Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » - Может, еще ошейник на меня наденешь? ‡- Будет нужно - надену.


- Может, еще ошейник на меня наденешь? ‡- Будет нужно - надену.

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Участники: Sophie Briol & Reynard Bomani Ekandeyo
Место: США, Нью-Джерси, бар "От заката до рассвета", наркопритон
Время: август 2009 года
Время суток: вечер-ночь
Погодные условия: температура + 20; свежо, ожидается ближе к утру дождь.

Глупая маленькая девочка, тебя разве не учили, что нельзя доверять незнакомцам? Ты разве не знала, что за все в этом прогнившем мире приходится платить. Деньги - не всегда именно та плата, которую готовы получить за свои услуги люди. Иногда им больше нравится власть, ощущение возвышенности над кем-то другим. Многие люди получают удовольствие от того, что жизнь другого человека зависит от них. Хозяин - Царь, Бог и абсолютное Все, для человека, который перестал принадлежать себе.
и ты попалась на крючок. Не сумела остановится вовремя, отдала все, что было, а после и себя. Продалась задешево, потому что не смогла попросить помощи у тех, кто тебя любит. Теперь тебе остается ждать помощи от тех, кто тебя считает всего лишь вещью.
Наслаждайся своей беспомощностью, ведь сегодня ты - главный приз.

+1

2

Если Она - твоя героиня.
Значит Ты - мой героин.
Так высекается самый сильный,
Самый сильный адреналин.
Чтобы душу твою ежедневно
Гулять на цыпочках выводить
Приходят герои снегом с неба,
Сами едва умея ходить...

- Проваливай отсюда! - В лицо летит кожаная куртка. - Наркоманка психованная! Чтоб я тебя здесь больше не видел! Вали к своим бомжам или дружкам наркошам! - Он злится, еле сдерживая себя, чтоб не выкинуть девушку из окна. Его некогда красивое лицо искажено гневом и отвращением, отталкивало от себя. Она молчит, даже не смотрит на него, понимая, что заслужила. Понимая, что все кончено. Возможно, завтра он пожалеет о том, что прогнал ее ночью на улицу. Скорее всего будет ждать обратно, а, может, даже поищет.
Недолго.
Но этого Софи уже не узнает - она не возвращается к тем, кто ее гонит. Слишком уж обидчивые тараканы живут в этой сумасбродной голове.
Что-то захочет сказать на прощание, но передумав, развернется и уйдет молча, оставляя у него все свои вещи, телефон и даже документы. Возможно, она надеялась, что он отдаст все после, как успокоится и, если не ей, то Лизабетт. Возможно, ей было попросту плевать, что он с ними сделает. Софи захлопнула дверь и он перестал для нее существовать, единственное, что осталось внутри от романа в несколько месяцев - это сосущая тепло пустота. А пустоту, последнее время, девушка заполняла беспамятством опьянений. Алкоголь, сигареты, наркотики.

Деньги, всем всегда нужны деньги. И доведенная до отчаянья, с растрепанными нервами и обожженным восприятием мира, Софи совершенно забыла о том, что они нужны и ей. В кармане позвякивала мелочь, которой не хватит и на проезд. Телефона не было, как и кредиток. Безрассудно уходить в чужой огромный мегаполис без денег, да еще и в таком состоянии, но ей было не привыкать. Обычно находились добрые люди, которые помогали. Вот только не в этот раз. Доехать до знакомого бара бесплатно не составила труда, а вот дальше... она действительно не думала о том, как будет платить за дозу. Просить взаймы?
К счастью, а возможно, к сожалению, здесь никто не знал насколько состоятельна девочка и что отец за дочь отдаст хоть все свое состояние. Да и у нее самой денег было всегда достаточно. Не в этот вечер, не с собой.
- Ты знаешь правила - я дам за деньги или... - дилер поморщился, Софи никогда не была в его вкусе, да и не любил он всех этих штучек. Именно потому девушка обращалась всегда только к нему - он не торговал людьми и пытался играть честно. Сегодня он был не в духе, потому никаких "или" придумывать не хотел. - Приходи, когда будут деньги. - прорычал, вставая с дивана, и отправился искать других клиентов.
Бриоль проводила мужчину задумчивым взглядом. Она хотела сейчас, возможно, даже хотела довести организм до передоза. Возможно, даже хотела закончить эти вечные муки. Этой ночью. Просто потому, что устала от вранья самой себе. Она знала, что в ее жизни никогда не будет все хорошо, не с такой наследственностью и везением.
Это была явно не ее ночь. После знакомого и привычного - решила рискнуть и попробовать счастья у другого. А этот другой улыбаясь лисицей, увел ее в отдельную комнату. "Он хочет меня?" И что-то в этой мысли было настолько обыденное, что воспринялась разумом будто ее позвали пить чай. Но он не просил ничего, лишь взглядом указал на диванчик и разложил инструменты. Софи послушно села, закатала рукав...

Сказать, что Бриоль пришла в себя было нельзя, но рассудок постепенно возвращался. Шум, крики, музыка - какофония звуков пробивалась сквозь толстую пелену, словно девушка находилась под водой. Она сидела в клетке, подвешенной к потолку, а внизу ходили люди и рассматривали ее, как вещь. Впрочем, приподняв глаза, Софи заметила, что таких же клеток еще две. В одной - тощий мальчик, в другой - блондинка с привлекательными формами. София, казалось, совершенно не вписывалась в роль диковинной зверушки и выглядела нелепо в своих коротких шортах и кожаной куртке, под которой был лишь черный бюстгальтер.
Попытавшись пошевелится поняла, что руки за спиной прикованы наручниками к прутьям клетки,а рот был заклеен скотчем. И эта беспомощность должна была пугать... кого-то другого, кого-то нормального. Бриоль же была пока лишь удивлена и чуточку обеспокоена. Ей было совершенно непонятно КАК она могла в подобное вляпаться.
Мысли в голове текли лениво, препарат, которым ее "угостили", еще действовал, а потому она была спокойной пташкой, которая пока может лишь наблюдать.

+1

3

Когда ему хочется перестать слышать, он выкручивает громкость музыки на полную катушку, пока не начнет давить болью в виски и барабанные перепонки.
Когда ему хочется перестать видеть, он закрывает глаза в мареве раскуренных кем-то смесей, до багровых пятен сжимая пальцами свинцовые веки.
Когда ему хочется перестать говорить, он держится зубами за прохладное бутылочное горло и вливает в себя алкоголь, название которому только одно – пойло.
Но когда ему хочется перестать дышать, чувствовать, решать – все становится немного сложнее. Зарожденное в груди от одной крохотной искры волнение, желание или стремление редко ограничивается также просто, как пресловутые буддийские благодетели, и тогда начинается настоящая гонка вслед за тем, что может принести действительное удовольствие и успокоение хотя бы на первое время. Так наркоман тянется из последних сил за единственной своей, любимой мамкой-иглой, так алкоголик в сухом жару загребает расколотые бутылки с остатками спирта и сжигает пищевод всем, что может найти, и что содержит хоть какой-то градус, так и он с неконтролируемым безрассудством лезет в самый омут, в смоляные чертоги, из которых кому-то другому уже не будет спасения. Потому что знает точно, насколько извилисты дороги назад, и отдает себе отчет в том, сколько усилий придется вложить в то, чтобы попросту выпростать себя наверх. Только никому не расскажет. Никому не поможет, не выведет за руку и не даст даже старую путеводную нить: каждый, кто осмеливается переступить свою черту, должен хотя бы предполагать, как будет возвращаться. Или не лезть.
Когда ему хотелось чего-нибудь нового, он отправлялся за город, в одно из тех славных мест, о посещении которых никто обычно не рассказывает ни друзьям, ни, тем более, родственникам, но в которые неизменно возвращаются, чего бы это не стоило. Названный по имени старого фильма, выбранный им сегодня клуб имел на эту ночь небольшое, но как всегда заманчивое предложение.

Мимо пульсирующей клоаки местного ада, сквозь неровно дышащие, копошащиеся тени стен, человек идет с целеустремленностью хозяина, для которого нет преград или засовов в этом ущербном маленьком мире, где каждый поворот не в ту сторону и не в том месте может привести к самым непредсказуемым последствиям; человек улыбается во всю ширь своего рта, легко огибая мелкие, попадающиеся ему на пути, помехи, и внимательный взгляд его шальных, пьяных глаз то там, то здесь выхватывает мозаику происходящего, как выстраивает полотнище паззла по одному случайному фрагменту. Этот мир так похож на тот, к которому он привык. Концентрированная ярость, с которой общество само себя терзает, вычурное разложение норм морали и нравственности, загон, в котором копошатся белые черви, не знающие ни порядка, ни правил – только постоянное бесконтрольное движение, порождающее звуковой хаос. Мокрая, голая девка скачет на черном крепком члене хрипящего от натуги мулата, и, обращенная к проходу, ее обширная и уже обвислая от тяжести грудь ритмично подскакивает, с каждым шлепающим звуком устремляясь наверх, чтобы тут же стремительно опасть. Ее уже ждут другие, те, что захотят быть следующими, и ночь не закончится никогда для той, что потерялась в этом месте раз и навсегда – чьей-то дочери, чьей-то сестры. Темная, уже не раз использованная игла с натугой взрезает натянутую на сгибе локтя кожу, врывается внутрь, со второй только попытки попадая в спаеную, больную вену, по которой почти нет тока крови, и чья-то чужая рука немилосердно вгоняет поршень пластикового шприца до упора. Глубоко запавшие глаза молодого мужчины, в прошлом брокера, в меру успешного человека, отца двоих несовершеннолетних детей, закатываются в священном неведении, какой же раз окажется последним. На посиневших, приоткрывшихся губах выступает белесая надутая пленка. Этот.
С тихим смехом старческого голоса разрывается бежевый капрон на раздвинутых в стороны, тонких, как спички, ногах ребенка, взвизгивающего от десятка сошедшихся на нем глаз: это на насилие, и шестнадцатилетняя прохвостка пользуется своим поздним развитием во все возможности, не задумываясь о поджидающих ее последствиях. Сморщенная, в пигментных пятнах рука ложится на ее острый подбородок и оттягивает вниз, заставляя приоткрыть похабный красный ротик навстречу дряблой, полувозбужденной плоти старика. Секунду спустя ее лицо уже плотно прижато к покрытому седыми редкими волосами паху, но человек уже не видит этого: он смеется, придерживая навалившегося на него, порядком поднабравшегося юношу, смачно втягивающего распухшими губами дымный воздух в слепой попытке одарить кого-нибудь проказным поцелуем. Человеку нужно идти дальше. Он легко отталкивает парня от себя, без злости отвешивая ему звучную оплеуху, и тот почти кубарем укатывается в уже потерявшую его компанию точно таких же, все как один, молодых людей, золотого запаса подрастающего поколения. Здесь встречались и такие, но их было на порядок меньше завсегдатаев разгульной жизни, в которой последнее, о чем ты думаешь – собственная безопасность.
О ней подумает кто-нибудь другой.
Кто-то, закрывающий двери в самый ответственный момент, не дающий пройти дальше, еще глубже, куда ведет заманчивая узкая тропка из горящих красных ламп, и где стоит на пороге высокая скульптура искусно выкованного из чугуна бодигарда. Сколько не заговаривай ему зубы, не стращай и не запугивай, не предлагай деньги и не бахвалься своим титулом, но если титаноподобный охранник не знает тебя в лицо, то дорога за его спину закрыта ровно до тех пор, пока кто-то не проведет тебя за руку. Как ты думаешь, кто-нибудь возьмет на себя такую ответственность? Здесь слишком кичатся своим местом, эдакой статусностью, без которой ни одна помойная крыса не станет настоящим крысиным королем.
На секунду оборачиваясь через плечо, человек даже не сбавляет шага перед дверью, которую рука бодигарда без промедления распахивает перед ним: никаких запретов и никакого волнения за душой, это лишь новый нырок в ледяную воду, уже через пару мгновений ощущающуюся вполне сносной. В ней даже можно двигаться, не боясь, что защемит нерв. А если у тебя достаточно большие зубы, то можешь даже не бояться местных хищных рыб.
- Шра-ам, – неприятным голосом протянул немолодой мексиканец, приобнимая вошедшего одной рукой за спину – при небольшом своем росте, он не мог полностью дотянуться до его высокого плеча – и довольно осклабился, словно видел в нем олицетворение собственного дара убеждения, - ты все-таки пришел!
От широкой улыбки лицо мужчины нещадно рассекло морщинами, а темные глаза стали различимы только блеском постоянно влажных белков. Гарсиа по кличке «Гаро», он всегда отличался исключительной живостью эмоций, каждая из которых ничем не отличалась от остальных: никогда нельзя было понять, расстроен этот мелкий мексиканский деятель или счастлив, ему больно или же он испытывает удовольствие. В ответ посетитель только коротко усмехнулся. Рэйнард по прозвищу «Шрам» никогда не демонстрировал хоть сколько-нибудь радушное отношение к организатору этих мероприятий, а потому всегда держался с ним на расстоянии вытянутой руки, не подпуская близко к своим мыслям.
- Ты позвал – я пришел, – скупо обронил Рэйнард, пятерней зачесывая назад разлохмаченные волосы, и легким движением стряхнул с себя руку мексиканца, – так что сегодня нового?
Неприятное лицо Гаро расплылось в широкой улыбке, а тощие руки разошлись в стороны, щедрым, каким-то совсем купеческим жестом демонстрируя ночное шапито. Классика жанра в обтрепанных рукавах старой рубашки.
Не хватает голубей.

Небольшому помещению, чьи стены были испещрены темными нишами, досталось немало свежего воздуха: на всю мощность работало сразу несколько вытяжек, лениво месил воздух пластиковыми лопастями подвешенный к потолку вентилятор – людям, находящимся здесь, не было проку и желания хмелеть или дурнеть раньше времени; каждый из них отличался от сбившегося за дверью сброда, но в лучшую ли, в худшую сторону едва ли можно было понять. Мужчины и женщины, они старались держаться подальше от света, не выказывать лиц или вовсе прятать их от сторонних глаз, пускай многие знали друг друга лично. Здравое опасение за свою жизнь и, конечно, свою свободу руководствовало практически каждым из тех, кто собрался на ночной работорговый аукцион. Даже если перечило логике.
Их было немного.
Разного возраста, в разном социальном статусе, с разными предпочтениями.
Как и те, кого они желали приобрести.
Прислонившись спиной к стене, разделявшей несколько уходящих вглубь внутренних пространств, Рэйнард запрокинул голову к потолку, где, пойманные в стаканный свет узких прожекторов, слегка покачивались три клетки с человеческим товаром. Они пойдут на утеху чьим-то извращенным фантазиям, на бесчеловечную забаву или пушечным мясом, неспособные принести какую-то серьезную пользу. И, пожалуй, никого из них в действительности не будут долго искать. Наркоманы, проститутки, бомжи, круглые сироты, воспитывавшиеся в детских домах на окраине, где за бумагами не следят точно также, как за санитарией и чистотой общего сортира, все те, кто оказывался в клетках наверху, были в каком-то роде отбросами породившего их общества, обреченными, так или иначе, на не привлекающую ничье внимания гибель.
Он медленно переводил взгляд с одного пленника на другого. Заторможенные, вялые, они под завязку были накачаны наркотиками и слабо соображали, что происходит вокруг и как они оказались в такой ситуации, в таком окружении и с такой странной безысходностью на задворках сознания – она кажется им усталой, далекой головной болью. Мальчишка, которому на вид едва исполнилось семнадцать лет, руки перетянуты вздутыми венами, ноги посинели не то от долгого сидения в неудобной позе, не то от чего-то более существенного. Подходи, да бойся, руками такого не трогай, иначе рискуешь стать таким же; второсортный ребенок, не помнящий своих родителей и самого себя. Глаза грязные, слезящиеся. Мимо. Молодая женщина с растрепанными белокурыми волосами и взглядом хищным, но затравленным, как у дикой собаки; пышная грудь, выступающая рельефом жестких от холода сосков из-под футболки, поднимается быстро и яростно. Тонкие губы плотно сжаты, только подступишься и отхватит все, что окажется в зоне досягаемости. Первоклассная шлюха, между ног носящая десяток серьезных заболеваний и следы от нескольких абортов. Мимо. Девушка лет двадцати, покачивающаяся от влитых в нее препаратов, исступленно  уставившаяся в пространство под собой; темные волосы почти полностью закрыли бледное лицо, подточенное болезненным состоянием, но скорченное худое тело выглядит здоровее, чем у предыдущих. Чистая, но, несомненно, тоже серьезно больная – с каким-то скепсисом Рэйнард отметил, что у этой девахи скорее всего не все дома, если дело касается рассудка и здравого смысла. Возможно, сбежала из-под опеки во всем том, в чем ходила до этого по заботливому дому. Мимо.
Острые плечи под сваливающейся курткой вздрогнули, повернулись слегка, и из-под завесы темных прядей на него пронзительно взглянули очерченные припухлыми синяками глаза. Светлые, то ли голубые, то ли серые. Пожалуй, именно ее ждет самая незавидная участь.
Усмехнувшись ей в ответ, но без особой уверенности, что пленница хоть что-то уже начала соображать, Рэйнард подозвал к себе мексиканца, ничем не занятого в тот момент и потому подошедшего, изображая лживую улыбку на своем сморщенном, кривом лице:
- Да, Шрам? – тяжелая рука Бомани легла на его плечо, несильно придавив к полу, и Гаро скривился, стараясь не высказать своих неприятных ощущений. Его мероприятия никогда не относились к действительно серьезным, с большими ставками и «товаром», за который действительно хочется побороться. Права человека они нарушали, но, с другой стороны…
- Я могу взглянуть на эту ближе? – понизив голос, мужчина ткнул средним пальцем в сторону клетки с темненькой пленницей, и слегка развернул своего собеседника в ту же сторону. Тот всплеснул руками и почти неслышно скрипнул зубом.
- Это не принято…так нельзя, – зашипел Гаро, все ниже пригибаясь под давлением рослого клиента, - ты предлагаешь ее снимать, а потом тащить обратно? Я на это не пойду, даже ради тебя, Шрам…
Рэйнард многозначительно хмыкнул. Конечно, тягать клетку никто не будет: ее прочные крепежи на века впаяны в потолочные балки и просто так ее не снять, а вытаскивать изнутри пленника, от которого неизвестно что еще можно ожидать, Гаро едва ли согласится даже ради того, кто не раз прикрывал его задницу. Тем более что здесь, внизу, слишком высока концентрация голодных стервятников.
- Я сам поднимусь и посмотрю, – просто предложил он и мексиканец замолчал на полуслове. Мелкие его глазки поднялись на Рэйнарда, смерили его недоверчивым, не до конца осознанным взглядом, но уже спустя секунду он раздраженно сплюнул черным себе под ноги и мотнул головой – валяй.

Под шумное улюлюканье и редкое хлопки огромный мужчина с завидной легкостью забрался сначала на крепкий стул, с него – на стоящий рядом стол, привинченный ножками к полу во избежание использования его клиентами в качестве оружия, и встал на скрипнувшем краю, оказавшись близко к клетке с темноволосой девушкой – только руку протяни. Ему этого показалось недостаточным. Не таким интересным, не столь привлекающим внимание.
Кто-то испустил испуганный вдох, кто-то откровенно и громко засмеялся, вновь раздался не то призывный, не то обвинительный свист, когда Рэйнард без разбега прыгнул на клетку, ухватившись за нее обеими руками. Та дернулась, сильно качнувшись в сторону вместе с пленницей, застонали крепежи, но и они, и гротескно-прочные прутья выдержали его стокилограммовое тело, повисшее над полом в нескольких метрах. Спустя несколько секунд мужчина подтянулся выше, чтобы оказаться лицом на одном уровне с присмотренной наживой.
- Ху, – от него дохнуло терпким табаком и перепрелым крепким алкоголем, не успевшим еще стать тем мерзким перегарным запахом. Он перехватил поудобнее  прутья, всем весом обвисая на сильных руках, от чего клетка начала медленно раскачиваться, и предложил, - хочешь, тебя выебет вся кодла, что внизу?
В смеющемся голосе Рэйнарда послышалось какое-то едва уловимое презрение. Горькое, едкое обращение. Смерив девушку внимательным взглядом и, помедлив меньше секунду, отпустил одну руку, которой держался. Клетка сильно накренилась, стоявший снизу мексиканец заверещал на родном языке, размахивая кулаками, но Шрам уже ухватился за неровный клейкий край серебристого скотча и рванул его в сторону, почти полностью освобождая рот девахи. Взялся ровно, ловя равновесие.
- Или хочешь меня?

Отредактировано Reynard Bomani Ekandeyo (2014-03-14 17:44:58)

+2

4

К моментальному счастью ведут только белые дорожки.

Единственно ценным в этом мире с давних времен считалось только кровное родство. И любовь здесь ни при чем. Кровь, гены, наследство - дар вечной жизни в дальнейших поколениях. Но следовало иметь сильную кровь, ведь каждый человек был когда-то рожден двумя людьми, потому, чей ген сильней, в ту сторону и будет катится новый камушек жизни, с ходом времени превращаться либо в непробиваемый валун, либо мельчать и рассыпаться прахом. Сильная кровь дарила преимущество, она увековечивала род и проходила сквозь века. Кровь Роше была слабой, он не смог отдать своей единственной дочери всего себя. Не наделил ее добротой, состраданием, мягкостью, душевным равновесием. Он смог дать ей лишь положение в обществе и деньги. Он смог дать ей интересную жизнь. Но после девчонка захотела свободы и здесь уж взыграла кровь матушки - бунтарки, сумасшедшей и взбалмошной девицы. Софи, отрекаясь от своего состояния, очень часто ночевала под открытым небом и питалась объедками. На последние деньги покупала дозу, а после приползала домой, в желании найти защиту и покой. Ее всегда принимали и пытались утихомирить, вернуть жажду к жизни. Ей всегда помогали и сейчас помогли бы, но, девушка впервые подумала, что так будет даже лучше. Ей слишком долго мешали рассыпаться пеплом, а гореть она больше не могла.
Убьют? Изнасилуют? Искалечат?
Это не имело никакого значения - ее душа уже калека, а с раненной душой и человек будет неполноценен и ущербен. Она была именно такой - бедной несчастной богачкой. И теперь Софи радовалась, что совсем скоро сможет ощутить себя живой, как бы мерзко и отвратительно не пользовались ею. Она хотела почувствовать силу своей крови, увидеть, что способна хоть на что-то. Хотя бы на то, чтоб стерпеть все, что ей уготовано.

Взгляд мутных глаз скользил по проходящим мимо теням. Бриоль пыталась увидеть в них людей, но видела лишь жутких и безобразных чудовищ, химер без лиц, тварей без душ. Кто-то поднимал на нее взгляд, запрокидывал голову, всматривался, улыбался. На их лицах читалось столько эмоций - никто не оставался безразличным. Похоть, желание, наслаждение, вожделение, отвращение, презрение... Она тихо рычала в ответ - вспоминая, как общаются между собой люди, а не звери. Но голова была задурманена, потому даже мыслей связных пока не наблюдалась.
Ощущение полета. Вседозволенности и отчаянья - из-за неспособности выпорхнуть из клетки. Она не птица, она - воздушный змей, которого крепко держат детские ручонки. Они не отпустят, не позволят насладится полетом, поиграют и спрячут в темный пыльный чулан. Она не хотела быть запертой, но и не хотела больше такой свободы.
Чего же ей не хватало? Что не дало остановится на краю? Что подтолкнуло за грань?
Теперь она парит... или падает. Полет предназначен лишь для свободных, а она - бескрыла. И почему-то именно этот факт расстраивал больше всего. Она никогда не забудет того, что люди не способны летать. Слишком тяжелы их души, слишком порочны тела. И ее - в особенности.

Не увидела - почувствовала. Пристальный взгляд Демона тяжелыми оковами сомкнулся на горле, запрещая дышать. Волей прижал ее грудную клетку к холодным прутьям, выбивая из легких последний воздух. Он был совсем близко. Хищник, не знающий ни сострадания, ни жалости, ни страха. Возможно, будь сейчас другие времена, он бы убивал без разбору, разорял деревни и города - его бы боялись. Впрочем, его и так боятся. Даже она, еще не зная его, чувствовала страх.
И ей это нравилось.
Взгляд отступил, скрылся, сковал кого-то другого и девушка вновь смогла вдохнуть. Сделала это медленно, будто боясь, что кислород разорвет легкие, или он вновь лишит ее способности дышать. "Кто ты? Зачем здесь?" Но безликие тени не отвечали, лишь затихали, когда Демон проходил рядом, отступали на шаг, освобождая дорогу. Они чувствовали исчадие ада рядом с собой и не решались вставать на пути. Пока он не претендовал на их добычу - они были спокойны.
Зверь сыт?

Жизнь всегда смеялась над Софи долго и со вкусом, принося весь комплект неприятностей разом. Демон заметил ее, выбрал жертвой. Изучал на расстоянии, оценивал. Думал ли покупать? Вот только зачем она ему? Боялся, что она всем расскажет о том, что видит в его душе? Боялся ли?
Незнакомец быстро и ловко запрыгнул на стол под клеткой, а после - и на саму клетку. Сердце Софи глухо ударилось о грудную клетку и разбилось, осыпав пол храма ее Души багровыми острыми осколками. Демон смотрит на нее, издевается, упивается своим превосходством, а ей так хочется спрятаться, выскользнуть из-под цепкого взгляда этих черных глаз-колодцев.
В какой-то миг девушка подумала, что клетка сейчас упадет, став ей и голгофой, и могилой. Она почему-то живо представила свои переломанный руки, окровавленные ребра, торчащие из-под бледной тонкой кожи, неестественно вывернутые колени, обезображенное мертвой синевой лицо. И эта картина увлекла ее сознание - машинально дернулась ему навстречу, раскачивая клеть еще сильней, и замерла, услышав голос Демона.
Глаза приобрели более осмысленное выражение, а еще - они смеялись. Девушка почему-то совершенно не удивилась тому, что может достаться кому-то конкретному или всем сразу. Всем сразу даже лучше - минимальный шанс выжить после такого. И она уже давно к этому шла. День изо дня упорно приближаясь к цели, а теперь все могло пойти иначе. Из-за него.
Демон соблазнял. Предлагал избавление, предлагал себя.
Скотч больше не сдерживал слов, но именно в тот момент Софи поняла, что слов не осталось. Бурлящий поток схлынул, оставляя лишь сквозняк, оставляя ее наедине с выбором мучительной жизни или долгой и отвратительной смерти - У меня есть выбор? - Наверное впервые она решилась заглянуть ему в глаза - непроницаемая стена. В зрачках не отражались даже блики света, темнота поглощала все, сковывала внутри себя.
Не смотри в темноту, иначе темнота посмотрит в тебя. И нарушая этот закон, Софи невольно впустила в себя еще немного зла. На нее смотрели тысячи чудовищ, они тянулись к ней, пытались схватить, заполучить то, что еще осталось где-то внутри.
Ее начинало трясти - то ли из-за высоты, на которой находилась клетка, то ли и-за того, что организм требовал отдыха и еды, а может и очередную дозу - кто знает, что вкололи, когда взяли ее. Но Бриоль списывала свое состояние на близость тьмы, на Демона, что смеялся в ее лицо.
Страха не было, злости, облегчения, радости, печали - из нее вынули все чувства, оставив где-то на дне одинокую обреченность и смирение. Она готова к любому исходу... но она совершенно не готова к нему.

Невысокий блондин, в сопровождении трех охранников, прибыл в бар к самому началу. Он знал, что сегодня будет что-то новенькое - он мог получить немного власти, он мог получить другого человека. Он не выходил на свет, рассматривал товар издалека, а потом ткнул на одну ил клеток и что-то негромко сказал одному из охранников. В ответ охранник кивнул и отправился выполнять желание босса.
Гаро все еще не мог отойти от выходки Рея, потому не замечал ничего - смотрел наверх, пытаясь услышать о чем говорят, но шум толпы перекрывал тихий диалог. Почувствовал, как его крепко взяли за локоть и развернулся, сказать что-то неприятное, чтоб его не отвлекали. Слова остались невысказанными - этого охранника он знал и боялся. Боялся того, кто прислал этого высокого смуглого парня. Охранник показал на клетку, раскачивающуюся над ними: - Сколько? - Гаро никогда не менял своих правил - и сейчас, как ни хотелось бы, он ответил так, как было положено: - Я не продаю, это приз. - Парень кивнул и перед уходом обронил: - Мы в деле.

Иногда выбора не предоставляют, иногда выбирают из двух зол меньшее, а иногда приходится отдаться воле случая. Вот он ее случай - яростный хищник, который будет единственным, если сможет. Девушка отвела взгляд вниз. Чудовища еще глубже забились в тень, словно боясь, что их узнают. И ей хотелось испугаться их, ей хотелось впасть в безумие, показывая, что она худшее приобретение. - Ты самоуверен. - Глаза возвращаются к его взгляду, в них не прочесть ничего, кроме чувства отрешенности и обреченности. - Ты не похож на доброго самаритянина, зачем тебе я? - В голосе жили чувства - страх, граничащий с паникой, боль и желание освободится. Где-то внутри тлел костер жизни и сейчас он начал разгораться.

Раздался гонг, означающий начало. Люди собрались здесь именно из-за этого. И даже у пленников гонг отразился радостью в сердце - скоро все закончится, чтобы начаться иначе. Все собравшиеся хотели крови, зрелищ и вина. Впрочем, многие были согласны заменить все одной лишь кровью. Игра началась.

+1

5

В полуденный зной трудно найти что-то более раздражающее, чем бесконечный зуд мириад прозрачных крыльев, тонких ног и лап, усеянных жесткими, цепкими крючьями волос и хитиновых наростов, тонком настойчивом звуке, что способен пробраться через все выставленный тобой преграды - им не страшен репеллент, который ты купил, поддавшись на красивую рекламу в пластиковом телевизионном коробе, их не беспокоит ультразвуковая игрушка, которую ты поставил лишь в угоду жаркому солнцу, от которого начинает плавиться и смердеть пластик, их все равно до твоих терзаний и желания оказаться подальше, спрятаться за старой сеткой. Они достанут тебя везде. Они всегда добиваются своего. Ты можешь лишь изменить к ним свое отношение, но никак - не избавиться.
Окружающие люди - как те назойливые мухи, темная опушка окаймляет раздутое личинками тело, поблескивает красочными разводами бензиновых выделений лаковый, гладкий бок, смотрят внимательно и липко в ромб иссеченные глаза, дроблению которых нет ни конца, ни края. Пульсирует хваткий черный рот на вытянутой голове, прихватывает воздух, подсасывая постепенно все воздушное пространство, которого казалось бы - так много, что раздаривай за так. Кружащие вокруг, сначала совсем незаметно, но постепенно все настойчивее и настойчивее, они вьют за собой прогорклые дорожки телесных и искусственных ароматов, кольцами сплетают вокруг тебя паутинный эффект застоявшихся, подгнивших запахов, норовящих пристать к одежде, к коже, запутаться намертво в волосах, слипающихся от слякотной сырости в воздухе в неопрятный рваный ком. Дрожание неровных, грязных крыльев замирает на периферии раздраженного сознания, въедается глубже и ближе, чтобы отсечь малейшую возможность забыть это мерзостное чувство, избавиться от неумолимо преследующего ощущения, не дающего и мгновения перерыва. Ежедневное их присутствие влечет за собой лишь обновление отвращения в глубине души. Каждый час изрыгаемые их глотками фразы одна за другой накладываются на твое восприятие, пока перед глазами не идут черные полосы прокравшихся внутрь паразитов. Впрочем, их конец также близок - столь недолговечные существа, не способные прокормиться без чужой подачки, сгорают в собственном смраде ярче керосиновых факелов, оставляя после себя совсем легкий, невесомый серный запах. Горсть оплавленного мяса, частокол потерявших опору костей, выскобленный огнем до черноты череп, пусто глядящий шершавыми изнутри провалами горячих еще глазниц. Кость остывает долго. Их финал так сладостно близок, что каждая секунда кажется каплей раскаленного масла, падающей на виски; это ожидание так томительно, что ты не можешь сдерживать пьяного восторга от одного только предчувствия.
«Вы из тех, кто туп. Вы - свиньи, играющие в честность, но прячущие истинных себя.»
Неспособные чего-либо услышать.
Неспособные чего-либо почувствовать.
Это место противоречия.
Погибая, черные тела закрывают собой оставшийся еще белый свет, наваливаются одно на другое хрусткой жженой шелухой, сминаются и повторяют вновь, пока набравшийся, слизистый ком не становится достаточно прочным для того, чтобы враз испортить все человеческое: лишить отлаженный веками эволюции механизм одним лишь своим присутствием, беззвучным фактом существования и умирания, оборачивающегося пламенным, стремительным разложением. Не справляясь с налипшей черной массой, шестерни внутреннего мира неплотно касаются зеркальных отметин, что-то в груди начинает неуловимо сбоить. Нет больше привычного ритма. Отслаивается непрочно закрытая крышка. Саднящее чувство - неправильность.
Для тебя давно уже не секрет простой закон часовщика. Если в ровный, изначально верно собранный и умелой рукой отлаженный механизм забьется кривая шестеренка, острая кварцевая частичка, черная панцирная пластинка, то часы, как ни старайся, сколько не ищи внешнюю помеху, пытаясь разглядеть в неплотном створе латунной раковины нечто лишнее, все равно будут раз за разом давать сбой. Сначала дрогнет совсем незаметно на циферблате, словно тень неровно упадет на полированное стекло. Это изъян - всего лишь мелкий речной песок, вымытый водой стеклянный и каменный мусор, но именно он раз за разом будет заставлять минутную стрелку отставать все больше и больше, неумолимо увеличивая постепенный отрыв от реальности. Настанет время, когда без мастера огреху уже будет невозможно исправить. Придет тот запоздалый час, когда испорченную вещь будет проще заменить новой.
«Вот и ответ, так что бейтесь в агонии и позвольте своим желаниям выжить и вылезть наружу.»
Человеческий организм устроен в ровности также. Нет ни единого серьезного отличия в работе системы. Если ему повезло изначально быть идеально отлаженным, со временем во сокрытое под кожей, жиром, кровью, мясом движение шестерней собьется или вовсе сломается, расшатывая идеальный баланс, веками создаваемый природой. Тебя спасут. Откачают. Вытащат с того света. Проще сказать - заставят жить, смазывая детали свежим чистым маслом, вновь запуская чистые, новые шестерни, готовые и дальше с радостной охотой двигать твое тело только вперед; пообещают, что с годами все сотрется из угодливой памяти, все сотрется - ни единой ссадины на полированном металле - и мир снова станет казаться радостным и красочным. Обманут. Уже обманули. Посмотри на себя нового и сам реши, действительно ли осталось что-то настоящее?
И вроде бы стрелки в разбитых часах твоего существования идут совсем, как раньше, уверенно отмечая сердечный стук, моргание глаз и спокойное, здоровое дыхание - ты справился, ты переборол, и поселил внутри себя неудержимое чувство благодарности, для которой никогда не хватит слов и эмоций. Но вот какая-то маленькая, с виду незначительная деталь внутри сдвинулась со своего места. Забилась в самый старый, искореженный край, восстанавливать который показалось слишком расточительно. Незаметно, секунды вновь начинают отдалять тебя от реальности. И когда часовщик заметит, что творение его безнадежно сломано, сделать что-то уже будет слишком поздно. Человеческое тело - часы, которые жаль выбросить, механизм, для которого слишком долго и трудно искать необходимые, исключительно редкие детали, и все, что остается его создателю и его владельцу: наблюдать, как с каждым днем разлаживается то, что некогда покоряло своим неповторимым совершенством формы и функциональности.
Корпус - видимость жизни. То, что остается всегда. Его ты тоже никогда не сможешь сменить.
Распухшие от наркотика, покрасневшие от клейкого прикосновения, обрамляющие маленький рот тонкие губы девушки вдруг раскрываются и в розовой раковине жемчугом показываются влажные зубы. На секунду, чтобы проронить вопрос ответом на его предложение, с до края обреченным выражением в голосе и пронзительной усталостью от жизни во взгляде. Быстрые, как у мыши, глаза ее блестят, они еще живые, их внутренний ритм еще не сбился под наплывом сгрудившихся мертвых насекомых.  Она сама как тот мелкий гранитный осколок, стремящийся ворваться в любую неплотно затянутую щель. Хищный зубец.
Ворошение нескончаемого потока мушьиных жирных тел рано или поздно приводит к такому концу, но ты не способен что-то действительно серьезно им противопоставить: ты понял уже давно, что для них нет придуманных тобой ограничений. Законы, порядки, условия, условности - шелуха на их пути. Город, крепость, стена, скала - чтобы ни стало перед ними, они разрушат едино. Как разрушают сейчас, незаметно подтачивая изнутри, тебя - какие-то хрупкие, латунные часы с едва заметной золотой оплевкой. Попробуй предпринять что-нибудь еще, чтобы не остаться с выдранными из груди частями того, что уже не поддается восстановлению.
Возможно, еще не поздно.
Быть может, твой часовщик еще не опустил морщинистые руки.
Засечка останется, но ты всегда можешь попробовать быть кем-то другим, а не кучкой сорвавшегося с осевой цепи безжизненного металла.
Крепкий сизый дым и концентрированный яд, прошивающий легкие. Железная крышка фирменной зажигалки в руках организатора шального шапито звучит одиноким треугольником ушедшего оркестра - открыть - закрыть - открыть. Как бусины, одна за другой выщелкивая из себя низменное. Сколько здесь, пока еще внизу, тех, для кого уже не осталось ни единого шанса? Каждый третий? Каждый второй?
Каждый?
Выбор есть всегда.
Сильные руки перехватили покрепче прохладные прутья, клеть закачалась, в раздражении поскрипывая трущимися друг об друга звеньями тяжелой цепи, и голоса внизу вновь заволновались, словно услышав мысли тех, кто был в какой-то паре метров над ними. Всякое событие, что выходило за рамки их понимало, было чем-то нежеланным. Чем-то новым, брошенным в спокойное озерцо камнем и вот, смотри, тут же побежали круги, но разве задумывались они об этом? Запрокинув головы, они смотрят вверх. Ищут чего-то, что позволит им принять непосредственное участие в происходящим, но даже праздник чужой речи проходит мимо них, заглушенный шорохом одежд, пластиковых лопастей вентиляторов и гулкой, сопровождающей их общество музыкой.
Не отводя взгляда от скорченный фигуры, Рэйнард даже не думал таить своей усмешки: того беззлобного выражения, которое гротескной маской искажало его лицо, превращая в неопрятное, набросанное легкими штрихами изображение чего-то потустороннего. Черные глаза внимательно рыскали, выискивая зазор в механизме девушки. То черное скопление. Тот крохотный камень.
Безыскусственная, натуральная, она привлекала его чем-то вроде силка. Расставленные тонкие колышки рук и ног, пронзительный возглас в распахнутых глазах, пересохший язык, болезненно, самым кончиком трогающий сахарные зубы, что никак не могли принадлежать физически больному человеку. Дрожь по соединенным за спиной рукам постепенно передается всей ее фигуре, обращая узкие плечи в суматошную пляску Святого Витта. Сомкнутые колени потемнели от ледяной синевы.
Он, кажется, подхватил все-таки, заразился вирусом декаданса, который походкой денди неясного пола и неясной степени опьянения ароматом неясного зелья угнездился в студии известного журнала. Он улавливал, как рвано, барабанно мотает в чужой груди испуганное сердце, то прыгало и колотилось, будто буек в штормовую погоду, выходя на грань, на верх горения - и замедляясь. Стук все слабее и слабее. Она смотрит на него и, пожалуй, совсем уже искренне пытается понять, что он хочет в действительности. Тонкие дрожащие пальцы готовы потянуться к нему сквозь прутья клетки, но упираются только в бесконечную усталость окружающего железа, а он, видя это, не может не смеяться - «переступи через невидимую грань и ты за это заплатишь.»
Бесхитростный и простой, этот мир всегда нравится Рэйнарду своим откровением. И она - пожалуй, именно этой ночью - прекрасно вписывалась в его аляпистую картину, ладно входя в нее недостающим картонным кусочком разбросанного по полу пазла.
«Ты поверишь в то, что я скажу тебе?»
- В коллекцию.
«Эй, ты поверишь во все то, что я скажу тебе?»
Толпа скалит зубы, ее единый голос становится громче и кажется, что в нем уже можно различить не отдельные ноты, но столкновение эмоций, порождающих бурый коктейль из разрозненных мнений и чувств. Ни один из них не пришел сюда случайно, никто не посмел бы перешагнуть порог всегда закрытых дверей из-за минутного влечения или секундной забавы, что вдруг подтолкнула на необдуманный поступок: всякий раз, когда принимаешь решения подобного рода, ты должен заведомо знать, как станешь отмываться от новой порции копошащейся мрази чужого и, может быть, пока еще чуждого тебе окружения, но в любом случае дороги обратно уже не будет. Она не существует для того, кто хоть раз вдохнул этот неестественно свежий, сладостный в своей прохладе, воздух. Уходя каждый раз все дальше, убегая за горизонтное спасительное свечение, подтирая за собой все следы и все дерьмо, ты все равно оказываешься накрепко связан с этим местом. С бесконечным множеством подобных мест, окружающих тебя со всех сторон так искусно и умело, что не замечаешь их сразу. Помойные кучи для мух. Свиная голова на палке. Каждый здесь, в этой толпе, неизменно и с каким-то нездоровым упоением убеждает себя в том, что всегда можно все исправить. Что все, происходящее здесь, не имеет к ним никакого отношения: это делали не они, не им дорога красными фонарями вела к фигуре бодигарда, не от их решения зависело чья-то здоровья, чья-то судьба, чья-то - вполне реальная, не наигранная и не шуточная - жизнь. Единственная, что дана нам.
«Лицемерие. Как мне нравится это слово. Четкое, выразительное. Применимо ко всем людям. К каждому.»
- Просто так, - с тихим смехом отвечает Рэйнард и бросает быстрый взгляд вниз. Зрительный контакт разорван, но здесь слишком тесно, чтобы забыть от накапливающемся напряжении. Стены распахивают серые объятья. Вода отсекает по горлу - он же пришел как раз вовремя, чтобы не ждать долгого начала, и уже вот оно, вожделенное большинством здесь зрелище готово начаться, не дождавшись его, столь редкого из своих участников.
Отпустив прутья, мужчина едва не рухнул камнем вниз, но ухватился в последний момент за днище клетки, под которым повис на вытянутых руках, примеривая место, на которое было бы удачнее всего приземлиться; акробатический изыск и демонстративное «хоп» после элегантного прыжка сотворили бы ему прекрасную маску роли, однако тот, кого здесь называли Шрам, просто слегка качнулся вперед и разжал пальцы, роняя все свое крупное тело на вылизанный уборщиками до блеска пол. Пружинисто и уверенно сильные ноги встретились с твердой поверхностью, руки помогли найти равновесие, и спустя несколько секунд Шрам выпрямился во весь рост, мигом став выше большинства из находящихся вокруг него людей. Отбросил ладонью назад растрепавшиеся волосы, стянул простой черной резинкой в хвост обросшие и уже мешающиеся пряди, и лишь затем обратил внимание на окружающее волнение.
Гаро суетился, организуя вторую часть их красочного циркового представления. Порхали в воздухе его узловатые пальцы, мелькали выдранными голубиными перьями счастливые билеты и совсем британские лотерейные ставки - моя лошадь придет первой, мой наездник дольше всего удержится на спине разгоряченного быка, мой спортсмен прыгнет дальше всех, моя команда забьет три футбольных гола против двух, мой боец размозжит голову тому ирландцу, что опрометчиво бросил ему вызов на этом ринге. И, пожалуй, именно последнее было наиболее близко к той забаве, что устраивал раз в месяц ушлый человек, вырвавшийся в свое время из пышущей кровавыми схватками Мексики: где, как не здесь, беззаконие и безнаказанность позволяли им, людям разумным, стравливать между собой собак и птиц, скрывая за жаждой легкой наживы упоение пролитой в грязь и песок кровью. Потребление жестокой потехи порождает дельцов, у которых нет представления о морали и ограничениях, что накладывает она на социум. Спрос выталкивает из своего проклятого чрева постоянное предложение, от которого постепенно начинает пресыщаться публика. Собаки не интересны. В деньгах нет запального азарта. 
- Шрам, ты участвуешь? - с нескрываемым удивлением вопросил мексиканец, забирая из рук подошедшего к нему мужчины белую карту выбора, на которую с обратной стороны был нанесен номер примеченной им клетки. Ни спутать, ни разыграть что-то другое, в честной единственной попытке дается только один шанс и только на одну ставку. Самая искренняя борьба без правил.
Красивая женщина посылает вперед колумбийца. Под тонкой серой майкой играют полированные бронзой мышцы.
Холеный жест светловолосого юноши отправляет в плавающий круг света своего рослого телохранителя. Гаро скрипит кривыми зубами, но ему не под силу противиться ни одному из участников. И ни одному из их домашних псов.
Жеманный пожилой мужчина с пошлой усмешкой на сухих губах выставляет легковесного и быстрого азиата. Джокер татуировкой на обнаженной безволосой груди - насмешка над теми, кто сделал крупные ставки.
Рэйнарда интересовал только один из них. Все сложные стратегии, шахматные партии - этому не было места, но тем откровенней казался сухой расчет того, кто в прошлой своей жизни выступал зрителей и судьей на гладиаторских поединках. В ровном спокойствии наматывая на кулаки эластичные боксерские бинты, давно потерявшие свой цвет от едкого пота, грязного осадка и содранной пыли: он не принес их с собой, а взял здесь, как и иные, заинтересованные в действительной победе за ту или иную игрушку - как в тире, выбей как можно большее количество очков и забирай самую большую и бесполезную награду. Подкармливай себялюбие.
- Может, тебе не стоит? - хваткий мексиканец подступился ближе, опуская на одну из рук Шрама свою ладонь, но тот лишь стряхнул ее, выказывая легкое раздражение. Кустистые брови предпринимателя нахмурились. Едва ли он хоть раз испытывал радость от участия этого человека в своих деяниях.
Бинты на руках были какой-то привычной необходимостью для того, кто показывался днем на людях, но этот человек никогда не испытывал в них особой потребности: зато была в этих его действиях некая ритуальность, не дающая усомниться в его серьезности. Выпарка эмоционального состояния. Все, что происходило здесь, мало напоминало привычный Рэйнарду ринг, но вместе с тем теряло всякое разумное ограничение, которое накладывали уложенные по квадрату пружинистые сетки или маты - искушенная публика не ждала красивой победы и звучного титула для сорвавшего большой куш. Куда больше их интересовала собственная нажива. Та игрушка, что была надежно скреплена с призовой железной доской замерших в покое клеток. Пленники не двигались. Пленники смотрели.
Они следили за тем, как Гаро, лысеющий и ковыляющий на своих кривых ногах, отходит в сторону и дает короткую отмашку своим людям: те становятся кругом, плотно сжимая кольцо отгороженного пространства. Они вслушивались в наставления молодого блондина, которыми тот бесполезно одаривал своего подчиненного. Они всматривались в вышедшую на середину высвеченного прожектором круга фигуру человека, лишенного привычки поигрывать для устрашения мускулами. Только двое изъявили желание заполучить себе сомнительный, ободранный приз из третьей клетки, и только между двумя будет приниматься решение о том, с кем этой ночью она покинет место своего временного, постыдного заключения, чтобы погрузиться в состояние, многократно превышающее теперешнее унизительностью, болезненностью, откровенным страхом.
Вставший напротив Рэйнарда охранник наклонил голову сначала в одну, затем в другую сторону. Звонко щелкнули суставы. Раз. Другой. Позвонки встали на место, крупная челюсть погрузилась в тень, когда мужчина решил взглянуть на своего соперника исподлобья - Шрам был один из немногих, кто ввязывался в противостояния своими силами, ни единого раза не предоставляя кому-то схватываться за желаемое вместо себя.
Глупости.
Игры недостойного.
- Клетка номер три. Начали!
Голос.
Охранник делает рывок вперед, наклоняя голову так, будто тараном решил взять непоколебимого соперника, за несколько секунд до столкновения перешедшего в уверенную подвижную стойку - его удар прямой, ровно в корпус, заманивая в ближний, контактный до стрекота статичного электричества бой без лишних шагов и дополнительных движений. В корпус.
Раз, два, три четыре.
Шаг назад и вновь провокация на то, чтобы выйти в опасную близость.
Грубой силой ничего не решить и это чужой телохранитель понимает достаточно быстро для того, чтобы уйти от опасного хука справа и снизу, но слишком медленно, чтобы закрыться в глухой защите.
Его, оказавшегося слишком близко, настигает крепкий апперкотный удар в челюсть, и он тут же качается в сторону, на считанные мгновения выбитый из равновесия.
Влево.
Быстрый и мощный свинг.
После этих ударов, выстроенных Рэйнардом против замешкавшегося соперника, нужно бы двинуть разок в солнечное сплетение, да так, чтобы больше вопросов не стало о чьем-то праве обладать призом. И, не дожидаясь долгого, он в незамысловатом повиновении собственным мыслям заехал с размаху кулаком в солнечное сплетение не успевшего закрыться охранника, одним только этим ударом почти что поставив точку в начавшемся шуточном противостоянии. Гаро потер глаза ладонью, устало вспоминая предыдущие эпизоды, в которых участвовал его золотой гость.
На душе у мексиканца вновь стало также паршиво, как прежде.
Брожение черных мух на секунду замерло, завороженное, пораженное и в чем-то даже возмущенное столь недолгим зрелищем, однако сбитый с ног охранник блондина уже поднимался, выставленной ладонью показав желание взять короткий тайм-аут, но для мексиканца не было чем-то неожиданным поведение Шрама: тот здраво и совершенно закономерно считал, что передышки в такой ситуации быть не может и быть не должно. Хлесткий, жестокий удар с ноги в лицо, опрокинувший охранника на пол, в хрип и судорожную попытку усмирить прострелившую нижнюю челюсть нестерпимую боль, был действительным завершением неправдоподобно короткой стычки. На пол брызнула спелая алая кровь, размазанная тут же широким пятном.
- У нас есть победитель, - без прежнего запала оповестил Гаро и поднял вверх карточку с номером, после уколом в воздух указав на Рэйнарда: тот стоял, как и толпа прежде запрокинув голову, и с легкой усмешкой на широком лице смотрел в очертания той, которую возжелал заполучить себе без явных на то, здравых причин, и не из интереса дальше. Просто из-за того, что она оказалась в клетке под номером «3», который всегда нравился ему значением, формой и неравенством. Просто из-за того, что ему всегда нравились темные волосы у женщин в непередаваемо интересном сочетании со светлыми глазами. Просто так.
Подлый удар в спину, пришедшийся на самую середину позвоночника, заставил Шрама покачнуться, развернуться в обратную сторону, словно в падении отступая на несколько шагов, но не сбил его с толку настолько, чтобы нападавший остался безнаказанным. И, если от первого разгоряченного удара метиса второй охранник из скромного сопровождения светловолосого конкурента еще увернулся, то второй удар в лицо смял породистый нос, выбивая кровь и щепу с передних зубов. Нет чести в разгульном веселье бесчестья - наградой победителю стал заученный смех тех, кто не претендовал на выбранный им трофей. Женский, мужской, старческий. Люди Гаро быстро утащили двух поверженных точными ударами охранников в сторону, Рэйнард же отступил сам, чтобы дать возможность кому-то еще вступить в соревнование за более желанный приз. Розыгрыш машины в прямом эфире телевизионного обмана для тех, кто все еще ведется на него и готов отсылать одно сообщение за другим на номер, который неотвратимо начнет тянуть деньги, заготавливая чужой капитал, как медовую патоку, впрок. Ставки на подкупленных жокеях, что с ленивой небрежностью подгоняют больных и усталых лошадей, не способных составить конкуренцию вырвавшемуся далеко вперед молодому фавориту. Неприглядное месиво из обмана и, что самое страшное, самообмана, которым они с довольством потчуют друг друга, сами варясь и образуя тот крутой бульон. Он никогда не желал вариться в нем, но уже сейчас не имел возможности избавиться от него. Как все они, окружающие люди, стоящие рядом и с упоением глядящие на новых соперников - ставочных псов, птиц с намотанными к лапам ножами - когда-то давно он тоже встал на этот путь, который так или иначе ведет в самое скопление сточных вод жизни. И, пожалуй, теперь он был не против этого. 
Ведь на этом пути ему встретилась новая огреха, которая вновь выбьет из отмеренного ритма работающего во всю глубину легких механизм, неустанно возвращающийся в прежнюю колею после каждого хитросплетения желаний и потребностей своего владельца. Упрямый часовщик не желает откладывать свои инструменты и оставлять занятие, даже когда глаза совсем перестают видеть, а руки - слушаться. Он готов одну за другой заменять все детали, сколько бы хлопот и затрат это не принесло ему, лишь бы не отказываться от восхитительно щедрого на новую волну эмоций увлечения.
За то время, пока свободные от импровизированного оцепления люди Гаро поднимались к клетке, в которой была заперта постепенно пришедшая в себя пленница, Шрам успел пронаблюдать часть боя, в котором схватились примеченный им ранее азиат и неизвестный белый мужчина, совсем молодой, скорее - парень, слишком сильно прибавивший в росте в последнее время. Нездоровая одышка выдавала в нем откровенный набор вредных привычек, повлекших за собой проблемы в молодом организме. Заведомо проигрышная ставка. Гнилая половица в роскошном новом полу. Ни их схватку он смотрел без особого интереса, лишь раз крикнув юноше - ведь надо же, даже моложе его самого - дешевую подсказку. Таких по копейке хоть каждому раздавай.
Когда бой этих двоих закончился победой азиата, прытко и точечно, как оса, наносящего болезненные удары своему сопернику, одна клетка над головами объединенной толпы уже пустовала, а Рэйнард развернулся в сторону полутемного прохода, ведущего не только во внутренние, закрытые для широкого доступа помещения, но и к черному ходу из клуба. Как подпол, все здесь было изрезано крысиными ходами, сулящими спасение всякому, окажись это место в неприятной для его хозяина и гостей ситуации. Случалось такое на раз.
Вскоре мужчина устроился на невысоком кожаном диване в полутемной комнате - в ней не был предусмотрен высокий потолочный свет, однако изогнутые тела ламп позволяли направлять их луч в любое удобное место: какие-то смотрели яркими глазами мифических созданий вверх, какие-то, наоборот, ласкали желтоватым свечением покрытый старым ковром пол. Без лишних изысков и каких-то неповторимых искусов, в которых никто из посетителей не испытывал потребности. Именно в это помещение спустя несколько минут втолкнули и ставшую победным призом девушку, грубо толкнув в дверной проем и не заботясь о том, что ей будет стоить великих усилий найти равновесие со связанными за спиной руками - наручники, что приковывали ее к прутьям подвесной клетки, заменили прочной, льняной веревкой, туго затянув ее на худых, измазанных в саже запястьях.
Раскинувшийся было на своем облюбованном месте, Рэйнард подался вперед, с заинтересованностью во взгляде и выражении лица встречая растрепанную, тощую, как сорока по весне, девушку: бесполезный мусор под ногами сверх-людей, она явно испытывала нешуточные проблемы с тем, чтобы твердо стоять на ногах. Он не стал ей помогать. Как не стал вовсе подниматься с дивана. Только усмехнулся громко, чтобы даже через фантомные шумы его хорошо можно было расслышать, и сделал руками узнаваемый приветственный жест - сомкнул ладони и тут же развел их в стороны. Усмехнулся:
- Ты не ответила.
Звериное сытое спокойствие. Прикрытие. All included, малышка.
Смотрите все, смотрите внимательно, как на ваших глазах раздирают искренность.

+3

6

Сладость тает на языке, щекочет нервы терпким запахом крови. Заставляет улыбаться сквозь боль. Хочешь вкусность - танцуй на задних лапках, а мы посмотрим, оценим твои старания и, если ты будешь достаточно убедительна, кинем тебе кость. На большее можешь не рассчитывать. Что же ты перестала подавать признаки жизни? Не глупи, танцуй, пока мы добрые, покажи, как ты любишь нас, как ты ненавидишь себя.
Тряпичная кукла, повинуясь чужой воле, поднимается, скачет словно егоза, тянет фарфоровые пальчики к небу, моля лишь о прекращении этого цирка. Ей уже давно не нужно ничего, кроме грязного пса, который с удовольствием разорвет тонкий шелк ее платья, растерзает фарфоровое личко, а мягкие внутренности размажет по паркету. Она уже давно не хочет танцевать, в ней уже давно сломался тот стержень, что когда-то заставлял держать спину ровно, а жесты делал плавными и грациозными. Кукла больше не могла быть той прелестницей, которую хотят купить дети, но вот взрослым она еще не надоела. Они с остервенением будут издеваться над ней до последнего вдоха, до последнего взмаха тонкой полупрозрачной кисти.
- В коллекцию сломанных игрушек, пес? - во взгляде непонимание, боль и недоверие. "Ты не похож на них, что ты забыл здесь? Ты не похож на тех, кто самоутверждается, причиняя боль другим, так зачем тебе я? Ответь же честно!" Кукла смотрит на очередного покупателя, смотрит, как на тех обозленных взрослых, которые никогда не выпустят из рук своих любимых игрушек, пусть как не будут искалечены те внутренне или внешне. Смотрит и знает, что он - другой. Он зверь. Он пришел освободить ее от мучений?
Во взгляде что-то меняется, проскальзывает слабая надежда. Или так только кажется? Что она увидела в его глазах такого, что не разглядеть в прочих лицах? Что в нем есть, чего никогда не заполучить тем теням, что остались внизу?.. он не боялся ее. Он не боялся, потому не хотел смотреть, как хрупкое тельце кружится на битом стекле. Скорее, он был бы рад сломать тонкую шею.
Раз, два, три... девочка, умри.

Зверь больше не смотрит на нее - что-то внизу заставило его отвлечься, отпустить стальные клещи, которые не давали отвести взгляд. Софи повинуясь его воле смотрит туда же - на маленького человека, разговаривающего со слугой. С цербером, что зачастую спокойно лежит у ног маленького мальчика. Того мальчика, который желал ее еще очень давно и слишком сильно, чтобы сейчас не вступить в игру. Того мальчика, что из раза в раз предлагал ей стать его Тайной, его Музой, его Волшебством, умалчивая, что он не доброе невинное дитя, а садист, который поклоняется лишь боли. Боли, которую причиняет своими же руками.
Теперь паника охватывает уже все ее существо - взгляд ищет тонкую белокурую фигуру. Может, показалось? Может, это другой цербер? Может, он не будет нападать? Но он смотрит вверх, кивает в ее сторону, показывая, что узнал, вышел на след и теперь будет мчаться до последнего вдоха. Ее вдоха.
Зверь не замечает, как изменяется ее лицо. Он уже внизу, готов побороться за приз. И Софи желает ему удачи. Тонкие бледные губы шепчут ему в след, что она согласна на все.
Шум злых языков разрывает пространство рокотом, заглушая ее тихие слова. Бой начинается, а главный приз даже не смотрит в ту сторону. Она вжимается в прутья клетки, плотно зажмурив глаза. Она слушает возгласы, удары, разговоры, но не открывает глаза, будто уже знает, что сегодня ее ожидает. Она знает - из рук мальчишки не вырваться. Она знает - ее больше не найдут, если Зверь проиграет.
В общем-то, ее больше не существует, но проживет она еще долго. Достаточно долго, чтоб перегрызть себе вены, в желании прекратить боль.

Маленький человек кричит: "у нас есть победитель" и толпа ревет в приступе ярости, а Софи слышит: "мы нашли для тебя хозяина" и толпа возмущается, что бой был слишком короткий. Никто не успел насладится, а она - еще не знает, кто победил. Они требует продолжения, а девушка не хочет, узнавать кому теперь принадлежит. Все игроки радуются, что не выбрали третью клетку. Они все счастливы, что не с ними обошлись так быстро. Они все скалятся, смотря на маленького мальчика, который жестом отправляет второго цербера разобраться в проигрыше. Но обман не срабатывает - второй потому и был вторым - он не достаточно силен и даже удар в спину не сможет решить исхода боя в его пользу. Второй цербер падает быстрее первого. Толпа взрывается очередным приступом крика и только тогда девушка открывает глаза.
Зверь не смотрит на нее. Он все еще стоит на своих ногах, пусть его руки и в крови, но именно он получит ее сегодня. Шутка ли?
Клетка опускается, замок на запястьях слетает, освобождая ее ненадолго. Бриоль вытаскивают из клетки и тяжело припечатывают к прутьям, завязывая руки за спиной. Связывают крепко, до боли. Словно боятся, что тонкие ручки в силах разорвать оковы и вырваться. Будто она в состоянии сбежать отсюда. - Тебе повезло, - рычит кто-то в самое ухо, - возможно, ты даже не пострадаешь, сильно. - Смеется, словно сказал самую лучшую шутку в мире. Но Софи не обращает на это никакого внимания, она полностью согласна с ним. Она чувствует, что если ее и убьют, то предварительно не будут прибивать к кресту, не будут срезать заживо кожу или сдирать ногти с пальцев и тушить о возникшие раны сигареты. Если она и умрет сегодня, то это будет быстрая смерть.

Это похоже на конец мучений - темный коридор, а где-то впереди маячит свет, и тебе туда - в свет. Медленно отмеряя шаги, тебя ведут вперед. Ноги дрожат, подгибаются, и вот тебя уже волочат вперед, даже не обращая внимания на то, что ты на грани обморока. Ты холодна, голодна, боса и чертовски напугана. "Ты еще жива, очнись!" - орет где-то впереди знакомый мужской голос. Уже и не вспомнить чей он. Отца? Друга? Брата?
Шаги здесь приглушены, как и проснувшиеся мысли - внутри тебя все еще черная дыра. Она сожрала тебя, она продолжает затягивать тебя внутрь. И, вот, когда тебя уже почти нет, ты оживаешь вновь. Оживаешь перед ним.

Охранник толкает Софи вперед, толкает сильно, но беззлобно. Это всего лишь его работа. Он хочет побыстрей уйти, чтоб даже не знать, что произойдет за закрытой дверью. У него семья, и он не хочет потом мучатся зная, что мог помочь. Он не должен выбирать между незнакомкой, совестью и родными людьми. Просто не имеет права на жалость.
Бриоль по инерции делает пару шагов вперед и падает на колени. Лицо скрытое волосами, прячет безразличие на ее лице. Она замирает в такой позе на миг, а после - поднимает голову, осматривается и замирает, встретившись с ним взглядом. Зверь доказал свое превосходство, свою власть над ситуаций. Он захотел и получил... или он еще может передумать? Софи не хочет проверять. Не вставая с колен приближается, смотрит сверху вниз. На ее щеке ссадина, которой не было всего пол часа назад, в уголке губы - запеклась кровь. Но в глазах больше нет той обреченности. В них плещутся огоньки безумия. Она уже придумала нечто такое, что удивит его. Она либо освободится сегодня, либо умрет. И это ее радовало...
- Не ответила? - Будто удивленно переспрашивает, оказавшись с ним так близко, что чувствовала на себе его дыхание. Чего он от нее ждал? Неужели, был так наивен, и предполагал, что она, словно последняя сучка, сойдет с ума от такого самца поблизости? Или, быть может, он привык, что девушки на него вешаются, лишь посмотри он в их сторону? Она хотела спорить с ним, хотела, чтоб запомнил ее вот такой - странной и совершенно убежденной в своей правоте.
Стоя перед ним на коленях девушка совершенно не выглядела поверженной. Казалось, будто она сама распределила роли и теперь искусно играла свою. Именно играла - не была пленницей. - Развяжи меня. Мне некуда бежать. - Говорит внезапно очень серьезно. Приближается еще немного, теперь уже ее губы могут коснуться его щеки, но она не преодолевает невидимую грань, которую установила сама. - Развяжи, - уже шепчет, - или ты боишься меня? - Еще один рывок вперед - очень маленький, но его хватает, чтоб почувствовать тепло его щеки. Губы щекочут мочку его уха, словно в желании поцеловать, склоняется ниже, дыхание замирает на миг. Она сдалась?..
Острые зубки девушки впиваются в шею Зверя. Она помнит, где находится сонная артерия, но не целится в нее. Это скорее вызов, а не действительно покушение на его жизнь. Челюсть сжимается с такой силой, что уже через миг рот наполняется его кровью. Она, как оказалось, такая же, как и у нее. Зверь - такой же, как и она.

Мальчишка не знал слова "нет". В жизни ему всегда все разрешали, всегда все покупали и вообще - разбаловали так, что теперь уже исправлять что-то было поздно. И когда его верные псы проиграли, он вначале впал в бешенство, но истерика сменилась твердой уверенностью, что и в этот раз он может получить то, что хочет. Узнать у охранника где находится ЕГО приз не составило особого труда - немного приплатить и все - дорога открыта. Охрана блондинчика еще отлеживалась, да и он решил, что свидетели в этом деле не нужны. В комнату паренек ворвался без стука - раскрыл дверь и с порога заявил: - Она - моя. Сколько ты за нее хочешь? - и чуть не подавился собственными словами, увидев заставшую картину. Софи отпустила шею мужчины, повернулась на голос. Рот был весь в крови - капли стекали по подбородку вниз, капали на одежду и пол. Вначале малолетний садист подумал, что это ее кровь, но уже через миг заметил, что кровоточит шея того, кто осмелился победить его. - Я куплю ее или заберу даром. - В тонких юношеских руках лежал пистолет, нацеленный в замершую парочку. Он получит Бриоль, потому что он слишком давно этого ждал. Потому что именно по его указке ее и пленили. Он уже устал слышать ее смех и очередное "нет".

В момент, когда за спиной раздался знакомый голос, девушка разжала зубы и вздрогнула всем телом. Развернула лицо к пришедшему и совершенно неожиданному юноше. В глазах мелькнул страх. Она не боялась Зверя, но этого мальца - да. Девушка боялась пошевелится, но все же повернулась лицом с своему... хозяину? И в глазах была невысказанная мольба - не отдавать ее. Лучше убить, но не отдавать.

0

7

Беги от меня, сучка.
Усмешка обнажает звериные крупные зубы и сытое, довольное выражение просыпается в каждой черте неровно освещенного лица; обрамленное темными волосами, оно становится в миг похоже на выточенную из тугого дерева маску, искусно выведенную умелой рукой неизвестного природного и временного резчика, единственный инструмент которого - эмоция, неповторимая в своем выражении. Редкие опивки света, разлегшиеся по помещению, ломали контуры и искажали действительность в угоду собственным прихотям, выставляя участников тихой сцены гротескными подобиями самих себя.
Мне недостаточно будет лишь немного попробовать.
С гулким стуком острые колени девушки, не ставшей еще в глазах окружающих ее людей настоящей женщиной, не доказавшей общепринятые идеальные нормы обществу, к которому не принадлежала, ударяются об шаткую поверхность пола. Зыбкая, испещренная обманчивыми тенями, придающими ей чудовищную глубину бесконечно прожорливой пропасти, она колеблется под хрупким телом, и замирает уверенной твердью. Усмешка сидящего на блестящей коже человека становится чуть шире, но не от созерцания страдания другого, а лишь от ощущения действительной ее доступности. Только протяни руку и пальцы сомкнуться на белых руках, как в ожившей балладе древних времен. Он любил эти рассказы.
Я хочу эту чертову хрень всю и сразу.
Напряжение бесконечного движения, сдерживаемого, заключенного под прочной оболочкой человеческого разумного присутствия, проступает жилами по рукам, лежащим на коленях, вырождается в легком ходе желвак на челюстях, и движении тяжелых век, приподнимающихся в ответ на огласившие комнату звуки. В средневековых полотнах похоронены такие сцены, как эта, и вот узница, измотанная заключением, падает на колени перед своим хозяином или палачом, ниц простираясь спутанными ведьмиными космами, раскидывая во всю ширину распятия изломанные цепями руки, как размолотые в прах крылья, и смотрит снизу вверх глазами пустыми, прозрачными, как первая талая вода по спонтанной весне. По ней плачет терпкой смолой разгорающийся кругом костер и не пройдет и пары минут, как носа коснется удушливый запах горелой плоти. Первыми займутся ее волосы. Копной легшие на худые плечи, ее роскошные каштановые волосы. Растопленная кора. Разведенная в вине земля.
Ты врубаешься в это?
Все в человеческом пространстве зависит от множества простых на первый взгляд значений, смыкающихся в простые слова-начала: если и когда; а затем неизбежно раскрывающихся в мириады событий, которым велено свершиться или никогда не дано показаться свету. Если в отлаженный механизм забивается черный песок, без должной сноровки и нужного инструмента не достать его, и жесткие, каменные крупицы постепенно будут истирать совершенное творение, оставляя в нем глубокие, губительные борозды. Когда в механизм, работающий по песку еще в полную силу огромных молохов, попадает живой организм, то гибель его так или иначе неминуема - и много раньше, чем перетертая черная пыль замкнет чудовищные зубья шестерней, подарив иллюзорную надежду на спасение. Месиво из звериной мимики на фоне размазанных бликов пламени. Красиво, отвратительно, бесстыдно и с огоньком. Обагренные свежей кровью ошметки птичьего тела и перья, в мыльном беспорядке разбросанные кругом. Из этого капкана нет выхода.
Ты, значит, извращенная маленькая дрянь?
Тот, кто в старой истории без конца и начала, с придуманными лицами обличен был бы властью владельца, роняет усмешку, когда та, что обречена жерновом жертвы, подступается ближе в слепой решительности; он следит за женской фигурой, поднимающейся к нему с опасливой ловкостью воздушной гимнастки - прекрасный баланс с онемевшими руками, слишком долго пробывшими скованными за спиной, легкое дрожание некрепко еще стоящих ног..
Подойди поближе, пафосная шлюшка, и дерни спусковой крючок.
Казавшийся до того момента выкованным из неподатливого чугуна, мужчина пошевелился - наклонился вперед, подогнув одну ногу, умостил по колену локоть, поощряя начатое растрепанной ведьмой движение с уверенностью, позволяющей ему не проронить ни звука. Такой неимоверно хриплый, в притворной романтике полусонный голос девушки, раскрасневшиеся щеки на бледном и слишком худом лице - этого было достаточно для создания должного настроения. Этого хватало с лихвой для того, чтобы придать ей уверенность в собственных силах. Насквозь больная, до каждой тонкой, птичьей косточки, рассеянная в каждом движении, напичканная  дешевой, разлитой по трем далеко не стерильным шприцам наркотой, вся в синяках и кровоподтеках, его добыча сама двигалась навстречу, искала руками опору, и была уверена. В себе. В своей правоте. В своих поступках. Потянулась, как на огонь, зашептала со змеиным соблазном. Он сделал вид, что расслаблен и верит ее голосу. Что слишком прост для того, чтобы быть обведенным вокруг пальца. В темном стекле ее кожа, едва прикрытая скудной, потрепанной и запылившейся одеждой, показалась совсем белой, с синеватым отливом, словно у покойницы или остриженного на лысо ягненка - увы, ни молоком, ни сеном идущая по своему внутреннему пути девочка не пахла, даже когда оказалась достаточно близко, чтобы Шрам мог зарыться лицом в так понравившуюся ему темноту ее волос. Легкий плесневатый душок совсем не подходил им. Этот неуловимый, тонкий запах тронутой тлением древесины, в который с уколом сквозь прочную шкуру вкрадывается запах собственной крови - такой постылый, что в нем нет больше ценности. В какой-то момент он действительно позволяет ей делать то, что кажется правильным, подстрекает дерзость поступка, или не придает значения ни словам, ни действиям пленницы?
- А ты? - чудовищной силы шестерни ни на мгновение не переставали вращаться, и ей не нужно было оборачиваться любопытной головой по сторонам, чтобы почувствовать сдавливающие тело неумолимые тиски, способные размельчить даже подставленную под их края душу. Рывок за веревку, стягивающую запястья, опрокинул девушку на спину, едва не выкрутив ее руки из суставов, но подарив ослепительную вспышку секундной боли, в следующее мгновение жаром потекшей по телу. Удар по нервам, призванный поставить на место. Рэйнард наклонился к подлунному лицу своей добычи и провел языком по окровавленным губам: широкий, хозяйский жест, которому место в том старом тканном полотне, но не в клети современного города. Но даже когда наступает новая эпоха, просыпается старый инстинкт, даже если был забыт десятками поколений кряду. Именно из-за него в первое мгновение мужчина не заметил шкодливого ребенка, ворвавшегося в незапертую обитель с претензией на властность. Когда кто-то нарушает выстроенные и отлаженные за мгновение до того планы, неизменно просыпается негодование, даже если прежде ему не находилось места в глубоком равнении. 
А в девятнадцатом веке многое было по настоящему.
Джентльмены запивали настоящие шпанские мушки настоящей спиртовой настойкой спорыньи, после регулярного употребления которых отправлялись в самые настоящие могилы. Но если не злоупотреблять, то эффект изумительный.
Только теперь не было у него возможности пригубить разок-другой пузатую бутыль, потому что не было права отвлекаться вниманием от подобного гостя и стоило бы уже подвести быка поближе, а то тот так и застыл в дверном проеме, но что-то мешало, как ведьма по дурному болоту морочило голову и водило зыбкими кочками. Ведьма смотрела на него своими прозрачными глазами, прося о спасении или сожжении. Пеплом стать или раболепно касаться губами оставленной раны.
- Собачьей слюной лечат собачий укус, - смеясь, прошептал мужчина на ухо своей добычи, и, поднимаясь с места сам под равнодушным взглядом черного пистолетного дула, вздернул ее вслед за собой: держа за веревку, выворачивая руки до ощущения неумолимой дыбы; зарылся на секунду лицом в растрепанные волосы, вдохнул кисловатый запах, - она лечит даже бешенство.
Как игрушку, запутавшуюся в собственных нитках деревянную марионетку, Шрам сдернул строптивую девку с дивана, на который та с неподражаемой страстью взбиралась какую-то неполную минуту назад, и приподнял над полом, удивляясь легковесности ее тела.
- Сколько за нее хочу? - рассеченная шрамом бровь изогнулась в притворном изумлении, предшествующем задумчивости хорошего дельца, уже успевшего определить для себя выгоду сделки и выставивший разумную цену товару.
- Пять штук. Ничтожно мало для такой игрушки, а?
Никто не сунется, даже раздайся в комнате оглушительный рев огневой установки. Никто не остановится под дверью, даже взвейся женский крик под высокий потолок и прокатись в смежные помещения - все в порядке вещей, чья-то нетерпимость к боли, сопряженная с мучительным истязанием, которому нет конца и края, становится лакомой забавой для ее истинных ценителей. Удерживая девушку так, чтобы та могла идти только на цыпочках и полубоком, Шрам медленно двинулся навстречу настороженному юнцу, слишком неуверенно держащемуся для таких сильных решений. Палец сам приподнимался от курка, будто кто-то тянул его за леску, уводя от случайной судороги. Размеренное движение до центра комнаты. Условленное место сделки.
Я хочу, чтобы ты кричала и просила меня, чтоб я увел тебя, испугал тебя, трахнул после того, как погаснут огни.
Остановившись, мужчина оттолкнул от себя пленницу, ладонью в спину придав направление ее бесконтрольному падению в руки растерявшегося на секунду юнца: тот раскинул в сторону руки, стараясь поймать вожделенную свою добычу, чудом вырванную из зубов затаившегося пещерного зверя, и не осознающего еще в полную силу ни радости своей, ни нависшей угрозы. Рэйнард все решил для себя в тот момент, когда блондин показался в дверном проеме - и решил достаточно твердо и здраво для того, чтобы не отступаться от выбранного маршрута.
Но этого не достаточно, ты слушаешь меня, шлюшка?
Короткий точный удар локтем в висок опрокинул осмелевшего покупателя, опустившего пистолет, на пол, не дав возможности даже осознать происходящее: сама летевшая в его силок искореженная птица на самом деле оказалась уже достаточно плотно измята шестернями чужого жадного механизма, чтобы оказаться выброшенной из него так просто. Нет. Она останется в нем навсегда. Перетираемые вместе с черной каменной крошкой, белые кости станут пылью, новым витком расслоения металла. Она принадлежит ему. Плоть принадлежит железу. Отброшенная в сторону девушка, веревки с рук которой опали расслабленными узлами, могла бы бежать, не окажись отделена от неплотно закрытой двери двумя фигурами, сошедшимися одностороннем состязании - бесполезном сопротивлении.  Ее преследователь, вожделеющий коллекционер, оказался свален с ног еще до того момента, как сама она смогла вновь обрести ориентацию в пространстве.
Рэйнард придавил горло блондина коленом, накрыв ладонью его растопыренные пальцы с педантичной ритуальностью, присущей суеверным людям - давление ребром руки заставило скрюченную кисть распрямиться, выгнуться до боли под неумолимым прессом чужой силы, но ровно до тех пор, пока не заныло тщедушно в хрупких суставных сумках, готовых выщелкнуть потонувшие в напряжении мышц суставы. Ему стоило ожидать удара или немедленной страшной боли, которой нет причин и от которой нет спасения, нет возможности сбежать или ускользнуть, что было привычным, постоянным способом избежать неприятной ситуации; ему стоило бы трястись сильно, внутренней дрожью, готовой парализовать все пульсирующие взбунтовавшимся током крови органы, в надсадном предвкушении чего-то неотвратимого, способного раз и навсегда перевернуть не только его положение в собственных глазах, но и в окружающем его обществе, в окружающем его мире - меньшее, чего ему стоило бояться, грозило карточкой калеки с бесплатным проездом в специализированном транспорте, но человек боялся другого. Распахнутые во всю невозможную ширь светлые глаза исступленно смотрели в смуглое лицо склонившегося над ним в иллюзорной заботе мужчины, и не находили знакомого за всю недолгую жизнь отголоска: слепой ярости, что всегда руководствовала теми, кто нападал на зарвавшегося мальчишку, безоглядной ненависти, которой так легко манипулировать, тонко надавливая на взбудораженное сознание меткими словами или простыми, как детская игра, жестами, безудержного напора, когда нападавший не мог разобрать ни собственного голоса, ни собственных действий, следуя установленными природой импульсами по гиблой тропе к поражению.
- Она принадлежит мне.
Только в этот раз что-то пошло не так. Исказилось неуловимо, незаметно, и прошло мимо чередой привычных предчувствий, обманувших лишь в самый последний момент - совсем как предательски острый тычок в спину, вокруг обиженного мальчишки начали происходить события, к которым он не привык. В единый неуловимый миг он, сам не заметив того, вдруг оказался в незнакомой ситуации и стоял посреди нее, словно нагой середь площади, не понимая, как очутился в таком положении, не предполагая, что делать дальше, и только беззвучно приоткрывал маленький неприятный рот, словно силясь вымолвить хотя бы слово: одно из тех, что всегда все поворачивали в нужное ему русло. Но голос не слушался. Пережатые чужим коленом связки сместились, спасаясь от разрушительного воздействия, кадык вжался внутрь, готовый проломиться переспелым яблоком в теплую слизистую глубь, а язык, распухший во рту от жара, прилип к небу, не способный ворочаться иначе, чем медленно задевая краями словно ссохшиеся враз щеки - только ладони рук, вжатых костяшками в пол, стали непривычно влажными, да по спине пробежал недобрый, колючий холодок, когда взгляд нападающего обрел чудовищное в своей непредсказуемости спокойствие. Глаза темные, перченые, как горький шоколад с имбирной россыпью, и смотрят со снисхождением равного, будто пройдет еще секунда-другая и метис скажет ему несколько наставительных слов, с братской добротой расставляя все точки по знакам. 
- Я сломаю ее, когда захочу.
Этого не произошло. Казавшееся бесконечно долгим ощущение сошлось в нестерпимо яркую точку раскаленной добела боли, когда нож зверя самым точеным острием надавил в сочленение двух костяшек среднего пальца, грозя раздробить сустав, прорывая его насквозь. Кровь выступила не сразу, передавленные вены вздулись, натягивая холеную тонкую кожу, но стоило ножу отстраниться, как сквозь оставленный прокол проступили крупные, темные капли.
- А ты или уйдешь сейчас, или никогда не сможешь играть в свои игрушки.
Мальчишка совершенно не хотел умирать. Он хватался за жизнь мольбами о прощении и своими цепкими взглядами, как острыми крючьями, ставшими неожиданно пронзительными от злых слез животного страха. Как же он был слаб и жалок.
Рэйнард сместил вес на другую ногу, освобождая горло юноши, начавшего что-то смешно шептать, покачал головой в мнимом сетовании, и ударил раскрытой ладонью по окончанию ножа, вбивая острие в сочленение сустава. Действие, на которое потребовалось всего несколько секунд и одно сильное движение. По полу растекается мазутное пятно, окружающее отделенную от безымянного пальца фалангу винным ореолом. Блондин захлебнулся собственным криком, когда рука зверя прикрыла его рот ладонью.
- Она - моя, - без злости повторил палач, обрезая острым лезвием лохмотья кожи, удерживающей кость с осколком сустава, сдвинул в сторону, словно мясник, без сострадания и сожалению разделывающий звериную тушу, и только после нехитрой операции поднялся на ноги, выпрямился в полный рост. С легким выражением брезгливости на сжатых губах отряхнул нож и подтолкнул носком ботинка корчащегося на полу несостоявшегося конкурента, не сумевшего вовремя понять, на кого стоит раззевать пасть, - беги. Или хочешь оставить мне что-то еще?
Давай же, решайся.
Не сомневайся.
И лучше поверь в мои слова.

Сначала на коленях, потом - на четвереньках, следом - на полусогнутых, подгибающих ногах, с изуродованным болью лицом прижимая к груди пострадавшую руку, юнец не оборачиваясь вырвался из комнаты, словно в последний бросок вкладывая все свои силы. Его никогда не пугала злоба. Но мясницкое равнодушие, которым пропитался этот зверь, страшило его больше собственной калечности.
Подбросив нож и поймав его за лезвие, мужчина развернулся к своей добычи и сделал шаг в ее сторону - всего один, достаточный для того, чтобы брошенный им клинок воткнулся в половицу около нее, в опасной близости от полнящегося живой кровью тела. Рукоятка задрожала, как жало недовольного промахом насекомого.
- Имя, - высеченное следом слово повисло в воздухе вопросом, не окрашенным каким-то искренним интересом. Рэйнард выставил левую руку перед собой и поманил к себе девушку с видом, не терпящим возражения и не сулящим ничего хорошего при сопротивлении; однако, не дожидаясь реакции своей добычи, уже спустя несколько мгновений мужчина указал на собственную шею с каплей запекшейся крови и усмехнулся, расщедрившись, - залижи.

Отредактировано Reynard Bomani Ekandeyo (2014-03-24 00:37:40)

+1

8

Разведенные в стороны руки-крылья окрасились кровью. Горячая вязкая субстанция заменяла чудодейственный эликсир - живая и мертвая вода. Капля одной убивает, другой - воскрешает. На ее устах - яд. Попробуй, отбери у пленницы самое ценное, поглоти в себе ее смерть. Зверь не боится - пробует на вкус и остается жив, становясь более диким. "Озлобленный и ненасытный, он разорвет твою артерию и выпьет из тебя всю жизнь, глупенькая маленькая принцесска. Не закрывай глаз - смотри в свое испуганное отражение, замершее в глубине его зрачков." - Шепчет кто-то из темноты. Софи не хочет знать кто наблюдает за ними. На сегодня и так довольно соглядатаев. Но она подчиняется, не шевелится, смотрит в черную бездну его глаз, тонет в них. Тонет в своем страхе.
- Не тебя. - на выдохе, сдержав внутри себя волну отвращения. Зверь не понимал, она не считает себя его вещью. Она не боится его. Она вправе думать, что это он в клетке. И пусть лучше обманываться в этом, чем боится поднять глаза, чем признает свою покорность и соглашается с несладкой участью рабыни. София родилась свободной, такой и планировала оставаться. И чтобы сейчас не произошло - она выживет.
"Он продаст тебя." - подает голос темнота в углу. Смеется со Зверем в унисон, заглушая его слова. "Он раскусил тебя, как грецкий орех, ты оказалась с гнильцой." По телу пробежала волна отчаянья. Почему все ее существо сопротивлялось встречи с этим тощим пареньком? Неужели, Бриоль верила всему, что слышала о его зверствованиях? Людям свойственно больше всего бояться именно вещей невиданных ими, чем тех, которых действительно следовало опасаться. Как, например, Зверя. Это единственный, кто творил действительно то, что хотел. Для него не было правил, а если уж он и играл в игры, то исключительно свои.
Попытки сопротивляться были так ничтожны, что гора мышц попросту не заметила их. Мужчина волок ее за собой, не ощущая будто ни веса ее, ни попытки остаться на прежнем месте. - Не отдавай... - пролепетал будто чужой голос. Она чувствовала - еще немного и случится то, что случалось и прежде - сознание сдастся, отключится и тогда, возможно, ей уже будет все равно. - Я стою больше... не... - голос срывается, когда девушка понимает, что от нее отказались. Толчок в спину, как пуля в затылок. Обреченность накрыла с головой - "теперь тебе больше не на что надеяться." - Шипит змеей темнота. Невидимый голос счастлив, у него получилось расквитаться с взбалмошной девицей. Чем она сумела так сильно насолить ему? Почему он так яростно желает ей зла и страданий?
Но дальше все пошло не так, как хотел того голос. Полет женской фигурки закончился не в руках садиста, а в стороне. Откатилась, отползла подальше, опасливо озираясь на неравный бой. Нет, даже не на бой - избиение. Зверь показал себя еще раз. Он признал брюнетку своей и потому - не отдаст. Это немного, совсем чуточку, радовало. И также начинало беспокоить. Француженка прислушивалась к словам, при это не забыв освободить себе руки.
Зверь говорил о ней.

Так уж исторически сложилось, что все в этом мире имеет свою цену и ценность. Люди стремительно обесцениваются. Что говорить, если по частям они сейчас куда дороже, чем в собранном виде. Человек становится слишком похож на другого человека - мысли, желания, стремления, поведение. А за штампы всегда платили не много. Иногда кажется - поверни очередного человечка, погляди ему на затылок и увидишь "Made in China ". Дешево и пошло. Сейчас уже никто и не вспомнит настоящей ценности жизни. Никто не подумает о том, что она бесценна. Все стараются продаться подороже, а кто не продается, тот покупает. Покупает, потому что молится самому главному из современных богов - деньгам.
Сейчас же взору Бриоль предоставилась великолепная возможность понаблюдать за древним и почти забытым ритуалом - отвоевыванием территории по праву сильнейшего. Здесь деньги не имели никакого веса, только личные качества, только способность убивать без лишних эмоций. Софи видела, как Зверь указывает слабейшему, что не стоило лезть не в свои дела и не к своим вещам. Девушка кусала губы, на которых еще чувствовался вкус чужой крови. Наверное, только сейчас она стала понимать, что ее расценивают именно так - вещь, игрушка, существо не имеющее права выбора, голоса и мнения. И, признаться, ее это не устраивало. Но страх забивал даже недовольство. Внутри зрела волна, которая скоро выльется наружу, а пока она лишь набирала силу.
Софи искала пути побега, но единственный - через дверь - был вне доступа. Оставалось только ждать. Эти минуты отдыха пролетели очень быстро, слишком. Плана действия так и не нашлось. Жутко гудела голова от той гадости, что ей вкололи. Руки ходили ходуном, а сил в ногах не чувствовалось совершенно. Отрава уходила из организма, одарив хозяйку тела временной слабостью.
Хотелось залезть под одеяло и слушать тишину. Хотелось забраться на крышу и кричать во все горло. Хотелось нырнуть с головой под воду и плыть до тех пор, пока в легких не появится жгучая боль из-за нехватки кислорода. Хотелось всего, но единственное, что было дозволено - наблюдать и молчать.

Мальчик хоть и был капризным грубую силу понял хорошо. Бриоль не скрывала, что с наслаждением смотрела как этот жалкий тип пятится, сдерживая то ли крик, то ли плач, убирается из небольшой комнатки, в которую его не приглашали. Ей нравилось, что тот, кто унижал и издевался над многими слабыми, обездвиженными девушками, теперь сам оказался на их месте, хоть на миг почувствовал ту беспомощность, что сковывала и тело, и голову. Еще один плюс в копилку Зверя.
"Детки в клетке. Думаешь, что все закончится так?" Смотрит в темноту дальнего угла, будто сквозь мужчину. Она знает, что обладатель голоса еще там. Он ждет, он жаждет насладится болью и кровью. Ее болью и кровью. "Это только начало... или, может, предложишь ему выкупить саму себя? или попытаешься обмануть его? Что ты думаешь сделать? Как убраться отсюда?" Голос настойчиво допытывался, провоцировал. Еще чуть-чуть и в ее сторону посыпятся обвинения. - Не собираюсь. - Тихо отвечает темноте Софи. - Замолчи, замолчи, замолчи. Замолчи! - Срывается на крик, все так же смотря сквозь Зверя. И голос затихает, насвистывая простой мотивчик. Он насмехается. Он знает, что дальше будет.
Француженка пропускает слова мужчины из-за внутренних противоречий, но понимает и так, чего от нее ждут. Неуверенно поднимается - ноги не слушаются. Делает пару шагов и оказывается достаточно близко, чтоб ощутить пылающий жар внутри него. Он - лесной пожар, неудержимый, быстрый, свирепый. Он уничтожает все на своем пути. Он берет все, что ему вздумается. Сейчас он хочет поиграть с ней.
София делает еще один шаг на встречу, оказывается совсем близко, ноги отказываются держать хрупкое тело, но вот цепкие пальчики тут же находят опору в нем - человеке-скале. Девушка не боится встретиться взглядом, но опасается, что в глазах может скрыться что-то правдивое, что-то о ней, потому не поднимает глаз. Смотрит куда угодно - на его шею, на руки, в темноту за его плечом. Отводит взгляд и представляет себя кем-то другим. Она - пепелище. Она еле тлеет, умирающее тепло не способно ни ранить, ни согреть. Только испачкать пеплом плечи, посеребрить виски, очернить руки. Подует ветер и она опадет на прохожих сизым снегом, который будет теплым напоминанием о том, что все когда-нибудь заканчивается. Даже огонь, столкнувшись с пепелищем - гаснет.
Только огонь оставляет после себя пепел.

Софийка не спешит выполнять его волю. Сначала смотрит на ранку - кровь не идет, почти затянулась и это девушке не нравится. Ледяной пальчик тянется к ране, царапает по ней, и только после - облизывает. Кровь тонкой струйкой пошла опять, но она остановится так же быстро. Ранка слишком маленькая. Пальчики так и тянутся к ней - расковырять, разорвать, разодрать. Тянутся, но не прикасаются. Слишком уж яркой оказалась показательная расправа. Девушке были еще дороги тонкие изящные пальцы, чтоб с ними вот так по-глупому расставаться.
- И что дальше? - Говорит тихо, почти смеясь, - трахнешь меня прям здесь? - В голосе прорезались нотки отвращения. К месту, в котором они находились. К себе из-за грязи внутренней и внешней. К нему, что он действительно всего лишь Зверь. Пес у ее ног. Не сейчас, не завтра, но... она верила в сказки и умела ждать. Всегда верила в эти лживые истории со счастливым концом. - Грязную, обдолбанную и совершенно непривлекательную... хочешь, Пес, да? - Теперь уж ее голос был с откровенным вызовом. И становилось непонятно чего же сама желает. Чего?
Пока у нее не было выбора, потому все, что ей оставалось - это слова. Пока только это еще не отобрали у нее.
Впрочем, она понимала, что сейчас другие времена и он не сможет держать ее рабыней ни у себя дома, ни где-либо еще. Кто-нибудь когда-нибудь ее найдет. А пока ей нужно было расслабится и наслаждать.
"Тебе не выжить." Шипел голос из темноты. Бриоль больше не обращала на него внимания. Знала, что он не уйдет и не замолчит. Он всегда будет с ней.

Осталось лишь поднять глаза, не скрываясь больше. Поймать его взгляд и очень нагло предложить, - я хочу привести себя в порядок. Хочу горячую ванну. Хочу вкусной еды. Мягкой кровати... - внутри все сжималось от несвойственного ей волнения. Она понимала, что ее слова могут разозлить мужчину или наоборот. Наверное, единственное, чего она не ожидала - получить то, что просит. Нет, даже не просит - требует. - Я хочу уехать отсюда. И ты получишь все, что захочешь. - "Он получит все в любом случае. Или ты до сих пор не поняла этого?" - И тебе это понравится больше, чем вот так. - Возможно, она надеялась сбежать раньше. Возможно, верила своим словам.

Отредактировано Sophie Briol (2014-03-27 01:02:08)

0

9

Мягкое, мякотное прикосновение языка почти не ощущается на огрубелой коже, а след, оставленный им, холодеет только влагой выступившей крови - во рту ее слишком сухо, чтобы добавить романтического эротизма действу, на зубах хрустит стеклянный песок, а в глазах миражи, застилающие все разумное видение мира, порождающие громкие возгласы против самой себя. Это не вызывало сожаления в том, кто привык общаться с брошенными, отвергнутыми детьми прогрессивного общества, нелюбимыми отпрысками шлюхи-весны, тянущими голодные взгляды к проходящим мимо и куда более удачливым ее порождениям; в их чревах с голода ворочаются черви, сжирающие пульсирующие стенки органов от самого нутра, перетягиваются жгутами белесых тел, чтобы в единый раз пробраться слишком глубоко, откуда не выдрать уже раскаленными клещами чужой помощи. Помощь со стороны - последнее, в чем нуждаются те, кто добровольно совершим отчаянный прыжок в глубину сточной окраинной канавы, рассекая собственную плоть рваным железом, пыльным стеклом, водой, кислой и мутной, как осадок прокисшего семь дней назад молока.
Ты думаешь, что такая свободная, но, черт бы тебя побрал, как ты заблуждаешься на протяжении вот уже скольких лет. Ты такая свободная, такая открытая, но ты все никак не хочешь понять. Ты не принимаешь ни в чем участие, а все потому, что мир тебе кажется глухонемым и слепым, не умеющим чувствовать, даже осязать и разделять запахи, и все в нем настолько же пресно, как жизнь без призрачного вмешательства сворачивающегося в крови и закупоривающего сосуды яда. Ты сама привел себя сюда, как за руку взяв другого человека проводила в подвальное сырое помещение, оставила закурить последний раз у выкрашенной в белый кирпичной стены, куда ставят всегда таких, как ты, если нужна красочность, когда газетам уже не о чем писать, а людям нечего обсуждать. Другим людям, вовсе не таким, какой стала ты. Спросишь почему, закричишь обо всем, что тебя давно уже мучает, что подтачивает оплот разума в твоей голове, хрупкой, как переспелый фрукт, и столь же распираемой соком собственного отчаяния. Ты свободная и это все, что только важно. Ведь если ты закричишь, тебя услышат. А если они глухи, то почувствуют. А если слепы - поверят. 
Ты свободна. Но ровно до тех пор, пока не вспомнишь вдруг о том, что голова давно обрито наголо, чтобы не разводить в буйных локонах вшей, жадных до отмирающей кожи и расслаивающейся в разложении плоти, пока не почувствуешь как встарь кожаные ремни, под грудью опоясывающие страховкой, так необходимой тебе в этой скачке по горным перевалам с упоением шторма, пока не заноют сгибы локтей не от приятного поцелуя расплавленной иглы, несущей жидкое удовольствие - нет, лишь спасение для тебя, желанное и необходимое для того, чтобы просто оставаться самой собой - а от тяжелых горячих уколов, от которых сводит судорогой босые скованные ноги и защемляет в груди неподъемной агатовой ношей. Отнюдь не иллюзорное ощущение черной, давящей массы на твоем горле, рано или поздно сорвет покров с золотистых стен окружающего тебя дома терпимости. Это - твоя конечная точка свободы. Точно также происходило со всеми, кто шел по этой дороге до тебя. Точно также произойдет с тем, кто пойдет следом.
«Точно» - выражение излишней, чрезмерной жестокости.
Прикрыв глаза, мужчина безмолвно слушал выплеск гневного отвращения, терзающего его пленницу изнутри, и смотрел без интереса на то, что встречал уже не раз, как пресыщенный зрелищем зритель вновь и вновь прокручивает на экране домашнего кинотеатра опостылевшую, но, по крайней мере, не сулящую непредвиденностей картину. Для того, чтобы видеть стоящую перед ним девушку, ему не нужно поднимать век, сосредотачивать на ней взгляд холодных темных глаз, Ее ресницы дрожат, ее дыхание рваное, словно на морозе, в ледяной пустыне, где борешься за каждое сокращение мускул, где больно двигаться, но двигаться надо, но сил нет и нет никакой надежды, что маленького человека найдут в белом великолепии и не знаешь даже, если будут искать. И, хотя Рэйнард думает сквозь чужие сбивающиеся в единый ком слова, что во всем этом мире нет как раз ничего более сомнительного, чем точность, что ничто не способно поддаться определению, а эта дрожащая, полная роя рябых ос изнутри женщина ускользать будет бесконечно, преданная чарам, сама, как объект миражей, - он готов смеяться ей в лицо, видя, как та пытается найти спасение в какой-то наивной, совершенно призрачной проекции будущего, в том, что грядет: в непрерывности ее свободы. Ее значимости, силы, положения. Широкая ладонь Шрама медленно гладила по волосам девушки, не остановившись даже когда та отстранилась и выпалила последнее свое желание: череду несбыточных надежд, обличенных в браваду сомнительной уверенности.
Механическое стеснение унижает больного в его собственных глазах, парализует его внутреннюю самодеятельность и этим препятствует выздоровлению.
- Ты - хочешь? Ты...
«Пес?».
Рэйнард рассмеялся тихо, без злости, но с выражением человека, которому враз опостылел до этого момента приятный чужой голос - барахтанье, взбивающее воду его озера в болотную невообразимую гниль, и рука, дарящая мнимое умиротворение почти нежными прикосновениями в миг обратилась железным капканом, до боли, до слез натянувшим темные волосы, выдирающим пряди неумолимым движением, вынуждающим следовать за ним вопреки желанию и наперекор сопротивлению. В два оборота мужчина намотал волосы своей пленницы на кулак, заставляя ее развернуться к себе спиной и привстать вновь на цыпочки в попытке хоть немного ослабить болезненные ощущения. Так ведут на костер ведьму, насмехаясь над ней всей толпой - и знатью, и чернью - и нагое ее тело с черной меткой отвернувшегося дьявола будет плавиться в танцующем пламени жадного костра, удушливым запахом костра заполняя городскую праздничную площадь; так ведут по площади блудницу, судьба которой привела ее под взгляды всех этих разгневанных людей, в своих мозолистых руках держащих увесистые пустынные камни, и ветер срывает со смуглого, изрезанного следами слез лица белое полотно, слишком прозрачное для того, чтобы скрывать от нее правду; так ставят на колени последнюю шлюху, которая закончит свои дни в попытке добрать до новой дозы, с раздутыми венами и разбитыми губами, старающаяся еще хоть раз потрудиться рваным ртом на славу, обслуживая больного насквозь старика с сальной ухмылкой. И в любом свершении итог один. Почерневший скелет развалится, опадая в перегорелую труху вместе с грубым помостом и яркими вымпелами, размозженный череп накроют холщевиной, роняющей в серую пыль темную кровь, и пена забьется у рта женщины, давно переставшей обнаруживать в себе хоть что-то человеческое. Ступая по пути падших, трудно оставаться самой собой: обернись по сторонам, посмотри в эти лица, вдохни полной грудью этот воздух, в котором ты -
- ...уже не та, кем была раньше.
И не закрывай глаза.
Ты ведь не хочешь ничего пропустить?
Под кожей твоей жженая камедь, запыленная лесными пожарами, неустанно пляшущими в драконьих лицах вокруг, и на прикосновение мужских рук она отзывается таяньем, остановить которое можно лишь бегством. Или потоком холодной воды, который обрушивается на бледную кожу воздух незапертой комнаты, когда Шрам срывает грубо и резко кожаную куртку с острых плеч, отбрасывая ее, как тряпку, в темный угол; витиеватое кружево расходится жеваными нитками, стоит к нему прикоснуться умелым пальцам, роняющим корку засохшей чужой крови - и вслед за измятой курткой летит туда, где редко убирают грязь и еще реже наводят даже поверхностный порядок. Белье чистое, новое. Украла? Нет же.
В том прикосновении, которое подарила шершавая, знающая тяжелый труд, ладонь прогнувшейся инстинктивно прохладной спине, никогда не чувствовавшей боли сильнее, чем от ушиба, не было игривой похоти и желания обладать. Так не любовник гладит женщину из тех, что скрасит его досуг, а покупатель проводит по шее молодого скакуна, лаская лоснящуюся шерсть и оценивая товар перед покупкой: как играют мускулы под шкурой, как бьется кровь в здоровых крепких венах, как кислород гоняют сильные легкие.
Выпавшая неровная косточка. Искривление, как досадная оплошность бывшего хозяина. Не уследил, не уберег. Костяшка среднего пальца уперлась в крестец девушки, надавила сильно - точно, какая жалость.
Грязная.
Хотя жестокость не всегда подразумевает раскаяние, ему все же знакома финальная горечь. Свирепая оса, клепсидра с плетеной талией, предрекает последние удушения. Но только не для той, что попала к нему в руки, ведомая своим желанием.
Наклонившись, мужчина шумно вдохнул дымный, табачный запах от ее волос, заставляя откинуть голову назад, запрокинуть так, чтобы лица коснулся опаляющий жидкий свет. Не ты ли умоляла не отдавать тебя? Кислая отдушка переспелых яблок, выветрившийся, перепрелый аромат дорогих изысканных духов - неслышно, от кожа как легким флером искусственной отдушки -  любимый гель для ванн, к которому привыкло лишь внешне холеное тело. Тело, которое никогда не лежало в обрыве дороги, в собачьей моче и человеческих экскрементах. Тело, которому никогда не приходилось испытывать на себе прикосновение раскаленного металла. Тело, которое она рисковала потерять все это время, все те годы, что проводила в забытьи ушедшего от себя сознания, и вплоть до этого момента, способного стать переломным. Мужчина провел носом по напрягшейся шее с черным соцветием нанесенного под кожу рисунка, согревая всегда горячим, но сейчас совершенно лишенным страсти дыханием, прикоснулся мельком к мочке уха, еще сильнее натягивая скрученные тугим жгутом волосы - в конце концов, так, чтобы несчастная откинулась к нему на груди, как на единственную возможную опору.
Испорченная.
Ухватив острым клыком и дернув, словно желая вырвать кусок плоти жадной пастью, Шрам прикусил тонкую шею своей жертвы - не до крови, но оставляя глубокие отметины от зубов. Вдавленные, покрасневшие, они разошлись решеточным жаром, разливая вокруг себя острую, гнетущую боль, не прекратившуюся, даже когда он отпустил зажатую кожу. Отметина, которая совсем скоро обратится черной гематомой и дополнит картину неизвестного мастера. Ты нарисуешь на ней сетку, которая разгонит застоявшуюся в сосудах и вылившуюся под кожу кровь, но неприятное ощущение не смыть, не убрать, сколько не прикладывай к раздраженному участку медные монетки и не замазывай перед зеркалом слоями косметических средств. Даже разодрав в багровые раны, это отвратительное тебе ощущение чужого присутствия уже не смыть. Ведь тебе так неприятно от них - от следов, под которые идешь подставляться не добровольно, с доверием относясь к человеку, держащему в руках напившуюся краской иглу.
Непривлекательная.
Препона. Всего лишь изменение ритма, внезапный сбой в мифологическом механизме, укорененном в своих противоречиях. Глухой удар, который можно сравнить с проникновением лезвия в анестезированную плоть, а затем - хруст стыда. Ладонь мужчины продолжала исследовать откровенное, обнаженное тело девушки: вдоль шрамов, старых и молодых, поперек отметин вздутой нежной кожи, по впалому животу до края джинсовой полоски пояса шорт и вверх. Резкий рывок опрокинул девушку на спину. Желейно качнулась нагая грудь, на которую Шрам бросил только короткий, лишенный привычного для мужчины интереса взгляд: его волновало иное и, таща за собой, как подбитую на охоте дичь, хрупкое женское тело, мужчина двинулся обратно к дивану, через кровяные брызги несостоявшегося покупателя, залившие пол. Он замедлил шаг только один краткий раз, когда наклонился, чтобы выдернуть из пола не закончивший еще свое дело нож. Без всякого труда удерживая девушку одной рукой, он сбил стеклянный плафон с толстотелой свечи светильника, снял ее вместе с подставкой, переставляя на грубо сколоченный кем-то из местных умельцев табурет. Щели такие, что можно запустить ладонь, но плотный скрут воска в него не провалится и, пожалуй, это единственное, что имеет значение. Я всегда придерживался мнения, что мыслящее существо должно думать. Хотя бы иногда. Даже если оно такое искореженное, как ты.
Только не закрывай глаза.
Ты ведь хочешь все видеть?
Стыд - это липкая, пылающая смола, горящее гудроновое покрытие, что пристает к плоти. Обволакивает ее полностью, не оставляя места для прочих страданий и даже эмоций. Каких эмоций? Жалости?
С силой потянув девушку на себя - сопротивляйся, бейся, может быть это даже имеет какой-то смысл - Шрам сел на низкий продавленный диван, уложил ее, измученную, но не заслужившую прощения за собственные истязания, животом на свои колени. Придавив за шею, на выпуская при том длинных, прекрасных волос, ставших совершенным орудием управления, мужчина поставил локоть на выгнутую спину девушки, упираясь и прижимая плотнее, и наклонился к ее голове.
- Псы всегда метят свою территорию, - его губы почти коснулись раскрасневшегося от напряжения уха, обдали дыханием с горьким привкусом табака. Жалось уже отыграла свою роль. Нарумяненная ярко-розовой краской, она раскачивалась на кончике нити, маятником подводя к спонтанному решению. И не было больше ничего, что могло бы его остановить: под прикрытыми веками плещется холодная сознательность, понимание и принятие всего, что совершают руки. Огромный костер в напалме лесного пожарища, или прикосновение к нежной розовой слизистой каленого железа, или атомная плавка на спине на правой лопатке, маленький аварийный ядерный реактор, который в конце длинной-длинной воображаемой дороги с обморозью по краям, но намного миль вдали - что-то неотвратимое, не имеющее основания и прожигающее до самых костей. Что-то, что он создавал не раз своей волей.
Запахло неприятным паленым, когда Шрам поднес наспех вытертый о штанину нож к заволновавшемуся пламени свечи: закипела, вскоре загораясь, оставшаяся кровь на тонком остром лезвии, защелкала сгорающая органика на грани слышимости и заныл прокаливаемый металл, стремительно нагреваясь от коптящего его пламенного языка.
- Ты уедешь отсюда, а потом я получу все, что захочу, - переворачивая лезвие одним, другим боком, мужчина спокойным тихим голосом почти в точности повторил слова своей жертвы, и что-то в нем изменилось вновь, как было уже с убравшимся раненным покупателем. С таким же равнодушием этот человек отрезал палец распластанной руки, с каким сейчас жег его кровь на ноже, - ты принесешь мне это сама.
Пальцем проведя под правой лопаткой девушки, Шрам вырисовал оставшийся теплым прикосновением след - спокойствие, окружающее его, дрожало натянутой струной, готовой лопнуть с охлестом по глазам, и растягивалось во времени, словно замершим. Настороженное, оно боялось продолжать свой бег. Последний виток невидимой надписи замер на кожу. Образ сложился. Хотя любой образ - только подготовка, и ни один не способен предохранить последующие
Нагревшееся до нестерпимого жара лезвие без лишней паузы коснулось белой кожи жертвы, оставляя яркий дымный след первого пореза, из которого не потекло даже мгновенно запекшейся крови. M. Эта отметина останется на всю жизнь, став позорным клеймом, куда более заметным чем все укусы, оставляемые любовниками на ее теле, куда красноречивее всех заявлений ее сменяющих один другого мужчин, и во много раз унизительнее, чем пренебрежительные плевки ее ухажеров, неизменно обманывающих и необратимо обманутых. Вырезая по сочащейся, содрогающейся в болезненной судороге плоти вторую букву короткого слова, Шрам уже наперед знает, что оставляет символ столь же нерушимый, как наскальные письмена, величественные в своей простоте и откровенности. I. Второй раз воздух наполнился запахом горелой крови, но на этот раз она принадлежала той, чья спина медленно окрашивалась багровыми подтеками, срывающимися с боков к полу. N. Когда кровь начала мешать, мужчина широким движением отер ее тыльной стороной ладони, размазывая крупные капли в шаманский покров посвящения. От основания шеи до пояса. E. Положив нож плашмя на спину девушки, он потянулся к верхней одежде, оставленной здесь же, и, вытащив из внутреннего кармана фляжку с паленым, но достаточно крепким виски, скрутил с нее крышку. MINE. Из узкого горла щедро плеснуло на окровавленную спину, жжением врываясь в глубокие, широкие разрезы - словно высыпали раскаленные угли, забулькало в железном фляжечном теле, и разжиженным кровяным потоком полилось на пол. Шрам вновь слегка приподнял голову девушки за волосы, поцеловал почти нежно в шею, посередь покрытого мелкой испариной черного пятна татуировки, и прихватил поверх зубами, с тихим смешком добавив издевательское:
- Гав.
Когда спиртное во фляге подошло к концу, мужчина оставил немного и смочил чистый носовой платок, которым накрыл свежие, раскрывшиеся во всю лепестковую ширь раны своей пленницы; только после этого он поднялся и переложил ее на диван, затушив мимоходом сильно прогревшую, ставшую практически полностью черной, свечу. Все по своим местам: как человек, закончивший свою работу, размеренно и неторопливо он убрал нож в крепление на бедре, пустую флягу - в куртку, заброшенную на плечо, а деньги, вытащенные из кошелька - небрежно на пол.

Ошибка идентификации.
Сигаретный дым окружил мужское темное лицо неопалимым ореолом, замер на несколько мгновений, чтобы рассеяться по салону облачной паранджой; руки обмяли руль, направляя автомобиль к освещенному муниципальному строению - несмотря на ранний час, в который только начало светать, вокруг сновало немало народу, мигали крохотными алыми глазами камеры, соглядатаи уличного шапито час за часом, с неустанной записью всего происходящего. Напрасно пытаться объяснить, как эта девушка, почти ставшая рабыней, святая мученица в нимбе использованных доз и железнодорожных переходов, вызвала в нем это минутное сострадание, что не посмела себя называть и, точно сгнившая роза, мгновенно осыпалась. Или, возможно, она была излишним оправданием стремления к роскоши, вполне законного this side of idolatry, у входа на большой базар? Без комментариев.
Припарковавшись в отдалении от взглядов камер и любопытных людей, Шрам вышел из автомобиля и, открыв дверцу заднего сидения, вытащил из салона находящуюся без чувств девушку, небрежно укутанную в какое-то драное, подобранное им в клубе покрывало.

- Я подобрал ее на улице. Мне кажется, она попала в дурную компанию и над ней издевались. Да, конечно... - переданная с рук на руки дежурным, жертва вскоре оказалась вне поля зрения своему истязателя, не проводившего ее даже взглядом. Ей достаточно воспоминаний для того, чтобы запомнить его, а сам он предпочтет забыть об этой вспышке в ленивой жизни маленького Джерси. Мужчина обернулся к обращающемуся к нему полицейскому, показал раскрытый паспорт и продиктовал номер, принадлежавший зданию бывшего городского морга, - ...Рено Дайго. Извините, я тороплюсь.
Перчатки, на которых осталась кровь девушки, Шрам бросил в бардачок машины, которую не будут искать - ее сожженный остов прорастет через десяток лет травой и молодыми деревьями, оставленный за чертой города - во всяком случае, давно пришла пора менять примелькавшегося железного коня.

Отредактировано Reynard Bomani Ekandeyo (2014-03-30 01:20:27)

+1

10

— Не надо восторженных отзывов, Джон уже воспел мою гениальность всеми возможными средствами английского языка.
— Я бы имела Вас на столе прямо здесь, пока Вы дважды не попросите пощады.
— Я никогда не прошу пощады.
— Дважды...

В палате душно, натужно работает кондиционер, но он не справляется с жаром, идущим из открытого окна, жужжит, но воздух почти не охлаждает. В соседней палате кто-то кричит, бьется о стену, крушит мебель, проклинает всех. Санитары пытаются его успокоить, но пока они в проигрыше - крики разносятся по всему коридору. Ниже этажом кто-то закрывает глаза и просит больше не навещать его, зная, что это доставляет боль обоим, зная, что к его словам не прислушаются. На этаж выше - крыша, с которой вчера спрыгнула девушка и осталась жива. Она навсегда стала инвалидом и больше не сможет даже улыбнуться. В глазах больше нет веры в этот мир.
В палату входит врач, осматривает порезы, берет из пальца и вены кровь. Он очень аккуратен, но при каждом прикосновении женское тело вздрагивает - оно еще помнит чужие пальцы. Доктор спрашивает о самочувствии, настроении, аппетите, меняет повязку и боится смотреть в глаза. Ему стыдно за то, что он видит. Он говорит, что когда раны заживут, превратятся в отметины - их можно будет удалить. Софи вспыхивает в тот же миг - поворачивается к врачу и гневно смотрит на его отпрянувшую фигуру. Он хотел как лучше и совершенно не понимал, что именно злит девушку. Точнее, он понимал, но ошибался в своих суждениях.
В палате тихо. По ночам в больнице всегда царит темнота и тишина. Санитары ходят по коридорам почти не слышно, они проверяют - все ли спят. К ней не заходят, ее - боятся. Боятся обидеть, боятся попасть под горячую руку, боятся воскресить затягивающиеся коркой воспоминания. А она почти никогда не спит - ходит из угла в угол, сидит у окна, когда же удается погрузится в сон, ее до сих пор тревожат события той ночи.
Она чувствует силу руки, которая тянет за волосы вниз, выдирает их, гнет ее тело. Просыпаясь от этого чувства, Бриоль проводит ладонью по бритой голове - уже успел отрасти ежик. Сколько же она здесь? Она не помнит, дни смешались, растянулись, слились в одну огромную нескончаемую пытку.
Она чувствует жар его дыхания и прикосновений мощной ладони. Просыпаясь от этого чувства, девушка касается ледяными пальцами шеи - от его губ не осталось и следа. Уже давно не болит, уже давно кожа чиста. Сколько еще осталось быть здесь? Она не знает. К ней приходит один и тот же врач, они не говорят - он проверяет ее рану, задает ничего не значащие вопросы и молчит о том, что действительно его интересует. Ждет, наверное, от нее первых слов. Девушка не отвечает на невысказанные вопросы, да и вообще - не отвечает.
Она слышит его голос, который повторяет все тот же вопрос. Просыпаясь от этого, Софи шепчет: - я никогда тебе этого не скажу. - А потом долго собирает себя по частям. Пытаясь понять, что этот голос - прошлое. Его хозяин больше никогда не встретится в этой короткой шумной жизни. Сколько бы ей не осталось, Сколько бы она не ждала. К ней приходят отец и сестра, они улыбаются, боясь показать, как волнуются за нее. Они не обнимают ее, лишь касаются ладоней или плеча. Они тоже не смотрят в глаза. Отец - из-за того, что не может найти виновников случившегося, сестра - из-за того, что боится спросить о произошедшем. Им страшно, им больно, им неловко. Но они переживут, она же смогла.

Прокручивая в голове события, Софи понимала, что ничего не могла сделать. У нее не было ни силы, ни мощи, ни навыков, чтоб противостоять ему. Вспоминая все, что он с ней сотворил, она не чувствовала стыда или злости - только ледяное спокойствие и уверенность в том, что еще отомстит Зверю. Отомстит за каждый миг боли, что пришлось пережить. За те мгновения, которые напомнили ей, что она еще жива. Он расчерчивал раскаленным ножом ее кожу, ставил на ней свое клеймо, как многие фермеры ставят тавро на своей собственности. Зверь делал это с тем спокойствием и сосредоточенностью, с которым хирург разрезает грудную клетку. Он не думал о ней, он, казалось, вообще ни о чем не думал, преследуя какую-то свою неведомую никому другому цель. 
Кричала? Закусывая губы, старалась молчать. Не выходило. Кричала.
Он вынул из нее душу, разрезал на кусочки и прожарил. Он подал ее душу ей же на ужин, весело хохоча и наблюдая, как Софи пришлось это все съесть. Но, несмотря на это, она хотела продлить страдания. Сумасбродка хотела смотреть на него, когда он такой безучастный убивал ее. Сознание заперло ее в клетке, запретив мешать, разрешив наслаждаться болью... и она научилась это делать. Вдыхать коротко, выдыхать чуть приоткрыв рот. Концентрироваться на воспоминаниях - ассоциировать его облик с нестерпимой болью, что дарили его руки. Потерять последние силы и не сопротивляться, а после...
Отключиться, вобрав в себя всю боль.

В первый день она отказывалась даже смотреть на кого-то - сидела, уставившись в окно и молчала, надеясь, что воспоминания уйдут сами собой.
В первую ночь она кричала, измученная все тем же кошмаром. В первую ночь она вырывалась, так и не смирившись во сне с его варварским отношением. Санитары пришли усмирить девушку, пытались разбудить - она расцарапала одному из них все лицо. Укол успокоительного подействовал в миг, но кровь с ее пальцев так и не смыли. Утром лечащий врач запретил кому-либо заходить к ней.
Во второй день она отказалась от еды, в надежде на то, что организм отвлечет ее желаниями от дурных мыслей.
Во вторую ночь она перестала спать, а в короткие минуты забвения всегда дергалась, будто вырывалась из чьих-то рук.
Через неделю она отказалась давать показания и впервые увидела раны, покрывшиеся коркой, которые хотели зарасти. Она не дала им так легко зажить, превратится в шрамы - расцарапала всю спину и впала из-за боли в bad trip, психотерапевт вывел ее из этого состояния, попытался успокоить и вернуть ей реальность. Попытался примирить ее с произошедшим. Это был первый и последний их разговор. Никто не может сказать - удачно он прошел или нет, но свои раны девушка больше не трогала, лишь смотрела как они заживают и внутренне ненавидела их. Ненавидела так сильно, что никогда не решилась бы свести их с себя. Они, как напоминание о том, что в мире есть один Пес, который непременно станет ручным и домашним. Она не знала когда, где и при каких обстоятельствах, но это случится.
А если нет, то все, что она пережила - пустое и ненужное, но то, что навсегда останется в ней. Потому, эта встреча одна из немногих, о которых она не хочет забывать.
Никогда.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » - Может, еще ошейник на меня наденешь? ‡- Будет нужно - надену.