Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » If you're not forgiven... ‡then you can't be forgotten


If you're not forgiven... ‡then you can't be forgotten

Сообщений 1 страница 6 из 6

1


Участники:
Ove-Jens Bjørdalen, Quinton Guidoni
Место:
Госпиталь им. Св. Патрика
Погодные условия:
+9-10, ветрено, но из-за этого довольно ясно; разгар дня.
О флештайме:
«Я думаю – ученые наврали,
прокол у них в теории, порез:
развитие идет не по спирали,
а вкривь и вкось, вразнос, наперерез...» [c]

+1

2

Нервно постукивая указательным пальцем по кожаному рулю, Куинтон сидел в машине, прямо смотря на дорогу.  Вечер, а это могло значить, что приедет он на встречу с давним знакомым с явным опозданием больше чем в допустимых десять минут. Не потому что он не пунктуален, а потому что в самый час пик, когда машины выстраиваются в ряд, друг за другом, образуя пробку, выбраться невозможно, как бы ты не материл хрен знает кого и не молился хрен знает кому.
Кого-кого, но Куинтона невозможно было упрекнуть в непрофессионализме - он успевал за день сделать столько дел, сколько любой трудоспособный подчиненный даже не начинал бы, посколько мог быть уверен, что не справится. Работа - это место, на что итальянец расстрачивал свое время, силы и желание. Ну на что ему отвлекаться, кроме этой бездушной рутины, за которую он получал весьма неплохие деньжата? В последнее время так называемое «удовольствие» в виде спиртного и доступных девиц ему начинало надоедать и он решил найти успокоение в делах. Они скорее мотали нервы, чем успокаивали.
Так же, Куинтон поклялся себе, что не возьмет и капли "Джэймсона", который украшал его бар, наполненный спиртным. Пока он держал в клятву, ни разу ее не нарушив. Но кто знает, надолго ли это обещание сможет провисеть в воздухе? Сдерживал он себя, потому как не хотел, напившись в доску, звонить Тарантино. Сделай он звонок, то навсегда перечеркнет всё хорошее, что когда-то было, а тем прошлым он, все же, дорожил.
Включив радио и остановившись на первом попавшимся канале, он попытался отмести ненужные мысли, что лезли в голову. На программе люди оживленно болтали о их главной теме, которая носила название, как: " сможешь ли ты пойти на все ради денег?". Слушая бодрый голос ведущего, я улыбался самому себе. Что они называли под "пойти на все"? Вот я, пошел на все, чтобы заполучить те зеленые фантики, даже пожертвовал жизнью, чтобы спасти самого близкого мне человека. Кто, как не он, смог переступить через себя, убив собственноручно того, кем он был, ранее державшегося за принципы и закон? Ирония да и только.

Найти место на парковке оказалось не сложным. Он выходит из машины и, отпустив взгляд, направляется к госпиталю имени Святого Патрика. Ассоциации с ним у Гуидони оставались не самые теплые. В одной из палат этой больницы лежал Гвидо Монтанелли, за которого переживала и желала ему скорой поправки большая итальянская семья. После слегла с тяжелыми ранениями Тарантино, у койки которой он пробыл все время. Насколько мужчины тогда был зол на самого себя! Как я мог быть настолько неосторожным, отпустив ее в тот самую злопамятный вечер к этим уродам? Вина убивала его в те дни, заставляя мучаться. И террористка не спасала положение, сохраняя молчание об этих подлецах. Позже Куинтон узнал, что испанка нагло врала, когда говорила о том, что не помнит лиц тех маньяков. Оказалось, знает. И это стало для него ударом.
Итальянец заходит в здание, наполненное запахами различных медикаментов. В позднее время суток этот госпиталь походил скорее на место съемок фильмов жанра хоррор, чем на лечебное заведение.
Стучит в кабинет главного врача и ждет, когда ему откроют. Рипли, так звал новоявленного коллегу итальянец,  был невысокого роста и весьма жилистым американцем, лет сорока пяти, голос которого был невнятным и тихим. Мужчина, наконец, открыл дверь перед капо, а он прошел вовнутрь просторной комнаты, усевшись на кожанном диване.
- Я немного припоздал.
- Ничего страшного.
Чувствовалось, Рипли боялся Куинтона и старался всячески понравится ему, чего совсем не уважал Гуидони.
- Кофе, чай?
- Нет, ничего не нужно. Главное, чтобы никто не подслушал наш с Вами разговор. Он не для чужих ушей. - посмотрев на мужчину в белом халате, Куин приподнял бровь, проследив за реакцией собеседника. Тот разволновался не на шутку. Серьезные вещи, такие как убийство или продажа внутренностей человека, обычно заставляли волноваться не на шутку.
- Конечно, никто не услышит. Я проверил.
- Вы знаете, Рипли, что я человек дела и если пообещал, то исполню долг...
- Конечно, конечно... - заверил тот, кивая рыжеволосой головой.
- ... Но мне нужно знать, на какую сумму рассчитываете Вы. Уценки на черном рынке разные... Вне зависимости от того, какой орган хотите приобрести. И да, если Вы решили сотрудничать со мной, то я хотел бы, чтобы Вы сотрудничали именно со мной.
Куинтон ставил правила и их должны были исполнять. Если не желали этого делать, то он не собирался подстраиваться под чьи-то устои.

Отредактировано Quinton Guidoni (2014-02-26 16:43:40)

+1

3

До весны еще далеко - календарный лист расчерчен зимними днями, стремящимися собрать в себя редкое ночное снежное крошево и серое уныние линялого, как старое покрывало, неба, не успевшего еще полностью пробудить в себе присущее лету долгое течение дня. Но время последнего стылого месяца подходило к концу - теплая, сухая американская земля не терпела долгого полона и такие дни, как этот, все чаще появлялись в недельной палитре, как набухающие почки ранних деревьев. Выдавшееся непривычно, но так приятно солнечным, по-детски раскрепощено смеющееся в прохладном порывистом ветре утро поскрипывало ветвями придорожных деревьев, слепило глаза спешащим по своим делам прохожим, заглядывало в окна постепенно наполняющихся людьми офисов и пустеющих неспешно, но уверенно, одна за другой, квартир. Проскальзывая сквозь неплотно задернутые шторы, прохладные еще лучи любопытно исследовали открывающиеся им пространства, любовно оглаживая оставленные без хозяйского присмотра вещи, вырисовывая волнение не успевшей улечься пыли - кто-то спешил, опаздывая, кому-то же вовсе не было заботы о том, что минутная стрелка начинает новый час: лишенное излишней спешки, утро обретало тот неповторимый оттенок, который может ощутить лишь действительно свободный от обязательств человек. За душой его нет волнения и тянущего переживания о чем-то забытом, обещанном кому-то, кроме самого себя, да не выполненном даже с огромным временным опозданием,  в сердце его нет места разбросанному стеклярусу каких-то заскорузлых мыслей, постоянно обращающей внимание от настоящего - к далекому, неопрятному прошлому, полнящемуся прорехами, криво залатанными дырами памяти. Такому человеку можно позавидовать, но хотелось бы лишь поделиться так нужным ему сочувствием: ощущает ли себя действительно живым тот, в сознание которого с годами закрадывается совершенная пустота? Что, если на месте этого человека следующим утром проснешься и выйдешь в мир, под эти прохладные тонкие лучи, ты?
Проведя ладонью по лицу, мужчина потер зажмуренные с силой глаза кончиками пальцев, прогоняя болезненное напряжение, скопившееся в нервах - тех, что остались ему преданными, не отказав даже спустя столь долгое время. Стало легче. Последние несколько ночей, сопровождавшихся дурными, мутными, как мазутные растекшиеся пятна в сильную жару, бесконечными снами, губительно отразились на не только на его психологическом состоянии, но и, казалось, буквально на физическом: тяжелая от неспособных оформиться до конца мыслей голова клонилась долу. Всякая трещина, оставленная в человеке одним единственным событием, стремится разрастись на все окружающее ее пространство, так, боль физическая не может долго теплиться в едином только месте, а душевное терзание рано или поздно начинает бросаться голодной собакой на все, что только подвернется. В этом месяце ему пришлось особенно тяжело: разговоры с сестрой, начинаемые за три часа до сна, не приносили ни радости, ни, тем более, спокойствия - то известие, что Абели приболела в последнее время, едва ли могло как0-то положительно сказаться на Уве, лишь сильнее разбивая его голову на щербатые части. Разрываясь между работой, без которой не знал жизни, между людьми, с которыми приходилось наводить новые знакомства с легкого посыла медицинской клиники, между госпиталем, в котором раз от раза не приходилось ждать тишины и покоя, между теплом американского города и фьордной прохладой родной стороны - он в буквальном смысле не находил себе места, то подолгу оставаясь в своей квартире, то вовсе не покидая стен огромного больничного царства, засев в нем, как слепой услужливый привратник. Серый человек без права голоса, ждущий беды от своей роли.
- Тебе стало лучше? - несмотря на то, что рабочий день уже был в разгаре, начавшись несколько часов назад, оживленней в его кабинете не стало: здесь всегда можно было найти сосредоточение той тишины, которую начинают искать даже самые крепкие коллеги Уве. Только собственный голос врача нарушал повисшую здесь безучастную атмосферу. Прижатый к щеке мобильный телефон постепенно нагревался, перенимая пластиковым корпусом тепло человеческого тела; выпуклые отметины на кнопках неприятно касались кожи, - мне приехать?
Раздающийся на том конце связи усталый, хрипловатый от сухого кашля, голос сестры заставлял Уве неприязненно морщиться: даже сорвись он сейчас с места, на перелет потребуется больше суток. Только сорваться он не мог. Держали обязательства, прочнее, чем осязаемые, реальные оковы - Абели первая не простила бы ему крах идущей по ровной колее карьеры. Сейчас, сидя в пустом кабинете за своим столом, накрыв пульсирующие веки чуть прохладной ладонью, мужчина с тоской выслушивал убеждения последнего оставшегося в этом мире человека, с которым делил не только кровь, но и частицу своей быстротечной жизни. Самую крупную из всех.
- Я позвоню вечером, - пообещал он, поняв, что даже спонтанный приезд не станет для Абели чем-то хорошим. Ей будет приятно, возможно - даже чуточку больше, чем она покажет на словах и в интонациях своего голоса, но лишь на первое время. Лучшим решением и впрямь будет попытка отвлечься чем-то здесь, в этом городе, в этом месте - в мире, где давно уже все идет своим чередом. День за днем, один - немного ярче предыдущего. Телефон с легким стуком пластика лег на деревянную столешницу, замер в отведенном для него месте как раз под выемкой, что предполагалась для письменных принадлежностей. Их здесь не было - у ассистентки, которая работала вместе с Уве, было отдельное рабочее место, благо, что размеры предоставленного им помещения позволяли разместить два стола отнюдь не вплотную друг к другу.

Когда неприятное ощущение прохлады, закрадывающейся под одежду, коснулось спины, клейкую дремоту словно сдернуло в сторону: так беззастенчиво распахивают пригревшегося человека, только что благоговейно кутающегося в любимое одеяло. В висках застучало на несколько мгновений, из горла потянуло сухостью и, обведя ладонями пространство под головой, Уве с некоторым удивлением убедился в том, что задремал на собственном рабочем месте. Заботливой девичьей рукой на его плечи была наброшена тонкая, кашемировая шаль, ставшая по всей видимости единственным, что кто-то из медсестер смог сыскать и приспособить: ни для кого из них, часто подменяющих друг друга, не было большим секретом то, что творилось с любым из врачей. Так и слепец не стал исключением, а потому будить его не стали - знали, кроме того, что в кабинете есть место, где можно опустить с комфортом сонную голову, если не будет возможности добраться до дома. Проклюнувшись синтезированным голосом, настольные часты объявили, что время близится к позднему вечеру. Практически все его коллеги давно уже закончили свой рабочий день, кто-то из них, несомненно, уже встречен стенами родных квартир, и едва ли по всему госпиталю насчитается десяток людей - и те дежурные, чья смена постепенно перекатывается из вечера в ночь, из ночи в раннее утро. Наверное, такое же утро, как было сегодня. Выдалась бы ночь другой, не той, что прежде.
Чтобы подняться из-за стола, Уве пришлось навалиться на него обеими руками и едва ли не всем весом: от долгой дремы в неудобной позе затекли не только ноги, но и сгорбленная спина, ради которой стоило бы походить какое-то время, прежде чем решаться оставаться под сенью госпиталя или искать способы добраться до дома. Блуждание от кромки стола до другой такой же мало прельщало норвежца, который, не взяв с собой ни трости, ни электронного навигатора, работающего даже в этом здании, вышел из кабинета, притворив за собой дверь, и двинулся по хорошо знакомому коридору. У него не было опасений натолкнуться на что-то, оставленное уборщиками - пожалуй, ни разу за все годы его работы здесь, не случалось ничего подобного.
Расслабленная рука касалась стены, вдоль которой неторопливо шел, разминаясь, мужчина, накрепко закрывший не успевшие отойти от сна глаза. Мягкие, не лишенные своей осторожности, его шаги практически не издавали звуки: их не сопровождал привыкшийся многим перестук надежной трости или задорный цокот собачьих когтей. Погруженный в разлитую по влажным после уборки коридорам тишину, Уве в кое-то веки ощущал себя почти что полностью «в своей тарелке». Ровно до тех пор, пока чуткий слух не привлекли чьи-то приглушенные голоса - далекие, гулкие, они доносились словно из-под толщи воды в ванной, когда, лежа на чугунном дне, прислушиваешься к бряцанью цепочки. Сначала эти голоса показались слепцу знакомыми и он остановился, прислушиваясь, после медленно двинулся к их направлению, ожидая вот-вот различить норовистые интонации молодых врачей, которым в это время уже наступает отрада и свобода действий. Уже скоро ему стало понятным, что речь принадлежала людям, возраст которых заметно отличался от местных баловников. И характеры у невидимых собеседников имели совершенно другой крой. Кто-то остался еще?
Никогда не обнаруживая в себе интерес к чужим делам, Уве все же остановился так, чтобы слышать обрывки бултыхающихся фраз, буквально просачивающихся сквозь стены и дверную окантовку: он уже узнал это место, до которого добрел от своего кабинета. Именно здесь в скором времени  планировалось начать ремонтные работы. Но тем больше было его удивление и порочное, возникнувшее любопытство, сгубившее за свою историю немало увлеченных личностей и судеб - именно от владельца этих помещений он никогда не ожидал такого позднего присутствия. Ведь всегда прежде эта дверь накрепко запиралась снаружи уже в послеобеденное время.
Оборвыши слов начали складываться в предложения.
Убирайся отсюда.
Не заметив даже, Уве поднес к губам согнутые костяшки пальцев, подул легко, сам себя убеждая в излишней мнительности. Подвох почувствовать можно во всяком. Придя к беседе с середины - едва ли не в каждом слове. И все-таки, он не мог заставить себя сдвинуться с места. Никогда еще норвежец так не корил себя за внимательность. Никогда прежде не хотел забыть то, о чем слышал. И никогда - испытывать настолько сильное стремление скрыться поскорее, пока не навлек сам на себя новую беду.

- Йенс!
Звонкий голос молодой практикантки звучит оглушительным набатом по пойманному вору. Разносится по всему коридору, просачивается сквозь дверные зазоры и в какое-то мгновение Уве кажется, что этот голосок слышит весь мир. Она стоит по ту сторону коридора, удивленно всматривается в фигуру замершего, как вкопанный, терапевта, и обеспокоенно продолжает свой громкий вопрос:
- Давно ты там стоишь? Тебе помочь? Там уже никого нет, - усилий на то, чтобы поднять руку и махнуть девушке, показывая, что все в совершенном порядке, потребовалась уйма: внутри словно оборвалось что-то, секундой назад накрепко занимающее свое место. Быстрые, уверенные шаги. У нее есть свои занятия. Хлопнула дверь, ведущая на лестницу, и в коридоре снова все замерло, застыв какой-то желейной тяжестью. Испытывая непреодолимое желание вжаться в стену так, как никому не удавалось за всю историю, слепец осторожно отступил в сторону от двери, около которой действительно провел уже немало времени. Больше, чем можно было бы себе позволить из праздного любопытства: все зашло дальше, чем ему показалось.

Отредактировано Ove-Jens Bjørdalen (2014-02-26 14:22:38)

+1

4

Куинтону приходилось видеть в глазах людей, с которым он имел какие-то дела, одни и те же эмоции: от алчности и жажды к деньгам до страха с дрожью в коленках. Когда они видели его - Гуидони, окруженного ореолом таинственности да со сталью в характере, то понимали, такого человека не перехитрить и не обмануть. А если и случалось подобное, то капо, не любивший подобные игры, старался доходчиво объяснить, что такое отношение он не потерпит к себе. Пользуясь уважением проверенных в области темного бизнеса, итальянец знал, с кем стоит общаться и благодаря кому он мог выйти сухим из воды - собственно, вот и весь секрет его успеха.
Рипли, человек, сидевший напротив, был не осведомлен ни в том, что творчится за рамками дела, в которое он так хочется внедриться, ни в том, насколько серьезным является его разговор с Гуидони.
Мысли капореджиме на счет того, что врачи - не такие хорошие, как про них толкуют, оправдались. Это что за человек в белом халате такой, если он готов на все ради зеленых бумаг, даже на убийство больного. И Рипли не единственный, кто готов взять деньги в замен на чужую жизнь. В "айболитах" мужчина не видел ничего человечного. Скорее, поэтому он разочаровался во многих и можно даже сказать, боялся стен больничных палат, потому как знает, какие разговоры скрываются за спинами тех, кто в них верил.
- На этом всё. - поднимаясь с кресла, Куинтон в очередной раз жмет руку американцу, пообещав, что увидится с ним. Только когда мужчина подошел к двери и смог услышать чьи-то отдаленные голоса. Хмурится, пытаясь понять, на кой черт здесь происходит.
- Всё в порядке? Не можете открыть дверь? Поверните замок.
- Спасибо.
Сухо прошипел Гуидони, последовав словам Рипли. Когда он вышел из кабинета, то первым делом смог расслышать что кто-то суетился и незнакомец явно был совсем рядом. Обладая хорошей интуицией, Куин направился туда, где, по его мнению, скрывался смельчак. Никто не должен слышать его разговор. Никто. Но если все же кое-кто и стал невольным наблюдателем открывшейся картины, то ничего, кроме как избавиться от сего ненужного, не приходило в голову. Как от шелухи. Итальянец не боялся никого, потому как знал, что ни у кого нет на него компромата. Клеветать на человека, не имея доказательств - это все равно что совершить преступление.
- Стой! - кричит Куин, заприметив фигуру в темноте, которая принялась удирать. Нет, я так просто тебя не оставлю, мой милый друг.

0

5

Должно быть, он еще слишком хорошо помнит о том, к каким последствиям приводят чужие разговоры, не предназначенные для сторонних ушей и, тем более, случайных глаз, но услышанные, записанные, воспроизведенные когда-то или даже вовсе не нашедшие себе никакого подтверждения, привлекающие внимание, едким дымом ворошащие осиное, не желающее вторжения гнездо. Нет ничего страшнее слов и пониманий, нет ничего опаснее мыслей в головах и на языке, ведь все это, все они влекут за собой неумолимое, как отточенный топор французской гильотины, лезвие действий - им больше нет порога и ограничения, их больше ничего не связывает и ничто не сдерживает. Неразбавленный катализатор. Человеческая речь это великое оружие, способное доставить великую благостность одним и принести разрушение во все сущее другим. Однажды оказавшись не в то время и не в том месте, всякий человек научится внимательнее относится и к тому, где ходит, и к тому, с кем ведет свои разговоры, как ошпарившийся трижды будет дуть на воду. Но ровно до тех пор, пока его жизненный путь не сделает новый кривой поворот и не вытолкнет на то же самое минное поле. Даже сигнальные флажки те же. Здесь ничего не меняется. Все такие же буквы знакомого слова, все такие же интонации, скрытые в самых низких отголосках речи, все те же слова, складывающиеся в предложения и звуки, становящиеся почти неразличимыми из-за заполняющего уши шума крови, настолько оглушительно громкого, что трещащего, как ненастроенное, старое радио. Белый шум собственного крохотного мира. Зона-private пресловутого чувства безопасности своего разума и тела. Когда ты вновь оказываешься невольным вторженцем в чьи-то дела, память услужливо подкидывает самые неприятные варианты событий, что настигали тебя в прошлом и настигнут теперь, если кто-то из невидимых собеседников заметит твое присутствие. Достаточно даже мельком, край одежды или случайный шаркающий шаг, и все, что выстраивалось в твоей жизни годами, вновь сорвется в тар-тарары, прокатившись огненным шаром самайна, призванным сгореть самому и сжечь все под своим разрушительным путем.
Неприятно заныло в груди и забилось горячей кровью на шее, но Уве быстро одернул потянувшуюся к голу руку, пальцы слепо ухватили воздух, мгновение, другое, так и не поднятая до конца рука медленно опустилась и безвольно повисла вдоль тела. То отвратительное в своей тяжести, липкое чувство неподвижности: воздух густеет, не давая легким раскрыться полностью, а каждая часть скованного затаенным ужасом тела едва шевелится в пространстве, содрогается запыленным шарниром, скрипит.
Скрипит.
С той стороны стены, с обратной стороны двери останавливаются тяжелые шаги и чья-то рука ложится на ручку, готовясь ее повернуть и толчком выгнать облезлые пазы из уютных гнезд. Тогда полоса света из кабинета рассечет коридорный сумрак насквозь, бросит безудержно яркий блик от влажного пола до самого потолка, в первые секунды озаряя все и всех, что могло в нем находиться. Потом утихнет, собираясь около проема и окружая показавшегося в нем человека, но пойманному будет уже все равно: сколько не дрыгайся, сколько не верещи, а равнодушная или, что более, озлобленная рука, перережет горло и дело с концом. Последний раз опадут бока зазевавшегося зверька, и даром, что человека. Такие мелочные моменты редко когда имеют хоть какое-то значение и судьба обернувшегося серым грызуном соглядатая редко вызывает что-то, кроме сочувствия и отвращения. Уве тяжело вздохнул, приоткрыл глаза, вглядываясь в вечную темноту, и вдруг осекся.
Скрипит?
Чертыхнувшись про себя всеми известными словами и на чем только свет стоит, норвежец так сильно и быстро шарахнулся в сторону, что и сам удивился своей прыти. Ладони скользнули по прохладной крашеной стене, контролируя движение, и определенное мимоходом направление повело его в дочерний коридор – узкую, темную кишку словно смыкающихся к потолку стен, которую построили всего несколько месяцев назад при последней перепланировке этого этажа. Не самое удачное место выпало на долю зазевавшегося и забывшего полученные на собственной шкуре уроки человека, ведь из-за того, что коридор этот образовался совсем недавно и пользоваться им приходилось нечасто, Уве уже спустя несколько шагов практически со всего маху налетел плечом на неплотно закрытую дверь и провалился в полумрак, вовсе не ожидая оказаться в чьем-то рабочем пространстве. Деревянная створка громко ударилась о противоположную стену, в которую отлетела, и около нее замерла, слишком тяжелая, чтобы вернуться на положенное место.
Раз-два, пушечный выстрел, щелкнули зубы пугающей детской игрушки, раскалывая твердый череп ореха.
Тебе никогда не везло с ориентацией на местности. И везти не булет.
Потирая ладонью ушиб, мужчина замер на несколько секунд в проеме, выделяясь в неярком, заполняющем его свете темным силуэтом в грязно-сером при таким освещении халате. Практически в каждом кабинете госпиталя были окна. Практически каждую ночь свет закрадывался в них, добросовестно выполняя ненужную никому работу с самого вечера и до наступления утра. Практическим образом это было едва ли не самое неудачное место, в которое он мог свернуть.
Скрипа давно уже не было. Не успел слепец сделать и шага в сторону, выставив вперед руки из-за боязни натолкнуться на что-то неизвестное, как за спиной раздался крик. Совсем близко, что, показалось, пронзил вдоль всего позвоночника и ввинтился к голову раскаленным болтом.
«Стой!»
Как же.
Почувствовав, как сердце зашлось с лихорадочной паузой, заключенное в клетку слабого тела, Уве был готов развернуться на месте и стремглав броситься и из злополучной комнаты, и из проклятого сырого коридора со всей той спешкой, на которую был способен, однако торопливые, ухающие шаги преследователя раздавались уже слишком близко, чтобы пытаться устроить какой-то маневр. Впрочем, и бег давно уже не был сильной стороной этого человека. Как и многое другое, что когда-то, в прошлой жизни, не представляло для него никаких проблем.
Чтобы стряхнуть с себя оцепенение, ему потребовалось несколько ценных секунд: и он действительно развернулся, подцепляя край двери и одним движением захлопывая ее; зашарил, теряясь, по показавшейся сначала гладкой и лишенной всяких засовов поверхности, выдохнул, стараясь успокоиться, и открыл по привычке глаза. Темнота колыхнулась нервным световым пятном, не изменившись ни на чуть, однако пальцы наткнулись на простейший замок, закрывающийся, стоит повернуть его ручку в сторону - ключик в двери за нарисованным камином, ставит короткий хвост запорного механизма и паз и замирает с тихим щелчком. Прекрасно понимая, что большего в каких-то рядовых помещениях не требовалось, Уве поспешно отошел от двери, наткнулся бедром о край чьего-то стола, про себя вновь пропустив крепкое словцо, двинулся на ощупь вглубь помещения, не имея возможности понять или определить, куда попал. Под руки попалась мягкая ткань - оставленный кем-то халат, за ним неровность в стене и стесанный, старый косяк с неплотно закрытой дверью. Толи «предбанник», толи чайная местных кум, однако выбирать и анализировать всякую деталь Уве не был способен, а потому зашел в нашедшееся помещение и с большим трудом удержался от стона. Все бесполезно. Стоит серьезнее навалиться на дверь в кабинет, как хлипкий замок слетит, не оказав даже сопротивления напоследок. Достаточно включить верхний свет, и все для преследователя станет, как на ладони. Всего лишь нужно пройти меньше пары метров и вторая дверь откроется со звуком сработавшей мышеловки.
Сделав несколько шагов в сторону от двери, так, чтобы не быть замеченным сразу, и наткнувшись ладонями на стол, мужчина остановился. Тупик. Он навалился на край, почти сев на столешницу, и закрыл ничего не видящие глаза. Поднимай ружье, расстрельная команда.
В лучшем случае его изобьют и оставят где-нибудь неподалеку, чтобы утром его обнаружила сердобольная уборщица.
При неплохом раскладе он даже не останется калекой - большим, чем был теперь.
Плечи Уве содрогнулись от нездорового, как со спины навалившегося холода: он никогда не мог терпеть боль долго и одна только мысль о том, что ему грозит физическая расправа, заставляла сердце вновь колотиться с преумноженными усилиями.
В худшем и самом вероятном случае Абели останется на этом свете одна.

Под ладонь норвежца подвернулись канцелярские железные ножницы и, не задумываясь о них в первое мгновение, тот сжал пальцы вокруг сомкнутых холодных лезвий. Закругленные концы, чтобы никто не мог пораниться, и нетривиальные размеры. Подарок случая, вызвавший лишь надорванный, близкий к совершенной панике, смешок - не думала ли ты, стервивая Удача, что оказать сопротивление кому-то он сможет только в своих снах да смелых фантазиях? В тот момент, когда рука мужчины опустила ножницы обратно, его слуха вновь коснулся отчетливый отзвук чужих шагов, и даже мысль приставить ко второй тонкой двери стул стала слишком запоздавшей. Закрывай, не закрывай, а незнакомцу и минуты не потребуется на то, чтобы разглядеть в полумраке кабинета незадачливого беглеца.
В твоей жизни ничего не меняется. Ты все также уверенно суешь горло в петлю.
Не задумываясь больше, Уве все-таки вновь поднял со стола и зажал в руке ножницы, заведя их себе за спину.

Отредактировано Ove-Jens Bjørdalen (2014-02-27 13:20:29)

+1

6

В архив

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » If you're not forgiven... ‡then you can't be forgotten