которой не было место ярким, изломанным чувствам, даже испытывай их Уве в самом деле, - в последнее время тебе не до таких мероприятий. Но, может быть, так оно и у лучшему - даже если очень хочется...оттянуться.
Позволив себе легкий, негромкий смешок, мужчина приоткрыл немного глаза, моргнул раз, другой, и вроде бы только теперь отпустила узкая рука, что держалась за напряженные нервы. Всегда окружающее его спокойствие вернулось, разлившись вокруг тем ощущением, что кто-то называет - аурой.
- Может быть, хочешь чая? - на вопросе Уве слегка повернул голову в сторону Наташи, помолчав чуть, продолжил логичным завершением фразы, - или чего-то крепче?
Короткое движение ладони в воздухе. Вопрос - табу, и норвежец качает головой, сетуя на то, что не успел накинуть на себя приятный телу наряд умиротворенной жизни: выпустив единый раз одного демона собственного сердца, рискуешь никогда не остановить прорвавшуюся плотину всегда строго сдерживаемого, а от того неизмеримо много накопившегося внутреннего мира.
- Приснился дурной сон. Все никак не мог прийти после него в себя, - вспоминать не хотелось. Отринутый образ все еще маячил слишком близко, чтобы статься позабытым, поэтому Уве постарался быстрее перевести с него тему разговора на то, что к нему самому отношения не имело, и то, что действительно представляло больший интерес, - как твоя нога? Могу я посмотреть?
Царапнуло по слуху не принадлежащее его миру слово, но не изменило ровным счетом ничего. Подошедший ближе к людям пес лег на пол около невысокого стола, выжидательно поворачивая голову с хозяина на его гостью и обратно.

+1

6

Мне сейчас, как никогда, хотелось просто дотронутся до этой руки. Странная, однако, штука. Как-то так вышло, что в нашем с Уве общении (язык у меня просто не поворачивается назвать это отношениями) именно он был тем, кто чаще всего прикасался ко мне. Нет, это и понятно. Вполне логично, ведь это его работа, ответите вы. Но я же, в свою очередь, могла говорить с ним, смотреть на него, но даже не касалась его рук, если не считать случайных непреднамеренных жестов...
И вот сейчас мне вдруг очень сильно захотелось просто закрыть глаза, окунувшись в привычный ему мир, и, следуя его примеру, легкими касаниями пальцев прочертить линии по его лицу. Запомнить его черты не только глазами, но и руками. Почему-то в этот момент мне казалось, что это более искренне и более точно передаст его сущность.
А может мне просто хотелось почувствовать под пальцами живое тепло. Наверное даже я не смогу с точностью назвать причину, право слово.
Поэтому я сдержалась и даже не решилась на почти что предложенное пожатие.
- Может быть, хочешь чая? - Эти слова вернули задумавшуюся, а скорее уж - замечтавшуюся меня к суровой и холодной, в прямом и переносном смысле этого слова, реальности. Спину в районе лопаток пробила крупная дрожь, заставившая непроизвольно повести плечами, будто пробуя крыльями восходящие воздушные потоки. Вдоль позвоночника тут же незамедлительно лениво и вальяжно проползла наглая холодная капля, сорвавшаяся с волос за воротник.
- Знаешь... - Я немного смущенно улыбнулась, будучи на сто процентов уверенной, что Уве эту улыбку пусть и не увидит, но точно услышит в моих интонациях, - Я не отказалась бы сейчас от чая. А может и от чего-то покрепче. Я куртку забыла в машине и немного попала под дождь.
"Поэтому до сих пор не могу согреться..." Шутка ли - прождать такси пять минут в плюс семь по цельсию с голыми плечами? Дура дурой. Для полного и безраздельно счастья мне не хватало теперь только воспаления легких.
Похоже, своим вопросом о его состоянии я все-таки задела какую-то больную тему - по лицу Уве пробежала легкая тень недовольства, не укрывшаяся и от моих глаз. Что ж, мне тоже иногда снятся дурные сны. В последнее время - довольно часто. Пару раз они даже становились эдаким ключом зажигания, или даже точнее сказать - бикфордовым шнуром, поджигавшим очередную паническую атаку.
Тяжелые, липкие, как осенняя грязь, сны захлестывали с головой, заставляя в холодном поту вскакивать со сбитых простыней и давиться застрявшим в горле криком пополам с рыданиями. Мне довольно часто снятся мои похороны. Я даже привыкла к этим снам, они уже не несут того ужаса, что содержали в себе во время моей болезни. А вот сны, повторяющие мои галлюцинации и бред последних недель перед операцией - это страшно. И пусть порой это просто кислотно-яркие цветные пятна, да облака запахов, но в них страшен легкий тлен, подергивающий сознание - обещание, что они, отступив сейчас, еще вернутся. Обязательно вернутся.
Скоро.
Скоро.
Скоро...
Непроизвольно обхватываю плечи руками, стараясь если не согреться уже, то точно успокоиться. Забыть. Да, я панически боюсь возвращения того ужаса... Наверное, именно поэтому я сегодня выбрала в такси вовсе не свой адрес. Я ведь помню, что когда-то, вечность назад, именно этот странный норвежец с холодным небом в глазах поселил в моей душе зерно сомнения в своевременности смерти. Тогда я смогла отвоевать у капризной дамы свою жизнь обратно, не без чужой, естественно, помощи. Наверное, мне понадобилось подтверждение, что я смогу делать это и дальше?
- Как твоя нога? Могу я посмотреть?
Встряхиваю головой, отгоняя лишние мысли и напрочь забывая, что сейчас дождинки с моих волос обретут для себя уникальный второй шанс на полет. Надо же, приехала, отвлекла человека, а теперь еще и задумалась о чем-то своем, позабыв о правилах приличия.
- Лучше. Иногда немного ноет, но это от долгого безделья. Мне почему-то кажется, что все идет хорошо. - Машинально оглаживаю гипс ладонью, чувствуя все его шероховатости под ладонью. Долго же придется снова входить в русло и возвращать ноге былую подвижность... Ох... - Да, конечно, конечно можешь.
Сейчас я, кажется, была готова выполнить любую его просьбу, лишь бы не чувствовать себя одиноко.

+2

7

В аквариумном мире покачивается вода, соленая, как северное штормящее море, полнящееся горечью навзрыд - мертвое, не способное ни созидать, ни творить с пустого места ничего, кроме удушливого ледяного кома, собирающегося по береговой кромке, оно рвется от извилистых плавников давно канувших на дно истории кистеперых рыб, недвижимых в своей хищной готовности. Щелистые их зубы ухватят всякого, кто найдет в себе опрометчивость или, быть может, откровенное безрассудство приблизиться к ним на расстояние вытянутой руки и сказанного слова.  Только манит к себе безжизненность их глаз - прозрачных настолько же, как у серого человека без права на цветной росчерк последнего зимнего света; в комнате темно и их раздолье ощутимо почти физически, когда иллюзорная лента длинного хвоста касается пульсирующей венки на виске. Кажется, он хочет отмахнуться от них рукой, но одергивает себя на половине решения, лишь покачав ей немного в воздухе и опустив обратно на колено. Рыбам прошлого вовсе безразлично на все потуги одинокого человека сохранить свое уединенное от них состояние: латунные тела неизменно будут приходить до последнего дня с траурным звонком над головой, до мига того, как смогут насытиться вдосталь. Костлявый плавник покачивается у самых глаз.
Несколько прохладных капель упали на расслабленные, скрещенные между собой руки и Уве едва заметно поморщился: он не заметил сразу, что гостья оказалась в числе многочисленных жертв разбушевавшейся погоды, а потому оказался неприятно удивлен тем, что Наташа умолчала о своем плачевном состоянии. Стерев ребром ладони неохотно теплеющие капли и смахнув их на пол, мужчина наклонился, тронул сначала темное пространство, прежде чем пальцы наткнулись на сырую, шершавую поверхность гипса. За его краем - прохладная кожа, не успевшая обсохнуть из-за сочащегося дождливой влагой подола платья, под кожей - тепло работающих мышц. Совсем уже не те трухлявые корни, что он чувствовал прежде, в озимое осеннее время. Намного лучше. Несомненно, это грело ему душу и вызывало то почти забытое, но неизменно приятное чувство, всегда приходящее к человеку, на глазах которого происходит чье-то возрождение.
Чувствуя дрожь, исходящую от Наташи, норвежец вскоре выпрямился, слегка обернулся в ее сторону, приоткрыл глаза, будто действительно хотел смерить ее укоризненным взглядом человека, что всегда следит за здоровьем и состоянием других, но веки лишь до половины поднялись, так и не явив легкому, рассеянному свету внутри залы голубоватые отблески зрачков. Его недовольство едва ли способно было выглядеть грозно. Скорее - тоскливо и понимающе, ведь кто хоть раз слушал голос разума, если мысли шли вразброд и в раскос.
- Я дам тебе переодеться, - в голосе мужчины послушались интонации, не предполагающие никакого отрицания или даже легкого возражения. Как многие люди, родившиеся и выросшие на севере, он привык к умеренной прохладе и сухости окружающего воздуха, но долгие годы жизни в такой теплой, как Америка, стране, научили его прислушиваться к желаниям местных жителей, не знавших для себя иных температурных режимов. Вот и теперь, как это бывало по обыкновению, в квартире стояла та легкая прохлада, которая неизменно начинает доставлять дискомфорт даже сухому и согревшемуся в дороге гостю. Что и говорить про замерзшую, промокшую едва ли не насквозь девушку, которая вынужденно оказалась в таком не слишком приветливом окружении.
Опершись рукой о подлокотник дивана, Уве поднялся с места, едва не наступив на безответственно раскинутый хвост своего пса, успевшего, впрочем, вовремя и спешно подобраться, и, обойдя предмет мебели со стороны, уверенным, хоть и привычно неторопливым шагом двинулся в комнату, двери которой всегда держал неплотно закрытыми. Часто бывающие в его доме друзья и знакомые из числа тех, кто были ближе, сами знали, где можно отыскать так необходимую вещь или безделушку - всегда педантичный, Уве никогда не менял спонтанно размещения предметов в своем доме, а потому сам не испытывал никаких трудностей с ориентацией в этом отгороженном от чужого вмешательства мирке. Разве что, Наташа была здесь впервые, а от того и знать не могла, куда ведут неширокие, изломанные переходы специально перестраиваемых под потребности хозяина помещений. Тем более тяжело ей было ориентироваться почти в абсолютном мраке.
- Проходи на кухню. Она слева от зала, где ты, - с голосе мужчины послушалась улыбка, неотрывно связанная с заботой о благосостоянии близких людей: даже раздавшийся из-за стены, он не потерял вложенных в него эмоций,  - будь осторожней, не натолкнись ни на что.
Из открытого шкафа, с верхней его полки, он снял шерстяное пончо, привезенное кем-то из многочисленных поверхностных знакомых из жаркого, некогда баснословно богатого мира замерших в камне богов и трудящихся в благословении старейшин людей. Кажется, оно было цветастым, как и все приходившее из тех мест: Уве несколько раз помял в руках ярко разукрашенную шерстяную накидку, связанную вручную из шерсти альпака, и счел ее более-менее достаточным предметом гардероба, который мог предложить Наташе.
Путь до кухни занимает какие-то несерьезные частички времени - будь желание, он мог бы спокойно пробежать два поворота, не останавливаясь даже в особенно темных местах. Все от того, что собственный дом  это последнее место, от которого ждешь подвоха. Остановившись в дверях, Уве вытянул немного вперед руку с перекинутым через локоть перуанским пончо:
- Держи, оно новое, - пластиковый язычок замкнул цепь чайника и нагревающей его подставки, по кухне разнеслось умиротворенное урчание заработавшей техники, в которое легким флером вскоре вклинилось шуршание сухих чайных листьев по прозрачным телам банок. Коллекция чаев, чайных напитков, настроев и сборов, что скрывалась по многочисленным полкам этого помещения, действительно поражала, - я приготовлю на свой вкус.
Какого-то крепкого алкоголя, а уж тем более богатого его многообразия, Уве в своем доме не держал, однако выставил на стол небольшую початую бутылку датского аквавита - умеренно теплую для того, чтобы без лишнего запала обжигать горло пьющего. И на том закончилась вся быстрая деятельность, что вдруг спонтанно развил внутри притихшей изумленно квартиры норвежец, как обрубило шнур, тянущий беспринципно вперед, оставило в песке, предложив проследовать дальше без спешки и, несомненно, легким шагом. На ощупь найдя край стола, мужчина осторожно опустился на табурет, сложил руки так, как совсем недавно. Море довольно колыхнулось. Рыбье перо - прохладным сквозняком до виска.
- Прости. Я хотел бы, чтобы ты чувствовала себя здесь комфортно, - он улыбнулся, в полумраке кухни полностью открывая глаза, как всегда любил, оставаясь в одиночестве.

+2

8

Пришлось приподнять подол платья. Все верно, сегодня я специально выбрала то, которое должно было скрывать мой гипс. В мои планы изначально не входило кому-либо его демонстрировать, ведь все прекрасно понимают, что шутка на тему ночевки у какого-нибудь пылкого ухажера, вопреки всем расхожим мнениям и устоявшемуся крылатому выражению, была на сто процентов шуткой. Поэтому когда я мяла в ладонях когда-то белый, а теперь мокро-серый по подолу шелк, губ моих невольно коснулась едка усмешка. Надо же, а правило про долю шутки, оно все-таки работает.
В прочем, улыбка моя чуть дрогнула, когда голой кожи коснулись пальцы норвежца. Обжигающая волна холода прокатилась по позвоночнику. Не в буквальном, конечно, смысле. Скорее фигурально. Меня вообще пугало то, какое влияние на меня оказывали прикосновения Уве. Это, наверное, было как-то ненормально. То, что я все чувствовала излишне сильно? Я, естественно, предпочитала списывать данный загадочный эффект на изменения в тактильных ощущениях после болезни. Мало ли, какую область мозга затронула опухоль... Но, судя по всему, недолго мне осталось тешить себя подобными мыслями. Скоро здравый смысл разложит все по полочкам, и что-то мне подсказывает, что результат этой "уборки" может мне не понравиться.
Наверное, я просто слишком долго не давала никому дотронуться до себя иначе как на обследованиях, вот и все.
Но вот руки, оставляющие своими прикосновениями на моей коже следы эмоционального ожога, убраны, и я могу собрать разбегающиеся мысли. Господи, как хорошо, что я не успела выпить лишку там, на вечеринке. Если у меня сейчас в голове шумит, и путается, то что было бы, если?...
Вот тут обрываю себя просто потому, что не надо. Не надо думать о том, чего быть не может.
Мне стало это понятно уже довольно давно, еще тогда, когда в моей голове стали появляться робкие мысли о том, что я думаю об Уве не просто как о прекрасном специалисте, не просто, как об отзывчивом и добром человеке, а как о... О ком? Сама не знаю. И не стоит, наверное, знать. Это как раньше, в детстве, а точнее - в юношестве, когда ты вдруг понимаешь, что вот она, настигла тебя - твоя первая любовь. Когда сердце заколачивается в груди, словно после марафонского бега, когда в глазах твоих появляется доселе не знакомая никому искорка. Но что-то страшит, что-то пугает и не дает сделать шага навстречу. Будто внутренний голос, а в самом деле - голос твоего альтер-эго, всего того, что воспитано, взращено в тебе обществом, шепчет на ухо: "Нет-нет, нельзя. Еще рано, тебе еще рано..." И ты молчишь. И ты принимаешь то, что рано и нельзя... Умом принимаешь. А сердце все равно колотится чуть быстрее при виде знакомого силуэта.
Но что-то я сегодня слишком увлекаюсь своими мыслями. Наверное все-таки стоило поехать домой и не портить человеку ночь.
Послушно нашариваю рукой костыль, поднимаюсь и направляюсь туда, где по словам хозяина дома, находится кухня. Здесь преобладает все та же стерильно-идеальная атмосфера, отличающая все, к чему прикасается норвежец. Замираю в нерешительности, когда он появляется с цветастым и мягким даже на вид пончо.
- Спасибо. - Окончательно оробев, принимаю накидку из его рук, да так и замираю в нерешительности, наблюдая, как он отлаженными движениями хозяйничает на кухне, заваривая чай.
Прекрасно понимаю, что мне действительно нужно переодеться. Так же понимаю, что даже если я это сделаю здесь и сейчас - он все равно меня не увидит. Да и вообще, я перед ним уже красовалась в одном белье на массаже, так в чем, собственно, проблема?!
Но я все так же стою, как соляной столб, не находя в себе сил сдвинуться с места и прижимая к груди пончо, которое рискует скоро просто впитать всю влагу из платья, как полотенце.
Когда Уве, судя по всему, выполнивший все условия сложного чайного ритуала, сел на табурет и снова обратился ко мне, я лишь коротко кивнула, напрочь забыв, что он не увидит моего этого движения. Нет, с него станется почувствовать колебания воздуха, но все же, все же...
- Спасибо еще раз... Уве, прости, а... где у тебя ванная? - Нет, я не могу взять и переодеться вот так перед ним. Все сильнее чувствую себя впервые влюбленным подростком. Глупо. Тянусь рукой к застежке платья на спине. Молния скользит вниз и... заедает.
Черт! А вот тебе и тот самый замечательный повод из серии "помоги, пожалуйста, платье расстегнуть". И это при том, что в данной ситуации и парень и девушка прекрасно знают, что она и сама может справиться. Как-то же она его застегивала?! Или ей тоже кто-то помогал?
Черт! Черт-черт-черт!
Бездумно тереблю застежку, лихорадочно пытаясь сообразить, как поступить дальше. Какая там влюбленность?! Мне бы придумать, как переодеться, но не провалиться при этом сквозь землю от стыда!

0

9

Чтобы плеснуть в подготовленные чашки с засыпанным в них чаем кипяток, Уве вновь пришлось вставать - он без опаски взялся за пластиковую ручку наполовину полного чайника, поднес к краю чашки и наклонил. Раньше это действие, обыденное для каждого человека, доставляло немало хлопот, однако у Уве было достаточно времени, сопряженного с пробами и ошибками, чтобы научиться держать чайник под определенным наклоном и высчитывать секунды, чтобы всегда наливать достаточное количество воды и не обжигаться ею. Закончив, мужчина поставил чайник на место, а чашки слегка отодвинул от края стола, чтобы не смахнуть их случайным движением. Движение ладони по столу, пока ребро не коснулось толстого дна бутылки, помогло ему найти и алкоголь, который слепец быстро и ловко добавил в обе чашки - всего немного, чтобы не перебить вкус и одновременно с этим добавить крепости. Закрутив крышку, он отставил бутылку подальше и слегка обернулся на голос Наташи, привлеченный ее вопросом. Конечно. Она же не может этого знать.
- Из кухни направо, там дверь с рельефным рисунком, - он хотел было продолжить, поделиться, что это был подарок одного знакомого, занимающегося художественной резьбой по дереву,  и рисунки на ее поверхности сделаны настолько качественно и детально, что он может увидеть каждую черту, каждую вырезанную шерсть на теле причудливых животных. Однако, не успел, почувствовав какое-то неясное волнение со стороны девушки. Заминка, ставшая неопрятной зацепкой, на какое-то мгновение добавила ему в душу то забавное ощущение геройства, которое всегда хочет почувствовать чего-то лишенный человек.
- Помочь? - с мягкой улыбкой спросил мужчина, поднимаясь со своего места и делая шаг навстречу Наташе - уверенное движение в тепличном пространстве собственного дома, как шаг по невидимой, упруго натянутой сети в сторону всякой малейшей вибрации, раздавшейся на самой грани человеческого восприятия. Раскинутое по черному миру белоснежное полотно с мелкой до ряби, искусной сеткой переплетенных между собой и скрепленных гипсом нитей, белый холст и кисти белые в руках и вместо рук - в этом мире девушка начала обретать свои оттенки уже давно, еще при первой встрече окрашиваясь в сознании слепца не просто проложенными по белому бороздами песчаного рисунка-сада, но мягкими, рассветными разводами: утонченная гамма и мера, которой он сам еще не придумал значения. Как нелепо. Застрявшая застежка. Он находит ее не сразу, лишь после легкого прикосновения к женской спине, когда проводит вдоль прохладного хребта змеи молнии и наталкивается пальцами на неприятный зазор, доставивший Наташе столько волнения - Уве кажется, что рассеявшееся вокруг нее, это чувство можно ощутить практически физически, как прикосновение к чему-то материальному. Вслепую выравнивать кривой каприз платья - непросто, особенно когда под руками влажная, тонкая ткань, и единственное неловкое движение оставит на ней неопрятную полосу, которую придется зашивать в ателье. Сложнее вдвойне, когда в голову вкрадываются те мысли, что он гнал от себя уже много лет. Когда последний раз у него начинались с кем-то отношения? Пусть лишенные серьезности, пусть на несколько недель, обрамленных в пышность первых свиданий, с кем-то, от кого не останется в жизни больше ни единого следа, стоит только окончиться первым эмоциям и охладеть вскормленному в сердце чувству? Вот уже на протяжении сколького времени все чувства ограничивались симпатией на расстоянии вытянутой руки. Не больше. Не дальше. Кому нужен калека?
Подцепляя короткими ногтями металлический язычок молнии, Уве осторожно расцепил зажатую между зубцами, жадно измятую ткань, и осторожно повел бегунок вниз, полностью расстегивая платье. Его не терзало смущение, однако по странной своей привычке слепец закрыл глаза и края платья, начавшие расходиться в стороны под руками, придерживал не больше нужного - закончив, отступил немного назад, чтобы дать Наташе свободы, и улыбнулся с легкой, светлой грустью:
- Вот и все. Пустяк, - и все-таки мужчина не договорил все, что хотел, а запнулся под конце слова, прикрыл лицо ладонью, издав короткий смешок - кажется, откровенно над самим собой, - я смущаю тебя?
Табурет тихо скрипнул под весом норвежца, когда тот опустился на его край и сгорбился, упираясь локтями в колени и скрещивая пальцы перед своим лицом: поза человека, готового в любую минуту погрузиться в медитативное молчание или собственный мир, требующий немедленного изучения. Ни того, ни другого из возможных вариантов он делать, впрочем, не стал.
- Давно не оказывался в таких ситуациях, - незрячие глаза устремились взглядом в пол; неизвестный им узор пробкового пола отозвался темными разводами прожилок, повторяющих раз за разом какой-то свой раппорт, - чтобы почувствовать себя мужчиной.
Оставшийся снаружи пес заглянул в кухню, обеспокоенно повел кожаным носом по воздуху, успевшему наполнится терпким травяным запахом заваривающегося чая. Вскоре аромат его достигнет и дальних комнат, не прокрадываясь разве что только в рабочий кабинет.

+1

10

Да расстегнись же ты уже!...
Пальцы касаются моей спины нежно и аккуратно, но мне кажется, что под кожу запустили два электрода, по которым пропустили дугу электричества. От нее хочется выгнуться, чуть прикрыть глаза и глубоко-глубоко вдохнуть волнами разливающийся по кухне запах чая вперемешку с еле уловимой ноткой того неповторимого аромата, которым обладает каждый человек, и который начинаешь чувствовать значительно острее, если этот самый человек тебе симпатичен...
Но вот чужие пальцы нашаривают застежку и играючи справляются с заевшей диверсанткой, вырывая меня из болезненно-сладостного ощущения его прикосновения. Звук расстегивающейся молнии прорезает будто бы сгустившийся вязко-туманный воздух таким неуместным звуком, что хочется поморщиться. Пальцы слегка задевают обнаженную спину, добавляя еще разряд в двести двадцать на мои и без того оголенные нервы.
- Вот и все. Пустяк...
- Спасибо...
- ...я смущаю тебя?
"Черт!" И надо бы ответить какое-нибудь бравурное "ну что ты!", но язык не поворачивается. Потому, что прозвучит, как оскорбление. Потому, что прозвучит обидно. Наверное. Это глупо. Очень. Ведь до этого, вроде, не смущалась, лежа на кушетке, а тут вдруг...
Короткий смешок проходится по нервам, как хорошо отточенное лезвие - по горлу, напрочь лишая возможности вскрикнуть от боли. А больно.
- Знаешь... Я скорее сама себя смущаю.
Наплевав на все, включая дискомфорт от гипса, медленно, поджав здоровую ногу,  опускаюсь на пол прямо напротив Уве, вглядываясь в его лицо. Стараясь найти на нем что-то, что скажет, что я еще не до конца испортила ту доверительную атмосферу, что каким-то чудом сложилась вокруг наших персон. Трещина расстегнутого платья расширяется, воздух приятно холодит кожу, но я не обращаю на это внимания. Лишь откладываю пончо на соседний табурет и устало прижимаю руки к лицу.
- Прости, пожалуйста, я, наверное, обидела тебя...
Теперь я, как никогда, понимаю смысл любимого писателями оборота речи про враз охрипший голос. Дыхание и вправду перехватывает, а слова звучат как-то глухо и через силу. В горле тут же пересыхает, и слова царапают его, как горсти песка, которыми вдруг по мановению чьей-то злонамеренной руки, обернулся воздух. Можно, конечно, молча переодеться, сесть рядом и сделать вид, что ничего не произошло. Пить чай и стараться не возвращаться мыслями к случившемуся инциденту. Или, еще лучше, собраться и уехать, сославшись на какие-нибудь ну очень важные и неотложные дела: некормленную собаку, внезапную головную боль или нашествие инопланетян. Просто притвориться, что ничего не случилось.
Но это будет вранье, а я не хочу вранья в отношениях с этим человеком. С кем угодно, но не с ним.
- Прости... Знаешь, мне иногда кажется, что ты все прекрасно видишь. Гораздо лучше всех нас, так называемых зрячих. А вот я - слепая. А еще, наверное, глухая и контуженная... - Губы сами собой складываются в очередную горькую усмешку. Преодолевая сопротивление воздуха, как летчик на четырехкратном ускорении, я все-таки протягиваю руку, кончиками прохладных пальцев касаясь лба норвежца. Это прикосновение доставляет мне почти что физические страдания.
Это ломка. Ни отказаться, ни согласиться. Я не понимаю. Я впервые за очень долгое время вообще ничего не понимаю, как раньше, в юности. И так же, как в юности, я совершаю глупости.
Но о них я жалеть не буду. Увольте. Нажалелась за свою короткую жизнь. Хватит, ешьте это сами.
- Я тоже давно не была в ситуации, когда сама себя понять не могу. - Пальцы легко чертят линию вдоль его виска и касаются его прижатых к лицу ладоней. - Уве, можно я просто подержу тебя за руку? Немножко...
Дурацкий вопрос, правда?

Отредактировано Natasha Oswald (2014-02-28 01:40:39)

+1

11

Как одиноки и несчастны бывают люди, что приходят в эти благостные, светлые стены: в телах ли, в душе, но у каждого из них есть тот крохотный фрагмент, что выпал из самого неудобного, неприятного местечка от случайной встречи или нелепого слова. И далеко не всегда эти руки слепца способны восстановить по крупицам утерянное, подвигнуть на рождение нового. Насколько же редко ему удается отнестись к самому себе и своим близким с той же опекой и заботой, что к людям, совершенно чужим? В несвязанной с тобой ничем душе всегда легче найти зазор, в незнакомом доселе теле - действительную, а не надуманную и представленную в голове проблему, но кто тогда поможет тебе, если появится нужда? Не быть обузой - не самое лучшее кредо для того, кто живет в параллели мира уже больше десятка лет.
Сухой прохладный воздух перешептывался с теплыми, пряно окрашенными запахами, переступал листом с листа, словно нотная сырая тетрадь, развешенная на натянутой струне под белым осенним солнцем: хранящие свои секреты в недоступных людям разговорах, играющие беззвучно украденные мелодии, в каждой из которых было свое, сокровенное, звучание. Благодаря их голосам весь мир, что осязаемым существом царил вокруг, не был черным или серым, как кажется зачастую большинству - сейчас, с Наташей рядом, он неловкими узорами раскрашивался в золочено-алый, нерешительно распуская на темном полотне яркие, непривычно сочные цвета, смена которым давно уже стала блеклой и бережливой на всякое проявление живости, страстности и малейшего притяжения. Усталый, словно выцветший оттенок мало кого способен привлечь: каждый тянется к тому, что отвечает вкусу или сиюминутному желанию, но тот неуловимый пыльный налет, как на старой сковороде соляная выпарка, вызывает лишь неоформленное отвращение, отгораживает от желания прикоснуться или узнать ближе. Это бесконечная в своем совершенстве мутная вода, колеблющаяся над головой от движений крадущегося в жизни человека: под ногами отсинелые от сырости и старости палые листья, с бурым прожженным краем, как расщепленные раковины драгоценных хранилищ. Скользят, переливаются воздушным гранением, так - в разговоре на двоих, попробуй не поскользнуться на обманчивом дне и не распороть плоть в темную, густую, как мазутная капель, кровь. Всякий раз, сталкиваясь с новым, ты должен бояться наступить на острый край.
Слегка прикусив нижнюю губу, мужчина с некоторым трудом удержался о того, чтобы не отстраниться, не выпрямиться, одним сумбурным движением поднимаясь с места на ноги, когда, мирясь со своим неотступным недугом, Наташа начала наклоняться - нет, садиться на пол, словно искусственная известь на больной ноге ее вовсе не беспокоила: ему показалось сначала, что девушка потеряла равновесие и покачнулась, так взволновав скудность кухонного воздуха, а потому спешно отнял руки от лица, будто желал поймать ее, уберечь. Зябкое пространство колыхнулось и умиротворенно двинулось в своем прежнем, неспешном ритме, неуловимой тонкостью чувств-вихрей оборачиваясь вокруг мебели, людей, их звучащих музыкальными отзвуками голосов, вплетая в из звучание приглушенный, почти неразличимый уличный шум. 
Взволнованность на лице Уве, появившаяся от движений девушки, сменилась вдруг легкой тоской, почти незаметной улыбкой, всегда сопровождавшей это чувство, с которым он, и сам не заметив того, уже сроднился, как с чужим ребенком: нежеланный отпрыск тяжелых мыслей, тот всегда являлся в те дни, когда никто его не ждал, не потчевал, не привечал. Он приподнял немного руку, выгибая ладонь и упреждающим, останавливающим жестом широко расставляя пальцы в стороны:
- Перестань, - как в горло мелкой пыли намело жарким, душным днем - до чего же знакомо и часто. Ему было бы трудно не заметить когда-то бывшее привычным ощущение в чужом голосе не последнего человека в настоящей жизни, но от этого на душе только стало паршивее. Ребристый осколок подводного листа больно ткнулся в точку запястного пульса. Не говори так, - меня трудно обидеть...
Сколько слепец не старался, его понимающая улыбка не обретала напускного бахвальства - пустяк, ерунда, глупость! - и в ней не скрылось какое-то выставляемое напоказ восклицание; в голосе лишь слегка послышались обнадеживающие нотки, однако он и сам прекрасно понимал, как этого, порой, бывает мало. Что это, по сути, еще никогда и никому не оказывало блага. Тяжелые, горячие веки скрыли голубоватые отблески словно опалесцирующих глаз, грудь поднялась и опустилась с глубоким вдохом, когда Уве собрался с мыслями:
- Наташа, ты... - начал было говорить мужчина в том свойственном себе тоне, требующем понимания от слушателя, однако осекся, поджал с легкой хмуростью губы, но не отстранился, даже испытав сильное желание: ничто не менялось и всякое прикосновение извне для него было непредсказуемым, казалось вторжением в личное пространство волнующейся воды, и даже от близких людей он сторонился. Чуть влажные, не согревшиеся после дождя даже теперь, пальцы девушки в первый миг показались ему новыми брызгами, упавшими на разгоряченный лоб. Не болезнь, выраженная температурой, а многодневное волнение, нашедшее себе новую причину. Очередную. Не нужно. Я ведь еще помню, как это - видеть тех, кто рядом, и каким сильным бывает сожаление об утерянных возможностях. Отнятые от лица ладони в нерешительности провисли в воздухе, но всего на несколько мгновений и вот уже сильные пальцы мужчины осторожно сжали запястье Наташи, бережно огладили выступающий холмик сустава, - конечно.
Приподнимаясь с места, Уве сдвинул табурет назад, а сам присел напротив девушки на подогреваемый пол, так, чтобы оказаться с ней примерно на одном уровне: расставленные чуть в стороны руки, как приглашение к объятиям.
- Не думай о плохом, - искренне посоветовал норвежец, поднимая лицо к верху - к размеренному волнению ночного света на аквариумном срезе. Он слегка потянул Наташу за руку, однако почти невесомо и показывая этим свое расположение, - уверен, тебе не идет выражение грусти.
Последние слова слепца окрасились задумчивостью. Оно никому не идет. Но тебе, мне кажется, в особенности? Ты многое пережила. Спустя секунду Уве приподнял свободную руку, расслабленно повел ладонью впереди себя, но остановился, чтобы случайно не задеть девушку неосторожным движением, хотя и явно желал прикоснуться к ней сам. Посмотреть ближе.

Отредактировано Ove-Jens Bjørdalen (2014-03-02 17:38:12)

+1

12

В какую-то долю секунды мне показалось, что вот сейчас он отстранится. Или даже оттолкнет. Но, судя по всему, врожденное чувство такта и никогда не оставляющая мужчину, буквально сросшаяся с ним вежливость и доброжелательность не дали этого сделать. Супер Эго опять победило Ид.
Но, Господи ты Боже мой, какая же я дура! А еще больше, чем дура, я - эгоистка. Когда у меня хватит уже мозгов и совести начать ставить себя на чужое место? Ведь большого ума не надо, чтобы понять, что человеку, который тебя не видит, твои прикосновения могут доставлять дискомфорт.
Нет же. В этот момент я соизволила подумать только о себе. Мне это, видите ли, нужно. Мне. Мне-мне-мне, я-я-я! Черт... Чувствую, как горло буквально дерут подступающие рыдания.
Стоп! Остановись, Таша. Хватит.
Что с тобой такое приключилось, девочка?
Я прикрываю глаза, чувствуя, как мое запястье охватывают браслетом его пальцы. Все-таки он слишком хороший. Слишком. Для меня, по крайней мере.
Я не умею быть такой искренней и такой спокойной одновременно. Однозадачная. Либо искренняя, либо спокойная. Либо рассудительная, либо чувствующая. Как будто небесный проектировщик когда-то там наверху встроил мне в душу тумблер. Два положения. Всего два, а промежуточного нет. Поэтому мне сложно, очень сложно. Нужно поступать, как диктует разум, а хочется сделать так, как велит сердце. И я, черт возьми, поддаюсь все чаще и чаще влиянию этой четырехкамерной мышцы! Как сейчас, например.
Чувствую, как Уве аккуратно опускается рядом. Открываю глаза, вглядываясь в его лицо... Вот у кого стоило бы поучиться самообладанию.
Жест его довольно недвусмысленен и я, кляня себя, на чем свет стоит, все-таки поддаюсь порыву и придвигаюсь чуть ближе, пряча лицо у него на груди, доверчиво утыкаясь носом куда-то в ключицу и вдыхая его запах.
Не думать о плохом.
Не думать о плохом...
Да еще чуть-чуть, и я вообще потеряю способность думать. Поэтому лучше собраться и все-таки уйти. Но я сижу, боясь шелохнуться и спугнуть это болезненное чувство. Странное. Как будто делаешь вдох и не дышишь, стараясь испытать свои легкие на выносливость, стараясь проверить - на какое время тебя хватит. Через сколько перед твоими глазами расцветут черно-алые пионы, а в груди поселятся угли.
Как он сказал? "Уверен, тебе не идет выражение грусти" - так? Наверное. Оно никогда мне не шло. Но раньше я умела веселиться, раньше я умела во всем искать позитив, забивать на проблемы, бороться. А теперь я превратилась в какого-то слюнтяя-меланхолика, подверженного неврозам и депрессиям. Да что со мной творится такое?!
Знаю, на самом деле, что. Знаю.
Мне просто одиноко.
Или не так? Мне не одиноко, но в моей жизни не хватает чего-то важного. Или кого-то.
Наверное, как бы глупо это не звучало в мои двадцать четыре, я старею. Раньше я умела довольствоваться малым. Или точнее сказать, что малого мне было довольно? Раньше я умела бороться за то, чего хочу. И за тех, кого хочу. Теперь вдруг как-то резко разучилась.
Я размякла. Я потеряла хватку. Я просто... не хочу идти напролом?
Черт возьми, о чем я думаю? Наверное, этот дурацкий праздник так на меня действует. Да, наверняка. Нужно собраться, и...
Прижимаю ладони к лицу, кривлю губы в усмешке над самой собой и глухо бормочу:
- Да все нормально. Просто усталость. Это все усталость, знаешь... Я просто устала...
От чего? Наверное, от вранья самой себе.
Наверное, от стен, которые то я строю между собой и действительно дорогими мне людьми, то они сами их строят. По тем или иным причинам. А я этих причин не пойму никак. Глупая.
Наверное, от этой самой собственной глупости и беспомощности.
Собираю волю в кулак и чуть отстраняюсь.
- Знаешь, - улыбаюсь, на этот раз - совершенно искренне, - я, пожалуй, пойду. Спасибо тебе. - Боже, какие пустые и пафосные слова! На кого я похожа?! Почему все мое самое искреннее кажется таким... пошлым? Пошлым и дешевым. - За все. Особенно за то, что ты появился в моей жизни. Ну правда. Спасибо.

+1

13

Вот уже сколько лет, год за годом, день за днем, обстоятельства, окружение, собственное положение постепенно вымарывает из душ людей так много качеств: все реже встречается среди семей искренняя любовь друг к другу и детям, все меньше уважения высказывается тем, кто достоин его не только по возрасту, но и по опыту, по знаниям, по достижениям, все тяжелее быть искренним и опаснее – доверчивым, и каждый из нас неукротимо пакуется в прочную скорлупу, изнутри которой толком ничего и никого не видно. Но нам так удобно. Сквозь пористую ограду кальция не пробраться разлагающим нас чужим невзгодам – ничему, что не относится именно к нам. Оно не должно нас беспокоить. Безучастность помогает всем нам держать свою скорлупку на плаву в бурном потоке проходящей мимо жизни, но ведь до чего же страшно это ощущение. Вы не замечали никогда, что до ваших переживаний никому на самом деле нет никакого интереса? Что у каждого окна на глухих засовах, а дом – с окраины деревни? Ничего не знать. Ничего не принимать близко к сердцу. Таково современное кредо людей, что пришли на смену страшным временам, когда их безучастность могла стать фатальной. Таковы постулаты тех, кто не замечает цикличности истории и новые мировые пожары, разгорающиеся от их нежелания к чему-то прилагать усилия. Возвращение смутных времен пока мало кого действительно волновало.
Среди таких людей, извечно лезущих в выкопанную для других яму, спускающихся в могильники чужих разграбленных секретов, обращающихся тихими, используемыми всеми доброхотами хранилищами и хранителями, был и Уве: пожалуй, при всей своей двоякости характера он никогда не смог бы остаться равнодушным к тем, кто стал ему дорог или ценен. По банальным причинам или с оглядкой на будущее, за помощь или человеческое культивированное качество, за общение или присутствие, но были люди, которые, так или иначе, оказывались на планку выше остальных. Как экспонаты в музее, выставленные на уровень глаз, чтобы привлекать побольше внимания, или как коллекция книг – даже старых, затертых на корешках, но все равно расставленных на средних полках книжного шкафа. Жизнь научила Уве не разбрасываться никакими отношениями. Ни плохими, ни хорошими, ни, тем более, так редко симпатизирующими: он всегда смеялся над тем, как стремительно и неудачно складываются его отношения с женщинами, что такой, как он – калека, теперь уже едва ли найдет себе семью, веру, чувства. Как аквариумная рыбка, довольствоваться будет малым. Подхватывать в стеклянном море прозрачных стен крошки бросаемого кем-то корма, не задумываясь о том, что рано или поздно длань кормящая иссякнет. Для вида, наугад считая дни от первой крошки, он не захочет знать о том, когда все это кончится. Безмолвная латунная рыба – вот, пожалуй, единственная его удачная роль в этой жизни, если дело касается чувств.
Внимательные руки слепца осторожно гладят Наташу по волосам: пальцы проводят по еще сырым прядям, кое-где начавшим подсыхать, склеиваясь от дождевой воды, и словно хотят поделиться спокойствием, раз от раза повторяя плавные движения. Вверх и вниз. Теплая ладонь задерживается на затылке, замирает на несколько секунд и мужчина тяжело вздыхает – ему, наверное, тоже непросто. И молчание это дается не так уж легко, как хочется показать: закрытые веки слегка вздрагивают, как от нетерпимого желания подняться, проснуться из тяжелого ощущения, да только нельзя. Только даже проснись, ничего не изменится. И девушка, что когда-то стала цветком жизни, навсегда останется только ярким всполохом, который не догнать и до которого не докоснуться.
Уве грустно улыбнулся: надо же, давно ведь такого не было. Развели погребальную сырость, спасу нет.
Но Наташа права. Она действительно, даже для него, «выглядела» хуже, чем обычно.
- Понимаю, – он приобнял девушку за плечи, легонько прижал к себе, в искренней заботе человека, ничего не просящего взамен. Кроме нее самой, Уве действительно вряд  ли что-то было нужно.
Правда, забота такая всегда была неловкой.
Неуклюжей, надсадной какой-то, и чувство от нее неизменно такое странное.
Почувствовав, что Наташа начала отстраняться, слепец не стал ее удерживать силой и опустил объятья, сложив на коленях руки; и даже его нерешительность практически не была заметна, надежно спрятанная за спокойным выражением лица. Только в прозрачных глазах появилась легкая грусть. Впрочем, куда ему больше.
- Правда хочешь уйти? – без какой-то невообразимой тоски, но с щемящим, неприятным чувством в груди, спросил Уве, и тут же продолжил, практически не делая пауз в слова, - ты сама пришла ко мне. И можешь приходить всегда: и тогда, и теперь.
Хватать за руку.
Рывком разворачивать к себе.
Кричать, требовать, увещевать.
Это было вовсе не в характере этого человека, но именно так сейчас хотелось поступить Уве.
Повысить голос, встать в позу, высказать требование.
- Я бы не хотел отпускать тебя в такую погоду, – в голосе мужчины поселились сухие, но обеспокоенные нотки; он отер ладонью лоб, чтобы не хмуриться лишний раз, собрался с мыслями и заговорил снова, - и в таком состоянии. Но если ты уверена, то я вызову тебе такси.
Он медленно приподнялся с пола, упершись в подвернувшийся табурет, и поднялся, после чего протянул руку Наташе. Невидящие глаза снова стали закрыты, а вместо располагающей улыбки на его лице поселилось сомнение.

+1

14

Черт возьми, уверена ли я?...
Да нет же! Нет. Нет, и еще раз нет. Я не уверена. Я уже ни в чем не уверена. Особенно в этом. Зато вот в чем уверена на все сто, так это, что если буду и дальше продолжать в том же духе, то точно скоро превращусь в эдакий комок комплексов и противоречий.
Что я вообще творю? Чего добиваюсь? Да... "Мозги у женщины - загадочный предмет. Они, вроде, есть, а, вроде - их нет" или уже скорее "Душа у женщины легка и вечно склонна к укоризне - то нету в жизни мужика, то есть мужик, но нету жизни..." - это про меня. Да.
Нет, Уве-то я понимаю. Я бы, на его месте, поступала так же, просто из вежливости и сострадания. Но вот сострадания, а в особенности - жалости я от него хочу сейчас в самой меньшей степени. А чего хочу тогда? Чтобы не отпустил? Чтобы велел остаться? Запретил уезжать? Он так не поступит. Кто угодно, но не он.
Господи, как же глупо я сейчас, наверное, выгляжу! Как глупо и по-детски я себя веду. Неужели мне это свойственно? Кошмар. Да это же просто смешно! Точнее, это было бы очень смешно, если бы не было так грустно...
А тем временем, задумавшись над извечным вопросом шестнадцатилетних "женщин", я совсем и не заметила того, как Уве поднялся с пола. М-да, интересно, а я смогу повторить его манипуляцию? С гипсом-то. Впрочем, вот он уже протягивает мне руку. Главное - не уронить его обратно на пол в попытке подняться. Клуша, пусть тебе это уроком будет, ты не настолько целая и полнофункциональная, чтобы играть в романтические посиделки на полу.
А главное, вот сейчас я все-таки поднимусь, он разожмет руку и... все.
Изо всех сил зажмуриваю глаза и резко встряхиваю головой, в надежде, что это простое движение поможет мне разогнать роящиеся в голове дурацкие мысли. Не помогает, но нужно же было попытаться хоть что-то сделать, верно?
Аккуратно обхватываю кисть Уве ладонью, подгибаю здоровую ногу и медленно, стараясь не сделать неосторожного движения, поднимаюсь.
Он близко-близко. Совсем рядом. Я чувствую, как в такт дыханию движется его грудная клетка. Я чувствую, как крепко и в то же время бережно он поддерживает меня за руку. Мама дорогая, как же хочется, чтобы это было всегда! Всегда чувствовать, что рядом с тобой такой человек. Сильный, рассудительный, надежный, нежный... Как хочется просто взять и сделать сейчас шаг навстречу. Спрятать лицо у него на груди, как буквально минуту назад прятала его, сидя на полу. Попросить не отпускать меня. Никуда и никогда не отпускать.
Только так не бывает. Не в этой дурацкой жизни. И не со мной.
А жаль.
И все-таки я делаю этот шаг, аккуратно, чтобы не упасть. Еле касаясь, кладу свободную ладонь ему на плечо и поднимаю голову, стараясь заглянуть ему в лицо. Найти в его чертах ответы на так и не заданные мною вопросы. И пусть я дура, пусть я поступаю глупо и опрометчиво, но потом-то я буду жалеть не о сделанном, а о не сделанном. Мы всегда о не сделанном жалеем больше. А это значит...
- Хорошо. - Делаю глубокий вдох, - Хорошо, ты прав. Я сейчас немного... не в себе. - Улыбаюсь, теперь уже достаточно искренне, и, собравшись с духом, все-таки отпускаю руки. Грустно. - Знаешь, ты удивительный.
Аккуратно опускаюсь на табурет. Прохладный воздух, длинным языком проводит по оголенной спине. Точно, я так до конца и не переоделась. А теперь вот даже не знаю, что следует сделать - снять платье, или застегнуть обратно. Привычным жестом прижимаю ладони к лицу, пытаясь сосредоточиться, собраться с мыслями, и решить, как поступать дальше. Свести все к шутке? Не выйдет. Уве не глуп, а я только испорчу все. Все-таки уехать? Нет, сначала успокоиться нужно. Забавно... В этих стенах было сказано совсем немного, а ощущение такое, будто мы сейчас душу друг перед другом вывернули на изнанку. Я - так точно.
- Думаю, чай еще не успел остыть. Поэтому я все-таки воспользуюсь твоим любезным предложением и попробую его. А потом можно будет и такси... наверное.
Еще несколько минут. Буквально несколько минут. Могу я хоть чуть-чуть побыть капризной? Я ведь не так много прошу. Каких-то несколько минут наедине.

+1

15

Игры нет, тема в архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Подбирать слова