vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Для непрошеных гостей твои двери всегда открыты


Для непрошеных гостей твои двери всегда открыты

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Участники:

Hugh Weller and Donna Costner

Место:

Дом Хью Уэллера

Погодные условия:

Тихо, довольно тепло для позднего вечера

О флештайме:

История о том, когда одиночество приводит к отчаянным поступкам. Когда понимаешь, что малознакомый человек тебе ближе, чем родные люди. Когда слишком поздно осознаешь, что был идиотом.

начало

Отредактировано Donna Costner (2014-03-18 11:13:06)

+1

2

внешний вид

http://cs403220.vk.me/v403220509/4565/AsOIWrbdK6A.jpg

Все началось с осознания того, что на самом деле, она одинока. Да, ее окружают люди, много людей, красивых, богатых, готовых проводить с ней ночи напролет, но они настолько далеки морально, что эта пропасть буквально висит в воздухе. Эти люди ей улыбаются, говорят красивые слова, но всем этом слишком много отчужденности и даже доля притворства, которая видна невооруженным взглядом человеком, который полжизни провел на сцене. Они могут восторгаться ей, ее игрой, красотой, харизмой, эти слов восторженны и пышны, но они пусты. В большинстве случаев.
Некоторые желают одиночества, некоторые его любят, пребывая в нем. Но Донна Костнер попросту к нему привыкла. Уже долгое время она ощущает такую пустоту в сердце, которую уже не могут заполнить ни деньги, ни красивые вещи, но дорогая выпивка, ни хвалебные слова. Единственное утешение – театр. В него женщина убегает от реальности. Там ждут ее люди, похожие на нее – увлеченные сценой, работой, и чем больше человек посвящает себя этому делу, тем больше он одинок. Донна видит в таких людях себя, и она могла найти в этих лицах утешение, но не могла, потому что это была бы взаимопомощь, утешение, но никак не отношения. Если Костнер когда-нибудь свяжет себя с человеком, с которым захочет делить свою жизнь, то это будет человек не из театрального мира. Ведь именно театр, светлая мечта, преданность делу сделали актрису одинокой. Путь к светлой мечте был устлан темными камнями и шипами, а чтобы их преодолеть, нужно идти одному, налегке, без груза. Донна скинула с плеч все и всех, кто бы помешал ей идти к своей цели, но только много позже поняла, какая это была ошибка.
Одиночество – это плохо. Но становиться еще хуже, когда понимаешь, что есть люди, с кем бы ты себя чувствовал защищено и спокойно, но эти люди не принимают тебя в свое сердце, отталкивают от себя. И раны на душе становятся еще больше. Их боль никак не проявляется на Донне, и так и не скажешь, что женщина думает о чем-то еще, помимо своих дел, и, конечно же, себя. Ей тридцать пять лет, а она уже успела несколько раз потерять свою семью и оттолкнуть от себя всех, кто ее любит. И в этом виновата только она сама.
У Костнер есть близкий и родной человек, которого сколько она не поливает дерьмом и сколько ругается с ним в пух и прах, он остается для нее семьей, на любовь которой она так надеется. Сестра Джульетт, так сильно непохожая на Донну. У нее есть семья, она не одинока, ее характер намного лучше и светлее, чем у актрисы, и Костнер, признаться, сильно завидует девушке. У нее есть то, о чем она мечтает последние годы так сильно, пытаясь заполнить дыру в душе – это родные, любящие люди. И Донна, похоже, уже не входит в этот список.
Ссоры двух сестер начались очень давно, когда им было по восемнадцать – девятнадцать лет. Слишком разные характеры, слишком много событий, оттолкнувших девушек друг от друга, и вот, спустя годы, Джулс и Донна не перестают травить друг друга ядом, притом, что продолжают любить друг друга, но пытаются это скрыть за злостью, раздражением, крупными перепалками.
Их последняя встреча состоялась несколько часов назад. Вообще, слишком много событий произошло за этот день. Сначала встреча в госпитале с Хью Уэллером, куда она пришла за таблетками, и которые она благополучно достала с помощью одного очень хорошего врача. Это были упаковка антибиотиков, антидепрессанты, снотворное и средство против аллергии. Четыре заветные пачки, которые могут помочь справиться с этим кашлем, то ли от простуды, то ли от частного курения, и от постоянных недосыпов, возникших из-за стрессов в театре и на работе в театральной студии. Донна приняла хорошую дозу противоаллергенных, просто доверившись случаю, и направилась на встречу к Джульетт. Кто знал, что препарат в больших дозах вызывает раздражение нервной системы, а нервы у женщины, как вы знаете, и так всегда ни к черту.
Это должен был быть простой разговор. Нужно было поговорить о матери, о ее болезни, о планах на будущее, о них самих. Началось все хорошо, и сестрам даже показалось на миг, что в этот раз обойдется без скандалов.
А потом все полетело прахом. Женщины снова не сошлись во мнениях, и, возможно, Донна не стала бы так беситься, не находясь по действиям таблеток, принятых пару часов ранее. О, давно не было такой ссоры, когда стулья чуть ли ни начала летать друг в друга, и, слава Богу, что поблизости не оказалось ножей, потому что Костнер обещала зарезать свою дорогую сестричку, если та еще слово скажет в ее сторону.
Женщина выскочила на улицу в такой бешеной ярости, что хотелось кричать. И было очень больно, обидно, и больше не от криков и летающих в нее предметов, а от слов, которые Джулс бросила в сторону Донны.
«Ты мне больше не сестра, я не желаю тебя больше видеть! Чокнутая психопатка, еще раз подойдешь к моему дому, я наставлю на тебя пистолет, будь в этом уверена! Пошла вон! Ты одинокая, жалкая, зацикленная на деньгах и карьере, неудивительно, что у тебя нет друзей и семьи. Ты никому не нужна, и никогда не будешь! »
Ты мне больше не сестра, ты никому не нужна… Костнер это и раньше слышала от Джулс, но сейчас эти слова попали в самое сердце, как холодный клинок. Они были сказаны таким тоном и  таким выражением лица, когда человек ставит точку в отношениях и не желает больше его видеть. И тогда у Донны будто что-то оборвалось.
Она не помнит, как села в машину и покатила по дороге в непонятном направлении. Она проезжала незнакомые дома по незнакомым улицам, и понятия не имела, куда собирается ехать.
И тут на глаза попалось название улицы, и мелкое воспоминание на несколько секунд появилось в голове. Когда Костнер просматривала документы своих подопечных из театральной студии, она мельком кидала взгляд на адреса, по которым она живут, и в голове отложился адрес одного человека – Хью Уэллера.
И вот Донна остановилась возле дома, где живет мужчина. Она никогда в нем не была, и даже не думала, что когда-нибудь его посетит.
В голову лезли разные мысли. Для женщины Хью был необычным знакомым человеком. В нем было то, что манило, что хотелось бы узнать поближе, и это сильно пугает ее. Она боится сближаться с людьми, потому что боялась их потерять. Но что-то ведь заставило актрису выйти из салона машины, пройтись по плиточной тропинке, ведущей к дверям дома, и позвонить в дверной звонок. В окнах горел свет, и женщина надеялась уже увидеть знакомое лицо, как перед ней показалась молодая красноволосая девушка с пышной фигурой и явной скукой во взгляде. Она удивленно посмотрела на гостью.
-Мистера Уэллера нет дома, заходите позже, - пролепетала горничная, подпирая рукой дверь.
Донна полезла в сумку, и девушка вдруг сделала два испуганных шага назад. Она что, думает, что женщина собирается достать пистолет?
-Просто возьми и дай мне войти, я его знакомая, - горничная продолжала подозрительно смотреть на Костнер, но деньги взяла. Женщина раздраженно вздохнула. – Я что, похожа на воровку?
Девушка медленно отошла в сторону, пропуская актрису вперед.
-Я уже ухожу, так что…проходите, - горничная указала рукой в сторону гостиной, и, накинув на плечи свою куртку и схватив сумку, вышла на улицу и закрыла за собой дверь.
И тут Донна поняла, что осталась одна, в незнакомом доме, и черт его знает, что она тут делает.
Помещение выглядит уютным, обжитым, красивым, Костнер осмотрела всю гостиную, и ее взгляд уперся в мини-бар напротив камина.
А что, Хью вряд ли будет против.
Женщина налила себе крепкого виски и решила пройтись по дому. Прошло где-то около получаса, за время прогулки Донна успела выпить два стакана спиртного, которым она запила таблетку антидепрессантов.
Господи, что она вообще делает? Ходит, хозяйничает в чужом доме и ждет непонятно чего. Почему она решила, что хозяин не выгонит ее, как только вернется к себе и увидит женщину?
Глаза начали предательски слипаться. И, о Боже, такого с Донной не было очень и очень давно. Когда она в последний раз вот так просто засыпала на ходу?..
На глаза попалась приоткрытая дверь в спальню. Наверно, в тот момент женщина уже не соображала от количества выпитого виски и мощного препарата, который подействовал незамедлительно. Костнер уже было все равно, потому что еще чуть-чуть, и она свалиться с ног прямо посреди коридора. Проковыляв в комнату, актриса, не удосужившись снять обувь, поставила бутылку на пол, легла на кровать и уснула в течении минуты.
О, этот долгожданный сон..

Отредактировано Donna Costner (2014-03-18 15:28:14)

+1

3

внешний

Сегодняшняя мимолётная встреча в госпитале с Донной Костнер пришлась для меня, словно удар под дых, и, кажется, выбила меня из колеи.
Неожиданно, даже для меня самого, но после того столкновения я весь день ловил себя на неприятных мыслях, и как-то сосало под ложечкой, тихонечко, но ощутимо ныло.
Верил ли я, что та магия, которая образовалась между мной и этой потрясающей женщиной тогда в её актерской студии, останется с нами и в повседневной жизни? Нет. Верил ли я вообще в то, что хоть часть этого могла бы оказаться реальностью? Ммм… Снова нет.
Честное слово, я ведь взрослый человек, который давным-давно разуверился в этом мире, но лишь каким-то чудесным способом не утративший способности находить волшебство в рутине окружающих нас будней. Находить его в случайных прохожих, создавать его для остальных, но верить в него – не загоняйтесь, о вере давно речи не идёт, если мы говорим обо мне, уставшим от жизни и всего этого будничного вокруг.
Но тем не менее, эти чувства – они преследовали меня до самого вечера. Будто бы что-то треснуло в моём и так переломленном мире, выпустив через это трещинку последнее издыхание того прекрасного, что ещё оставалось в нём, держась на тонкой грани.
Её вины в этом не было, ни на йоту, это всё сделал с собою я сам; склонный драматизировать и прикрашивать, идеализировать и преувеличивать, я сам упивался своей иллюзией относительно женщины настолько, что она обернулась против меня же самого. Уязвлённого и безоружного, ведь не мог же я противиться сам себе, она застала меня врасплох, нанеся свой удар.
С той нашей встречи в коридоре клиники, образ женщины, от которого я иной раз слишком силился избавиться – но, видимо, всё-таки недостаточно сильно, - лишь только укрепил свои позиции в моей голове; с разницей в том, что мысли о ней теперь отдавались притуплённой печалью, нежели вихрем слепого восторга.
Повторюсь, я не разочаровался в ней, в моих глазах она не утратила своего шарма и своего магнитного притяжения; дело лишь только во взглядах на ситуацию, меня заставили взглянуть на неё чуть более трезво, чуть более реально, против моей собственной воли.
Этот проигрыш перед самим собой оказался способным загнать меня, практически, в тупик, и к концу рабочего дня я не мог найти себе места. Злился на самого себя, но не мог оставить этого в стороне, просто не получалось; а, быть может, мне нравилось упиваться свалившимся на меня разочарованием, это, знаете, вполне в моём духе. И я знал, как добить себя ещё сильнее – скажем, в профилактических целях, чтобы неповадно было.
Нет, я не корчу трагедию. Я лишь пытаюсь примириться со своими новыми ощущениями, пытаюсь научиться не реагировать на них остро и принимать их как должное. Когда-то это должно было случиться, я знал это, но не предполагал, что так скоро.
- Фрэнк. – В этом баре я бывал часто. Он находится не так далеко от дома, пешком можно дойти, и место здесь не людное, потому что гуляк со стажем не привлекают подобные непопулярные заведения, расположенные в чете жилых домов. Для меня же как раз то, что доктор прописал, я захаживаю сюда практически каждый вечер, чтобы пропустить стопку-другую.
Но сегодня, скажем так, особый случай. Такой, когда дежурная стопка – не срабатывает.
- Да, верно, тяжёлый день. – Коротким кивком отзываюсь на его вопрос о том, не тяжёлый ли у меня был день, и с понимающей улыбкой Фрэнк отворачивается к стеллажу с напитками.
- А ты не разошёлся, нет? – бармен поставил передо мной сразу четыре рюмки виски и поднял вверх указательный палец. – Тогда отлично. Твоё здоровье, Фрэнк.
Старый проказник как в воду глядел, предложенная доза оказалась, что называется, моей любимой. Недостаточной для того, чтобы сильно напиться и до выветривания из головы всех мыслей, но достаточной для того, чтобы притупить их, запаковав глубоко внутри черепной коробки, и сделать максимально болезненными. Подобным образом я «лечился» в те дни, когда в моей практике попадался какой-то особенно горестный случай, способный выбить меня из равновесия; я давал мыслям разгуляться так сильно, чтобы они, как ни парадоксально, но просто-напросто терялись в собственном гаме и становились не отличимыми друг от друга.
Не привыкший много болтать с теми, с кем выпиваю, да и вообще вешать на кого-либо свои переживания, я выбрался из бара уже минут через сорок, когда попытки бармена докопаться до истины мне вконец осточертели. От предложенной бутылки «на вынос» я резко отказался; в конце концов, я ещё не опустился до того уровня, когда смыслом каждого очередного вечера становится цель залить выпитой бутылкой весь прожитой прежде день. Как правило, мне хватает всего пары рюмок, просто чтобы расслабиться и скинуть с плеч накопившуюся за рабочий день тягу.
Гизмо встретил меня дружеским лаем, доносившимся из-за закрытой двери, а лишь только замок мне поддался и я распахнул её, то в грудь мне упёрлись четыре сильные лапы.
- Привет, малыш, привет! – потрепав его по голове, я ввалился через порог в прихожую.
Вы представляете, на что похож каждый мой вечер, когда с работы меня встречает лишь это мохнатое существо? Хотя, конечно, его преданные глаза и виляющий хвост много стоят, но вспомните, что мне – мне тридцать шесть, чёрт возьми.
- Ты выглядишь счастливым, Гизмо, жаль, что не можешь рассказать мне, почему. Весна на тебя так действует, м? – Не удивляйтесь, я привык с ним разговаривать. Ведь многие хозяева разговариваю со своими питомцами, верно? Я давно перестал чувствовать себя странно, хотя по началу разговоры с собакой казались мне полнейшей дикостью.
Тяжёлый грудной выдох, и, оставив пальто на вешалке в прихожей, я проплёлся в кухню – мохнатый вслед за мной, не переставая потявкивать, - машинально плесканул в прозрачный гранёный стакан воды, и осушил его залпом. Ещё одна моя привычка, схожая с привычкой взъерошивать волосы и выражающая неуверенность.
В доме слишком тихо. Не будь у меня пса, я бы, наверное, давно бы сошёл с ума от этой гробовой тишины, преследующей меня каждый раз, когда я возвращаюсь сюда. Иной раз, она напрягает, иной раз – наоборот, приятно обволакивает; сейчас же просто душит.
Лучшим вариантом завершить сегодняшний день, в котором так хочется уже наконец поставить точку, будет, пожалуй, просто лечь спать; с мыслями об этом и верой в то, что завтра – будет лучше, я поднялся наверх, к себе в спальню.
Едва только приоткрыл дверь, как в нос мне ударил до боли – действительно до неё – знакомый цветочный запах, перемешанный с чем-то ещё. Секундный ступор, но затем я сбрасываю с себя это наваждение. Галлюцинации, просто ольфакторные галлюцинации – говорю себе и уверенно шагаю внутрь, прикрывая за собой дверь.
Галлюцинации отступили не сразу, я поморщил нос и снял с крючка за дверью свой домашний халат; лишь потом – заметил её.
Скукожившись на кровати, поджав под себя ноги, с которых даже не была снята обувь, сжимая пальчиками подушку, на моей кровати спала Донна Костнер.
Шокированный и сбитый с толку, я тем не менее не хотел тревожить её сон. Осторожно подступив, я укрыл её халатом, что держал в руках; затем поднял с полу бутылку, стоявшую возле кровати, и хотело было выйти из комнаты, уже приоткрыл её, но в этот момент – тихий заспанный голос, раздавшийся за спиной, осторожно окликнул меня.
- Прошу прощения, Донна, я не хотел разбудить Вас.
Говорю таким тоном, словно это совершенно нормально – посторонняя женщина в моей кровати. Однако в голосе есть уловимое напряжение и сдержанная отстранённость, выдающее с потрохами то, что я лишь крепко держу себя в руках; по этой же причине, не оборачиваюсь на неё, упираюсь взглядом в закрытую дверь.
Точнее, оборачиваюсь, конечно же. Но не сразу, а лишь после её соответствующего вопроса: «Что, Вы даже не посмотрите на меня, Хью?»

+1

4

Донна уснула моментально. Такое странное чувство, когда закрываешь глаза, и тебя поглощает темнота, засасывает в себя, и ты словно летишь, не видя ничего вокруг.
В последний раз женщина спала больше трех часов около месяца назад, если не больше. Иногда ей вообще не удавалось засыпать, проводя бессонные ночи в театре, в клубе или на очередной вечеринке у людей, большинство из которых она даже не сразу вспомнит после бесконечных разговоров, танцев и пьянства. А потом, приходя полностью убитой в свой дом, актриса заваливалась на постель, не осознавая того, что сегодня чрезвычайно важный день, и что откладывать дела на потом просто недопустимо. Но разве ее это волновало тогда, когда голова раскалывалась от похмелья, ноги безумно ломило от усталости, а любой звук был похож на удар бубна с ором индейского вождя.
Бывало, на какое-то время Донна переставала употреблять алкоголь, понимая, что у нее огромный завал в студии, и что на репетиции пьесы она не появлялась больше недели, что просто недопустимо для актера, играющего в театральный сезон.
До сегодняшнего дня женщина старалась пить как можно меньше, и старалась не напиваться, приходя на очередную вечеринку к своей обожаемой подруге по сцене, с которой она играла пару тройку лет назад в Пасадене. На самом деле, это трудно, когда уже ближе к четырем часам утра девяносто пять процентов гостей пьяны в хлам, а у тебя немного кружится голова. Зато Донна убила двух зайцев: потусовалась и смогла после выйти на работу. Нужно привыкать к такому ритму жизни, привыкнешь, и жить станет намного легче и веселее, плюс ко всему, не будет такой бешеной, разрывающей череп головной боли.
Но сегодня Костнер просто понесло, и дело было даже не в алкоголе. Кашель и усталость настолько сбивали женщину с ног, что та не нашла ничего лучше, как выпросить у врача упаковки различных таблеток, которые, как она считает, смогут помочь справиться с недомоганием и отсутствием сна. Любой нормальный человек сказал бы: «Пить и курить надо меньше!», но разве актриса послушается?
А тут еще ссора с сестрой, да такая сильная, убивающая и обидная, что рука женщины сама потянулась сначала к выписанным препаратам, а затем к крепкому алкоголю. Глупый, неосмысленный поступок уставшей, разозленной, обиженной женщины, которую вот-вот сломит ее же жизнь. Таблетки уже лежали на языке, а губы коснулись горлышка бутылки. Горячая жидкость обожгла глотку, но от этого стало как-то легче.
Донна на гнущихся ногах прошла по спальне Уэллера, упала на кровать и окунулась в забвение…
Стоило лишь в комнате появиться хоть малейшему шуму, как Костнер сразу же просыпается. Казалось, после стольких бессонных ночей она должна была спать, как убитая, но чуткий слух готов работать без отдыха.
Актриса медленно открывает тяжелые веки и чувствует на своем теле приятную теплую ткань, слышит глухие шаги и ничего не может понять.
Где я? Это моя кровать? Нет, это не моя кровать, какая-то твердая. Что за?!..
Донна слишком резко поворачивает голову, отчего все начинает плыть перед глазами. Она видит мужской силуэт около двери, и до сих пор не может понять, что к чему. Сначала бормочет что-то невнятное, оглядываясь вокруг.
Наконец, актриса понимает, кто перед ней, и удивленно подскакивает на кровати. Хью Уэллер. В последнее время этот мужчина занимает слишком много места в ее жизни, слишком много значимого места. И это пугало.
-Уэллер, что вы делаете в моем доме?! – удивленно спросила Донна, находясь под действием препаратов, смешанных с выпивкой. Она впервые назвала врача по фамилии, без приставки «мистер». Это старая привычка, но она обычно не распространяется на тех, кого знаешь чуть больше двух недель.
Когда до женщины начало доходить, что она вовсе не у себя дома, и, тем более, не в своей постели, она шумно выдохнула и провела руками по волосам, пытаясь прийти в себя.
-В своем доме. В своем доме, я имела в виду. Ох, Боже, - глухо добавила Донна, приподнимаясь с кровати и елозя каблуками по простыням. Еще немного, и она их порвет.
Хью даже не смотрел на Костнер, и это казалось ей странным. Она помнит, как он сверлил ее глазами в студии, в ресторане, куда они вместе ходили ужинать, даже в госпитале, когда они столкнулись в коридоре сегодня утром. А сейчас он просто не смотрел на нее, и теперь это начало бесить женщину.
-Что, Хью, вы даже не посмотрите на меня? – задала Костнер вопрос провокационным голосом, немного повышая тон, но тут убирая его. – Для вас обычная ситуация – увидеть девушку в своей кровати после работы?
Дура ты, Донна. Дура. Хотя, будь она в своем уме, то не сказала бы этого человеку, который был ей не безразличен. Будь это бизнесмен, с которым она бы крутила интрижку ради крутого секса, то она бы сказала эти слова с легкостью, тем самым провоцируя мужчину. Но Уэллер не должен слышать этих слов. По крайней мере, не сейчас, ни в такой момент.
Донна медленно сползла с кровати, нетвердо ступила на пол, пошатываясь на огромных каблуках, и одернула платье, которое высоко задернулась, пока его владелица крутилась во сне. В комнате было темно, а перед глазами то и дело плавали размывчатые круги, и в голове была пульсация, которая сильно отдавала в уши.
Привычное состояние для женщины, на самом деле, но совсем непривычная ситуация. Костнер даже и не подумала взять свою сумку, которая стояла в углу, а просто шла к выходу, стараясь как можно тверже стоять на ногах. Хотелось спать, хотелось пить, хотелось лежать, но нет, дурную Донну понесло куда-то в сторону двери, где стоял Уэллер.
Подойдя слишком близко к мужчине, актриса взяла бутылку, которую он держал в своей руке, но не собирался отпускать и отдавать ее женщине. Опустив ладонь, Костнер цокнула языком и наклонила шею в разные стороны, чтобы размять ее, а затем посмотрела прямо в глаза Хью.
-Думаю, мне нужно идти. Вы устали, вам не нужно…возиться со мной. Я вам не нужна…сейчас, - на лицо Донна выглядела вполне нормально, почти как обычно, только язык немного заплетался, и в глазах была некая растерянность.
Уэллер не отходил с места. Женщина уже начала нервничать, она все рвалась покинуть эту комнату, но уж точно не хотела этого. Позади нее стояла уютная и мягкая постель, и так хотелось спать. А прямо перед Донной был Хью, и, черт возьми, что он делает с ней? А за его спиной – выход. Выход в привычную пустоту.
-Вы пропустите меня или нет? – Костнер перевела вес на правую ногу, чуть согнув ее в колене, и сложила руки на груди, не отрывая взгляда от лица Уэллера.
Она, безусловно, не хотела уходить. Но что будет, если он отойдет в сторону, дав женщине проход, тем самым отпуская ее?

+1

5

Поворачиваюсь к ней лицом, медленно и с неохотой, уязвлённый её грубым, провокационным тоном. Зубы плотно стиснуты, настолько, что и без того выразительные скулы сейчас кажутся ещё более острыми и выпирающими.
- Вы ошибаетесь, ситуация весьма… необычна.
Отзываюсь растянутым и суховатым, как будто бы потусторонним голосом в ответ на её колкость. Внутри всё напрягается и вытягивается по струночке, я медленно втягиваю носом воздух, в котором витает привкус алкоголя, и приказываю себе оставаться непреклонным и снисходительным по отношению к ней, не свожу с неё глаз, наблюдая за её действиями.
А внутри – внутри слишком спутанные чувства, у меня не получается определить, как именно я отношусь к тому, что вижу её сейчас перед собой. Не могу понять, а мыслительные процессы в голове отчего-то замедленны на столько, что я сам себе кажусь сейчас неоправданно заторможенным. Благо, что это лишь только внутреннее состояние, ничем не выдающее себя снаружи.
В мою привычку давно уже вошла жизнь размеренная, лишённая каких-либо эмоциональных перепадов и душевных встрясок, всех этих игр разума и запутанных лабиринтов между сознанием и ощущениями.  Признаться, к настоящему моменту я уже уверовал в то, что способность к подобным страстям человеческим уже успела во мне атрофироваться и окончательно изжить себя, исчезнуть, будто её никогда и не было.
Но вместе с Костнер пришёл в мою жизнь и конец укладу, ставшему привычным; с каждой нашей встречей она подталкивала меня к новым испытаниям, перед лицом которым я сам себе казался жалким ребёнком, ещё не окрепнувшим морально и не поднявшимся на ноги. Она сбивала меня с толку – она делала это с самого начала, но если раньше я не придавал этому значения и, возможно, даже позволял себе упиваться этим, то сейчас – сейчас мне это не нравилось.
Потому что сейчас мне меньше всего хотелось быть растерянным – не перед ней, но перед самим собой; меньше всего хотелось не понимать, что происходит – не между нами, но во мне.
Замерший как истукан возле входной в мою комнату двери, я по-прежнему не двигаюсь с места, и даже практически не моргаю, словно лишённый возможности пошевелить хоть одним мускулом своего тела. Взгляд, пронзительный и беспощадный в своей внезапной холодности, которая всегда появляется в моменты моей растерянности, в моменты, когда я теряю привычный контроль над собой и ситуацией вокруг, сосредоточен лишь на незваной гостье; ни на мгновение в сторону. Даже дыхание замедлилось, как будто бы притаилось, став чуть более поверхностным, чтобы не мешать мне, приросшему к одному месту и прикованному к ней; я чуть хмурюсь, ловя каждое её неловко движение, кажущееся со стороны немного несуразным и слишком несвойственным для этой женщины и на переносице пролегает морщинка.
Не произношу ни слова, глядя на неё, наблюдая за тем, как медленно она приближается ко мне, нарушая все значимые и незначимые расстояния между нами, и это молчание напрягает меня, от него даже в горле неприятно стягивает. Оно слишком неправильно, пожалуй.
Наверное, мне стоило оказаться, с первых же мгновений, чуть больше гостеприимства и той обыкновенной для меня теплоты, к которой она, быть может, привыкла за те немногие наши с ней встречи. Быть может оказаться чуть более мягким, таким, каким я бываю всегда в любой нормальной ситуации, но – в моих глазах всё было ненормальным; таким же стало и моё поведение, и пока что, пытаясь разобраться в своих ощущениях, я ничего не мог с собой поделать.
Такое внутренне исступление, моральное оцепенение; мало по малу через них пробивается способность здраво мыслить, нужно лишь время.
Её рука ложится на мою, сжимающую бутылку, и пытается вытянуть ту из моей хватки; разумеется – тщетно. Смотря ей в глаза, я мотнул головой, и она сдалась, опустила ладонь.
Мне бы отпустить её, просто отойти в сторону и дать ей уйти, ведь это дало бы свободу не только ей, но и мне самому, но нет – стремившийся избавиться от этих пут, я, тем не менее, твёрдо знал, что последнее, что я могу сделать сейчас, это дать ей просто уйти.
И даже не потому, что мне хочется услышать от неё какого-то здравого объяснения тому, какого чёрта она делает в моём доме, но потому, что кажется, я наконец определился в своих желаниях.
Выслушав её реплику о том, что вероятно ей следует пойти и не доставлять мне хлопот, я снова промолчал, но с места ни сдвинулся – ни на сантиметр в сторону.
Женщина стоит слишком близко. Я отчётливо слышу цветочный аромат, исходящий от её тёмных волос, и столь же отчётливо – запах проглоченного её алкоголя. Так близко, что я, смотря на неё сверху вних сосредоточенным серьёзным взглядом, мог бы пересчитать каждую ресничку. Настолько близко, что слишком сильно сейчас хочется прикоснуться к матовой коже её щёк, провести большим пальцем по рельефу губ, но я не поддаюсь этим порывам. Чёртовым порывам, которые могут свести с ума, которые преследуют меня, идут по пятам.
И ещё так близко, что мне сложно было бы не заметить затуманенного взгляда и расширенных зрачков; становится так очевидно, что она приняла, видимо, какой то препарат, и это заставляет меня нахмуриться ещё сильнее, чем прежде.
- Ммм… - Чуть склонив голову на бок, я щурюсь, как в задумчивости, словно размышляя над произнесённым вопросом. Но задумчивость эта наигранна, а потому не продолжительна.
- Нет. - Произношу я, словно отрезая не только свою фразу, но и отсекая сразу все возможные варианты того, что она просто сейчас возьмёт и уйдёт отсюда. - Я так не думаю.
Чуть мягче, и эта интонация уже куда привычнее, а холодный,  стальной блеск в глазах, который преследовал женщину всё то время, что я не сводил с неё взгляда с тех самых пор, как повернулся к ней лицом, наконец, немного утихает.
Она не отходит от меня ни на шаг, видимо, настырничает и всё ещё верит в том, что я дам ей пройти, но я просто продолжаю всё так же сверху вниз смотреть в её глаза, не двигаясь ни влево, ни вправо, не производя вообще каких-либо движений.
- Вы пришли в мой дом, уснули в моей спальне на моей кровати, чуть было не выгнали меня и – ах да – очевидно, что–то приняли, запив это крепким алкоголем…
Говорю очень чётко, а на лице не дрогает ни один мускул; Донна пытается не сводить с моего лица глаз точно так же, как и я с её, но в этой битве двух взглядов из нас обоих на провал обречена она.
- …так что я, как минимум, рассчитываю на…
Откровение. Да, я жаждал, чтобы она раскрылась мне. Стала мягкой и податливой, как и полагается столь прекрасной женщине, как она, доверилась мне и поговорила со мной, но, к сожалению, это всё – последнее, на что я мог надеяться, особенно сейчас.
- Объяснение.
Левая бровь вопросительно изогнулась, а взгляд обрёл обратно свои более-менее добрые и снисходительные краски. Голос требовательный, но тем не менее, не жёсткий - мне не хотелось её отпугнуть и оттолкнуть от себя ещё больше, она и так не была настроена так положительно по отношению ко мне, как хотелось бы.
Меня швыряет от полюса к полюсу. Что, чёрт побери, она творит со мной.

+1

6

Расстояние между ними практически нет. Донна стоит вплотную к Хью, вдыхает аромат его одеколона вперемешку с едва уловимым запахом горького шоколада, который пробуждает в голове старые воспоминания.
Удивительно, насколько сильно можно сблизиться с человеком всего лишь за какие-то несколько встреч, когда как с некоторыми людьми невозможно найти общего языка за много лет общения. С Уэллером женщине одновременно легко и напряженно находиться рядом. Нормально воспринимать этого мужчину ей мешает та химия, что летает в воздухе, когда они находятся рядом друг с другом, и сердце начинает биться чаще.
А Донна и забыла, что такое по-настоящему испытывать чувства к мужчине. Обычно она ничего не чувствует к своим ухажерам, кроме сексуального влечения или простой симпатии, и, в свою очередь, такие отношения ни во что серьезное никогда не перерастают.
Хью же пробуждает в женщине что-то необычное, непривычное, и это действительно пугает ее. Костнер не верит во всю эту чепуху с поиском своей второй половинки и любви с первого взгляда, но чем объяснить то, что эти двое при первой встрече тянулись друг к другу, как два магнита? Такого с актрисой никогда не было, вот поэтому эти чувства и вызывают в ней панический страх.
Она ведь совсем не знает этого человека, а он не знает ее. Хью, безусловно, видел ее на сцене, ему нравится ее игра и он восхищается ею, но будет ли он восхищаться той Донной Костнер, на которой не надета маска очередной ее героини, и она не стоит перед ним на сцене, преисполненная грацией и бурей чувств, отражаемых в голосе и в движениях тела.
Сейчас она стояла перед ним, находясь под действием коктейля из снотворного и выпитого из горла виски, и была совсем не той женщиной, на которую Уэллер обратил внимание в студии. Думал ли он, что когда-нибудь увидит Донну вот такую вот, красиво одетую, накрашенную, ухоженную, но практически сломленную и одинокую?
Хью не давал актрисе проходу, и явно не собирался вообще куда-либо ее отпускать. Взгляд у него был холодный, настойчивый, и непривычно было видеть эту острую решительность в глазах мужчины.
Уэллер требовал объяснений, и в голосе слышалась все та же настойчивость, которая не даст женщине уйти или увернуться от разговора.
-Да, ну и что? – говорила Донна о своих поступках за последние несколько часов так, будто это было чем-то обыденным для нее, и ее будто бы удивляло то, как ко всему этому отнесся мужчина. – Объяснения, объяснения…. Мне бы кто объяснил, что я вообще здесь делаю.
Костнер действительно не понимала, что заставило ее остановиться возле дома этого мужчины, войти в него, начать хозяйничать в мини-баре, а затем подняться в спальню и улечься на кровати. Все эти действия были, как в тумане, и сейчас было совершенно не подходящее время для их обдумывания. Голова кружилась, пульс был учащенный, и в комнате температура то резко поднималась до того, что становилось невыносимо жарко, то опускалась до той отметки, когда начинают леденеть пальцы и по всему телу бежит мелкая дрожь.
А Хью еще хочет от нее объяснений. Женщине есть, что сказать, и этих слов очень много. В них много злобы, прежде всего, на саму себя, много обиды, много отчаяния, и так хочется ими поделиться с тем, кто готов выслушать, и кто сможет их понять.
-Что вы хотите услышать, Хью? Признайтесь, что вами просто движет любопытство, и вы совершенно не против, что я немного нарушила в вашем доме порядок и решила прилечь на вашу кровать, - Донна немного повысила тон, на ее лице не было ни намека на улыбку, одно лишь напряжение. - Не такая я вам нравлюсь, не так ли?
Так хочется его обнять, вцепиться пальцами в его рубашку и уткнуться носом в его плечо, до которого сейчас она как раз доставала, стоя на высоких шпильках. Хочется ощутить поддержку, силу, которая не даст Костнер упасть и сломиться от усталости, и так хотелось найти эту поддержку в этом мужчине.
Но актриса стояла на своем месте, лишь только приблизилась еще немного в сторону Хью, не отрывая взгляда от его лица.
Она не решалась. Она ждала ответной инициативы, потому что боялась сделать то, что может его оттолкнуть.
-Чего вы ждете, мистер Уэллер? – понизив голос, спросила Донна, облизывая губы. Перед глазами все еще плавали круги, но язык стал меньше заплетаться, и, черт возьми, женщиной движет этот туман в голове, потому что иначе решилась бы она бросить вызов Хью, стоя перед ним слишком близко, стирая все дозволенные границы?
Она не понимала, чего добивалась. Утешения, поддержки, простых объятий, чего? И главное – чего добивался сам мужчина?
Слишком большое напряжение, что даже дышать становится тяжело.
Что сейчас, черт возьми, происходит?

+1

7

На самом деле – они и не нужны мне были, её объяснения.
Не то, чтобы мы всё в этой ситуации было ясно – нет, напротив, я ощущал себя слепым котёнком, но тем не менее, я бы не хотел их услышать; и, наверное, то, что я испытываю перед ними, теми объяснениями, которых к счастью она и сама не могла мне дать, это самый настоящий страх.
Едва ли она пришла в мой дом осознанно, едва ли действительно хотела этого, ведь можно ли в таком состоянии вообще хоть в чём-то разбираться и отдавать себе отчёт в том, что происходит вокруг, отдавать отчёт о собственных решениях и действовать последовательно и обдуманно? Не думаю, и вы ведь разделите со мной это мнение, согласитесь, оно слишком очевидно.
Одна только мысль об этом, очень чёткая и ясная, не позволяющая безрассудству затуманить сейчас моё сознание сплошной непроходимой пеленой дурмана, отдаётся болезненной пульсацией в виске; ещё немного и от неё, я уверен, кровь могла бы застыть в жилах, прекращая свой бесконечный поток. Это чёртово осознание, оно убивает меня, серьёзно.
Она бы не пришла сюда, не будь она под действием неизвестного мне препарата и будь её здравый рассудок в этот вечер при ней, не пришла бы ни за что – я точно знаю.
Притуплённая уверенность в том, что назавтра женщина в лучшем случаи не вспомнит о том, что сегодня была здесь, в этом доме и стояла вот так передо мной, а в худшем – обязательно пожалеет об этом и возненавидит себя за такую оплошность, сковывает и не даёт пошевельнуться. Лишает даже желание попытаться вернуть себе контроль над собой и встрепенуться.
Не устану повторять, что женщины никогда не были моей слабостью; я мог противиться и противостоять воздействию любой из них. Кроме, как становится очевидной, одной. Она заставляет меня страшиться собственных ощущений и повергает в оцепенение, но – она даже не знает, наверняка не подозревает даже об этом. Может, оно и к лучшему, зачем.
Пропускаю мимо ушей её вопрос о том, не нравится ли она мне. Не просто пропускаю и оставляю без ответа, но и тут же стараюсь о нём забыть, лишь бы не поддаться порыву, лишь бы сохранить это молчание, лишь бы никакие слова не вырвались сейчас наружу.
Согласиться с ней – вы, верно, шутите, а у меня не повернулся бы язык, и не пошевелилась бы шея, чтобы хотя бы кивнуть в знак согласия. Даже будучи такой, она не вызывает у меня негативных чувств. Наверное, потому, что всё успело зайти уже так далеко. Но и опровергнуть их, эти её слова – это выше моих сил. Ведь произнести вслух, пусть даже невзначай, пусть даже выраженное в одном «это не так» своё признание – это значит признаться в первую очередь не ей самой, но себе. А признаться в этом себе это последнее, на что у меня хватит сил.
Лишь продолжаю сверлить её взглядом, силюсь прочитать её мысли, проглядеть насквозь и хотя бы чуть-чуть понять её в этот момент; конечно же, тщетно. Удивительно, как она ещё не влепила мне пощёчину, настолько наглыми стали моя настойчивость и непоколебимость.
- Мною движет…  Не любопытство.
Пусть и запоздало, но я опровергаю одну из её теорий, севшим, высохшим в виду моей немногословности голосом. Совершенно точно не любопытство, даже близко нет.
Какой же надломленной она выглядит сейчас. Хрупкая женщина, которая в одиночку тащит на своих точеных плечиках какой-то неведомый мне груз. Упорно ползёт вперёд под своим персональным гнётом, но не хочет поделиться им со мной – ещё утром оттолкнула меня.
Но сейчас всё немного иначе, глубже, пожалуй даже сложнее и запутаннее. Сейчас она здесь, передо мной, и что бы ни правило ей в этот вечер, но она пришла именно сюда, именно ко мне; когда перед ней лежало столько путей, она выбрала дорогу, ту самую, что ведёт ко мне.
И нужно бы не дать ей упасть – даже если она не нуждается в этом; слепо простить ей все её колкости и неоправданные слова и прижать к себе, как маленькую, потерянную в огромном мире девочку – даже если она оттолкнёт или выпустить когти.
Господи, Уэллер, да помоги ты ей уже! Сбрось с себя путы оцепенения и протяни ей руку помощи; протяни, даже если она этого не хочет, ведь ты не умрёшь, если она отвернётся от тебя в этот момент. Ты никогда не узнаешь, пока не предпримешь попытки, так какого же чёрта.
«Чего же Вы ждёте, мистер Уэллер?» - тихо спрашивает она, и я глубоко втягиваю носом воздух, в надежде, что новая порция сможет дать мне наконец свободу от своего застоя.
В конце концов, мне удаётся взять себя в руки, прекратить быть этим бесчувственным истуканом; не вполне понимаю, чего она хочет от меня, что ей нужно в этот момент, но тем не менее.
Ещё утром она была готова накинуться на меня лишь из-за одного невинного вопроса о её здоровье, ещё утром выстроила между нами каменную стену, но если я не наплюю на эту её отстраненность сейчас и не настою на своём – я ведь не желаю ей зла, в самом деле, - то никогда уже мне не предоставится возможности это упущение исправить.
Мои тёплые ладони ложатся на её плечи, чуть сжимают матовую бархатную кожу.
- Я жду только одного, - произношу я, чуть с хрипотцой, заглядывая ей в глаза, но уже без былой остроты, - Что ты всё-таки спрячешь свои шипы и перестанешь на меня бросаться.
Перейти на «ты» вдруг оказалось совсем несложным. Возможно, атмосфера и обстановка располагает – мы один на один, в моей комнате, и это вроде бы значит, что многие границы уже оставлены позади; возможно – внутреннее состояние. Так или иначе, это «ты» не разрезало слух, а прозвучало вполне естественно, и уж точно куда теплее и проще, чем пресловутое «Вы».
- Послушай. Я вовсе не хочу причинять тебе дискомфорт и ни на что не претендую - ни на твою самостоятельность, ни на что-либо ещё, если тебе нравится пытаться казаться железной - пожалуйста, это твоё дело.
Невольно, сама собой мне вспоминается наше утреннее столкновение в госпитале и то, как резко и остро она среагировала на мельчайшее проявление заботы с моей сторону; становится неловко, я вдруг чувствую себя глупо, но, тем не менее, не отпускаю её из своей хватки.
- Но пока ты в таком состоянии, я тебя одну никуда не отпущу, слышишь? Просто прими это, как факт, я не дам тебе уйти.
Даже сейчас, когда я обеими руками удерживаю её за плечи, она не твердо стоит на ногах и ощутимо покачивается из стороны в сторону.
На самом деле, мне не нужны были её объяснения, и мне не хотелось разбираться в том, почему она здесь и пришла бы она сюда в своём обыкновенном состоянии.
Мне нужна была она. И глупо теперь это отрицать, когда смотришь на неё таким взглядом, когда хочешь укрыть её ото всего, что гнетёт и мучает её сейчас. Лишь бы она только позволила. Я уже почти готов просить её вслух об этом позволении.

+1

8

Сейчас, в данный момент, эти двое, мужчина и женщина, рушили огромную стену, которая стояла между ними и не давала им прохода друг к другу. Это очень странная, напряженная ситуация, когда они все еще держаться на дистанции, но маленькими шагами приближаются друг к другу, и любое прикосновение, любое слово играет важную роль.
Возможно, этого никогда бы не произошло, не приди Донна, накачанная таблетками, алкоголем и злобой на весь мир в дом мужчины и не устрой ему настоящий сюрприз. В который раз женщина может убедиться, что спонтанные решения и поступки могут сильно повлиять на жизнь и судьбу, нежели заранее продуманные цели и поставленные на много лет вперед планы. Костнер могла проехать мимо дома врача, не обратив внимания на вывеску с названием улицы, свернуть за угол и поехать вперед, выбирая свою конечную остановку. Возможно, сейчас она бы сидела в баре, выпивая вторую бутылку дорогущего алкоголя, угощала бы всех посетителей и, скорее всего, вовсю бы флиртовала с дорого одетым мужиком, у которого в стакане плескается недопитый виски. А потом бы они поехали к нему, она бы осталась у него на ночь, а с утра пораньше ушла бы, не оставив даже номера телефона.
Или все было бы проще простого: Донна поехала бы домой, напилась до чертиков, побила бы всю посуду, которой и так никогда не пользуется, а потом, под утро, улеглась бы спать прямо на диване в гостиной.
Но сейчас женщина стоит перед Уэллером, покачиваясь из стороны в сторону от головокружения, смотрит ему прямо в глаза и не понятно чего таким образом добивается.
А как вы считаете, какой из этих трех вариантов является лучшим завершением этого тяжелого дня? А, впрочем, это уже не важно.
И тут Хью положил свои ладони на ее плечи. Это было довольно неожиданно для женщины, и та заметно напряглась, кинув удивленный взгляд на мужчину.
Этот жест не показался Донне жестом поддержки, обычно так делают, когда хотят утешить человека, но старательно соблюдают дистанцию, чтобы не нарушить невидимых границ. Костнер стояла, как вкопанная, стараясь прогнать чертов туман из своей головы, сосредотачиваясь на словах Уэллера. Она поймала себя на мысли, что рада этому переходу от делового «Вы» на доверительное «Ты», потому что они больше не состоят в тех отношениях, которые требуют прелюдий. Вообще они не состоят в них с того момента, как оказались рядом в театральной студии, изображая своих героев, но это тоже уже не важно.
-Ну нет, я не могу перестать на тебя бросаться, потому что я и не начинала, - ответила Донна с искренним удивлением, чуть хмуря брови. Старательно прокрутив в голове все последние встречи и их разговоры, женщина сделала вывод, что не было таких моментов, когда она срывалась на нем или выпускала, как он выразился, «свои шипы».
Ох, поверь, если это действительно было, то это еще цветочки.
-Я и не пытаюсь казаться железной! – вдруг выкрикнула Костнер, резко скидывая руки Хью со своих плеч, и ей едва удалось удержаться на ногах, потеряв опору. – Я такая и есть. Железная! Холодная! Можешь называть меня, как хочешь.
Но уж кем, а холодной Донна никогда не была. Она как бомба, стоит лишь поджечь фитилек, и через несколько мгновений она взрывается и устраивает настоящий пожар.
Та особенность характера, которую мало кто терпит и мало кто может стараться не замечать. Костнер умеет держать себя в руках в определенных ситуациях, но ее, ни в коем случае, нельзя выводить из себя. Выводить Донну Костнер из себя нельзя, ни при каких обстоятельствах, и лишь малая часть людей способна выдержать эту женщину, ответить ей, и, возможно, отправить в нокаут. После такого назвать ее холодной язык просто не повернется.
И разве может холодная и неприступная женщина сделать то, что она сделала только что? Возможно, будь Донна не под градусом и не под таблетками, она бы не сделала этого вот так просто.
«Не дам тебе уйти». Как, оказывается, много могут сделать эти слова с одним человеком. Все, чего Костнер сейчас желала, так это поддержки, и особенно она желала поддержки со стороны этого мужчины.
Руки актрисы сами потянулись к шее Уэллера, а тело само прижалось к его груди. Донна обхватила Хью, уткнувшись носом в его ключицу и вдыхая дурманящий запах одеколона.
Возможно, находясь в своем уме, женщине пришлось бы отважно решиться на этот шаг, когда как в настоящий момент она сделала это с легкостью, поддавшись порыву чувств. Еще несколько секунд назад она чуть не накричала на врача, а теперь заключает его в крепкие объятия.
Вот она, женская логика! Что еще можно сказать.
Донна долго не отпускала Уэллера. На языке вертелось одно слово, которое она никак не могла произнести, держа его в себе, пробуя на вкус, ведь оно было настолько искренним, что произносить его было страшно, непривычно. Вдруг голос предательски задрожит, или станет слишком мягким и вызовет слезы на глазах, которые потом уже не остановишь.
Сделав глубокий вдох, Костнер положила щеку на правое плечо мужчины, опуская ладони на его руки.
-Спасибо тебе, - да, как она и думала, голос немного дрогнул, но не было намека даже на одну слезинку. Даже в состоянии опьянения и под антидепрессантами вы не увидите актрису плачущей. Нет, ни за что.
Донна отстранилась от Хью и сделала шаг назад. И знаете, что-то изменилось. К огромному напряжению между ними двоими появилось еще и чувство близости, и оно было настолько откровенно ощутимо, что дышать становилось еще тяжелее.
А держаться Костнер стало легче. Нет, не в физическом плане, а в моральном. Она чувствовала Уэллера рядом с собой, и будет чувствовать, даже ели они не будут находиться рядом друг с другом.
Жаль, что это не помогает ногам держаться прямо, стоя на огромных каблуках.

+1

9

Она так забавно хмурит брови и говорит мне о том, что ещё и не начинала на меня бросаться, - в эту её искренность я, конечно же, верю, но ничего не произношу в ответ. Лишь легонько ухмыляюсь и на секунду-другую отвожу глаза в сторону, чтобы затем снова взглянуть на неё.
Когда-нибудь она, быть может, поймёт. Узнает без моих подсказок и почувствует так же, как я, что под шипами я подразумевал вовсе не прозаичные женские срывы и истерики всякого дурного характера – возможно, когда-то это случится, а я не стану рассказывать ей об этом сам.
Просто её присутствие рядом со мной вдруг оказалось слишком важным. Настолько, что травмирующих факторов становится вокруг очень много, и все они весьма естественны на фоне желания находиться с человеком на одной волне. Любая негативная эмоция с её стороны, вызванная непробиваемым недопониманием и не желанием услышать и понять, все её попытки закрыться от меня в кокон самозащиты и железной брони, которые она предпринимает с завидной регулярностью - всё это сродни настоящим шипам. Они оставляют за собой едва ли заметные, но вполне ощутимые, болезненные, многочисленные ссадины.
Сама того не замечая, она стала непозволительно значимой. Не конкретно сегодня, здесь и сейчас, но за то непродолжительное время, что я знал её; однако обрушилась на меня эта самая значимость в полной своей мере именно сегодня, именно здесь, и сейчас.
И теперь мне приходилось держать себя в руках, чтобы не прогнуться под этим губительным осознанием и самому не наброситься за женщину в попытках выбить из неё эту чёртову «железность» и непробиваемость, в попытках добиться от неё снисхождения и расположения до самого последнего грамма. Приходится твердить себе, мысленно, что только глупец может желать получить всего и сразу. Но рядом с нею, наверное, простительно быть глупцом.
Её порыв оказался таким внезапным – действительно неожиданным и нежданным – что я чуть было не отпрянул назад; не отпрянул и через мгновение обнаружил её у себя в объятьях.
Осторожно, но тем не менее крепко, одной рукой я прижал её к себе так сильно, словно обнимал не в первый, но в самый последний в своей жизни раз, а вторая ладонь аккуратно приземлилась на затылок и пальцы тут же закопались в мягкие шелковистые прядки тёмных волос Донны.
- Конечно, железная. – Тихо, таким «громким шёпотом» произношу я, когда женщина притихает, приникнув к моей груди. Прислушиваюсь к её дыханию, затаивая своё, и боюсь лишний раз пошевельнуться, вдруг это встрепенёт и отпугнёт её, как испуганную птицу.
- Ты действительно очень сильная женщина, - голос такой мягкий и приглушённый, таким, наверное, читают детям на ночь сказки. – Но даже сильным людям иногда нужен отдых.
Склоняю голову к её макушке, едва не касаясь носом растрёпанных волос, а аромат её душистого шампуня тут же заполоняет собой всё вокруг, остаётся единственным запахом в комнате.
- Поэтому если вдруг, - делаю нажим на слове «вдруг», чтобы не показаться навязчивым.
- Если вдруг тебе когда-нибудь захочется побыть просто обыкновенной женщиной, а не рыцарем в латных доспехах… То я просто отвернусь и сделаю вид, что ничего не вижу. Правда. Слово скаута, и никто ничего никогда не узнает.
Сделаю вид, что не вижу её слабостей, ведь она так не любит их показывать, но тем не менее буду бесконечно счастлив разделить их с ней и стать для неё опорой. Но – нужно время. Вероятно, много времени, но я уже делал для себя выводы и готовился смиренно ждать.
Она, конечно же, стала мне нужна. Не знаю, в какой точно момент, в какую секунду из всех проведённых рядом с ней это произошло, но стоя сейчас здесь, в полумраке своей комнаты и прижимая её к своей груди, я слишком чётко понимал, что она нужна мне вся без остатка. И что я, вероятно, сойду с ума до тех пор, пока дождусь её – открытую и настоящую – в своей жизни.
Она успела стать для меня нужной столь стремительно и уверенно, что теперь я не мог контролировать свои желания, никак не получалось взять над ними верх, утихомирить их.
И я ни за что не поверю, что все эти чувства – это лишь отголоски комнатного сумрака, лишь плоды моего сознания, в которое ударил принятый ранее крепкий алкоголь. Хотя он действительно стал много больше ощутимым, в висках заломило, а голова налилась лёгким, но ощутимым свинцом, обволакивающим, словно дымка плотного утреннего тумана.
Донна мягко отстранилась от меня, и я покорно отпустил её, убрав руки, и снова сфокусировал на её лице свой взгляд. Кожа женщины мерцает в полосках пробивающегося из-за тёмных штор на окнах света; наверное, с пол-минуты я просто не сводил с неё глаз, а затем, как заворожённый, снова сократил это небольшое расстояние между нами. Расстояние в один единственный шаг.
Мне хотелось оставаться трезвым и здравомыслящим, и речь идёт не только о четырёх стопках виски, выпитых в баре; нет, помимо них, здесь было и другое. Я держался изо всех сил, но потом моя оборона пошатнулась, чтобы затем значительно сдать свои позиции.
- Донна, ты... - Бормочу, а рука осторожно потянулась к лицу женщины, легко коснулась её щеки и затем легла на поверхность матовой кожи, слегка поглаживая и изучая её гладкий рельеф.
- Ты чертовка. – Выдыхаю это слово, наконец-то произношу его вслух, наконец-то оно перестанет крутиться лишь у меня в голове, и облизываю пересохшие губы.
Горло неприятно стягивает, а голос сел, словно от жажды. Проделки жара, витающего сейчас в моей  комнате; если не по всей, так между нами двумя – точно.
Донна ни на секунду не посмотрит в сторону, впивается взглядом в мои глаза, а я не могу от неё оторваться. Опасение, что вот-вот и она оттолкнёт меня в сторону, заставляет руку немного подрагивать в неуверенности, но оторваться – нет, всё равно не могу. Свободная рука вновь ложится на талию женщины, и я тихонечко, без видимо усилия на тот случай если вдруг повстречаю препятствие, притягиваю женщину к себе ближе. 
Очертив подушечкой большого пальца скулу, рука мягко соскользнула по боковой поверхности шеи до уровня ключицы, осторожно и плавно – мне хотелось впитать в себя волнительные ощущения от этого вольного прикосновения к неприкрытой платьем части её тела.
- Натуральная чертовка, - повторяю, на сей раз, горячим шёпотом. Мне нравится называть её так; не столь сильно, как нравится называть её «моей донной», но в контексте данной ситуации это «моя» прозвучало бы, пожалуй, слишком уж нагло и откровенно, заявляя права. А никаких прав я предъявлять не собирался, во всяком случаи, не сейчас. И не потому, что не хотел, а потому что понимал, что не время. Удивительно, как мне ещё удаётся подбирать слова.
Расстояние между нашими лицами минимально и потому горячий шёпот приходится ей в самые губы, она тут же облизывает их – специально ли, случайно ли – манящим жестом.
Я чуть сжимаю её талию, цепляясь за скользящую ткань платья, которая тут же собирается под пальцами, а вторая рука поднимается от ключицы выше, обратно на шею, заднюю её поверхность и кончики пальцев тут же зарываются в волосы.  Убив между нами последние миллиметры, с нескрываемой жадностью я ловлю её губы, и в этот момент – прошибает разряд.
Поцелуй заканчивается, не успев начаться; я нервно сглатываю и еле слышно произношу слова извинения. То ли за то, что прервал его, то ли за то, что вообще начал, но скорее – за второе. Не отреагировала бы она пощёчиной, если бы была трезва? Возможно, отреагировала бы, а возможно мне вообще не представилось бы возможности прикоснуться к ней вот так беспрепятственно. Мысли об этом, о неправильности происходящего, внезапно заполняют мою голову, и именно они заставляют меня на несколько миллиметров отстраниться от лица желанной – и не только физически – женщины.
- Ты… - однако нет, я не выпустил её, всё ещё держу её в своих руках и заглядываю в глаза.
– Ты наверное жутко устала… - вот только хватка моя чуть ослабела, я слегка разжал пальцы, что сжимали линию талии, чтобы женщина, при желании, могла легко от меня ускользнуть.
Чуть разжал, но не выпустил её из своих рук; сейчас это выше моих сил и я отпущу её только в том случаи, если она сама отстранится.
- Так что если тебе что-то нужно, ты скажи.
Идиот? Неа, гостеприимный хозяин, который вдруг вспомнил, что ничего не успел предложить своей гостье, чтобы та могла ощущать себя как дома.
- Ну там… чай попить, душ принять, переодеться, лечь спать. Ты же еле на ногах… держишься. - Снова бормочу, немного сбивчиво и тихо. - Сними уже эти дурацкие туфли.
Выгляжу, наверное, в её глазах самым настоящим потерянным мальчишкой. И мысль о последнем заставляет чувствовать себя крайне неловко – оплошать в глазах Донны Костнер?
Да, Уэллер. Ты натуральный идиот.

+1

10

Когда Донна впервые встретила Хью Уэллера, она и не подозревала, что их мимолетное общение перерастет в нечто большее…. Нет, не в нечто большее. В нечто особенное.
То, что сейчас происходит между ними – нечто невероятное, именно особенное, что нельзя испытывать часто, нельзя привыкнуть к этому, нельзя быть к этому готовым. Между ними происходит то, что нельзя описать одним словом и даже несколькими словами.
Когда Костнер впервые посмотрела на мужчину, ей почему-то сразу захотелось улыбнуться, просто так, и уголки губ немного приподнялись вверх, когда взгляд коснулся его лица. Тогда женщина не придала этой мимолетной улыбке никакого значения, хотя мало что может вызвать этот искренний порыв проявления чувств, будь то улыбка или неловкое движение телом. А потом актриса начала что-то чувствовать.
Время от времени она то и дело быстро находила Хью среди всех своих учеников, смотрела на него несколько секунд, а затем отворачивалась и заглядывала в глаза остальным, обращаясь одновременно ко всем и к каждому из них.
Когда она предложила ему разыграть небольшую постановку, она не надеялась на такой порыв желания, в душе прося, чтобы он не согласился, потому что ей было некомфортно находиться с мужчиной в одном помещении, не то что на расстоянии вытянутой руки. Некомфортно в хорошем смысле, в том самом смысле, когда не знаешь, куда деть руки и смотреть ли собеседнику в глаза. Донна долго отодвигала свои чувства и эмоции в ящик, а под конец небольшого выступления дуэтом, когда воздух был раскален до предела, она позволила им заполнить ее от макушки до самых ног. А потом снова спрятала их, стараясь не думать ни о чем, что произошло с ней за последние десять минут.
Время шло, Костнер и Уэллер сначала виделись в студии – этого нельзя было избежать, затем они раз поужинали, виделись в общественных местах, и тогда встречи были случайны, а случайности в Сакраменто, как известно, случаются очень часто.
Донна чувствует тепло и притяжение к Хью, такое впечатление, что что-то подталкивает ее к нему, и наоборот. Может, это что-то сегодня направило накаченное всякой дрянью тело актрисы в дом этого мужчины, и там, только что, решились все вопросы, которые они успели сами себе задать.
После объятий женщина отпрянула, и между ними на долю секунды образовалось расстояние в один шаг, но казалось, что это была целая пропасть. А потом Уэллер снова сократил его, и встал так близко, что Донна чувствовала на себе прерывистое дыхание. Она слушала голос мужчины, почувствовала его руки на своей талии, на своей шее. Она просто слушала, чувствовала, смотрела в глаза, тонула в них. Отчасти женщина была поглощена туманом в своей голове, отчасти – самим Хью.
Когда он резко притянул ее к себе и впился в ее губы, Костнер вздрогнула, и ответила с той же силой и желанием, что и мужчина. А потом он отстранился, и Донна сначала вопросительно посмотрела на него, как бы говоря: «Зачем остановился?», а потом фыркнула, услышав его заботу насчет ее состояния.
Сейчас нет никакой усталости, актриса забыла про нее, положив руки на его предплечья.
-Немного, - только и выдавила из себя Донна, а когда почувствовала, что руки Уэллера слабеют, и он дает ей шанс выбирать, отойти или остаться рядом с ним, она без сомнений выбирает второе.
-Что мне сейчас нужно? – отвечает Костнер низким, плавным голосом, приближая лицом к Хью. – Чай не хочу, в душ не пойду, переодеться не во что, если только просто раздеться, - неужели это она говорит? – Так что…
Донна кладет правую руку на шею Уэллера, а пальцы левой руки забираются в темные непослушные волосы, и женщина притягивает заботливого хозяина дома к себе, жадно впиваясь в губы.
Вот что-что, а в этом плане у Костнер за плечами ой как много опыта. А если соединить этот опыт с огромным желанием и страстью, то получается невероятный взрывной коктейль.
По спине женщины бегут мурашки, руки ложатся на мужские плечи, пальцы впиваются в них, жамкая под собой рубашку. Актриса сильнее прижимается к Уэллеру, руки то скользят по волосам, то крепко переплетаются на шее.
Если бы женщина была трезвой, делала бы она то, что делает прямо сейчас? Не знаю. Возможно. У Донны есть слабость к напряженной обстановке, после которой обычно следует то, что происходит в данный момент. Только сейчас все совершенно по-другому.
Актриса действительно хочет этого мужчину. И в физическом плане, и в моральном. Она в нем нуждается, и она это поняла, как только он не дал ей покинуть свою комнату. Костнер поняла, что и она ему тоже нужна. И если бы она отошла, не ответила бы ему, то потеряла бы огромный шанс. Шанс быть кому-то нужной.
Поцелуй длился около минуты, может, чуть дольше, где-то на пару-тройку секунд, и Донна постепенно отстранилась от губ Хью. Они оба тяжело дышали, как будто после трехкилометровой пробежки, и не выпускали друг друга из рук.
Женщина постаралась сделать шаг назад, но мужчина не позволил. Она слегка улыбнулась, заглядывая ему прямо в глаза, а потом, положив ладони на его руки, медленно отстранилась.
Они молчали. Актриса прошла мимо Уэллера на каблуках, задела его плечом, на этот раз специально, впервые она сделала это специально. Подойдя к тому месту, где Хью оставил бутылку виски, Донна взяла ее, а потом взяла два стакана, стоявшие на тумбочке возле кровати. Она разлила янтарную жидкость, поставила бутылку на кровать, подошла к Уэллеру - снова близко, очень близко – и протянула ему одну порцию.
-Сегодняшний вечер полон безумия, - на губах Костнер появляется лисья улыбка. – Так пусть он продолжается. Пусть все заполнится безумием…
Донна разом осушила стакан, закидывая голову назад, а потом снова поцеловала мужчину, сильно, впиваясь в губы, и снова отстранилась.
В ее глазах горел огонь. Самый настоящий огонь, сделанный из желания, азарта, алкогольного опьянения и остатка побочного действия от антидепрессантов.
Это было безумием. Настоящим безумием.

Отредактировано Donna Costner (2014-03-29 14:01:50)

+1

11

Не выскользнув из моих объятий в тот момент, когда я предоставил ей такую возможность, она переворачивала с ног на голову весь наш с ней маленький мир. Не свой собственный – хотя возможно и его, не мой личный – впрочем, тоже вероятно, но наш общий. Наш мирок, который ещё только-только начинал образовываться вокруг нас и медленно сплетать нас в пока что ещё очень хрупкое и невесомое единое целое, шатко устаканиваться в своих позициях и с робостью заявлять о своём начинающем существовании. Но он – наш, уже сейчас.
Женщина оказалась смелее и решительнее, чем я. Были ли её смелость и решительность вызваны непосредственно принятыми таблетками, чьё действие усилилось после первого же глотка крепкого алкоголя, или же исходили откуда-то извне и являлись неким подсознательным порывом, который можно было бы принять за подспудную искренность – я не знаю.
- Есть во что, я мог бы одолжить тебе свой халат.
Но эта фраза, которую я успел произнести прежде, чем вновь повстречаться с губами Костнер, буквально на лету утратила свой смысл и растворилась в пространстве, не коснувшись даже слегка сознания женщины. Она изначально была невесомой и незначимой, потому что ощутив на своей шее тёплые ладошки и её тонкие пальчики в своих волосах, я тут же мягко поддался ей, подался навстречу и, не заставив её ждать, с ещё большей жадностью, чем прежде, ответил на поцелуй.
Возможно, принимая такую решительность с её стороны и позволяя ей сейчас целиком и полностью управлять ситуацией, полагаясь на свои собственные желания, я пытался сам себя избавить от ответственности за свои действия. За то, что женщина пребывает в том состоянии, в котором тяжело размышлять здраво и которое затуманивает истинные мысли; за то, что и сам не совсем трезв, а от того не в состоянии бороться не то, чтобы с притягательностью манящей Донны Костнер – как это вообще возможно, особенно тогда, когда она только играет на этом, - но и с самим собой, со своими собственными желаниями и порывами.
Мысли о правильности и неправильности происходящего, как назойливые мухи, с огромной скоростью проносились в моей голове, но я старательно отбивался от них, не давал им возможности прочно закрепиться внутри и дать свои плоды, превратившиеся бы, в последствии, в настоящее самоедство. Крепче прижимая Донну к себе, сильнее вцепляясь пальцами в её тело сквозь скомканную ткань чёрного платья, требовательнее впиваясь в её губы в этом поцелуе,  я укреплял свою оборону, которая перед самим собой и рушил ту, которая перед женщиной.
Не могу сказать точно, как долго длился наш поцелуй, походивший на поцелуй двоих изголодавшихся людей своей жадностью и страстностью. Но я не выпускал её из своей цепкой хватки до тех пор, пока она сама этого не захотела; испытывал её губы под напористым натиском своих столь долго, сколь она могла этого выдержать, прежде чем мягко отпрянуть назад, чтобы выровнять сбившееся дыхание – тяжёлое, прерывисто, и горячее.
И мне понадобилось сделать усилие, чтобы разжать руки, когда она скользнула по ним своими ладошками, опуская затем их на мои ладони, прежде чем отойти от меня. Едва она отстранилась, я глубоко втянул носом недостающего воздуха, так, чтобы лёгкие заполнились до отказа, а потом шумно выдохнул, расслабляясь, и пытаясь привести себя в чувства. Теперь уже мой пульс зашкаливает, а в висках стучит, и я не могу скрыть своего нетерпения, когда же она наконец вернётся ко мне, на всё то же близкое расстояние, которое сейчас кажется идеальным.
Она разливает виски по двум стаканам, а я не свожу взгляда с неё, наблюдая за удивительно лёгкими, учитывая её состояние, движениями. А стоит ей снова приблизиться ко мне, и я тут же кладу руку обратно ей на талию, теперь уже гораздо более уверенным жестом, чем прежде.
- Ты уверена? – вглядываюсь в глаза, принимая стакан с янтарного цвета жидкостью из её рук, и не вижу в них ни тени сомнения. Лишь только пламя, дьявольское пламя, которое сожжёт нас обоих.
Осушив свою порцию вслед за ней, я чуть мотнул головой, чтобы избавиться от обжигающих ощущений в горле, и снова поймал её чуть припухшие от поцелуев губы.
- Издеваешься, да? – с ухмылкой выдыхаю я в тот момент, когда она вдруг снова отстраняется, не дав в этот раз мне даже распробовать этот мимолётный поцелуй.
- Знаешь, - заключаю её личико в свои ладони, - Утром я возненавижу себя за это. – Снова ухмыляюсь, признавая, что выгляжу должно быть придурком, говоря такие слова. – За то, что сегодня не остановил нас. – Обе ладони соскальзывают вниз, по поверхности шеи, очерчивают линию плеч и спускаются по гладкой коже рук вниз, до ладошек Донны, ловят их и пальцы переплетаются между собой. Я же склоняюсь к её ушку, завожу переплетённые руки ей за спину, аккуратно, чтобы не причинить дискомфорта и в этом обхвате притягиваю её к себе настолько близко и плотно, что через платье и мою одежду становится ощутимо, как горяча её кожа. – Но я не могу.
На самом деле, это я только сейчас кажусь таким всем из себя правильным и излишне загруженным лишними мыслями о морали и прочими; но лишь потому, что это всё она делает со мной.
У меня давно уже не было серьёзных отношений, и я привык относиться к женщинам, которых впускал в свою жизнь, немного иначе. Они приходили в мою жизнь с закатом, чтобы испариться из неё, как и не было, с рассветом, и со временем такое явление стало явлением абсолютно нормальным, не вызывающим каких-либо особенных чувств или эмоций, или размышлений.
И будь сейчас рядом со мной любая из них, то голова моя уже давным-давно осталась бы где-то в стороне, вместе со всеми пробивающими ростками здравых совестливых мыслей. Но в моих руках сейчас была Донна Костнер, женщина, стремительно пересекающая границы моей жизни, сметая всё на своём пути, и с ней – всё иначе. Буквально кожей я ощущал, как назавтра эти ростки, пытающиеся остановить меня сегодня и приказывающие мне остановить нас обоих, обратятся в настоящую катастрофу и начнут прожирать меня изнутри.
Потому что мне не хотелось всё портить и комкать с самого начала, а наверное именно так я и расценю сегодняшний вечер и сегодняшнюю ночь завтра, вспомнив о нашем состоянии на данный момент, но это – это будет завтра. Сегодня же я повержен, поднимаю белый флаг.
- Не могу не думать о тебе, не могу оторваться от тебя. – Бессвязное бормотание, всё так же ей на ушко, вырывается наружу; чувствую, как в голове помутилось, алкоголь вступил в силу ещё сильнее, перемешавшись с запахом её духом, перемешавшись с моим желанием.
Короткий, как будто бы невинный поцелуй в мочку уха заставляет её вздрогнуть, а затем стайка точно таких же отправляется вниз по её шейке и оставляет вслед за собой влажную дорожку; становится ощутимо, как учащается дыхание Донны. Последний поцелуй в этой серии приходится на её обделённое тканью платья плечико. Вдыхаю запах кожи, пробую её, чуть солоноватую, на вкус, а затем мне приходится прерваться на несколько секунд, чтобы вернуться к лицу. В очередной раз впившись в её губы, рукой сжимаю её бедро так сильно, чтобы как бы не осталось потом синяка, комкаю между пальцами ткань и задираю мешающееся платье чуть вверх. Вторая рука в этом время блуждает по её спине, рисуя изогнутую линию позвоночника.
- Искусительница.
Произношу, как бы невзначай и медленно срываюсь с места, не выпуская женщину из рук и направляя её в сторону кровати, на которой застал её спящей, вернувшись с работы.
Пропади оно всё пропадом.

+1

12

Это полная чертовщина. Простой сон, или галлюцинация, воображение – называйте это, как угодно, но Донна не верила, что сейчас находится наяву. В голове туман, сердце прыгает, как бешеное, она едва держится на ногах и стоит только благодаря сильным рукам Хью Уэллера. Комната плывет перед глазами, и вообще все вокруг сливается в одну массу, которая не дает разумно мыслить и осмысленно поступать.
То, что они сейчас делают, нельзя назвать правильным или необходимым для них обоих, но кого это, черт возьми, волнует? Женщина тонет в объятиях мужчины, мужчина изо всех сил прижимает к себе тело женщины, как будто боится, что если ослабит хватку, то потеряет ее, и она исчезнет из этой комнаты. Это все похоже на одно сплошное безумие.
Еще пару часов назад Донна и представить себе не могла, что проведет ночь с…этим мужчиной. Да и пару дней назад тоже, и даже в те моменты, когда они виделись, женщина и не могла подумать, что так быстро их общения перерастет в нечто большее – близкое, сокровенное, откровенное, жаркое.
Хью Уэллер не тот мужчина, с кем ждешь связи на одну ночь или отношений ради хорошо проведенного вместе времени. Хотя, встреть его Костнер не в театральной студии, сидящего в тени и сверлящего ее взглядом, а в каком-нибудь ирландском пабе, немного подвыпившая и навеселе, их отношения приобрели бы совсем другой характер. Возможно, она поехала бы к нему домой, а с утра ускакала бы по своим делам, будто ничего и не было. И больше бы они не увиделись, оставили бы в своих воспоминаниях какие-то запоминающиеся черты лица и отдельные моменты из проведенного вместе времени.
А может, и встретились бы, в той же студии, но как бы эти двое относились бы друг к другу после того, что между ними было?
К черту все догадки и размышления, почему они так отчаянно лезут в голову, когда сейчас происходит что-то необыкновенное?
Донна ой как давно не чувствовала к мужчине то, что чувствует в данный момент к Хью Уэллеру. Это неудержимое физическое влечение, переплетенное с эмоциональной привязанностью и тем напряжением, что вокруг них в воздухе. Оно и так накалено до предела, когда эти двое просто стоят рядом друг с другом. Но то, что происходит, когда они касаются друг друга, сжимают друг друга в руках, не объяснить словами.
Представьте, что вы летите. Вот так просто – оторвались от горы, взмахнули руками и взмыли прямо к облакам. Непередаваемое чувство полета чувствует и Костнер, когда целует Уэллера.
-А я возненавижу тебя, если ты сейчас же не заткнешься, - на одном дыхании проговаривает женщина, когда губы Хью покрывают ее шею поцелуями. По телу без остановки бегут мурашки, бросает то в жар, то в холод, пальцы на руках начинают холодеть, а голова кружиться еще пуще прежнего.
Мужская рука крепкой хваткой сжимает бедро Донны, и женщина уже не может себя сдерживать. Когда он повел ее к кровати, она сцепила руки на его шее и чуть приподнялась, давая его руках жать ее бедра для поддержки. Не отрываясь от губ, актриса так сильно впивается в них, что становится даже больно, но эта боль доставляет лишь одно удовольствие. Ей хочется упиваться, хочется, чтобы она заполнила каждую клеточку тела.
Хью кидает Костнер на кровать и прижимает ее своим телом сверху, и женщина закидывает ногу на врача, прижимая его к себе.
Вдруг Донна касается макушкой головы чего-то холодного и твердого, а потом это нечто чуть не падает ей на голову и не выливает свою янтарную жидкость прямо ей на волосы. Не отрываясь от губ мужчины, актриса хватает незакрытую бутылку виски, а потом, через силу оторвавшись от поцелуя, непонимающим взглядом смотрит на найденный предмет.
Посмотрев на алкоголь задумчивым взглядом, она сделала из бутылки большой глоток и кинула ее назад через голову, был слышен звон бьющегося стекла. Похоже, Хью придется заняться чисткой ковров. Постойте, а они у него вообще есть?
-Ах ты ж еб… - Донна еще долю секунды наблюдала полет виски в противоположное направление, как ее губы накрыл жадный поцелуй Уэллера, которому было плевать на все и всех вокруг, кроме одной женщины.
Донна схватилась пальцами за плечи, впиваясь в них с такой силой, что, если бы не ткань, на коже остались бы красные полосы от ногтей. Кстати, о ткани. Костнер она начала сильно мешать, и ее руки скользнули к пуговицам, которые она безрезультатно пыталась расстегнуть, но они, сволочи такие, не собирались поддаваться. И тогда женщина просто-напросто разорвала рубашку на мужской груди, избавляясь от нее, как от ненужной тряпки.
Теперь ее пальцы сжимали голые, крепкие плечи, и теперь на них точно останутся следы от сильных и страстных рук женщины.
И тут будто что-то ударило в голову Донны, такая болезненная вспышка, что не дала ей отвечать на поцелуй где-то несколько мгновений, и это заставило женщину отстраниться от Хью и поймать его горящий взгляд.
-Да чтоб тебя… - Костнер отвела взгляд, закусила нижнюю губу и наморщила лоб. А потом, снова повернувшись к лицу Уэллера, она положила руку на его затылок, изо всех сил подавляя в себе желания прильнуть к его губам. – Ты... этого действительно хочешь?
Вы не подумайте, Донна не начала трезветь, нет. Но, ведь в ее голове все еще оставался маленький кусочек здравого рассудка, который и заставил женщину оставить весь процесс и задать этот тупой, ненужный вопрос.
А ведь после этой ночи все измениться. Измениться их отношение друг к другу, измениться вообще все, ведь они выплескивают всю ту энергию, которая копилась в них с того момента, как они встретились глазами. И готовы ли они к этому? Готовы ли они к тому, что, когда выплеснется вся энергия, не останется ничего?
Донна не хотела потерять этого чувства к Уэллеру. И так сильно ее сейчас тянет к нему, и так близко сейчас ее лицо к его лицу, что они будто одно целое.

+1

13

Едва не запутываясь в собственных ногах, не спотыкаясь о собственные туфли на высоченных каблуках, которые сейчас так некстати, она пятится назад, ведомая и подталкиваемая мною. Я же не позволяю образоваться даже малейшему расстоянию в несколько жалких миллиметров между нашими телами, держу женщину так крепко, словно твёрдо уверен: стоит мне лишь на каплю ослабить свою силу, с которой я прижимаю сейчас её к себе, и она обязательно исчезнет.
А ещё между нами – колоссальный диссонанс. Только сегодня утром – представьте себе, каких-то несколько часов назад – после той короткой и не вполне любезной встречи в госпитале, которая шарахнула по нам обеим, словно снег в мае, мне казалось, что между мной и Донной образовывается огромнейшая пропасть. Пропасть, которая с огромной скоростью обязательно поглотит в себя всё то прекрасное и удивительное, всё то невероятное и неопознанное, что возникло между нами несколькими неделями ранее в студии «Broken Masks». Ещё утром она оставила меня с горьким ощущением в груди, ощущением того, что я безвозвратно потерял её, не успев толком даже получить. Вернее даже не её потерял, ведь нельзя утратить того, чем не обладаешь, но все любые возможности, что когда-нибудь она станет моей.
А теперь – вот она. Донна Костнер в моих объятиях, в моей власти – пусть и весьма сомнительной, но власти, если позволяет моим губам касаться её кожи и моим рукам свободно блуждать по её телу.  И пусть это всё является лишь только малой частью того, что она могла бы мне дать - да и в самом деле, это лишь малая часть того, что любая женщина в принципе может дать мужчине, ведь есть вещи куда более ценные и значимые - но я предпочитал верить, что это лишь начало. Наше начало, наша стартовая точка, в которой мы просто не вправе требовать друг от друга многого, но уже получаем то, о чём пару часов назад не могли и мечтать.
И этот диссонанс лишь подстёгивает меня изнутри, лишь добавляет яркости всем тем краскам, которыми мы насыщаем сейчас друг друга, и заставляет действовать всё более напористо. Он, диссонанс, подогревает мой внутренний восторг от того, что женщина сейчас здесь, со мной, до немыслимых пределов.  И чтобы восторг этот не разорвал меня изнутри в клочья, приходится вымещать его на неё посредством крепких поцелуев, от которых кружится голова и пересыхают губы, посредством тесных объятий, похожих на тщетные попытки слиться с ней воедино.
Восторженный ребёнок восторжен во всём, а мне просто-напросто сносит крышу ещё сильнее, и на самом деле я ещё немного сдерживаю все свои порывы и чуть прижимаю тормоз в своих действиях, в страхе причинить женщине вред, неосознанно и нечаянно.
В конце концов, добравшись до кровати, она присаживается на её край, а затем прогибается и ложится под давлением моего подавшегося вперед корпуса; подложив руку ей под спину, я рывком приподнимаю её выше, до уровня подушек, и нависаю над ней так низко, что едва буквально не придавливаю её тело своим.  Одной рукой даю себе опору, уперевшись ею в мягкий матрас, а второй порывисто провожу по ножке, которую женщина расположила у меня на поясе, тем самым прижимая меня ещё ближе к себе. Ближе, ещё ближе, куда уж больше, казалось бы.
Моя оборона, та, которая отвечала за завтрашние сожаления, пала окончательно смертью храбрых, усилиями самой Донны, которая, казалось бы, развеяла все мои сомнения. К чему они сейчас, когда их можно со спокойной душой оставить на завтра, а сейчас – сейчас можно только упиваться этой женщиной, отдавать всё своё внимание ей. И я поглощён её настолько, что уже решительно не замечаю ничего вокруг, кроме собственных будоражащих ощущений, которые хочется передать ей через все свои к ней прикосновения.
Звон бьющегося стекла, ругательство, сорвавшееся с губ Донны, всё это остаётся где-то за кадром, не имеет весомого значения. Дрожащим женским пальцам не удаётся справиться с пуговицами на моей рубашке, но благо, что пришиты не прочно и их не сложно незамысловатым усилием буквально сорвать с насиженных мест, и потому в итоге они просто разлетаются в разные стороны. Рубашка сначала сползает с плеч, а затем отправляется вслед за пуговицами, к чёрту.
- Хитрая какая, - улыбаясь, словно довольный кот, произношу я, а она крепко сжимается пальчики на моих оголённых плечах, оставляя на них глубокие отметины от ногтей.
Я же не спешу избавить Донну от чёртового платья. Оно и так задралось на ней, когда я ранее рывком приподнял женщину вверх по поверхности постели, да и без того было достаточно маленьким, чтобы теперь, в таком положении, существенно мешать. В сторону отлететь оно ещё успеет, я ведь не нетерпеливый парнишка-подросток, а пока что мне нравится преодолевать это небольшое препятствие на своём пути и ладонями забираться под его тонкую мягкую ткань.
Я осыпал короткими поцелуями её лицо, попутно убирая мешающие разметавшиеся волосы, комкал платье и забирался рукой под него, чтобы сначала ухватиться за бедро, а затем добраться до животика, гладил её шею второй рукой, чуть сжимал пальцами тёмные волосы; и я не обратил бы внимание на то, что она попыталась увернуться от очередного прикосновения моих губ к её коже, если бы при этом она ещё не выдохнула эти слова.
Донна отвернулась чуть в сторону, но я, ухватив пальцами её подбородок, мягко повернул её личико обратно к себе. – Да чтоб меня? – с беззаботной ухмылкой переспрашиваю.
- Что-то не так? – Она запускает свои пальцы мне в волосы, перебирает прядки, и окончательно сбивает меня с толку – хотя, если честно, теперь я уже вообще практически не о чем не задумываюсь, как прежде, только поддаюсь инстинктам, ими же и руководствуюсь.
Женщина находится по-прежнему на соблазнительно близком от меня расстоянии, если это вообще можно назвать «расстоянием»,  я по-прежнему нависаю над ней, придавливая её к кровати и не давая возможности лишний раз шевельнуться подо мной, и в отличии от неё я – я не удерживаюсь, снова приникаю к ней губами, целуя виднеющуюся вену на шейке.
Вопрос её не долетает должным образом до моего сознания, его смысл теряется в воздухе, который пропитан нашими тяжёлыми дыханиями и нашей разгорячённостью. Или же я намеренно не допускаю этого смысла до себя, чтобы вновь не потеряться в бездне растерянности и нерешительности – я не знаю, но факт остаётся фактом, я практически не придаю ему значения.
- Тебя – да. – Бессвязно отвечаю я, почти не отрывая губ от поверхности кожи. Конечно же, я хочу её, какую могут быть сомнения, и более того, теперь уже не боюсь признаться в этом не только женщине, но и главное самому себе.
– Безумно. – Щекотливо выдыхаю, обдавая этим выдохом кожу шеи, и та тут же покрывается мелкими, но видимыми мурашками.
Линия поцелуев спускается ниже, до уровня ключиц и обрисовывает их, а последний, и особенно влажный, приходится на углубление между ключицами, кончиком языка очерчиваю её края. Затем соскальзываю ниже, до уровня груди ещё спрятанной под тканью платья, ненадолго останавливаюсь здесь чтобы сжать её в своей свободной ладони. Грудная клетка женщины тяжело вздымается, она глотает ртом воздух прерывисто, и отзывается на каждое моё поползновение по её телу судорожными вдохами. После я продолжаю свой путь ниже, рука плавно ныряет вниз и аккуратно касается внутренней стороны бедра женщины и замирает на месте. Пока что не решаюсь двинуться выше, ведь Донна и без того немного вздрагивает, а мышцы её напрягаются под этим осторожным, но в этой осторожности не менее жарким прикосновением. Моё дыхание тоже волнительно учащается, а рука слегка подрагивает; нам обоим нужно привыкнуть к этим ощущением. А ведь это только начало, лишь только малая часть всего безумия, далеко не его предел.
Ещё недавно такая уверенная в своих действиях, передавшая эту уверенность мне, теперь женщина сомневается и ищет, видимо, пути к отступлению. До меня не сразу доходит, что возможно нужно бы поумерить свой пыл и стать менее настойчивым, дать ей небольшую передышку, в которой она смогла бы решить – окунаться в это с головой и дальше, или же придти в себя. Но когда это случается, то я медленно возвращаюсь обратно. Касаясь кончиком носа её кожи, скольжу от одной ключицы к другой, затем поднимаюсь вверх по боковой поверхности шеи.
- А ты? – вопросительный шёпот как раз приходится ей в самое ушко. – Или мне перестать?
Усилием воли я отрываюсь от неё, выпрямляя руку, на которую опирался, нависая над женщиной, и тем самым приподнимания себя чуть выше над уровнем её тела, ослабевая давление на неё.
Всё изменится завтра, но не после дождя, как в песне, а после этой странной ночи. В любом случаи, что бы ни произошло теперь, и что бы они ни решила сейчас, давая мне продолжить или же наоборот, остановив меня, всё равно завтра мы проснёмся с ней в одной кровати и взглянем друг на друга уже совсем по-другому.

+1

14

Донна просто мастерски умеет обламывать весь кайф, сначала заведя и себя, и мужчину, а потом резко обрывая все на самом интересном моменте.
Однажды женщина познакомилась с одним очень красивым, крупным, влиятельным бизнесменом со смуглой кожей и ярко-голубыми глазами, который ей безумно понравилась, и это чувство было взаимно. Дело дошло до постели, и когда наступил тот момент, когда все вот-вот должно было начаться, актриса вдруг обрывает весь процесс, вырываясь из мужских рук. Она и сама не поняла, зачем это сделала, а позже разъяснила себе это, как потерю сексуального влечения к партнеру, с которым хотелось, и которого получила. Кажется, есть такое определение в области психологии, когда человек, который физически тянется к другому человеку, а потом удовлетворяет свои желания, теряет всякий интерес к нему. Происходит выброс энергии, и все чувства резко пропадают. Такое бывало с Костнер, хоть и не всегда, но всякий раз она чувствовала дискомфорт после осознания того, что мужчина, которого она желала, стал неинтересен ей после первой же ночи.
Так вот, ничего подобного сейчас с Хью у нее не было. Она впервые, ну или впервые за долгое время, начала думать не только о себе, но и ком-то другом. Уэллер в один момент стал для нее близким человеком, особенным человеком, и то, что происходит между ними двумя больше нельзя назвать обыкновенной химией. Это нечто сокровенное, нечто необыкновенное, это настоящий взрыв. Донне хочется быть с этим мужчиной, быть с ним одним целым, она хочет узнать его всего, ей он нужен, и теперь она не может пустить весь ход событий на самотек.
Да, то, что сейчас происходит между ней и Хью, не могло произойти, будь они в здравом уме. Ну как можно не броситься в руки человеку, от которого бросает то в жар, то в холод, и от которого возникает весь этот туман в голове, который, как считала женщина, был вызван просто таблетками. Но они сыграли в этом лишь второстепенную роль, которая помогла сделать актрисе уверенный шаг вперед. Правда, не ясно, правильный ли он, но как можно думать о правильности и неправильности происходящего, когда просто горишь от желания и адреналина, бурлящего в крови.
Когда Костнер отстранилась от Уэллера, она не знала, чего этим добивается, ведь они оба не способны в данный момент думать о чем-то, кроме себя, кроме этих жарких прикосновений и мокрых поцелуев. Просто какая-то часть подсознания, которая осталась трезвой, решила уточнить, готовы ли они действительно сделать то, что в корне изменит их отношения, и то, о чем они либо пожалеют с утра, либо будут на седьмом небе от удовольствия.
Но когда Хью ответил вопросом на вопрос, спросив, перестать ему или нет, все тело Донны начало громко протестовать и тянуться к мужчине. А пропади оно все пропадом, ведь живем на этом свете один раз, да и зачем портить то, что, возможно, является твоим только что найденным счастьем?
-Иди сюда… - Костнер с силой обхватила шею мужчины и притянула его лицо к себе, впиваясь поцелуем так, будто она отпускает его на войну, уверенная, что больше никогда его не увидит. Оторвавшись от губ, женщина начала оставлять мокрые поцелуи на шее, спускаясь к ключицам, водя языком по их впадинам, руки поползли по спине, а пальцы стали впиваться в кожу и царапать ее, оставляя длинные красные полосы. Закинув и вторую ногу на пояс Хью, Донна прижалась к нему, выгибаясь от его блуждающих по ее телу рук, которые, то исследуют каждый позвонок на спине, то крепко сжимают грудь, то гладят ноги и бедра, и ото всех этих движений у актрисы просто сносит крышу. Схватившись руками за ремень на брюках, они ловко отцепили пряжку, и теперь Костнер могла легко снять ненужную ткань с тела мужчины.
От пылающего возбуждения актриса начала глубоко и звучно дышать, продолжая покрывать крепкими поцелуями шею Уэллера, чуть прикусывая кожу зубами, а затем снова вернулась к губам, впиваясь них все так жадно.
Донна ждала от мужчины первого шага, все сильнее выгибая свою спину и сильнее прижимаясь к нему всем телом, не отрывая свои губы от его губ.
Это не просто влечения, это не просто страсть. Это похоже на взрыв, на бурю, на невыносимый ураган жажды, эмоций, влечения и жара. И это уже невозможно остановить.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Для непрошеных гостей твои двери всегда открыты