vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Она проснулась посреди ночи от собственного сдавленного крика. Всё тело болело, ныла каждая косточка, а поясницу будто огнём жгло. Открыв глаза и сжав зубы... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » нам не следует говорить об этом


нам не следует говорить об этом

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Участники: Sophie Briol & Reynard Bomani Ekandeyo
Место: США, Оберн, дом Рэя
Время: май 2011 года
Время суток: вечер-ночь
Погодные условия: температура + 15, осадков не ожидается, ветрено
пы.сы. берегите свою психику. Высокий рейтинг игры: насилие, много насилия. Ну в общем мы вас предупредили.

Я не искала тебя, но ты сам появился вновь в моей жизни. Три недели назад, когда я пребывала в очередной раз на грани суицида, в аптеке не оказалось нужного мне препарата, пришлось ехать на другой конец города, где я и увидела тебя. Позабыв о таблетках, поехала следом. Плохой из меня шпион, да, Пес?
Чего ты ждал от меня, поняв, кто именно преследует тебя? Чего ждала я, подходя к логову Зверя так близко?

У меня нет ответа.
У меня нет себя.
У меня нет тебя.

Последние три недели я провела в чужом доме, рядом с чужим человеком и родной депрессией. Я ждала, что желание отомстить тебе разбудит жажду к жизни, но нет. Я лишь все глубже и глубже проваливалась в апатию. Мы почти не разговаривали - я спала, а когда не спала, то находилась где-то рядом и наблюдала. Превратилась в твоего личного Каспера. Даже тогда, в подвале, когда после охоты ты разделывал тушу оленя. Я смотрела и молчала.
Что я ждала от тебя, Зверь?
Что я отдала тебе, Пес?

Отредактировано Sophie Briol (2014-05-14 17:09:22)

0

2

С искусной заботой опытного врача человек, находящийся в одиночестве ярко освещенного подвального помещения, оправляет за край начавшую сбиваться черную латексную перчатку, плотно, жарко охватывающую крупную кисть. Его губы шевелятся - голова наклонена вбок, прижимая ухом пластиковый телефонный корпус, едва пропускающий с этой глубины более-менее резкие сигналы: он разговаривает по мобильной связи с кем-то, кто находится за сотни километров от облюбованного им места, и женский голос на той стороне отзывается сквозь шумы и хрипы земельных помех. Разговор не слишком увлекает человека, он отвечает неохотно и коротко, словно желая как можно скорее избавиться от настойчивого внимания своей собеседницы, но лишь потому, что сейчас занят делом. Огромная фигура, сгорбившись, сидит на корточках перед чем-то, лежащим на непроницаемом для влаги плотном полотне и накрытым серым разрезанным мешком из переплетенных между собой пластиковых ниток, в котором возят строительные материалы; кажется, осталась даже бетонная пыль, микроскопической крошкой поднимающаяся в воздух от каждого прикосновения. Фраза соприкасается со фразой, сцепляясь шершавыми краями, но контакт между говорящими несущественен, разрознен. Голос человека звучит отрешенно, растекаясь внутри каменного мешка подвала размеренными нотками уверенного спокойствия и сосредоточенности; его внимательные зеленые глаза следят за тем, что делают руки, контролируя всякое собственное движение с педантичностью давно выверенных поступков, непременно следующих в строгой последовательности и ограниченных жесткими, не допускающими случайностей, рамками. Как часовщик, настраивающий уникальный по своему строению механизм, человек, исследуя, проводит по восковой маске того, что находится на полу перед ним и, стоит качнуться в сторону причудливой тени, как на черном фоне вырисовывается замершее, лишенное выражения лицо молодого мужчины, искореженное жизнью и успокоенное смертью. Обтянутый черным латексом указательный палец касается неплотно сомкнутых губ покойного, приподнимает верхнюю, уже прохладную и оставленную посмертной судорогой, обнажая сухие зубы цвета слоновой кости с легким редким налетом от пагубного пристрастия к крепкому табаку. Пристукивает по коренным передним зубам, словно проверяя на прочность, и покидает замолчавший навсегда рот; человек без брезгливости, но с какой-то странной ритуальностью, отирает всю ладонь лежащей рядом тряпкой, грязной настолько, что пора бы выбрасывать. Этот человек никуда не торопится. Знание своего дела позволяет ему не совершать каких-то поспешных действий.
Единственное, что волнует душу часовщика, отошедшего от разложенного на полу подвала трупа и начавшего перебирать выложенные по верстаку инструменты, это царящее наверху, в самом доме, чужое присутствие. Ему не нравится то, что в этот раз приходится работать, зная, что за спиной роится пытливый взгляд бывшей рабыни, готовой во что бы то ни стало доказать свою властность не только над своей разломанной жизнью, но и над ним - тем, кто когда-то довершил начатое разрушение, поставив свой яркий багровый росчерк на спине и на душе. Два года назад он подарил ей несмываемое, незабываемое ощущение. Миг, когда все рассыпается в прах и перед самым концом стрекочет, как сверчок. Неподвижная сцена - фотография, на которой коричневая мебель становится фиолетовой, а кожа тронута этим низким светом. Можно было бы выделить миг, вырезать изображение, сделать из него картину жестокости, что отказывается признавать себя таковой, хотя все об этом свидетельствует. Кажется, он действительно не испытывал никаких терзаний о том, что сделал с девушкой и считал себя правым - хотя бы в том, что теперь ей пришлось всерьез задумываться о собственной жизни. Но не так продолжительно, как хотелось бы ему, ставшему беспощадным учителем для заблудшего ребенка.
В подвале тепло и пахнет горьким оранжевым светом. Тихо, как бывает в кладбищенскую полночь.
Тепло - разжиженное оранжевое, окружающее от стен до пола, от потолка до ведущей наверх лестницы с закрытой, но незапертой дверью; оранжев до нетерпимого свет, льющийся на голову человека, вновь садящегося перед трупом, свет, ударяющий в гладкое покрытие пола, падающий на складки кожи мертвого тела, и тонущий отблесками за неплотно прикрытой заслонкой печи, предназначенной для огненного обжига действительно тяжело поддающихся глин. От этой печи по помещению распространяется жар и потому человек одет только в тонкую майку поверх голого тела, и легкие штаны, в которых не было бы неприятно душно; его темные волосы забраны в хвост, из которого не должна выбиться ни одна тончайшая прядь. Это было бы слишком опрометчиво. Возможно, даже немного опасно. Но и об этом человек сейчас не думает: его спокойное лицо обращено к тому, что всего несколько часов назад было человеком, способным оказать сопротивление и нанести серьезный вред его здоровью, а теперь забыло даже последние судороги угасающего сознания. Из разбитой головы на предусмотрительно подстеленное полотно из плавленного пластика натекла густая, начавшая отдавать зеленоватым нездоровым цветом, кровь, остекленевшие глаза широко распахнуты, еще не тронутые внутренним разложением, в правое ухо забралась и ворочается проворная черная муха, жадная до наживы даже в такой поздний час - за чертогами дома глубокая ночь, в которой изредка раздаются звуки далекой дороги и скрежет старых труб, с трудом несущих в себе горячую и холодную воды. Дерьмовое место, пригодное лишь для того, чтобы переждать в нем несколько ночей, стало убежищем для двоих людей уже на протяжении трех недель, однако если мужчина по прозвищу Шрам испытывал в этом жилье действительную, рабочую необходимость, то для молодой женщины по имени Софи это было прихотью, вскормленной ее внутренними, беспутными демонами. Бетонный шов сочится грунтовой водой. Колотый сахар фарфоровых электрических патронов семидесятых годов и метлахской банной плитки. Старый дом в промышленной районе трещит по швам, но он же, с другой стороны, надежней всех тайных убежищ вместе взятых. В руке человека покачивается тяжелый разводной ключ - не нашлось молота, который подошел бы по размеру. Неизмеримая тишина подвала, готового к привычному, рядовому событию для того, кто привык в своей жизни заниматься делами и куда более гнусными. Пока за окном первого и единственного этажа, кроме этого, ночная улица рассыпается, точно дорога из разрушенного города - старина Оберн уже совсем как Помпеи в пыли и копоти собственных испражнений - превращается в черствый охряный сухарь, запекшийся от кружащего ленивым воздухом тепла. Дверь в подвал, как в кроличью нору. Щель в свет, где весь мир мог бы раствориться, дымясь и вертясь по кругу, будто кусок натрия, брошенный в воду. Каждая деталь все еще всплывает с ирреальной точностью: иллюзорная стойка «смирно» с железных щипцов, поставленных в жестяную банку из-под краски, замявшийся угол подложенный под ножку старого стула газеты за прошлый год, новая упаковка чистых медицинских шприцов, брошенная небрежно в одну из многочисленных коробок - скучные подробности остановившегося интерьера.
Человек ждал, пока печь разогреется достаточно.
Ему некуда было торопиться в собственной, пусть и временной, но обители.
Отойдя от убитого им собственными руками мужчины, некогда заправляющего местным подпольным клубом для тех, кто любит погорячее да помоложе, Шрам прислонился к верстаку, прикурил от любимой стальной зажигалки известной марки и затянулся глубоко и с удовольствием. Вид чьей-то чужой раскроенной головы никак на него не влиял - все это пережилось, переболело. Такая же работа, как у мясника или фермера, работающего для своего или чьего-то еще пропитания, и нет никакой разницы в том, чья шея сегодня попадет под лезвие топора на старый избитый чурбак: птицы, покрытая мелким белым пером, или человека со взмыленной в агонии кожей на загривке. Такое мнение было одним из надежных рычагов, спасающих гибкий разум курящего человека от потрясений. Надежная, как немецкая техника, подушка безопасности, обнимающая со всех сторон.
Шрам прикрыл глаза и запрокинул голову вверх, выдыхая дым к потолку. Глупая девчонка, что увязалась за ним, как бродячая собачка, потерявшая ласкающую руку заботливого хозяина и все ищущая новый дом в замену старому - все твердит «Пёс, пёс», пытаясь задеть или показать свою безрассудную смелость, но нарываясь раз за разом лишь на болезненные уколы. С тех пор мужчина крепко держал под узду свой крутой норов, не позволяя себе вновь сорваться на тщедушном теле Софи - но не гнушаясь истязанием ее болезненной души. Сама же тявкает, не смея ухватить даже за край одежды. Однако в последние дни она стала заметно тише и, в какой-то момент, это даже обрадовало получившего свободу наемника, несколько дней не оборачивающегося с опаской увидеть за своей спиной пытливое выражение ее худого лица. Как тень преследующая его, француженка желала не то вызнать все подноготные тайны, не то просто не находила себе места и занятия, до того откровенным было ее никогда не скрываемое с достаточной тщательностью присутствие. С другой стороны, о какой маскировке могла идти речь, если дни напролет они находились в одном доме, в одних стенах, под одной крышей, с наглухо запертой дверью и задернутым пылью окном. Только сегодня он получил возможность заняться, наконец-то, делом, для которого и прибыл в этот превосходный по своей антуражности район.
Сигаретный терпкий дым поселяется во рту на несколько мгновений, аспириновая кислота хрустит на зубах.
Нельзя сказать, чтобы Софи так уж ему досаждала своим настойчивым вниманием. Скорее, мужчина относился к ней как к какому-то досадному недоразумению, ошибке, совершенной по юности, но лишь до того мгновения, как взгляд врезался в оставшиеся словом отметины. Серебряная ниточка ее некогда чистого разума трещит по непрочно прошитым швам, расползаясь, выбиваясь из общего узора, и всему виной оставшиеся золоченой короной клейменые буквы. Сначала скрываясь, он вскоре перестал сдерживать усмешки.
Когда в подвале стало достаточно жарко по мнению Шрама, он вновь обернулся к верстаку, с которого не успел еще перенести все необходимое. Ночь только начиналась и ему было достаточно еще времени для того, чтобы подготовиться со всеми условностями.

+1

3

Что хуже - темнота снаружи или тьма внутри?
Ласкаемая лунным светом, на краю дивана застыла женская фигура. Ее плечи слегка подрагивали то ли в тихом смехе, то ли в немом плаче. Ее кожа светилась мертвенно-белесым светом, создавая впечатление, что луна за окном лишь нелепая попытка подражать. Ее короткие волосы, падая крупной прядью на лицо, скрывали его собой.
Статуя, не человек.
Всего пару минут назад девушка лежала на диване, почти не дыша, смотрела в потолок и видела, как сверху сочится чернота. Она тянула тонкие пальцы к неизвестности навстречу, а когда белое и черное соприкоснулись, внутри все забеспокоилось, заколотилось раненной птицей. Обнаженная девушка вскочила с ложа, в стремительном порыве сорвала с окна простынь, которой сама же несколько дней назад и занавесила окно. Сбросила ткань на пол - белое на черном, и безвольной куклой опустилась на край дивана.
Не человек, статуя.
Перед ней были открыты сотни дверей, вперед устремлялись тысячи дорог, ее ждали миллионы людей, а она застряла в этом тихом ветхом доме. Когда же придет к ее порогу волк? Когда же он наберет в легкие воздуха и сдует ее клеть? Когда же она позволит себе сделать шаг в неизвестность?
- Вопросы, вопросы, вопросы. - Прошепчет, подтверждая образ горгульи. Они оживают лишь при свете луны и ее время пришло. Рука судорожно пробежится по кофейному столику, Софи сорвется с края, будет искать. Ни глазами, ни пальцами не найдет то, чего так жаждет. Натолкнется лишь на пустую пачку сигарет, зло сомнет ее в ладони.
Не статуя, человек.
Поднимется с пола, сделает несколько шагов к двери и остановится. Она не любила, когда Зверь смотрел на нее. Своими темными глазами он проникал в саму суть ее существа. Будто в желании уничтожить ее. Ломал, пытался доломать то, что еще было цело. Она в ответ разбивала все, к чему могла дотянуться. Так, после первой недели пребывания под одной крышей, в доме не осталось ни одной целой тарелки, ни одной не разбитой чашки. Вторая неделя была не менее разрушительна - упал телевизор, ваза с цветами и настенные часы. Все - вдребезги.
Человек, не статуя.
На спинке стула висела рубашка, рядом небрежно лежало белье. Одевшись, София нырнула вглубь дома. Тихо и темно. За эти три недели девушка привыкла, что Шрам почти не спит, просыпается от малейшего шороха, спрашивает у нее - почему ходит призраком, от чего не спит. Она садится на расстоянии вытянутой руки от него и молча наблюдает. Не подходит близко. Сидит, и если засыпает, то не просыпается даже если он уносит ее в другую комнату. Правда, с утра поднимает крик - требует, чтоб он больше не прикасался к ней. До красноты на коже смывает мочалкой с себя его запах. И спрашивает то ли у себя, то ли у него - зачем вообще осталась.
Но сегодня все иначе - его нет нигде. "Неужели?.." Но не разрешает себе думать о том, что действительно произошло - продолжает бродить из комнаты в комнату. Никого.
Опускается на пол, чувствуя себя одиночеством, обретшим форму. Чувствуя себя пустотой, заключенной в оболочку. Бредет на кухню, в надежде найти там прощальный подарок - последнюю сигарету, но находит нечто иное - замечает свет, струящийся из-за прикрытой двери, ведущей в подвал.
Бриоль не любила спускаться туда. Подвал напоминал ей крохотный чулан, в котором хранятся чужие секреты. В стенах сырой темной комнаты Рэй разделывал тушки животных, а задолго до приезда сюда этих двух чужих друг другу людей - кто-то занимался гончарным делом. Смотря на печь, девушка почему-то всегда видела себя внутри - напуганную до смерти, бьющуюся в агонии, пытающуюся вырваться... горящую. Ей становилось страшно. Именно потому София предпочитала не спускаться туда - а если уж была необходимость, всегда оставалась на ступеньках, чуть выше середины лестницы.
Дверь оказалась не заперта - это не дом Синей Бороды, для нее здесь не было запрещенных комнат. Но, наверное, лучше бы она продолжала делить свое безумие с одиночеством и в эту ночь.
Босые ноги касаются прохладных ступеней, ступают осторожно, в страхе падения. Но Софи не смотрит под ноги, не рассматривает человека, лежащего на полу. Она его вначале даже не замечает. Взгляд прикован в фигуре Рэйнарда, к чего пальцам, держащим сигарету.
Душно - растоплена печь. Софи инстинктивно выбирает наиболее дальнюю траекторию от печи к мужчине, пальцы начинают замерзать, касаясь бетонного пола. Шуршит что-то под ногами, но девушка не обращает на это внимания. Подходит к Рэю, замирая, как и прежде, слегка в отдалении. Забирает тлеющую сигарету, пытаясь не коснуться его пальцев. Делает пару нервных затяжек: - Ты забыл принести их мне вчера. - Будто объясняет, зачем потревожила его в столь позднее время. Будто ей действительно неловко отрывать его от занятия. И только сейчас девушка опускает взгляд вниз, ища причину растопленной печи.
На полу лежит человек. То, что осталось от человека. Софи видела и раньше мертвые тела - животных, людей. С животными познакомил ее Шрам, после этого девушка не могла неделю есть мясо. Но она привыкла, понимая, что это жизнь, а люди - хищники. А вот тела людей - в больнице. Правда, они выглядели все же более живыми. Они не напоминали то, что сейчас лежало перед ней.
Сделав еще один вдох через сигарету, девушка молча подходит к телу. Опускается перед ним на колени, словно падает. Тушит о пол сигарету, оставляя окурок там же. Пальцы ложатся на запястье - ищут пульс. Она не спрашивает у Шрама "кто это". Она не интересуется, что он натворил и почему вообще находится здесь. Она лишь пару минут бесполезно ищет пульс, а после - поднимает глаза и очень серьезно спрашивает: - Что мы будем с ним делать? Она не требует объяснений, не бьется в истерике, лишь поднимается дрожа всем телом, на несгибаемых ногах подходит к нему, и, впервые за долгое время, прикасается к его руке, опирается на нее. - Дай сигарету. - Софи не боится Зверя - все, что мог, он уже сделал. Теперь все, чтобы он не придумал не сможет быть столь унизительным, как то, что красуется на ее коже. Потому, страх обоснован другим - она не представляет, как стоит поступать, когда у тебя в подвале лежит то, что когда-то было человеком, а теперь стало лишь обыкновенной статуей.

Отредактировано Sophie Briol (2014-04-05 00:55:24)

+2

4

Всегда слегка подрагивающие, почти незаметно взволнованные, прохладные малокровные пальцы вытягивают из расслабленной руки сигарету, истлевшую почти до половины - с окаменевшим лицом он смотрит на то, как девушка несколько раз затягивается горьким, мятным дымом, как в замедленных кадрах нового кино опускает голову с венцом темных волос вниз, как расширяются непритворно и явно ее запавшие от усталости и болезненного сна глаза. Шрам не таится: его рот чуть кривится в непонятной улыбке, лишенной одновременно и сетования, и насмешки, и, тем более, искренней радости. Череда ошибок, начатая Софи, продолжает разрастаться неудержимой инфекцией, поселяющейся в каждом жизненном ее эпизоде и разрушающей его изнутри.  Она - нежная и терпеливая. Мадонна и шлюха. Ее длинные, стройные ноги, подгибаются столь же медленно, в застывающем времени ударяясь об пол острыми коленями, а руки рассыпают круг пепла рядом, чтобы не переступила никакая нечистая сила. Она - алтарь и жертва.
Красивая, как никогда с того первого раза, когда трепыхалась в подвешенной к потолку клетке: рядом с посеревшим телом в пятнах и узорах продавленных вен, почти раздетая под покрывалом такого близкого печного жара, что кажется, будто подойди ближе и начнет тлеть одежда на плечах, она водит ладонью по телу покойника. Короткий смешок, который позволил себе Шрам, имеет основания - все следы, весь компрометирующий материал, который девушка только может предложить жадной до справедливого заработка полиции, она оставляет на покойной фигуре, но при этом молчит, швейка-белоручка, трогающая за колючий лист крапивный куст. Человек перед ней уже мертв, он перестал даже костенеть, но она вовсе не сразу придумывает вопрос и принимает решение его задать. Возможно, она знает, что в ответ мужчина криво усмехнется и едва ли расщедрится на развернутый ответ.  Возможно, она даже не рассчитывает на это, успев изучить поверхностные привычки своего случайного сожителя - те из них, что он демонстрировал каждый день.
- Мы? - вскинув брови, уточнил Рэйнард, и выражение его лица обрело еще более сумрачное выражение - решение, которое нужно принять в ближайшие минуты, не оставило ему радушного настроения. Сигарету. Дай сигарету, поделись уверенностью, подскажи правильное решение. Выбитая из пачки табачная скрутка ложится на верстак за спиной мужчины, туда же - не нашедший пока применения ключ, тяжело звякнувший об железо облезлым боком; всего один взмах значительно продлил бы эту ночь, но «зверь» слишком хорошо умеет держать себя в руках и быстро искать компромиссы.
Он усмехается беззлобно, за ворот рубашки притягивая девушку ближе к себе и наклоняясь к ней с высоты своего роста - поднимись на цыпочки, задрожи осиновым листом над ледяной испариной не прогревшегося каменного пола, но не забывайся, даже не думай тянуться в ответ к тому, кто приложил свою руку к болезненному излому твоей жизни; к тому, кто знает наверняка то, что ты никогда не станешь избавляться от его следа. Ты уже не хочешь мыть руки, потому что на руках запах, на твоих руках его запах. И каждый раз дерешь кожу докрасна, желая сжечь ее дотла и страшась этого сильнее самой смерти.
Но целовать - не убивать.
Ближе, чем дыхание, губы к губам.
Тополиный терпкий клей смешанной слюны, яблоко зеленое, покатилось из ладони далеко, и короткий быстрый поцелуй обрывается, как и не было его, только горячие мужские руки продолжают сжимать худые женские запястья, не давая возможности отстранится и даже не прилагая к этому усилий - капканный замок держит крепко и она, птица с переломанными крыльями, сама не желает своей свободы. Купаясь в собственной талой крови, она не может чувствовать себя живой без гнетущего присутствия выдуманного ее разумом, сумеречного дикого Зверя, а он смеется всегда в ответ, подыгрывая ее сказкам, потакая детской игре с рваным, странным сюжетом, в котором нет ни логического начала, ни умиротворяющего конца. Замкнутая неизвестность. Черная комната без звуков и с потухшей свечой в руке. Шаг влево, шаг вправо, и наталкиваешься обнаженным плечом на сочащуюся водой стену - неприятно, мерзко, как прикосновение склизкого языка ожившего ночного метания, оставляющего после себя скомканные, потные простыни. . Вакуумное отсутствие покоя, затаившееся гулкое эхо, ожидает малейшего движения, чтобы ударить колокольным звоном по чуткому слуху, выдать, заколотиться бешено. Линии криптограммы окончательно соединяются таким образом, что всякий мотив, сам по себе завершенный, является также частью другого мотива, будто некий звездообразный плиточный пол, дающий представление о бесконечности: каждая точка пересечения служит отправной точкой линий, разветвляющихся, в свою очередь, и входящих в другие узоры, новые пути, которые тоже поддаются негативной расшифровке. Поэтому кажется, будто предложено сразу несколько интриг, красноречивых и вместе с тем молчаливых. Впрочем, возможно, они действительно предложены, ведь вопрос свободной воли или августинского предопределения для многих нерешен и зыбок. Например, для Софи.
Теперь он, наконец-то, знает ее имя, но не видит серьезных причин пользоваться им с достаточной частотой, чтобы запомнить, привить его вкус самому себе, привыкнуть обращаться и обращать - прибившаяся с улицы кошка, эта девушка не способна была стать кем-то действительно значимым в его жизни, пока боролась в глухом безверии с собственными душевными терзаниями. Теперь он, наконец-то, видит цену своей правоты, с каждым проведенным вместе днем убеждаясь в истинности своего первого относящегося к ней предположения - у Софи действительно все не в порядке с сознанием, выкалывающем острые шутки в глубине ее зрачков, и трясущиеся в мелкой злобной дрожи руки отнюдь не означают стремления к разрушительной ярости - они не означают ничего, что было бы понятно наблюдающему со стороны и не вовлеченному в процесс человеку. Теперь он, наконец-то, оказывается перед действительно важным выбором, единственное движение в котором отчетливо напоминает быстрый бег по натянутому над пропастью канату без страховочных крыльев за выпрямленной спиной - предчувствие торжественности и боли, рывок вниз, избавляющий от поджидающих в дальнейшей жизни неприятностей, или погружение с полной сознательности самоотдачей: ты совлекаешь кого-то в свою игру, в которой поднаторел изрядно. Действительно ли ты хочешь этого или на шлифованном полу чужого подвала должен расцвести второй букет из рассеченной головы? Слипшиеся от крови волосы превратятся в острый жгут, продолжением которому станет неровно растекающаяся лужа теплой, полупрозрачной крови. Или сообщничество?
Необъятная звезда с бесчисленным количеством лучей, раскидистая роза ветров с текучей, постоянно меняющей свое положение, сердцевиной. Единственная и многократная в своих повторениях, она - часть какой-то робкой, затаенной интимности, полной целомудрия и непорочных корней, являющейся частью великой, не поддающейся осознанию, хрупкости. Сообщничество, чье разрастание таинственно обуздано, принимает иные имена, маскируется и переодевается, лавирует, маневрирует и даже бравирует.
Благодаря своей чрезвычайной гибкости оно отчасти уже существует между Рэйнардом и Софи - и это можно назвать плотским перемирием. Подвальное помещение тоскливо вздыхает печным жаром, когда не происходит наиболее ожидаемого.  Серые тенные отблески, красная кровь и какой-то розоватый, нутряной свет, доставляющий страдания, затухают, оставляя двоих людей смотреть в минутном молчании на третьего, кажущегося более всего похожим на искусный, детально выполненный предмет интерьера.  Так оно легко - просто грязь под ногтями, а вовсе не то, что имело свои чувства, ощущения, планы, мысли.  Время неспешно затягивалось, как досадный узел на любимом шерстяном свитере, клокотало досадливо и уныло, но в повисшем молчании было ясно, что ни палач, ни его непослушна бывшая жертва никуда не торопятся. Нож для колки льда сверху вниз между глаз - вот решение всех проблем. Всех его проблем, связанных с незадачливыми разговорами и болтливыми языками. Всех ее проблем, заключенных в загадочной лобной доле. Или перемирие?
Обернувшись, Рэйнард взял из груды все еще не разобранных инструментов картонную коробку, помятую по углам, старую и пыльную, и достал из нее свернутые узлом перчатки, которые протянул Софи жестом доброй воли - молча кивнув, что стоит надеть их, если нет желания расставаться с прелестными подушечками своих миниатюрных пальцев. Их ведь придется прижигать и уж это ты сама способна понять, лишь взглянув в неумолимо уверенное лицо своего мучителя, которому никогда не примерить на себя роль бывшего истязателя: он всегда останется в гнетущем настоящем. Возможно, девушка уже предчувствовала это. Плохие предчувствия всегда оказываются верными.
Тихо потрескивает печной жар. Тишина - родная и единственная мать снов. Представь, что тебе это все снится.
- Уничтожим.
Прямота, презираемая всеми вокруг.
Мельком тронув завившийся локон ее волос, Шрам обошел Софи стороной, вновь с ключом в руке подходя к распростертому телу и присаживаясь перед ним на корточки: но и сейчас для выбранного инструмента нет места, вместо него в руках мужчины покачивается топор с пестрой, почти веселой оранжевой рукоятью, выдающей его принадлежность к одной известной фирме. «Мы производим лучшее оборудование для вас и ваших хобби». Кто-то стоит дом на собственном пригородном участке, кто-то ухаживает за садом, кому-то нравится держать в рукотворном порядке только лишь свой дом, а кто-то по собственному выбору разрушает идеальные природные связи в масштабах одного человеческого тела - и всем этим людям пригождаются все эти прекрасные инструменты.
- Иди сюда, - негромко позвал мужчина, окончанием топора разворачивая сжатую ладонь трупа и разглаживая ее по полу так, чтобы все скрюченные посмертной судорогой пальцы оказались выпрямлены, отняты от основной пясти, - смотри.
Несколько лет назад на глазах у Софи этот человек уже отрезал человеческий палец, навсегда изуродовав руку молодому, но излишне избалованному властностью и вседозволенностью, мальчишке. В ту ночь обрубок уродливо плеснул на пол кровью, ощерился вывороченными сухожилиями и оборванной кожей, оставляя не только темный след, но и неистребимое ощущение неправильности, опасности происходящего. В эту ночь он собирался зайти несколько дальше и, пожалуй, вовсе не желал присутствия Софи. Только незапертая дверь твердила об ином, не желая списываться на рядовую забывчивость - такие люди, как Рэйнард, быстро зубрили правило ничего и никогда не забывать, не оставлять без должного внимания, - смотри.
Ты ведь знаешь, что с тобой произойдет, если ты сейчас попробуешь сбежать?
Высокий мах топора и лезвие с громким высеком опускается вниз, обрубая растопыренные белые пальцы, как сухие ветви; брызнувшей крови довольно мало, но мелкие капли рассеиваются кругом, оседая на одежду, которая выбрана специально для этого - не жаль. Второй удар довершает начатое и мужчина отодвигает обрубленные пальцы трупа в сторону, пользуясь при этом боком топора.
- От него не должно оставаться ничего, благодаря чему его можно было бы узнать, - помедлив какое-то время, тихо и спокойно заговорил Шрам, меняясь до неузнаваемости в гротескной, пугающей обстановке, - переломы, татуировки, характерные строения...
У покойника действительно необычные, красивые руки - по крайней мере та, что еще осталась не изуродованной. Приставляя лезвие топора к середине ладони и ударяя по его тупому краю, мужчина вконец изуродовал руку, разбив практически в крошево тонкие пястные кости, суставный горох, который не собрать также просто, как паззл.
Не закрывай глаза, как и тогда.
- Это не труднее, чем разделывать тушу оленя, - он посмотрел снизу вверх на Софи, закинув окровавленный топор на плечо с видом действительно заправского мясника, - даже проще.
И кивнул в сторону разводного ключа, продолжая собственный же, прерванный рассказ:
- ...отметины и, конечно, зубы.

+2

5

Закурить, чтоб больше не чувствовать вкус губ Зверя. Он для нее яд. Кожа давным давно зажила, но такое ощущение, будто сейчас к ней вновь прикасаются раскаленным железом. Шрам пылает огнем позора. Там, где совсем недавно сжимались его пальцы, выступили синие полосы. Дорожки на запястьях. Она порезала свои вены его прикосновениями. Она разбила губы в кровь его коротким поцелуем. А обними он ее - вообще расшиблась бы, чувствуя всем телом столкновение с грузовиком. Софи за неполные три недели просила уже сотню раз - не прикасайся ко мне. Она кричала, плакала, кидала в него вещи, зачастую, раня в итоге о них саму себя. Держась всегда в отдалении, избегая не только прикосновений, но и взгляда, она играла в свои игры и он, зачем-то, подыгрывал.
Сейчас же сдержалась, даже глаз не отвела, когда встретилась взглядом. Когда он не оставил выбора - навис сверху, лишил возможности отступить, отстраниться так, чтобы сохранить лицо, а не выдать панические настроения.
Закурить, чтоб скрыть родившиеся огоньки непонимания внутри. Он для нее противоядие. Разум понимал, что Рэй должен был ее убить. Тело ожидало удара - напряглось, выдавая себя каждым движением. Девушка знала - ей не жить. И эта мысль сформировалась даже более четко, чем в первую их встречу. Время с ним превращалось в ожидание одного-единственного удара. Время с ним походило на предчувствие смерти.
Втягивала в себя дым, выдыхала противоречия и надежду. И никак не могла понять - почему он медлит. Зачем дал перчатки, которые она крепко сжимала свободной рукой, будто держась за единственное, что может спасти ее. Она хотела смерти, но и жить ей пока еще было интересно. Узнать, как человек превращается в то, что не опознают. В то, что станет всего лишь плотью без прошлого. И только Рэйнард ей может об этом рассказать. Он может показать ей либо на ней, и это зависит лишь от того, насколько он готов рисковать собой.
Софи не любила называть его по имени. Она не хотела произносить его, будто оно может поранить не хуже ножа. Но, пусть и боялась признаться даже себе, ей нравилось на него смотреть, ей хотелось быть рядом. В его движениях всегда чувствовалась сила, не показная, которая отдает фальшем, а внутренняя - ровная и такая естественная. Лучше бояться его одного, чем всего прочего мира... а боялась ли она его? Каждое движение Шрама, каждое слово, каждая секунда бытия лишь подтверждало право сильнейшего - право распоряжаться. И он мог делать с ней все, что ему вздумается - это было негласное правило, на которое она согласилась, переступив порог дома. Единственное место, куда путь ему был заказан - ее голова. Как бы не пытался, Зверю не понять сумбур снов-впечатлений, что рождали новые миры или смешивались неприглядной кашей переживаний.
Бриоль хотелось научится быть такой же безжалостной, или разрешить этой силе оберегать, заботится о себе. Оставался единственный вопрос - зачем он медлил, зачем давал ложную надежду, что его волнует ее судьба. "Как долго тебе будет интересно играть со мной? Сколько времени понадобится, чтоб захотел сломать?"
Привычным жестом ладони собрать волосы на затылке, убирая даже тень его прикосновения. "Нужно было опять на лысо, прежде, чем появляться у него." Отстраненная мысль, которая возвращала в привычный мир. Никакого будущего, никакого прошлого - только здесь и сейчас.

Зверь просит подойти - он спокоен и отрешен. Он всегда такой, когда занимается делом. Ра-бо-той. Софи тушит сигарету, окурок падает на пол, к ее босым ногам, которые больше не чувствовали холода. Девушка подходит на пару шагов, сохраняя расстояние в шаг. Перчатки в миг оказываются на тонких дрожащих руках. Все должно быть уравновешено, потому она - это оплот волнения и интереса.
"Ты ждал меня?" Вопрос в глазах, вопрос в движениях. Нет, она никогда не сознается, никогда не спросит. Сама придумает ответ, который устроит ее.
Замрет, предвкушая фонтаны крови, но разочаровано поморщиться, увидев, что ошиблась. Когда пальцы отделяются от тела выступает совсем немного черного яда. Она не увидит, что обрубки белеют костями, алеют мясом, но догадается, вспоминая недавнего оленя. Люди - такие же животные, и чем раньше она это примет, тем проще будет им обоим понимать друг друга.
Мужчина объяснял, учил, будто готовил себе приемника. Будто она оказалась здесь совсем не случайно, он сам пригласил ее. Рэй захотел рассказать ей, открыться. Такова была правда Софии. Она же, тонкая, дрожащая, побелевшая еще больше, хотя казалось, что это уже попросту невозможно, слушала и запоминала. Ей непременно хотелось все это знать. Даже, если никогда не пригодится, даже, если он все-таки посчитает, что она - угроза и устранит ее сегодня.
Софи была то ли смелая, то ли глупая, но она даже не думала отводить взгляда. Впитывала в себя страшные картины происходящего, раскрашивала их в свои цвета. Бордовый и алый - их почти не было, но только не в ее голове. В ее восприятии тонкие красные ленты тянусь от покойника к Шраму, обвивали его пальцы, запястья, струились вверх. Они пытались сковать его, пробраться внутрь. На устах француженки возникла тень улыбки. Нет, она не была садистом, но ей безумно нравилось, как смерть цепляется за жизнь. За жизнь того, кто позвал ее в этот мир.
- Так вот кем ты их считаешь? - Голос не выдал в ней и тени волнения. В нем был нескрываемый интерес и только. - Они все для тебя олени? - Пальчики сжимаются в кулаки, словно она злится. И она действительно зла на Зверя. "Ты всего лишь гончий Пес, ты такое же животное. Ты даже хуже!" Проследив его взгляд, берет в руки тяжелый разводной ключ. Она сама еще не понимает, зачем он ей. Но злость ищет выхода. "Я могу все это закончить. Я могу."
Тяжелый взгляд ложится на Рэя. Она хочет его убить, она хочет обрушить его же инструмент ему же на голову. Бить, показывая какие сильные чувства роятся у нее в душе. Она поднимает ключ и наносит удар, в который вкладывает всю боль, отчаянье и злость. Всю силу, всю решительность. Все пережитое унижение. Софи больше не принадлежит себе, отдав сознание на растерзание демонов. "Я ненавижу тебя, мразь. За все, что сделал, за все, что хотел сделать, за все, что я не позволю тебе сделать."
Первый удар сминает лицо трупа. Но одного удара не хватает и она повторяет их раз за разом. Она не останавливается, бьет, превращая голову в неаппетитное крошево из кости, мозгов, мяса и своих противоречий. Софи позволяет выплеснуться всему вороху чувств, что за последние года накопились внутри, что тянули ее вниз, что просили ее сдаться и уснуть навсегда. Девушка действительно сожалела, что это был всего лишь труп, что она забила не живого человека, а уничтожила лишь то, что уже и так мертво. Ей хотелось убить. Всего несколько минут назад она хотела стать убийцей.
Потеряв счет ударам, опустошив все чувства, француженка остановилась. Ее пошатывало, а от запаха - тошнило. Вот только она не помнит, когда последний раз ела, потому желудок и так был пуст. В ней не осталось больше сил, в не осталось больше ничего. Ключ выпал из ослабевших рук с оглушающим звоном, похожим на вскрик. Бриоль отступила на шаг и прошептала: - как же сильно я тебя ненавижу. И в этой ненависти был скрыт лишь один смысл - если кто и убьет Рэя, то это будет она. Если кто и позволит себе посягнуть на его личное пространство, то это непременно будет она. Если кто и ударит в лицо, прикрывая его спину, то это будет только она.

Отредактировано Sophie Briol (2014-04-06 13:27:11)

+3

6

Нерешительно.
Медленно.
Осторожно.
Сломав последний внутренний порог, она тушит сигарету - замершему над трупом мужчине кажется, что он слышит хруст крошащегося табака - и идет. Несмотря на все сигнальные огни, стязания молодости, крики всечеловеческого инстинкта самосохранения, она идет в его сторону и замирает: зная, что Софи не увидит, метис позволяет себе усмешку. Эта девушка всегда держится от него на расстоянии и только это ее спасает до сих пор. Подойдя ближе, она слишком рискует никогда не вырваться из его крючьев. Она спасала себя до последнего и, единожды поддавшись на любопытство, обрекла сама себя. Не умнее оленей, которым судьба быть разделанными после дробины во лбу.
- Да, - ничего не изменилось в голосе убийцы: не добавилось какого-то совершенного хладнокровия, не появились нотки пьянящего азарта, не прозвучало даже скуки. Загривком чувствуя ненависть, исходящую осязаемой пульсацией, Рэйнард все еще не таил улыбку: даже не имея привычки недооценивать людей, он не видел в Софи ту, что может причинить ему серьезный вред.
И все же, она берет ключ, который может враз снять все засовы.
Оборачиваясь слегка через плечо, мужчина безмолвно смотрит на то, как девушка готовится нанести удар: он напряжен, готов отшатнуться, если свою злость она захочет выплеснуть на живого. Как карающий меч в руках архангела, старый, покрытый ржавчиной и облупившейся красной краской, разводной ключ тяжело покачивался в занесенных над головой руках девушки: тяжелый, он тянул ее вниз не только собственным весом, но и грузом своей ответственности. Ей бы убежать, сорваться в немыслимую прыть, но убраться как можно дальше, где ее, может быть, не достанет ночной кошмар этого человека. Ей бы забыть, подняться наверх в комнату, которую считает своей, и не вспоминать о том, что видела в подвале этого дома. Ей бы спрятаться, укрыться, потеряться, и никто бы никогда ее не искал. Ей бы вернуться. Вернуться к семье, которая перестала ждать, к друзьям, от которых остались лишь обертки, к работе, где все идет насмарку из-за безалаберности такой, вроде бы, взрослой девочки. Но она остается и держит в руках разводной ключ. С него ссыпается краска, облепляет ее ходящие ходуном руки, падает на теплый, прогревшийся от печи пол.
Она наносит первый удар.
Открывает первый замок.
И не может уже остановиться, как наркоман, дорвавшийся до заветной дозы в хрустальном стекле ампулы, она поднимает и опускает ключ, который для нее слишком массивен, и красивое лицо искажается злостью. Приподнявшись, Рэйнард тихо отступил в сторону, чтобы не оказаться забрызганным месивом, что выступило сквозь раскол в черепной коробке покойника. Перемешенная масса, в которой память, эмоции, мысли. Тошнотворный густой запах, быстро распространяющийся по прогревшемуся подвалу. Маленькая девочка, разворошившая любимую игрушку, доставшуюся ей от родителей. Разозлилась, раскидала по полу и смотрит с сожалением на то, что натворила. Уже не починить. Уже не вернуть назад.
Сообщничество - самое точное теперь слово. Это звезда с бесчисленным количеством острых, как игла, лучей, роза ветров с текучей сердцевиной. Единственная и многократно повторяющаяся, она - часть великой хрупкости, целомудренной интимности, ломкими непрочными корнями. Сообщничество, чье разрастание необузданно и всегда подчинено, принимает новые имена, маскируется, переодевается, лавирует, маневрирует и бравирует. Это то, что зарождается на крови, обмане, лести, то, то воедино связывает между собой людей, навсегда воцаряя между ними немую договоренность. Рычаг манипуляции.
- Как же сильно я тебя ненавижу.
Делая шаг назад, девушка упирается спиной в грудь Рэйнарда и тот тихо, практически беззвучно хмыкает. Достойное чувство, нашедшее воплощение в слепой ярости. Он слегка толкнул мыском ключ, заляпанный гораздо сильнее прежнего, окинул взглядом руины бывшей человеческой головы. Стало ли от всего этого целостнее в голове самой Софи?
Француженка трезвеет не сразу. Измотанная своей борьбой, она отшатывается от прикосновений мужчины, но теряет момент, упускает возможность сбежать: крепкие руки уже поймали ее за талию, прижали волевым движением и не дали отстраниться. Бейся, кусайся, царапай эти руки - ладони будут скользить перчатками, которые защищали, а теперь стали предателями. Именно перчатки он снял с девушки в первую очередь. Бросил небрежно на пол - дом все равно простоит лишь эту ночь, на рассвете занявшись ослепительно ярким полыханием пожара. Подняв Софи над полом, Рэйнард без труда перевернул ее в воздухе, забросил на широкое плечо - как дичь или пьяную, разбушевавшуюся любовницу, которую уже не держат ноги. Но вопреки даже собственному желанию он понес сопротивляющуюся жертву не в сторону ванной, не в сторону спальни с разворошенной кроватью, а по узкому темному коридору до кухни, где так редко бывали и старые, и нынешние хозяева дома.
Спонтанность решения позабавила даже самого Бомани: как удивило его назревшее возбуждение и даже кольнуло в сердце - но нет. Мертвые тела не пробуждали в нем ни единой эмоции, однако вид распаленной, страстной Софи, дорвавшейся до осуществления собственных желаний, стал неожиданно поразительным зрелищем. Слишком живым для той, которая в последние дни казалась застывшей каменной горгульей, и момент этот мужчина не желал упустить.
Он поставил свою ношу на холодный, обласканный сквозняками, пол кухни, но не разжал кольца рук: теперь, стоя лицом к лицу с Софи, он мог смотреть в ее лихорадочно блестящие глаза, слышать шумное беспокойное дыхание. Сверху вниз, но не столько от роста - больше от выражения нескрываемого превосходства над ней, так долго боровшейся и так легко поддавшейся. Только этого мало. Мало, - без звука шевелятся губы Рэйнарда и уже через секунду он рвет хлопковую рубашку в клочья, срывая ее с девушки, доставляя боль натянувшейся тканью, удерживает вблизи, не давая хотя бы увернуться. Лоскуты светлой материи опадают сами, оставляя после себя щекочущее бесконечное ощущение, но вместе с тем и раздражая прочностью: мужчина не успокоился до тех пор, пока в его руках не замерла испуганная, почти полностью обнаженная фигурка Софи - осталось лишь нижнее белье, то малое, что беглянка не брала взаймы. Вдох.
Худая, тонкая, надломанная - он проводит горячими ладонями по ее спине, оглаживает широким хозяйским жестом бока, и под грубыми пальцами ее изящество, изъеденное болезнями разума, распаляется вновь музыкой диковинного инструмента. Его звук отнюдь не красив, он не способен очаровывать и увлекать в движение танца, но изыскан и необычен - не способность иметь аналоги делает его действительно уникальным, даже если вызывает у кого-то непритворное отвращение. То, как поднимается грудь на вдох и то, как звоном отзывается движение некрепких ребер, слишком сахарных для того, чтобы удерживать рвущееся, бьющееся в истерии, заходящееся немым криком волнения, сердце. То, как поднимаются темные веки в бархатной тени и то, как блестят живые, полные невысказанной ненависти, глаза - сколько выражения в этом взгляде, не передать и не вынести, если встретить, как пулю, в упор. То, как приоткрывается маленький чувственный рот, вымаранный вишневой ягодой, и то, как голос обрывается, не успев достигнуть высокой ноты, как дрожит, замирая пружиной в пережатом горле, как не может прозвучать сам и как не дает сделать забытый, потерявшийся вдох. Пожалуй, все это может доставить извращенное удовольствие человеку, забывшему полную, живую красоту молодого женского тела и променявшего его на изломанное, железное творение - совершенное, как ничто в этом мире. Несомненно, все это может быть приятным для человека, не имеющего в своей душе отвращения и отторжения от того, что иных повергает в ужас. Конечно, все это может начинаться стремительно и угасать мгновенно.
Чувства, лишенные доброты, заботы, привязанности. Отношения, строящиеся на страхе, ненависти, унижении. Жизнь, сломанная в угоду. Эгоизм, который оказался сильнее собственничества. Искореженный по доброй воле ум, подмявший под себя больное от шутки природы сознание. Когда девушка начинает задыхаться, он убирает руку с ее шеи и на молочно-белой коже остается красная, жаркая отметина, словно его ладонь была раскалена. Умение вовремя остановиться было незаменимым для всех, привыкших так или иначе растягивать удовольствие свое и чужое. Однако всегда чуткий, опытный любовник, Рэйнард не узнавал сам себя, когда срывался в страсть болезненной пытки по отношению к Софи, когда обнаруживал в себе губительное желание ломать несчастную девчонку, навсегда закованную в цепи психиатрического лечения. Возможно, он даже мог отдавать себе отчет в том, что пускает под откос все попытки врачей помочь ей, в кровь избивает последнюю надежду на спасение из несущегося вперед поезда, рельсы которого сам разобрал на смехотворно малые части. Но остановиться уже не мог.
Становясь психологом, он кроил реальность Софи вдоль и поперек.
Становясь хирургом, он резал тело Софи и менял местами все его мозаичные части.
Становясь собой, он не мог удержаться от того, чтобы сделать Софи своей.
В конце-концов, именно он был машинистом, который взял на себя всю ответственность за то, что случится потом. Все эти сказки, пирамидами выстроенные чашки, мазутом вымаранные куклы, смеющиеся образы не выдуманной британским писателем, а вполне реальной Страны чудес - он был тем, кто лишил все это последних тормозов и только добавил жару.
От поцелуев Рэйнарда на перламутрово блестящей коже Софи оставались темные, багровые следы: красные флажки на белом снегу и некуда бежать. Перемежающаяся с нежной лаской боль расслаивалась, не давая возможности подстроиться под характер прикосновений: раз за разом мужчина обманывал свою жертву, подменяя одно другим, но не преследуя идеи сделать действительно приятно, не желая ей помочь выбраться от окружающего ее безумия, не пытаясь снять ее с наркотической иглы, а лишь пересаживая на нечто более тяжелое. Погружая ее в то, без чего француженка не сможет больше жить и станет возвращаться вновь в то место, которое стало ее желанной тюрьмой.
Некоторые люди созданы природой именно для того, чтобы жить в клетке.
Нет. Не жить. Существовать.
Сопротивление, которое юлой вертится в его руках, доставляет Рэйнарду ни с чем не сравнимое удовлетворение. Даже такая, беззащитная, испуганная, ненавидящая, она не перестает пытаться вырваться и обрести хоть крупицу реальности в своей выдуманной свободе. Край стола упирается в холодную от дрожащего воздуха спину Софи: не вырваться, руки на запястьях держат слишком крепко и доставляют слишком много боли, если пытаться дернуться. Рэйнард наклонился к француженке, вновь целуя ее распухшие, пошло выглядящие губы, и отпустил ее руки, чтобы сорвать крохотные застежки бюстгальтера, снять его с колыхнувшейся груди одним движением. Аккуратные, маленькие, груди Софи заволновались, предавая хозяйку отзывчивостью к порочащим прикосновениям мужчины, напряглись, одна за другой по очереди накрытые, сжатые его широкими ладонями. Сильнее отвердели бусины сосков от нехитрой ласки грубоватых пальцев, куда больше привыкших к твердости металла, чем к нежности и ранимости женского тела. Не прерывая порывистого, желающего поцелуя, мужчина опрокинул девушку на спину, навалившись на нее между вынужденно разведенных в стороны ног, и замер, окидывая ее взглядом - в помещении было достаточно для этого светло.
Света вполне хватало для того, чтобы видеть, как прогибается под пальцами плоский живот, напрягаются мышцы в стремлении избежать прикосновения, образуя свою тонкую изящную картину. Не оставляя паузы, Рэйнард продолжил щекочущее, но тяжелое, сильное касание дальше к низу ее живота, к последней оставшейся преграде ткани, которая словно сама рвется под пальцами. Обрывки нижнего белья обращаются в мусор, падают на пол и мужчина небрежно отшаркивается от них, загоняя глубоко под стол вместе с измявшимися чашками кружевного бюстгальтера. Метис внимателен, однако лишь к тому, как меняется в выражении худое, измученное нервами лицо Софи. Ему нравится, как выглядит сейчас неприступная и острая мисс Бриоль, обнаженная и распятая под его руками. Ее открытость, которой нельзя избежать, ее натянутость, без которой не было бы столь интересно, ее чувства, которые он по одной жиле тянет наружу, издеваясь, не торопясь.
Прелюдия, оставшаяся в фантазии недосказанной и незаконченной, тоже не спешила ни продолжиться, ни оборваться вконец. Остановившись, мужчина молчаливо смотрел на фигуру раздетой женщины, слишком контрастную с его собственной: светлая против темного, тонкая против грубого, бледная против смуглого, сломанная против крепкого. Он не стал раздеваться ни частично, ни полностью, и оголенная, раскрытая из-за непристойной позы промежность девушки терлась от грубую джинсовую ткань, когда Рэйнард наклонялся ближе, желая поставить очередную метку на ее теле. На этот раз в его руках не было ножа, но каждое прикосновение, каждый саднящий укус едва ли были нежнее поцелуя заточенного лезвия. Гнетущая тишина, окружившая их обоих в разоренной чужой кухне, не добавляла мягкости происходящему.
Спроси кто-нибудь, Бомани не смог бы ответить, почему именно кровавый запал Софи развязал ему руки - от чего старый разводной ключ в ее тонких руках, вгрызающийся в лицо покойника до развороченной, неразличимой массы, стал вдруг действительно рычагом и причиной. Однако именно этой ночью человек, убивавший Софи на протяжении нескольких месяцев, решил сделать ее своей раз и навсегда не только позорным клеймом.
Он оставил руки девушки свободными: достаточно для того, чтобы поверить в спасение, и слишком скоротечно, чтобы успеть хоть что-то сделать. В несколько рывков вытянув из пояса джинс ремень, Рэйнард наклонился к француженке и, отстранившись на мгновение, перевернул ее на живот. Заведя ее руки за спину, быстро перехватил полоской кожи хрупкие запястья: пояс был достаточно длинным для того, чтобы крепко завязать его узлом, стянуть практически до локтей. Прижимаясь пахом, горячим даже сквозь плотную джинсу, к оттопыренному из-за неудобной позы заду девушки, мужчина все так же молча придержал ее за бедро, от попыток выбраться напрягшееся, крепкое. Молодое и сильное, как у кобылки. Грубой пятерней провел по ягодице, в какое-то мгновение крепко и болезненно стиснув - ничтожная малость по сравнению со звучным хлопком ладонью. Раз, другой. Такие же аккуратные, как маленькая грудь, отшлепанные ягодицы Софи враз налились цветом. Несколько секунд полюбовавшись, мужчина неожиданно дернул девушку на себя, ухватившись за ремень на ее руках: так, чтобы она легла грудью на столешницу, а ногами практически коснулась пола. Высоты стола как раз хватало для того, чтобы озябшие, маленькие пальчики ее ног прикасались к прохладной поверхности. Свободной рукой Рэйнард неторопливо шарил по карманам своих джинс, в надежде найти заветную плоскую упаковку: он был достаточно трезв сознанием, чтобы осознавать неприятные последствия, кроющиеся в безрассудстве общения с женщинами. Наконец, в заднем кармане, в пальцы ткнулся острый рифленый уголок и, подцепив его, мужчина вытащил одинарную упаковку презерватива. Надорвал и лишь тогда отстранился, давая одновременно пространства и себе, и Софи: однако, едва ли девушка смогла бы даже приподняться. Узкое пространство стола оставляло ей слишком мало места.
- Эй, Софи, - спустя несколько секунд, неожиданно низким голосом, позвал Бомани, когда трепыхания девушки немного поутихли, - Софи...
Он наклонился ниже, проводя ладонями по спине, бокам девушки, и прижимаясь к ней теснее - возбужденный член, гладкий из-за тонкой, смазанной резины презерватива, скользнул между ее ягодиц, потираясь о ложбинку между двумя половинами, еще распухшими, красными после полновесных шлепков. Ладонь на несколько секунд задержалась на шрамах, складывающихся в короткое емкое слово, а после утонула в спутавшихся, едва отросших волосах Софи, крепко собирая непослушные пряди в кулак. Потянув их на себя, Рэйнард заставил девушку приподняться, выгнуться от боли, и почти услышал, как зашлось в новом сумасшедшем беге ее сердце.
- Ты живешь только для меня, Софи, - с тихой усмешкой мужчина прикусил мочку ее левого уха, потянул за сережку - мягкое серебро деформировалось под нажимом, застежку повело и ее край прижал нежную кожу сильнее, чем прежде.
Слегка отстранившись от француженки, задрожавшей всем телом, похолодевшей, словно на сильном морозе, он обеими руками погладил ее по бедрам. Снаружи. Внутри. Пока пальцы не коснулись набухших, мягких половых губ. Таким вопросом, как бережная подготовка девушки перед актом, как предварительная расслабляющая ласка, он не задавался вовсе: только несколько секунд, показавшихся откровенной издевкой, сухие грубые пальцы Рэйнарда массировали клитор Софи, и остановились, раздвинули в стороны внешние половые губы. Прохладный воздух мгновенно приник к нежной, повлажневшей коже - растягивая свое удовольствие, мужчина любовался на все то зрелище, что открывалось ему теперь. На ее склоненную раболепно голову, на изогнутые плечи и вывернутые руки, на спину, где стоит клеймо, на узкую поясницу и, наконец, на раскрывшееся бесстыдно влагалище, давно уже потерявшее свою невинность и, пожалуй, даже забывшее о ней. Сколько у этой взбалмошной девчонки было до него? Масса. Сколько будет после? Никого.
Он вошел в Софи одним сильным, болезненным движением, сразу глубоко погружая большой крепкий член в мягкое, горячее нутро - и придержал вновь за ремень, чтобы девушка не смогла отстраниться. Особенно, если ей станет больно. Особенно, когда ей станет больно. Не делая паузы даже для того, чтобы она привыкла к ощущениям, чтобы свыклась с последствиями грубого проникновения или смогла расслабиться, чтобы спокойнее принимать его немалые размеры, мужчина начал двигаться внутри нее. Сильно, резко, он то выходил из тепла ее влагалища практически полностью, то погружался вновь на всю длину, толкая легкую девушку вперед и в то же время придерживая ее практически навесу за связанные руки.
Однако секс - это далеко не все, заключенное в желании.
Остановившись, когда в члене приятно потянуло, Рэйнард слегка отстранился от распластанной по столу Софи, подхватил ее под колено и начал переворачивать с живота на спину. Ему хотелось видеть ее лицо, даже искаженное ненавистью, даже с размазанной по глазам дневной косметикой, видеть весь тот непередаваемо богатый спектр эмоций, что могла показать ему эта испорченная, сломанная задолго до него, девочка. Легкая, почти невесомая несмотря на свой высокий рост, Софи почти не ощущалась в руках Бомани и тот переворачивал ее медленно, с растянутым наслаждением - не вытаскивая из нее своего члена. Словно прокручивая вокруг него, мужчина, так или иначе, дарил ей в тот момент странное, множественное удовольствие, которое мало с чем можно было сравнить. И только когда спина Софи вновь коснулась нагретой ее телом поверхности стола, он продолжил двигаться: медленно, смакуя. Пожалуй, даже слишком медленно и слишком мягко. Но в этот раз - неотрывно смотря на ее лицо и в ее глаза.

+2

7

А и не держит себя в руках
Целует будто наказывает
Нет такого закона пока
Говорит и показывает

Все, что было до этой ночи - забудется и останется навсегда в чужой совершенно не понятной жизни, будто и не ее вовсе. Она не будет вспоминать о своем детстве, которое дарило так много боли и совсем немного счастья. О своем юношестве, в котором познала всю сласть манипулирования и власти над другими людьми. О своей взрослой и порочной жизни. Забудет о всех людях, которых знала, о всех мужчинах и женщинах, которых познала и которые познали ее. Не вспомнит более мишуры, за которой прятался тот миг осознания, что весь мир - ложь, реальна только вот такая жизнь. Существование, на которое, внезапно даже для себя, оказалась готова. Напоминания о прошлой их встрече навсегда останется с нею, но даже эти буквы приобретут совершенно иной смысл и значение. Если раньше они были неотделимым от нее напоминанием о мести, то теперь это самый настоящий ошейник с длинным поводком. И ее почти не держат, сохраняя иллюзию, но они оба понимают, что назад дороги больше нет. Мост горит и ей либо в воду и ко дну, либо оттягивая момент, но в его владения, где в любом случае еще страшнее, чем в собственном враждебном мире.
Софи отступает и оказывается спиной к тому, кому только что призналась в наивысших чувствах, которые только могла испытывать. Это некое подобие любви, только извращенное, больное и болезненное. И теперь оно - это подобие чувств - все полностью принадлежит Бомани.
Оказывается непозволительно близко, чувствует разгоряченость его тела, и стремительно пытается уйти, шагнуть лучше вперед - босыми ногами в мерзкую зловонную кровавую жижу, только убежать от лапищ, которые оказываются куда проворней, хватают ее, прекращая движение в самом начале. И приходит первая боль. Он скорее неосознанно, чем преднамеренно, сжимает свои ладони на ее руках так, что невольный выдох-вскрик вырывается и тонет в тихом потрескивании печки, в шорохе одежд, в лежащем на полу теле.
Гаечный ключ выпадает из руки несколько мгновений назад - ее не родившийся вопль. После той ночи Бриоль боялась Рэя, после этой ночи больше не сможет.
Мужчина показывает первым же движением, что дальше все пойдет в точности с тем, как захочет он. Ей больше не дадут выбора. Крепкие силки-объятия, которые сковывают как тело, так и душу, сомкнулись - не вырваться. Инстинкт вопил - "беги, спасайся, не разрешай ему прикасаться к тебе. Он хочет тебя разрушить еще больше. Искалечить до неузнаваемости. Беги!" Или это был один из ее голосов? Кричал прям в самое ухо. И только от того ты попыталась сопротивляться - ладони легли на его руки, вот только перчатки скользили, а в силе она проигрывала Зверю куда больше, чем хотелось бы в сложившейся ситуации. Впрочем, долго помехой это не было - сам снял и кинул на пол, но даже не поморщился, когда острые коготки впились в его кожу. А паника, связавшая совсем недавно разум, отступала. Крик вырвался из груди непроизвольно: - Отпусти!.. - и затих, словно в рот вставили кляп. Мужчина поднял ее, закинув на плечо, понес прочь из подвала. Попытка вырваться провалилась на корню - ее слишком крепко держали, будто предупреждая, что лишние движения могу принести лишнюю боль, а то, что она еще будет, Софи не сомневалась.
Не ванная, куда было бы очень правильно, учитывая сколько алых капель украшали когда-то белую рубашку, волосы и ее лицо. Не спальня, куда было бы весьма удобно - массивная деревянная кровать с быльцами. Хочешь привязывай, хочешь - нет. Из той комнаты нет даже выходов, на окнах зачем-то висели ставни, всегда запертые снаружи и дверь с ключом, который был лишь у хозяина этого домика. Даже не зал, в котором они привычно проводили время вместе, если можно так назвать немое сидения рядом с ним. Там же располагался большой потертый диван, на первый взгляд вполне удобный и крепкий...
Но, внезапно это оказалась кухня. Вид ножей, терок для овощей, молоточков для мяса вверг и без того испугавшуюся француженку в состояние, когда хочется лишь одного - спастись, не важно каким способном. Перегрызть горло кому-то или руки себе. Не важно. Только подальше отсюда.
- Я же ничего не сделала, отпусти меня. Не надо, Пес!!! - В голосе отчетливо слышался ужас, вот только она больше не кричала, словно боясь, что привыкшие к ее истерикам соседи в этот раз вызовут полицию. Нет, им было настолько плевать, пусть он хоть убьет ее. Однажды, правда, попытались, но увидев, в не зашторенном окне, что ее никто не трогает, но она все равно орет и кидает в, сидящего на приличном от нее расстоянии, мужчину вазой, посчитали, что это у парочки такие "любовные игры". Потому смирились и не обращали внимания. Потому даже если она будет кричать так, что разбудит пол квартала, никто не подумает прийти. Но она не будет кричать. Она неимоверно напугана, так, что даже просто говорить сейчас слишком тяжело.
Но ему так же, как и соседям, нет никакого дела до ее желаний. Опускает на холодный пол, и не дав даже опомниться - продолжает свою экзекуцию. Наверное, это начало входить в привычку - рвать ее вещи, оказавшись в такой близости. Рвать свои вещи, в которые она одета. Рвать ее - на куски, лоскутья, полосы, которые после не смогут стать единым целым. Как тело, так и душу. Даже душу с особенным ожесточением. С чувством превосходства? С чувством собственичества.
Ему не нужна здоровая Софи, ему необходимо больное создание, которое вырвется из-под его рук, созданное им же.
Нет никакого стыда - у нее хорошее тело. Нет никакого смущения - он уже видел ее. Нет никакого чувства - он вырывает из нее все, и эти ощущения опадают к ногам с лоскутами одежды, опустошив ненадолго и весь внутренний спектр эмоций.
Белый шум - это то, что она слышит вместо своего дыхания.
Его руки скользят по ее кукольному телу. Телу, которое все вдоль и поперек исполосовано шрамами порезов и ожогов, шрамами, которое нанес и он сам. "Нравится?" Невысказанный вопрос, в котором утонула вся ее беспомощность. Вновь в глазах вспыхнула ненависть и попытка выбраться из капкана его рук. Но попытка не увенчалась даже тенью продвижения к выходу из комнаты - грубые пальцы сомкнулись на тонкой шее.
Белый шум - это то, что она видит, вместо его лица.
Можно не дышать очень долго, когда ты под водой, или попросту закрываешь рот и нос. Переносится организмом это довольно спокойно и он не мечется в попытке найти кислород. Но когда кто-то сдавливает тебе горло, так хочется дышать. Хочется, но не получается. Он не даст этого сделать до того самого момента, когда тело не начнет терять сознание. Впрочем, этого он не допустит. Как только ее пальчики, впившиеся в его запястье, начнут невольно разжиматься, он отпустит. Как бы хотелось запомнить его лицо в этот момент. Понять - он действительно получает удовольствие от пыток над ней или ему нужно, чтобы она так думала?
Прикосновения то болезненные, то нежные, но не лишенные страсти и желания обладать ею - пугали и возбуждали. Француженка почувствовала, как начинает ненавидеть не только его, за собственическое к ней отношение, но и себя за то, что ей это начинало нравится. Будто правила игры, которые прописал он, внезапно стали и ее правилами.
Болью отзывался каждый миллиметр тела Софи, той запретной болью, которой страшилась и которой сама себя подвергала когда-то давно. Сейчас же, словно стараясь построить платину, которая не даст обезумевшему разуму окончательно спутать ее ощущения, Бриоль пыталась убедить себя в том, что его прикосновения дарующие и мягкость, и колкость, его дыхание, опаляющее ее раны, его поцелуи, которые несли лишь позорные отметины красноты и следы от зубов - это то же самое, что и прикосновения тонкой бритвы, которой сама же себя и правила, заперевшись от посторонних глаз в ванной. А потому - не кричала, тишь вздыхала изредка с болезненным и острым надломом. Будто уже готова сломаться. Почти готова.
И в то же время - еще пытается сопротивляться. Слабо, нерешительно, словно ожидая очередного приступа ярости с его стороны, но хоть так. А после заметила нож, который был соблазнительно близко к ней. Вот только выхватить его так, чтобы он ничего не заметил, невозможно. Да и руки, он крепко-накрепко вцепился в ее запястья. Но это лишь сейчас... у нее еще есть время, а значит, она может не спешить и выждать подходящего случая. Усыпить его бдительность, делая вид, что приняла условия игры. Впрочем, он прекрасно видел, что она не смирилась. Что она ненавидит его. Что она ненавидит только его, и в этом его преимущество перед всеми теми, кто навсегда остался позади и никогда не появится в будущем.
Это не поцелуй - а очередной способ показать, что он берет все, что ему хочется, а еще утверждение того, что она для него не шлюха, но и не женщина всей жизни. Она для него ничего не значит, но из чувства вредности, а, может, эгоизма, он не позволит кому-либо другому сделать ничего подобного с ней. Ни более мягкого, ни более жестокого. Это его игрушка.
А потому, не боится, отпускает ее руки, чтобы разобраться с неведомо как еще оставшимся бюстгальтером. Расстегнуть его, сорвать с дрожащих плеч, и продолжить пытку. Ладони изучали ее с тем нетерпением и непримиримостью, которое может испытывать лишь человек, понявший что ему можно все. Что ему уже давно сорвало крышу и он не намерен останавливаться. А потому, он попросту не в силах отказаться от излюбленной пытки. Он не может допустить, чтобы не показать, как ее тело, но не разум, хочет его в ответ. Научить, что ей стоит перестать препятствовать тому, что непременно случится.
Холодная поверхность столешницы отрезвляет, поддавшееся было его уговорам, ее сознание. Смотрит на нависшего над ней Рэя и последний раз просит: - Пожалуйста, перестань. - Сама не понимает, зачем пытается достучаться к его разуму. На что надеется? Что он, расгоряченный и растревоженный отпустит ее, отступит и выпустит из рук второй раз?
Нет, француженка не может быть настолько наивной. Но от чего-то все же пытается. И понимает в какой-то миг, что сейчас он делает для себя то, чего не сможет больше никогда позволить ни с кем другим - он собственноручно делает для себя игрушку. Ваяет ошейник, которой совсем скоро защелкнется, сдавив шею так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. И снять, увы, ей эти оковы собственноручно не получится.
Разглядывает ее, как товар. Как многие месяцы назад, когда она была в клетке - оценивающе. Отражаясь в его темных глазах, Бриоль замечает все свое уродство, не видя и толики прекрасного: "зачем я тебе такая?" Пальцы скользят ниже - по животу - к последнему, что еще осталось на ней. Но и эта часть гардероба разрывается его грубыми пальцами и исчезает в темноте кухни неимоверно быстро.
Больше нет нежности, остается только боль и обезумевшие прикосновения мужчины срывают плотину, которая раньше сдерживала последние границы. Слезы, вызванные то ли болью, то ли унижением, катятся по щекам, падают тихой капелью на столешницу. Француженка закрывает глаза, надеясь, что он не заметит этой слабости, увлеченный своими истязаниями. Мир мозаикой пытается распасться на части. Лишь она в его руках пока еще цельная, но уничтоженная.
Пропустила тот миг, когда ненадолго стала свободной, и чуть не взвыла от отчаянья и бессилия, поняв это. Поздно, слишком поздно что-то менять - Софи лежит на животе со связанными за спиной руками. Ремни болезненно впиваются в запястья, сковывают даже ту свободу, которая призрачно, но оставалась у нее. И слезы новой волной подступают к глазам, застилая реальность. Что будет дальше, она прекрасно знает. А еще осознает, что и так могла быть с ним, могла бы быть по собственной воле, если бы он не решил все за нее. Ведь сама пришла, сама осталась в этом жилище... а этой ночью сама и распалила пожар, внутри него.
Ненависть и сожаления. Слезы и надежда, что будет достаточно больно, чтобы не запомнить этого всего.
Шлепки, которые унижают и без того униженную. Шлепки, которые разрывают пространство своим звоном. Шлепки, который заставляют ягодицы покраснеть, как краснеют от смущения и щеки. Как хорошо, что он все же не видит ее лица. Ведь тогда он непременно бы обо всем догадался. Или заподозрил. Или понял бы наверняка.
Нелепые попытки сопротивления дальше лишь распаляли его, и Бриоль осознавала это, но не прекращала. Может, надеялась, что он передумает и попросту прирежет ее. Наивно.
Его голос прогрохотал столь неожиданно, что заставил замереть на миг. Сжаться, чувствуя его желание, напрячься всем телом, как перед событием, которое если не убьет ее, то изменит. Он зовет ее вновь, но Софи лишь мысленно пытается убедить себя, что все это сон, что она вот-вот проснется. Ей совершенно не нравится голос, каким он произносит ее имя. Этот голос останавливает таймер. И он же запускает бомбу. "Скоро все закончится?"
Рука скользит по слову, означающее только одно - это было неизбежно. Это все равно случилось бы рано, поздно... или сейчас. Эта ночь ничем не хуже прочих, но и не лучше. И эта ночь отдана ему. Забрана навсегда.
Она холодна, он же напротив - укрывает ее собой и почти сжигает. Пытается вжаться в столешницу, отстраниться от него, но ничего не выходит, она все равно вся объята огнем. Огнем его больного желания к ней. И напряженный член, что замер между ее ног, и тихие слова, что произнесены в самое ее ухо, и боль после укуса за мочку, и тяжесть его тела, которое, кажется, отстранилось на несколько мучительно долгих секунд - все это взорвалось дрожью в ее теле. Предчувствие боли куда мучительней, чем сама боль. Впрочем, только не в этот раз. Только не между ними.
Чего же он медлил? Зачем продлевал эту пытку насмешливыми прикосновениями своих пальцев? Нет, он и не думал о том, чтобы доставить ей хоть каплю удовольствия или помочь в том, что уготовил ей. Нет, он и не собирался делать из этого что-то большее, чем изнасилование. А она, отсчитывая секунды затишья перед бурей понимала, что иначе у них и не могло произойти. Будто все по ее воле, он бы никогда не заболел ею. Он бы никогда не открыл перед ней свои тайны. А ей нужны были его тайны?..
Вскрикнула, когда он все же вошел в нее. На глазах вновь выступили слезы, уже от боли, а не от унижения. Больше этого понятия не существовало между ними. Именно с этого самого мига ему прощалось все. И ничего не забывалось. Однажды, он получит все эти муки обратно. Сейчас же, Софи молила лишь об одном, чтоб ей было больно, настолько больно, что сознание вгонит ее в забытье. Толчки становились лишь сильнее, член проникал все глубже, принося лишь боль. Первое время, пока она не привыкла. А после - это стало даже приятно, но все равно когда он входил в нее полностью, бился о стенку живота, словно в желании проткнуть ее насквозь - болезненное неприятное ощущение наступало сразу после небольшого мига наслаждения. Ей нужны были свободные руки, чтобы сделать процесс менее неприятным, чтобы получить хоть каплю наслаждения не отзывающуюся болью. А ему было на это все равно. Он удовлетворял свои желания, используя ее словно куклу. Надувную куклу, которая несколько приятней и теплей на ощупь, чем резина. Да еще и стонущая, слишком громко и надрывно, чтобы иметь искусственность происхождения. И, наверное, именно это было самым неприятным - ее всего лишь использовали, как вещь. Впрочем, это шло только на пользу - сознание начало отключаться, даруя спасительную черноту и... он прекратил причинять боль, будто почуяв ее попытку бегства.
Немного отстранился, и стал переворачивать Софи, не выходя из ее тела. Наверное, это было первое исключительно приятное, что он сделал с ней в эту ночь. Француженка зажмурилась, попытавшись скрыть все, что змеиным клубком сплелось внутри ее сознания, и немного отдохнуть от его насилия над ней, но когда тело Бриоль вновь опустилось на столешницу, неудобно легло на скованные руки, открыла глаза, в которых так и не спрятались эмоции. Ненависть и мазохистское наслаждение застилали, некогда ясно-светлые, а теперь мутные, глаза женщины. Она не видела его лица - лишь силуэт, лишь громадину, нависшего над ней тела. И когда движения возобновились, медленные, дарующие сладкий отдых, но и заставляющие пробудится в желании получить большее - зрение стало более сфокусированное, а взгляд устремился к его глазам. Это было чертовски странно, но так же необходимо, как и дышать - видеть его глаза. Видеть свои отражением в его.
После этой ночи мира существовать не будет. В ее жизни вообще больше ничего не останется, кроме его глаз. Вселенная уже - рушится, с грохотом и сожалениями. Мир умирает под ее тихие стоны, в которых больше не слышится боли, только робкое наслаждение, которому не место в этих стенах.

Как удержаться и не сорваться в пропасть, когда твои глаза смотрят в мою душу? Как не перестать ненавидеть тебя, когда ты окончательно и бесповоротно владеешь как моим телом, так и моим разумом? Как остаться собой, когда ты успел разрушить меня до основания и теперь строишь то, что взбредет твоему жестокому разуму?
Я не хочу смотреть в твои глаза, и не хочу, чтоб ты видел как растерянность подтачивает всю неприязнь к тебе. Стокгольмский синдром - это обо мне. Это мои чувства к тебе. Чувства, которые балансируют на грани самоуничтожения и которые я никогда не назову любовью. Не назову их при тебе, не скажу их тебе. Для твоего слуха лишь оскорбления и слова ненависти, а еще - случайная и непонятная нежность. Не верь ей. Не верь, как я не буду никогда доверять тебе. Или я уже это делаю?
Приподнимаюсь на руках, меняя градус твоего проникновения в меня, ненадолго получая и даря новые ощущения, без намека на какие-либо игры, а потому не задерживаюсь - почти сажусь, прижимаясь лбом к косточке ключицы. Ноги оплетают тебя за талию, прижимают к себе, не позволяя более двигаться со слишком большой амплитудой. Попытка слегка усмирить тебя? Или показать, что раз уж решил трахнуть, то доставь удовольствие не только себе?
Руки все так же связаны, и потому я не могу прижаться к тебе, обнять, поцарапать, впиться ногтями в горячие плечи, и от того мучаю себя. Ногти распарывают ладони, мне слишком приятно это затишье, потому я дарю боль себе самостоятельно. И в то же время слушаю сильные удары твоего сердца. Учащенные, но все равно - ровные, выбивающие определенный такт, в противовес истерично бьющемуся моему. Оно скоро выпорхнет, чувствую это, оно сошло с ума из-за тебя. Жду, когда же смогу не дрожать так сильно, тихо прошу тебя, признавая свое поражение, но нежелание подчиняться ему: - Почему бы тебе просто не убить меня? Я же не смогу теперь... - слова обрываются очередным сильным толчком. Замолкаю, закрывая глаза, опираюсь на руки, придавая телу большей устойчивости, выгибаюсь, откидывая голову назад. Тихие стоны становятся чуть громче, подстраиваясь под такт твоих движений, и решаюсь вновь заговорить лишь через пару минут: - развяжи меня. Мне все равно некуда деться от тебя. - Голова приподнимается, и в глазах сверкают огоньки безумия. Решила совершить самоубийство или действительно, хочу добавить в эти игры немножечко больше инициативы? Угадаешь? Поймешь? Разрешишь?

+3

8

Секс это просто инструмент.
Инструмент удовлетворения похоти, который используют не только люди, но и многие менее разумные животные, совокупляясь не только от природной необходимости, но и от банального физиологического влечения, удовлетворяя лишь себя, лишь только свои потребности и получая от этого мало с чем сравнимое удовольствие.
Инструмент скрепления обетов, данных перед эфемерными сущностями, родителями, собственной честью и гордостью, или других, ставшим вдруг очень близким, человеком - таинство первой ночи, которую проводят бывшие любовники, меняя свой статус на подтвержденный и охраняемый законом их государства, штата, области.
Инструмент истязания, на которое идут добровольно или в которое вовлекают насильно: прекрасное занятие, примененное в насилии, становится отвратительным и опасным, его избегают всячески, втайне желая о подобном эксперименте. Об игре, где будет фраза «стоп». Об опасности, в которой нет никакого риска.
Проникая в Софи с рваным, меняющемся ритмом, то сбавляя, то наращивая скорость, Рэйнард лишний раз убеждался и в том, что секс - инструмент для обладания. Сколько бы не было в этом развращенности, садизма, откровенной похоти, от которой срывало все иные рычаги, это доставляло удовольствие. Обладать ей. Подчинять ее. И смотреть, как выражение боли сменяется еще неуверенным, робким, но очевидным удовольствием.
Самообман. 
Постепенно замедлившись, а после совсем остановившись, Рэйнард мягко коснулся ладонью растрепанных волос Софи, ощерившихся тонкими прядями, словно иглами, волос, и огладил практически бережно, с едва ощутимой легкостью случайно задевая покрытый мелкой испариной лоб, влажные от скатывавшихся минуту назад слез виски, распухшую, слегка алеющую щеку. Во взгляде его темных глаз появилось размеренное, удушливое разочарование - так смотрят на ребенка, провинившегося несмотря на все попытки уберечь его от этого, и так, с невысказанной тоскливостью, клянутся впредь относиться к нему с большим, действительно необходимым вниманием: но знают точно, что никогда не сдержат данное самому себе обещание. Плавно и осторожно, мужчина продолжает растянувшееся во времени прикосновение, но лишь теснее прижимает тонкую, легкую фигуру девушки к себе второй, свободной рукой - широкая ладонь горячо и сильно лежит на ее поясницу, заставляя прогибаться, сжиматься изнутри и снаружи больше прежнего. Это сбивает с толку, окутывая со всех сторон пустынным жаром, и пересыхает в горле, когда мужчина пытается что-то сказать:
- Нет, - с первых слов его голос звучит слишком хрипло, чтобы можно было разобрать буквы, и сухость раскалывает раскаленную гортань песчаными нарывами, но Шрам продолжает. Склонив голову девушки к себе, он продолжает тихо говорить, не чураясь клокотания голоса, звучащего страшно, но уже почти без угрозы - в нем слышалась спокойная уверенность расчетливого дельца, перемежающаяся иными, намного более честными, инстинктивными нотами, и порой вовсе исчезающая из-за тех глухих отзвуков, - я не убью тебя. Когда ты начнешь просить, умолять об избавлении, я все равно не убью тебя.
Должно быть то, что он говорит сейчас, не повышая голоса ни на единой ноте, звучит страшнее приговора: даже больное животное достойно спасения, оно рыскает, ищет и само находит возможность освободиться от боли или вырваться западни, и только человеческая природа с завышенными нормами гипертрофированной морали заставляет окружающих существовать под гнетом страшнейшей пытки, во много раз превышающей все физические и душевные терзания. Безысходность. Безвыходность. Бездушность соглядатаев, греющих руки на мучениях других. В своей тихой, но разборчивой и страшащей речи, палач современного мира медленно раскрывает глаза той, что стала его новой жертвой, и не пытается ее уберечь. Поэтому каждое его слово не предупреждение и даже не совет, в них только смысл и утверждение, от которого холодеет внутри: не предполагая, не догадываясь, не строя каких-то мечтаний, Рэйнард знает о том, что наступит момент и сломанная Магдалена с терновым венцом станет коленями на битое стекло, способная думать только об одном лишь избавлении и молить о нем у всех богов и всех людей, чьи имена знает и чьих лиц не помнит. О скорбящей фигуре в темном каземате он и рассказывает сейчас Софи, зная, что, боясь окончательно потонуть в безвыходности собственного положения, она уже начала прибегать, ища рядом с ним спасения от еще маленького, но уже такого страшного чувства в груди. Червоточинка, гнильная серость внутри молодого сердца, всепоглощающая мерзость, которую не вырвать собственными силами из саднящей груди, это - то семечко, что несколько месяцев назад посадил он сам на пепелище ее души.
- И не позволю никому, - приподнимая одной рукой лицо девушки, он касается губами ее лба: неуместный, отчужденный жест, в котором нет былой страсти, но все это только маленькая передышка, которую он дает телам. И маленькая катастрофа, которую он вновь начинает в ее разуме, развязывая войну между болезненными терзаниями и криками инстинктов о спасении, - никто не поможет тебе. И ни с кем ты не будешь такой, как со мной.
Приподнимая почти невесомое тело девушки двумя руками, Рэйнард отходит от стола, однако только затем, чтобы самому облокотиться на него, почти сесть на нагревшуюся от ее бьющегося, сопротивляющегося тела, поверхность. Теперь она сверху, сидит, удерживаемая ни на миг не ослабевающими руками. Ничего не меняется: ее руки все также стянуты ремнем за спиной, стенки ее влагалища все также сильно, почти что судорожно охватывают напряженный член, и ему приятно от этих ощущений - он не скрывает этого, откровенно и честно наслаждаясь физической близостью, от которой постепенно, от каждого возобновившегося толчка, все сильнее разрушалась привычная для француженки реальность. Липкость секунд, пропитанная нездоровым чувством наслаждения от боли. Размеренные, ставшие глубже, на грани возможного, проникновения под новым углом и новые ощущения, что дарило почти переставшее сопротивляться тело девушки. В истошной череде порывов билась только душа, которой неумолимо обрывали надуманные, по-детски наивные крылья, и в какое-то мгновение Рэйнард остановил свои движения совсем. Он замер, придерживая Софи за связанные руки, оставив ее в неудобной, незаконченной позе, и прямо посмотрел в ее глаза. Улыбнулся с хитрым намеком: нельзя быть сытым одним насилием и получать от этой девчонки то, что мог получить от любой элитной шлюхи, от любой знакомой, желающей со всей страстью поиграть в подчинение, от любой куклы, которая готова раздвигать ноги по первому щелчку. Нет. Куда сильнее распаляла его искренняя, болезненная непокорность Софи, готовой до последнего вдоха бороться за эту, даже стремительно ускользающую, цель. Какую-то идею, возведенную в ранг святыни. Но теперь, поддавшаяся, она заставила его остывать, что вызвало животное, низменное возмущение. Неудовлетворенность, как сильнейшее проявление голодания, заключалась больше не в недоступности хищной, всегда ощеренной ненавистью девушки, а наоборот: стало проявляться из-за ее смиренности.
Не ища мотивов, не строя предположений, Рэйнард хотел от нее большего. Чувств, выведенных на новый уровень, которого не достигнет больше никто. Эмоций, выраженных на пике излома, и недоступных больше никому. Привязанности, которую можно счесть аморальной.
- Давай. Двигайся сама, - ладонь мужчины переместилась с упругих ягодиц на крестец француженки, и теперь была для нее только опорой, перестав вдруг направлять и указывать на темп и характер движений. Сам метис слегка откинулся назад, облокотился второй рукой об стол - и не сделал больше ни одного движения. Он погрузился в молчаливое ожидание, но сам же его прервал буквально через секунду, пока девушка еще не успела ни на что решиться, ничего предпринять, - что еще тебя держит?
Было в ее глазах то невыразимое, что Рэйнард желал видеть всегда. Яростное упоение, после которого всегда неумолимо приходит осознание собственного краха. Когда боль и унижение начинают дарить непритворное наслаждение, это всегда постыдно признавать даже самому себе.
Коротко и быстро протянув руку, он ухватился за деревянную рукоятку старого, потрепанного временем, но все еще достаточно острого кухонного ножа, единственного в пустом держателе. Перехватил удобней, выдернув из безопасного пластикового гнезда, и завел за спину Софи, всем телом почувствовав, как она содрогнулась в исступленном ужасе. Как снова сжалась, ища спасения, не понимая каждый раз, почему сказанные ею слова толкуются Рэйнардом так, как он сам того желает - он видел это забитое недоумение каждый раз, когда играл перед ней безумие, воплощая все провокационные фразы в своих действиях. Как попыталась соскользнуть с горячего члена, но оказалась насажена на него только крепче и от того переменилась в лице. Он любовался этим искренним выражением.
Лезвие, нестерпимо холодное, медленно прошлось по спине Софи, ведомое рукой мужчины. В это время он сам не сводил взгляда с побелевшего, такого близкого лица, выхватывая из полумрака каждую невольную перемену в выражении. От страха девушки он не испытывал такого удовольствия, как от стирания границ между паникой и желанием - именно от этого переломного момента так сильно сбивалось дыхание и приятно гудело в висках.
Чтобы развязать руки француженки, потребовалось надрезать край ремня и он сам, как ожившая змеиная шкура, покорно соскользнул с ее худых запястий, с неприятным звуком свалился на пол. Однако руки девушки стали свободными не сразу. Несколько секунд Рэйнард держал их, сжимая вместе одной ладонью, продолжая их затянувшуюся паузу, которая начинала постепенно доставлять неудобство обоим:
- Тебя держит это? - он стиснул запястья Софи, но тут же отпустил. Нож нашел свое место, некрепко, однако со звучным громким стуком воткнутый в столешницу, - или это?
Тебя держу я или твоя безопасность, не дающая пойти ва-банк?
Чтобы убить человека, достаточно приложить самый минимум усилий и, оставляя нож для резки продуктов в такой непосредственной близости от своего бедра на столе и, одновременно, в зоне доступа для рвущейся во все стороны Софи, чьи руки наконец-то и так для нее желанно обрели свободу, он шел на неразумный риск. Глядя на девушку, он трезвеет мыслями, способный просчитать секунды, которые понадобятся ей на этот рывок. Не кто-то другой, а он сам поместил ее в это пространство, где так много обманчиво надежных шансов все оборвать и вырваться. Только он знал, что бежать ей больше некуда. Нет старой жизни, отвернулись былые знакомые, никто ни разу не пытался ей помочь и пытаться уже не будет.
Вернувшись в прежнюю позу, Рэйнард провел ладонью по вздрагивающему бедру девушки, коснулся успокаивающейся после ударов попы, вновь по-свойски сжав, и слегка толкнул ее вверх, не заставляя больше, но побуждая к действию. Затянувшееся бездействие напоминало о себе начинающимся дискомфортом и гнетущей неудовлетворенностью - только заканчивать ночь было рано.
- Попробуй, - бросает слово Рэйнард, как проносит по воздуху красный флаг, и притягивает Софи к себе, целуя. Долго, страстно, сильно, прикусывая ее мягкие губы до боли, но не надрывая нежной кожи в кровь: он проникает языком в ее маленький теплый рот, лаская, играясь со все нарастающим задором, вынуждая потянуться навстречу крохотному противостоянию. Прихватив зубами верхнюю губу, потянул слегка и отпустил, отстраняясь. В повисшем молчании, в котором звуки потяжелевшего дыхания мужчины казались едва ли не единственными, для Софи открылась не попытка, но новая возможность принять правильное решение. Секс - это всего лишь только инструмент. Он примитивен. Он животен.

+2

9

Она будет себя разбивать,
Пока полностью не разобьёт,
Просто ей сложно принять,
Что стекло сильнее неё.

"Он никогда не соврет. Будет монотонно день за днем уничтожать тебя всю полностью, и не остановится, пока ты не увидишь, что последний камень превратился в труху. Так зачем, глупая, тянешься к его ладони, что скользит по твоей щеке? Зачем показываешь, как нуждаешься в этой неуловимой нежности? Думаешь, он хоть что-то сделает ради тебя, для тебя? Позаботится о твоем счастье или убережет от потерь? Единственное, на что он способен, так это на уничтожение. Сожжет твой дом, тех, кого ты любишь, и в итоге разопнет тебя, оставив в коллекции, одной из инсталляций. Этого хочешь? К этому так долго шла?" - Софи еще греется о ладонь мужчины, но чужой голос, стоящего за спиной у Зверя наваждения, уже вкладывает в треснувший рассудок очередную гнилую мысль. Заставляет делать глупости, от которых уже и сама устала.
От близости пылающего тела, от леденящих душу слов, от своей собственной ничтожности - становится нечем дышать. И точно задохнулась бы, продлись эти мгновения чуть дольше, но он поднимает ее голову вверх, касается лба губами, обещая, что эти мучения не закончатся никогда. - Я уже давно не ищу спасения. - Отзывается почти неслышно и тянется в поцелуе к его губам, словно продавая в этот миг душу Дьяволу. Своему собственному Дьяволу, который сможет повелевать всеми ее демонами, который сумеет разжечь все костры в ее аду, и сам того не зная, даст ей то, чего никто иной не захочет. Потому что людям страшно, потому что они слишком привыкли к своему комфорту, и никогда не выйдут за грань, где не остается места запретам. Где они могут рвать друг друга на части, чтобы потом зачем-то собирать обратно. И вновь рвать, не в силах остановится. Не в силах жить как все - не убивая друг друга.
Впрочем, это еще далеко не конец. Бомани заставил быть с собой, заставил прочувствовать всю боль и унижение ее роли, отведенной Софи в его руках, а теперь сам дарил ей наслаждение. Неужели он устал от этой увлекательной игры? Неужели он решил, что победил?
Подхватывает ее легкое тело и меняет позу - облокачивается о столешницу, разрешая француженке быть сверху. Вот только связанные руки чертовски ограничивали движение. Сковывали не только тело, но и саму инициативу. Но он пока не был готов дать ей то, чего просила, к чему стремилась, а потому продолжает движения сам. Резкие, приносящие некую незавершенность, они скорее заставляли желать большего, скорее ограничивали весь спектр ощущений, которые бы они оба получили, позволь Рэй ей больше. Позволь хоть ненадолго почувствовать, что имеет права на него так же, как и он на нее. Хотя бы сейчас. Здесь, пока они вдвоем и никто не узнает, что она ему тоже нужна. Что он тоже может быть зависим.
Толчки, становились все медленней, все отстраненней, пока и вовсе не прекратились.
Софийка даже не пошевелилась, услышав его предложение или все же приказ? Слишком насмешливым он ей показался - она не элитная проститутка, которая сделает все, пусть как ей будет при этом неудобно или больно. Не она затеяла это все, так зачем ей продолжать? Зачем ей поддерживать его игру?
Но, он всегда находил доводы, чтобы его женщина ему подчинилась. В этот раз нож, который не давал ей покою, когда руки еще имели возможность хоть как-то помочь выбраться из этого плачевного положения, оказался в руках у Зверя. Чувствуя спиной холод металла, Бриоль попыталась прижаться плотнее к мужчине, чтобы только не чувствовать то, чего боялась в его руках больше всего на свете. Задрожала всем телом, заерзала, будто в попытке вырваться, будто отказывалась дальше продолжать все это. А в глазах - в них не осталось места больше ничему, кроме как безумному страху. Но Рэй не позволил ей - остановил попытку вырваться, еще плотнее прижав к себе, будто напоминая, что он все еще хочет ее и только он решит, когда все заканчивать.
Хотелось зажмурится и просить со слезами на глазах, чтобы он не трогал ее, чтобы не делал то, что в первую их встречу. Унижаться, сделать все, только не ненавидеть себя еще сильнее. Она не могла допустить, чтобы на ее коже красовалась еще одна надпись. Безумица не пережила бы подобного глумления над собой повторно. Вот только сил не было даже на то, чтобы отвести взгляд от его глаз. Почти не моргая, Софи смотрела на своего мучителя, будто выжидая момента, когда можно будет добровольно напороться на нож и прекратить все это навсегда, но в какой-то миг ее настигла легкость. Ремни, стягивающие руки опали к ногам. Вначале девушка даже не поверила, что такое возможно - он отпускает ее, дарит эфемерную свободу или вовлекает в очередную только ему понятную игру?
Вздрагивает от звука входящего в столешницу ножа, не скрываясь задерживает на нем взгляд, немного успокаиваясь, но все же еще вздрагивая от всевозможных звуков. В первую очередь, от звука его голоса. Переводит взгляд вновь на Бомани. "Решился?" Все еще неуверенно смотрит на него, переводит взгляд на нож и вновь на него. Нет, она не глупая и не кинется к ножу, в попытке прирезать Пса. Тот минутный порыв уничтожить его остался далеко в прошлом, сейчас же она хочет отомстить. Подчинить. Чтобы он нуждался в ней так же, как она будет нуждаться в нем. Как уже нуждается.
И легкие, успокаивающие прикосновения его ладони, почему-то били ее несуществующим током. Вздрагивала, от ли в желании не ощущать их, то ли от неожиданности. И когда он не требует, но наглядно намекает, что пауза слишком затянулась, Софи мягко обнимает его за плечи. И совсем немного приподнимается, будто пребывая в раздумьях - способна ли еще продолжать.
Это слово звучит, как вызов, который может означать все, что угодно - от того, чтобы взять нож и вонзить в него, и до того, чтобы начать все же доставлять удовольствие. Он играет с ней, загоняет в угол, открывая при этом дверь. Будто разрешает попытаться выскользнуть, и при этом знает, что за дверью ее ожидает цербер, приученный подчиняться исключительно ему. У нее в общем-то нет выбора, а если бы он был, то...
Поцелуй, впервые за всю эту долгую ночь, разжигает желание. Слишком много в нем чувств. Слишком много в нем того, что не должно было случится между ними. А потому француженка отвечает на него, словно этот поцелуй - единственное, что еще может утолить ее голод в отношении долгого отсутствия Бомани в ее жизни. И она кусает в ответ, но также мягко, будто не разрешая себе больше, чем разрешает он. Поцелуй успокаивает панику, царившему в ней, закрывает глаза страху, напоминает, как еще совсем недавно стонала под ним. Этот поцелуй становится очередной точкой отсчета. Время обнуляется и запускается вновь, но уже по ее инициативе.
Если еще недавно Софи не знала, зачем ей стоит продолжать эту пытку, то сейчас она не находила причин, почему бы ее не продолжить. Вначале несмело, будто ожидая, что Рэй разозлится и ударит ее, начала движения. Приподнималась и опускалась на члене слишком медленно, чтобы ему было этого недостаточно. Впрочем, как и ей. Это походило на пытку - вытерпит или нет, отречется от своих слов и начнет грубо насаживать ее в слепом порыве желания, или разрешит ей еще немножечко помучить ожиданием обоих?
Срывается сама, не в силах вытерпеть эту сладкую тягучую медлительность своих же движений, впиваясь коготками в затылок и плечо Бомани, удерживается на нем, и разгоняет к бешеному ритму как свое тело, так и свои чувства. Тяжелое дыхание становится неотделимо от громких криков удовольствия. Она ненавидит себя не меньше, чем его, но не хочет останавливаться. Она сама себе противна, но пути назад она не видит - ведь сколько ни пытайся, сколько не рвись - он догонит и станет лишь хуже. А на сегодня с нее хватит. Может, завтра, она разобьет ему голову тем гаечным ключом, что покоится в подвале или отрежет пальцы, что позволили себе прикоснуться к ней, пока он будет отдыхать после этой ночи. Или хотя бы попытается нанести ответный удар, но сейчас... сейчас она кусает его за скулу, за мочку уха, за шею - только бы не встречаться лицом к лицу, только бы не показывать, как сильно в ней сражаются два демона. И оба они ненавидят Зверя, но не оба верят теперь ей.
Прижимается плотнее, двигается еще резче, с еще большей амплитудой, запуская в себя его полностью и практически также выпуская наружу. Ей нравится чувствовать его, даже то неприятное и слегка болезненное ощущение, когда слишком резко он оказывается внутри, врезаясь в ее тело, не приносит больше желания прекратить все, а лишь заставляет на секунду замереть, чтоб по новой возобновить этот дикий танец желания.
Закрывает глаза, слегка сбавляя темп - отстраняется от него на расстояние вытянутых рук, меняя в очередной раз градус проникновения, но не останавливаясь вовсе. Софи не хочет видеть того, кому так бесстыдно отдается. Для кого так страстно стонет. Чье неровное дыхание и тихое рычание слушает.
София не дает и минуты отдыха ни ему, ни себе. Даже в такой позе, когда рискует каждое мгновение сорваться на пол - вновь начинает наращивать темп, и в какой-то миг выпускает из себя член мужчины полностью, словно останавливая то, что близится к завершению. В опьяненных глазах очередная идея, которую она тут же начинает воплощать в действие: мягко, но вполне красноречиво толкает пальцами Рэя на столешницу, заставляя его лечь на ней и тут же садится сверху. Ловит пальчиками его член и направляет в себя. Бомани не должен ничего понять до того, как будет уже поздно, пусть думает, что ей действительно сорвало крышу. Быстрые движения возобновляются. Француженка скачет на его члене, как взбесившаяся сучка, которой только и нужно - чтоб ее трахали, чем унизительней и хуже это будет, тем большее удовольствие она получит. И пусть это было не правдой, в данный момент Бриоль решилась на последнее, что она еще могла себе позволить в эту ночь.
Какое-то время не смотрит на лежащего мужчину, взгляд направлен вверх, как и откинутая голова, как и крики лишь придающие возбуждения и желания не останавливаться. Собирается то ли с мыслями, то ли с силами, и когда находит их в себе - замечает, что Рэй прикрыл глаза. На миг или уже давно так? Ей не важно - одним порыв хватает нож и опираясь ладонью о его плечо, нависает в попытке разрезать ему горло, но острие замирает в нескольких миллиметрах от кожи. София будто не понимает, от чего она не может его убить. Будто не понимает, почему хочет его убить. Вместо удара но горлу, Рей получает поцелуй, а нож выпадает из ладони и с тихим звоном падает на пол за столешницу. Девушка целует своего мучителя и ему на щеки падают ее слезы.

Отредактировано Sophie Briol (2014-05-17 09:51:19)

+2

10

Миг, когда все рассыпается в прах и перед самым концом стрекочет, как сверчок. Неподвижная сцена - фотография, на которой коричневая мебель становится фиолетовой, а кожа тронута этим низким светом. Можно было бы выделить миг, вырезать изображение, сделать из него картину жестокости, что отказывается признавать себя таковой, хотя все об этом свидетельствует. Кажется… кажется? Безволие сквозь призму своеволия, потребности через попытки доказать необходимость, такие же нелепые, как бессмертие, обреченное на вечное, бесконечное умирание, ведомое рукой машиниста, ведущего только лишь к обрыву. Он ловит пальцами ее подбородок, живой, теплый, за которым бешено бьется пульс, разворачивая лицо к себе сжимает, не давая отвернуться ни на мгновение, чтобы видела, чтобы показывала, чтобы обнажилась полностью, до грудной клети, до всех своих чертогов, до последней безумной твари, что живет к ее хорошенькой головке и плетет в ней исходящие ядовитой чернью гнезда, все без остатка, без самой сухой соленой выпарки, чтобы не только тело белое дрогнуло врстяг и плотно качнулось навстречу, не подчиняясь, но делясь желанием и довольствием, как спелый плод лопается при ударе о землю ливневого сада в августе, но и сознание, искореженное и рассыпчатое, принадлежало ему. Цепким прикосновением пальцы мужчины словно застегивают ошейник, пережимая гортань, не пускают, ему самому хочется видеть все, читать бородзки по черепу, по-звериному тащить обрывки дыхания, глотать дом с кровянкой, уничтожать, не оставлять ничего, забирать себе и только себе, весь прах себе, все тело себе, все листья палые и туман в голове, и хрип, и стоны. И сейчас, и прежде, и на веки дальше - бескрылый агнец в сбруе ловчей птицы и строгом ошейнике строптивой серебряной лисицы, вся его, только его, и он разорвет в кровавое месиво любого, о ком узнает. Желание, сбитое на взлете, похоть, темным, тяжелым свинцом плавящаяся в огне боли в раскаленную жидкую ленту смерти и страха, пленительная стальная петля испанской гарроты у горла, кажется еще миг, и она прорвется по всей площади рваными лохмотьями раскаленного железа, попросту не выдержав напряжения. В поцелуе, горячем и жестком, злая острая плеть жгучего перца. Бедра, сведенные голодом плоти, движутся, движутся, быстрее и резче, обрывами и усилиями, прильнуть бы поцелуем, полным страсти, к трепещущему в агонии хребту. Изнутри. Танец поклонения острой грани ножа, которая делит жизнь и смерть на две половины единого целого. Чтобы убить человека, иногда достаточно и вовсе не прилагать никаких усилий: тот все сделает сам, лишь укажи ему нужный вектор.
Маятник густого кисельного движения. Марево тяжелого дыхания. Причудливо вывернутая спираль жестов, эмоций, чувств. Он отпускает ее лицо, цепляя влажные волосы, загребая горстью спутанные пряди, словно по звериному загривку проводя всей широкой пятерней, по затылку, на шею, плечи, оставляя на несколько секунд борозды по белой коже, на его холсте, на его полотне. В едином - тяжелом, неторопливом, напряженном, как  сжатая пружина, ритме, движение, волнение, жар, и постепенно снова быстрее, глубже, в податливую узкую мягкость ее тела с пошлым, едва различимым звучком. Багранец начал бить в глаза под опущенными веками, погребая  под собой разноцветье.  Растворяя в себе и растворяясь в окружающей радуге, оставаясь в ней лишь намеком, сутью, стержнем, тем, что можно лишь осязать. Запахом. Багровый цвет жизни, существования, сотворения и исчезновений. На губах. Под ногтями. Он был во всем. Как и ритм. Неторопливая, преисполненная силы и скрытого напряжения, пластика пронизывала каждое движение - и суетливую торопливость случки, и плавную похотливость первых шагов игры, и жадность, с какой тонкое белое тело под руками принимает его похоть. И даже предсмертные судороги окрасились бы в его оттенки, только протяни руку, только схвати полированную сталь, только ударь обеими руками, не боясь, что кухонный инвентарь не выдержат - нет ничего более надежного, чем собственное желание, вскормленное слезами, болью, ненавистью, воспетое осознанием того, что это - теперь навсегда, это - уже неизбежно, от этого - нигде не спастись, и сколько будут вращаться латунные шестерни чужой воли, столько твоим крыльям вырастать да обламываться снова и снова, с чудовищным постоянством постоянно подгоняемого маятника. Стрекот, от которого никогда не укрыться, напоминает о том, что происходит  это не просто так. Это зачем-то нужно. Это имеет какой-то смысл. И хочется верить, что именно так. И хочется закрыть ладонями уши, чтобы не слышать - все вовсе не имеет смысла. Это просто желание. Сиюминутное, как жесткий трах на столе, в выпотрошенной туше, в черноземе, в соленой кипящей воде, и постоянное, как лелеянные на долгие годы вперед планы. Разрушительное.
Закрывая глаза, Бомани поддался движению своей жертвенной ловчей, лег широкой спиной на столешницу, истомно скрипнувшей стыками дерева под навалившимся весом, и закрыл глаза полностью, без надежды вернуться погружаясь в свое багряное желание, в наслаждение, что дарила ему гибкая фигура, ее сильные, подрагивающие, как бока молодой кобылки после долгой скачки, бедра и бисер пота на них, что так сладко разметать ладонями, ее ягодицы, поднимающиеся и опускающиеся именно в том размашистом ритме, что нужен был обоим, ее лоно, жарко, пылко принимающее раз за разом его член. Придерживая Софи обеими руками за бедра, он придавал некой уверенности ее позе, однако едва был способен держать себя в узде, поддерживать хоть какой-то самоконтроль: вены на висках поднялись и мелко пульсировали, по рукам пробежала и очертилась жильная сеть, челюсть заходила желваками и дыхание сорвалось в глухие, дребезжащие рыки, лишь отдаленно напоминающие стоны.
В то мгновение, когда она хватает нож, резко выдирая его из столешницы с характерным звенящим отголоском, Бомани только закрывает глаза плотнее и сжимает зубы так, что кажется вот-вот и начнет крошиться ослабевшая от никотина эмаль. Он знает без прикрас и фантазий, как перерезать человеку горло, что кухонный нош разворошит гортань, в лоскуты искромсает мускулы, сухожилия, вены, артерии, трахею, им тяжело резать, им нужно научиться управлять, чтобы суметь удержать трепыхающуюся, умирающую от асфиксии и стремительной кровопотери жертву на месте, что лучше не пытаться резать, а стоит ударять острием. Немного снизу вверх. Загнать под кадык. А после - еще раз. И еще. И еще! Пока не устанет рука бить, рвать, уничтожать!
Ты думаешь, что спасешься?
Бомани тяжело, с шумом втянул в себя воздух и его пальцы с силой сжались на бедрах замершей на несколько секунд Софи. Два, три удара сердца. Подрагивающая от возбуждения, готовая разрядиться плоть внутри пылкого тела, смятенного воспаленным разумом. В крови и пульсации. В багрянце.
Когда насилие становится удовольствием, обратная дорогая сгорает в огне. Настоящая жертва способна убить. Жертва, которую воспитали и которую наделили ложными надеждами, не способна нанести этот удар.
Поднимая одну руку, мужчина опустил тяжелую ладонь на голову Софи, прижал к себе ближе, отвечая на влажный, горький поцелуй, смешивая багрянец, соль, табак и пепел в одно, заполняя и забирая. Ему нравились ее слезы. Он хотел бы видеть их каждый раз, когда она, вот так, с исступлением насаживалась на его член, хваталась за руки или за нож, судорожно сжимала бедра, кончая, и не стонала, не заливалась криком, а роняла слезы, навечно пахнущие ноябрем и прошлогодними кострами. Видеть раскрасневшиеся щеки, поджатые губы. Черные росчерки талой воды, когда пряди встрепанных волос пристают к высоким скулам. Забирать все себе.
Звук оглушительно бьющегося в груди сердца эхом отдавал в гортань. Они снова двигались, глубоко, сомнамбула, проникаясь сами собой и друг другом, в тишине и шорохе, с набатным звоном в головах и мертвым морем на губах. Малейшее движение и тончайшая дрожь, возведенные в ранг высшего, ощущаемые остро, словно не было даже кожи, только нервы, иллюзорная тонкая прослойка.
Ты поняла, Софи? — собственный голос издалека, как по радио. Несколькими минутами ранее он, оскалившись, кончил, и только потом осознал, что удовлетворение выходило низким рыком, царапая когтями горло.   Они остались на столе, он - в ней, она - в его, — ты только моя. И я умру, — он гладил ее по щекам, собирал остатки слез, и говорил почти неслышно, от чего становилось только страшней, — и приду за тобой. Ты в моем аду, Софи. Ты сама пришла сюда, — и закрывает ее глаза, мягко касаясь сухими кончиками пальцев век, как покойнице под золотые монетки или ритуальные речные камни, — и сама осталась.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » нам не следует говорить об этом