Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Здравого смысла последняя капля срывалась на крик


Здравого смысла последняя капля срывалась на крик

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

АГАТА и ее демоны;
куда приводят... кошмары?

http://cs606617.vk.me/v606617730/323c/Lbzmc-4faNM.jpg

http://cs606617.vk.me/v606617456/1e5e/jQ-8xHH3ofs.jpg

http://cs606617.vk.me/v606617807/24a7/qNY1FpSoIZg.jpg

+2

2

...скудный свет от единственной лампочки в в коридоре каждые несколько секунд моргает, погружая камеру в полную темноту. В железном, проржавевшем насквозь и покосившемся, абажуре лампы несколько мелких дыр, напоминающих о заряде дроби, который она выдержала во время очередного тюремного бунта; но сейчас в коридоре тихо - если не считать гула и треска старых, прогнивших проводах; и в плесени, въевшейся в серые бетонные стены и решётку, отражаются отблески искр, то и дела падающих на пол у щитка на дальней стене коридора. Очень похоже на то, что в этом одноэтажном блоке, испанка со шрамом на правом глазу - вообще единственный заключённый. Если не сказать, единственный обитатель... ряд камер напротив - точно пустует, насколько хватает взгляда, от соседних - отделяют плотные монолитные стены из больших кирпичных блоков, но в достаточно гулком помещении не слышно ни стонов, ни чьего-то дыхания, ни даже крысиного писка - и даже снаружи, из маленького отверстия потолком, похожего больше на бойницу, чем на окно, не слышно ни звука, ни даже движения воздуха. Света тоже не проникает - видно, на дворе ночь... но не видно даже звёзд, сколько не вглядывайся. Оконце слишком маленькое для того, чтобы туда сумел пролезть даже ребёнок; но и это пространство зачем-то перегородили двумя железными прутьями, грубо приваренными друг к другу поперёк, на манер креста.
В камере сыро. Запах сырости перебивает даже запах параши, на которой ржавчины больше, чем разводов и грязи. И разбухшая от влаги нара, кажется, вот-вот отвалится, упав на каменный пол, оставив крепления на цепи безжизненно болтаться в воздухе, громыхая, сделавшись ещё похожими на старые оковы средневековых темниц... Постели нет. Простыни - и той нет... единственное, что может её заменить, надето на самой Агате. Но если снять с себя одежду - холод окружающего камня и железа тут же вопьётся в кожу тысячами маленьких иголок... Здесь холодно. Вынужденное бездействие только усиливает это ощущение, делая кирпичи похожими на серые ледяные блоки идеальной формы...
И кажется, что время тоже замёрзло здесь. Ни звёзд, ни солнца, ни луны, ни движения воздуха, ничего, что сказало бы о его течении... Здесь одинаково скучно и мрачно.

Чёткие и размеренные, словно размеренный стук метронома, шаги слышатся ещё издалека, отдаваясь эхом вдоль ряда камер, становясь всё сильнее и слышнее, по мере того, как он приближался. Подошвы сапог словно отбивают какой-то ритм на полу. Когда звуки приближаются - становится слышно, что это не просто шаги; что-то неприятно гремит, сопровождая их. Когда приближаются ещё сильнее, и обладатель сапог входит в коридор - прутья решёток в коридоре начинают звонко отзываться, повинуясь чему-то деревянному. Железные прутья под деревянной дубинкой поют, как струны под медиатором, наполняя коридор какофонией звуков и нот...

Внешний вид

Надзиратель останавливается возле камеры испанки, разворачиваясь к ней лицом, чётким и размеренным движением, как это сделал бы солдат, занимавшийся на плацу строевой подготовкой. Глаза скрыты чёрными очками - странно, что он умудряется что-то видеть таким образом в окружающем полумраке... он очки не обманут - его лицо Агате определённо знакомо.
- Руки в отверстие. - надзиратель убирает дубинку обратно на пояс и снимает с плеча цепь, держа её обеими руками - вот что гремело; это не наручники, которые легко повесить на пояс полицейского вместе с кобурой, рацией и дубинкой, это настоящие кандалы - только размером меньше раза в полтора.

+1

3

Открываю глаза, видя перед собой темноту, сплетение собственных рук и ног. Глубокий вдох. Я не знаю почему здесь, но у меня нет на этот счет вопросов - я здесь, потому что так должно быть. Это было для меня так же ясно, как то, что трава зеленая или небо голубое - оно просто есть. Неоспоримая истина.
Холодно.
Я поднимаю голову с колен, осматривая место своего заточения. Обвожу взглядом прутья, стены с отсыревшей краской, проверяя на месте ли тот кусок плесени, на месте ли знакомая трещина, которую я когда-то пыталась расковырять, все ли окно еще держат два ржавых прута. Но, знаете, здесь все как всегда, и ничего нового не происходит. Вся эта сырость и гниль - как застывшая декорация, только слишком уж явная, чтобы быть просто муляжом. Здесь нет вопроса "как дела" - их не задают, потому что дела также как вчера и позавчера, и позапозавчера... да и также как сотни лет назад. Да и кому тут разговаривать? Мне кажется, что даже мой голос тут неслышен. А может я и вовсе давно потеряла дар речи? Просто забыла как говорить... Я тоже становлюсь частью всего этого: серая одежда, свисающая лохмотьями, часть длинного рукава переходит в руку, а от нее отходят уже пальцы. Волосы черные и мокрые, обмякли на плечи, с кончиков капает вода, стекая по телу. Странно, от куда здесь вода, потому что дождя за стенами нет - нет ничего. Я зарываюсь худыми пальцами в волосы, сжимаю их в кулаки, силясь унять это течение, потому что от стужи и влажности уже болят шея и спина. Рьяно, отчаянно и хаотично скребу по коже головы, словно в меня вселился бес. Пряди путаются в пальцах, сплетаются как мыслящий организм в диком желании соития. Мои руки, волосы - уже не мои, отдельная часть меня, как змеи на голове Горгоны.
Пальцы, ладони становятся тягучими, врастаясь в волосы, и я не более чем спутанный организм, клубок грехов, порока, мрака, агрессии, ненависти... может так и выглядит ненависть, может так выглядит страх? Колючее и темное создание, забитое в самый угол своих фантазий, своей клетке.
Я кричу, понимая, что руки уже по локоть перестали быть моими - черные, как река в новолуние. Боюсь, что меня поглотить эта бездна, удушит как петля. Мой крик - не громче чем разговор рыб; а рыбы не умеют разговаривать. И я также молчу, но с открытым от ужаса ртом.
Но в миг все перестает существовать, когда здесь появляется кто-то еще. Слышу его шаги...
И вот я опять просто сижу возле стены, грузя пальцы ног ладонями. Недоверчиво глянув на мокрые волосы, продолжила прислушиваться с постороннему шуму. Все громче и громче, будто метроном в самое сердце. И что-то позвякивает... я начинаю раскачиваться в такт шагам.
Возле моей камеры останавливается мужчина. Сжимаю губы, показывая что мне нужна тишина, но надзиратель не готов мне ее подарить. Он пришел за другим.
- Руки в отверстие. - звякает с его плеча цепь. Коленные, прочные кандалы ждут меня, и я поднимаюсь на ноги. Странно, мне казалось, что я, как говорить, так и ходить не умею. Что я давно приросла к тому углу, в котором просидела... сколько?
Оборачиваюсь назад, на свое место, вместо меня там теперь осталась тень - сидит, грустная, склонив голову. Или не тень это вовсе? Словно... словно там был пожар, обугленные стены и пол.
Я просовываю руки в щель и на запястьях щелкает замок браслетов.
- Я не хочу - вдруг начинаю осознавать, что там, на своем обгорелом кусочке гораздо уютнее и безопаснее, чем по ту сторону решетки.

+1

4

Не бывает такого, что времени просто нет. Оно всегда существует; но, как и все силы, имеет под собой направление, образуя линию - и потому не может просто остановиться... может просто идти по-другому. И если бы в этом месте оно действительно замерло, то на стенах просто не смогло бы появиться столько плесени, блеск прутьев решётки не убила бы коррозия металла, а свет бы не рассеивался, просто потухнув, и искрящие оголённые провода не создавали бы опасность короткого замыкания - потому что понятия короткого или длинного попросту не существовало бы. Так? Всё просто... замёрзло бы. Остановилось, как в сказке про спящую царевну. В том числе, и мысли тоже... но пока они могут звучать сильнее всего, когда вокруг - тишина, время живо. Так что не надежда умирает последней - а стрелки часов закрывают двери, когда она уходит. Чтобы застыть на циферблате двумя фатальными чёрными линиями... или тикать себе и дальше, с заданной механизмом скоростью, в соответствии с со своими направлениями.
Испанка становится лицом к решётке, и надзиратель одевает оковы - на худые запястья, затем, присаживаясь на корточки, сковывает и щиколотки ног. Браслеты гулко замыкаются, пуская звуки от своих замков в короткий путь по коридору; но отражаясь от каменных безжизненных стен, звук возвращается обратно в её камеру. Щёлк, щёлк, щёлк, щёлк... Здесь у стен нет ушей. Уши не очень-то нужны глухонемым. Действия конвоира точны и чётки, но не несут за собой ничего, кроме холода старого металла этих цепей, они слишком отточены, чтобы их можно было назвать красивыми, слишком скупы, чтобы назвать их торжественными, слишком... безразличны. Замтено, что для него - миниатюрная испанка всего лишь очередной заключённый... И чёрные стёкла его очков, скрывающие его глаза, не выражают ничего. Они как будто смотрят на Агату, выхватывая в зону обзора её камеру, её обожжённую тень в углу, девушка отражается в этих стёклах сквозь полумрак, и от этого взгляда не деться никуда - и в то же время, блеск очков смотрит как будто сквозь неё... Слышен звон ключей, и дверь клетки со скрипом отъезжает в сторону. Сверху и по бокам, с дверного проёма, сыпется на пол грязно-оранжевая пыль, напоминающая по цвету волосы самого конвоира, и буро-зелёная плесень напополам с пылью.
- На выход. - конвоир делает шаг назад, чтобы заключённая могла выйти, игнорируя её слова, и смотрит на неё сверху вниз, с высоты своего роста, в ожидании. Дубинка снова появляется в его руках... он начинает играть с ней, нетерпеливо постукивая по своей ладони. Поймал, сжав пальцы, отпустил, поймал снова. Ему ничего не стоит пустить её в ход, если заключённый не подчинится ему - человек в кандалах немногое сможет противопоставить... Конвоиру нечего бояться. И его тонкие губы сжимаются в усмешке, ещё не презрительной, но уже близкой к презрению, обнажая ровный ряд белоснежных зубов. Даже презрение ещё надо заслужить... - Или ты хочешь, чтобы я вошёл туда, Тарантино? - в камере, может быть, и уютнее; но едва ли будет так же уютно, если коридор начнёт проникать в неё, смешав мрачные миры по ту и эту сторону решётки... Свет снова моргает, погружая пространство в темноту на несколько мгновений; лишь её отражение в очках конвоира остаётся всё таким же чётким. А её силуэт, обгоревший камень, идеально сливается с темнотой... пока свет снова не вспыхивает, заставляя его проявиться. И лампа покачивается над головой офицера с тихим скрипом, в такт дубинке, шлёпающей по его жёсткой ладони.

+1

5

Мужчина, что стоял передо мной казался совершенно ненастоящим, пластмассовый. Я вглядывалась в него, пытаясь найти жизнь, но ее там не было, может потому что не видно было глаз за темными очками? А по скупому движению губ было мало что понятно. Перевожу взгляд на его волосы и думаю о том, что он должен быть лысым, а не с этим аккуратно уложенным зачесом.
Я знала надзирателя, но сейчас он казался мне совершенно чужим - просто телом, не более; нет общих тайн, общих разговоров, сюжетов, даже дороги и те разные. Я думаю, что мужчине лучше молчать, потому что в его голосе слышны нотки металла, похожий на звон цепей, только гораздо ниже и строже.
Он защелкивает на запястьях наручники, затем на ногах. И мне показалось, что на секунду миллиарды иголок впились в кожу - какая-то искра, может разряд, что отделил меня от свободной, но пустой. Мне уже не вернуться, ведь так? Я застыла в своей клетке; холодной, но я привыкла к этому холоду. Не хочу ее менять на что-то еще.
- На выход. - двери решетки открываются, но то пространство, что мне открылось пугало меня. Я не желала идти по длинному коридору, который казался бесконечным и чужим. Идти, чтобы видеть, что все камеры пустуют, а я - последний заключенный. Идти, чтобы задаваться вопросом почему никого нет, куда они ушли и почему я осталась последней. Почему я осталась одна?
- Или ты хочешь, чтобы я вошёл туда, Тарантино? - я этого не желала. Не потому что боялась, что дубинка, которой надзиратель отстукивал по своей ладони упадет на меня, а просто потому что этот мужчина не должен входить в камеру.
- Не хочу - повторяю, только мое "не хочу" относилось уже ко всему: не хочу выходить, не хочу, чтобы кто-то входил. Во всем этом кошмаре я вроде никогда и не видела нормальной жизни, а если видела, то забыла о ее существовании. Что можно назвать нормальным, спросите меня? Нормально это дороги с машинами, нормально это дома без решеток, это обои, пусть старые и отцветавшие, но они есть. Нормально это когда есть где сесть и упасть. Нормально - это когда цветное, а не серое и колючее.
Втягиваю шею в плечи, начинаю горбатиться как морщинистый старик. Мои секунды на осмысление, то время, что конвоир дал мне на выбор, подходят к концу. Я поднимаю глаза, встречаясь с темными и уже ненавистными очками, и тут вспышка. Даже нет, не вспышка, а словно кто-то зажевал часть плетки: картинку передернуло, прошли помехи. В этих помехах вместо лица мужчины застыло лицо бледной молодой женщины, оно было искажено от ужаса и страдания; ее рот был открыт, огромные темные глаза запали. Следующая секунда. Помехи. И передом мной все тот же мужчина.
Мне наконец-то удается узнать мужчину, во много благодаря той девушке, - это была Лора, она умерла с искаженным гримасой боли, лицом.
Делаю шаг из тюрьмы, но теперь еще больше хочу, чтобы Патрик ушел. Он пугал меня все сильнее, и это липкое чувство впитывалось в кожу настолько заметно, что стало быть реальностью: на волосах, на руках, на ободранном платье оседала странного происхождения субстанция, которая, стекая к ногам, мешала делать шаги. Еле переставляя ноги, я все равно двигалась по бесконечному коридору.
- Куда мы идем? Зачем мы идем? - но меня больше интересовал вопрос когда я могу вернуться в свою камеру, я буду вести себя тихо, правда...

+2

6

Человек в форме просто молчаливо шёл позади неё, и его будто был уверен в том, что если испанка и не знает, куда и зачем они направляются, то направление знает точно... впрочем, нетрудно было догадаться, куда идти - в длинном коридоре не было поворотов; были лишь несколько массивных дверей, похожих одновременно на герметичные ворота военных бункеров, ночные жалюзи уличных магазинчиков и гаражей, и портовые шлюзы, и каждая из них была опущена вниз, будто вросшая в цементный пол, давно уже не поднимавшаяся наверх. Ряд клеток закончился; коридор превратился в узкий мостик, переброшенный через странное помещение с огромным агрегатом где-то далеко внизу, на несколько этажей ниже, с шестерёнками, похожий на механизм гигантских часов - но какая-та его часть искрила, точно как щиток в тюремном блоке, с той же самой периодичностью, только гораздо ярче и обильней; было заметно, как искры рассыпались вокруг, тут же тая на полу. Гул проводов был слышен гораздо сильнее. И в воздухе пахло озоном, как после грозы...
Длинный мостик окончился, вновь сменившись решёткой с правой стороны - теперь клетчатой, а не толстыми прутьями, с мотком колючей проволоки наверху; там, за этим решётчатым забором, в полумраке виднелось нечто похожее на огромный бойлер, котёл, от которого отходило в разные стороны множество труб разного диаметра, переплетаясь между собой, где-то срастаясь, где-то - раздваиваясь, в каком-то совершенно хаотичном порядке, они уходили в пол, в стены, в потолок, прикрученные прямо к камню здоровенными болтами... котёл то и дело шипел, выпуская в воздух несколько горячих струй пара, на эти секунды в помещении делалось тепло, даже жарко. И было похоже на то, что рядом дышит что-то большое... живое. 
- Куда мы идем? Зачем мы идем? - в ответ лишь кончик дубинки дубинки всё-таки коснулся поясницы единственной (или действительно последней?) заключённой блока, слегка подталкивая её вперёд, заставив нарушить мерный звон оков - словно музыкальный инструмент сбился, потеряв линию, когда игравший на нём перепутал аккорд...
- Не плакать. Большие девочки не хнычнут. - послышалось за её спиной, и было слышно, что подошва сапога наступила в ту вязкую жидкость, которую источала заключённая. Наступила, но затем оторвалась от пола так же легко, как если бы она была простой водой. Субстанция, для неумолимого конвоира бывшая лишь слезами...
В конце коридора вырисовалась из полумрака лестница, поднимавшаяся высоко вверх спиралью, достаточно узкая, и без перил... похоже было на то, что она вела в какую-то башню. Или... маяк. Сверху на лестничный пролёт то и дело проникал отблеск яркого света, заставляя массивные ступеньки лестничного пролёта отбрасывать угловатые тени, похожие на хребет давно отмершего земноводного или гигантской ящерицы. Но конвоир, казалось, совершенно не обращал на это внимания... его шаги продолжали мерно звучать за спиной Агаты, разбавляя гулкое бряцание её оков. Он не дал ей дойти до верха и узнать, что именно находится наверху, перегородив дубинкой дорогу возле небольшой дверцы - ему самому пришлось бы пригнуться, чтобы войти в неё. Но конвоир, открыв её, и сейчас пропустил испанку вперёд...

+1

7

Очередная решётка; но уже не настолько привычная и не настолько холодная, но это и не камера - клетка открыта со всех сторон, чтобы присяжным и всем присутствующим было видно подсудимую с любого ракурса. За Агатой закрывается дверь, и конвоир, провернув ключ в замке, молчаливо встаёт рядом, гордо выпрямив спину и сложив руки за спиной.
Зал суда поражал своими размерами. Позади судейского стола, за спинкой его высокого кресла, во всю стену, до самого потолка вытянулся оконный проём... но и за ним не наблюдалось ничего интересного; полускрытые мощными шторами, стёкла не выдавали ничего, кроме чёрноты, без луны, без звёзд, без единого отблеска того, что светило где-то наверху, освещая лестницу; а единственным источником света в зале была огромная люстра, свесившаяся с потолка на толстой цепи - старомодная, не электрическая, с тысячами, если не миллионом, настоящих горящих свечей, расставленных вдоль всего абажура... Эта люстра давила на сознание сама по себе, казавшаяся слишком большой, слишком тяжёлой даже для той цепи, что её удерживала, готовой вот-вот сорвался вниз, раздавив и трибуну присяжных, и скамью подсудимых, и разбив пополам судейский стол одной из своих железных лап, спалив шторы своими многочисленными свечами, и оставив в полу огромную трещину. Эдакий дамоклов меч, нависший над головой... Дамоклов меч правосудия. Люстра слегка покачивалась, что заставляло скудные тени двигаться ещё заметнее, продолжая танцевать свой медленный вальс на полу и стенах. Зал суда был похожа на зал театра - и университетский лекторий, в какой-то степени... Живого пламени свечей было достаточно, чтобы рассмотреть лица присутствующих.
На трибуне, в два ряда, присяжные заседатели... Ксандр Романо, чьи руки скованы почти такими же наручниками, как руки Агаты; Анна и Витторе Донато, и у обоих в головах - пулевые отверстия, почти идентичные друг другу; Данте Альваро, выражение лица которого будто бы сведено судорогой, а рядом с ним сидит точно такой же человек, с точно таким же выражением лица, в таком же костюме, но с полицейской звездой на воротнике - его зовут Джон Уэйт. Джованни Риккарди, его кожа ненормально бледна, а губы - синего цвета, покрытые заметной пеной. Агент Фокс замыкает нижний ряд, находясь словно бы чуть в отстранении от всех... Билл Кэррадайн сидит во втором ряду, с любопытством взирая на происходящее. А рядом с ним находится военный хирург Кирк, в своей полевой униформе. Силуэт рядом с ним узнать и вовсе тяжело - потому что это и впрямь лишь силуэт, с обожжённой, а кое-где и подчистую сгоревшей, кожей, без левой руки, без глаз... Алекса Ричардс. Следующим сидит Винцензо Монтанелли, закинув ногу на ногу и усмехаясь. В его груди - несколько кровоточащих дыр... Второй ряд замыкает Бриджет Ван Дер Берг, с аналогичными Романо браслетами на руках.

Внешний вид

Судья тяжело поднимается со своего места, коротко обводя взглядом всех присутствующих; но его глаза настолько усталы, безжизненны и безразличны, что кажется, будто завяжи их, как самой Фемиде - и разницы будет. Объявляет, после тяжёлого вздоха.
- Слушается дело об убийстве профессора Вернона Уорда. Верно ли я понимаю, профессор - эта девушка убила вас? - Вернон сидит рядом с прокурором, прижимая платок к кровоточащей ране в голове; на слова судьи он молча кивает. И прокурор Агате тоже может показаться знакомым... Адвокат же всё ещё сидит к ней спиной, но уже можно увидеть, что он очень маленького роста. Или просто ребёнок?
Это Аарон...

Отредактировано Guido Montanelli (2014-06-12 11:10:02)

+1

8

Коридор по которому я иду, то вытягивается, становясь километровым, то обретая реальные формы. Хотя что здесь вообще реально? Я смотрю по сторонам и не вижу четкого изображения ,все такое непривычное, ненормальное и это меня пугало. Я была в другом мире. Та грань, которую не понимала.
Мерные шаги Патрика следовали за мной. Он знает куда идти? Я сама знаю куда идти? Просто иду. И стук ботинок надзирателя отражает собственный стук сердца. Бух-бух-бух. Делаю вздох и на мгновение все замирает. Сплошной вакум.
С Патриком, оказывается, бесполезно разговаривать, он был каким-то неживым, будто кукловод дергает его за ниточки, указывая куда идти и на что молчать. И тем не менее, я злилась на него за эту холодность и равнодушие. Хотелось закричать, что я столько сделала для него: помогла с работой, не дала умереть на заднем дворе своего дома, молчала, когда того требовала ситуация, понимала его, когда ему это может и не требовалось. А он мне отплачивал равнодушием и нежеланием отвечать на вопросы. Оставалось все так же разговаривать сама с собой, вариться в своих мыслях. Я шла и видела отзвуки своих мыслей проекторами на стенах, на полу... Мой разум пишет...
Слишком ли долго я ждала?
Всё, что я считаю своим утягивает меня назад - в никуда
Я что-то забыла...
Это больше чем я могу выдержать

Я поджимаю губы, оборачиваюсь назад, чтоб понять видит ли надзиратель то, что вижу я, но... он неприступен, непоколебим в своем решении, приказе идти вперед. И мы идем.
После коридора следует мост. Хватаюсь за перила и едва взглянув вниз ощущаю головокружение. Меня сбивает с ног не столько высота, сколько страх перед этим совершенным и неизвестным механизмом. Техникой, что казалось бы дышит жизнью больше чем я. Я завороженно смотрю вниз, на красивые и идеальные в своей форме шестеренки, пока мужчина сзади не подталкивает меня продолжать путь.
Мост заканчивается и я убираю ладони с перил обнаруживая на пальцах оранжевые следы от ржавчины. Запахло металлом. Но этот запах напомнил мне запах крови, запах Лоры... По спине пробежал холодок, когда я вспомнила кто идет за мной шаг в шаг. Хорошо, что мужчина не мог видеть что за гримаса исказиась на моем лице - отвращение, ужас, скорбь.
И снова коридор. Почему я не могу развернуться назад и отступить? Я жажду этого, желаю убежать, вернуться, но совершенно не могу. Мое тело было мне неподвластно. Этот сосуд, который многие мужчины желали, теперь не принадлежал мне. А мое было только разорванная в клочья душа, и из каждой щели сквозил лед.
Снова смена декораций, на этот раз винтовая лестница, уходящая высоко, что даже голову было так не задрать. Я ступаю на первую ступеньку. Медлю. Может мне не стоит туда идти? Хотя, казалось бы, что может случится хуже того, что уже произошло: я в непонятном месте, пугающее своей абстрактностью, отрешенностью и чернотой... и мне надо дойти до конца. Может там будет лучше?
Лестница возвышалась на тысячи ступенек, но преодолеть их все мне не удалось, так как надзиратель останавливает меня у небольшой двери. Я все еще смотрю наверх, желая узнать от куда идет тот свет, но... прохожу во вновь открывшееся помещение.
Это был зал, вдоль стен несколько рядов, напоминающих трибуны на футбольном поле или же... парты в аудитории университета. Все в этом месте было огромным, уходящим вверх под потолок. И мне казалось, что я как Алиса уменьшилась до размера наперстка, при чем я четко вижу как вырастают стены вокруг меня, словно горы...
Опять кружиться голова и кажется, что пол уходит из-под ног. Я теряю равновесие, впиваясь со всей силы в перила невысокой ограды.
Оглядываюсь вокруг, на скамейках сидят те, с кем я шла одной дорогой, но чьи имена я боялась даже вспоминать. Они мертвы, я знаю это, но почему тогда же я нахожусь с ними в одном зале? Я тоже умерла? Меня будут судить? Судить мертвые? Я сутулюсь, опять превращаясь в странное существо, чье лицо закрываю черные взлохмаченные волосы. Хочу спрятаться за длинной своих волос от всех этих близких-чужих людей.
И только всмотревшись каждому из присутствующих в лицо, я перевожу взгляд на судью. На нем черный балахон, скучная одежда и такие же волосы, похожие на парик. Но даже во всем этом непривычном образе я узнаю Гвидо.
- Слушается дело об убийстве профессора Вернона Уорда. Верно ли я понимаю, профессор - эта девушка убила вас? - этот вопрос адресован не мне, а... Вернону? Тот сидит неподалеку, кивает. Мне в горло впиваются тысячи игл, болью охватывая глотку и легкие.
Почему тот, кто назывался мне братом, не стоит со мной на одной стороне?
Почему тот, кто назывался мне любовником, обвиняет меня в своей смерти?
- НЕТ!! - выкрикиваю, превознемогая боль - Я никого не убивала! Я не делала этого!

+1

9

Когда огромный зал суда, наполненный мертвецкой тишиной, разразился криком обвиняемой, сидевший до этого момента рядом с профессором прокурор и что-то молча писавший у себя в тетради, поднялся резко с места и воскликнул громким низким голосом, перекрикивая девушку и обращаясь к судье:
- Протестую, Ваша Честь! Убитый опознал убийцу! - на последнем слове он, развернувшись, указал пальцем в сторону закованной в клетке девушки, находившейся в центре зала под огромной люстрой, угрожающе качнувшейся от ответного возгласа прокурора. Прокурор был одет в строгий идеально сидевший на нем черный костюм, с затянутым на шее черным галстуком. Гладкие зачесанные на затылок волосы такого же смольного, как вся одежда цвета, и надменно вздернутый подбородок. В его взгляде, если всмотреться, можно было увидеть отражение языков огня, где, как в костре инквизиции, горела, испытывая страшные муки, представшая перед судом девушка. Можно было не сомневаться, именно этого он желал для подсудимой.
Когда в зале суда добились, наконец, тишины, прокурор, получивший слово, вышел из-за своего стола.
- Уважаемый суд и уважаемые присяжные! - обратился, приступая к обвинительной речи. - Сегодня мы присутствуем на рассмотрении дела в отношении данной особы, - вновь перст устремился в сторону клетки, однако обвинитель на обвиняемую уже не смотрел. Доказывал он ее вину присяжным и судьям, а не ей самой, - убившей уважаемого всеми человека профессора Вернона Уорда. Следствие имеет неоспоримые доказательства ее причастности к убийству, как вещественные, так и показания свидетелей, в том числе и самого убитого. Ваша Честь, если разрешите, я представлю их суду. - В контраст, обращаясь к судье, тон прокурора становился заметно раболепным. Получив разрешение, он взял в руки появившийся неизвестно откуда пистолет, упакованный в целлофановый пакет, продемонстрировал его собравшимся и, вернув уверенности голосу, продолжил, - кольт 1911 из которого, как установлено экспертизой, был убит профессор  Уорд. Оружие найдено у обвиняемой и на нем имеются ее отпечатки пальцев. - Пистолет был измазан кровью и, взглянув на свои руки, Агата сейчас также могла увидеть следы крови. -  По всему месту преступления оставлены ее отпечатки, а записи видеокамер, также представленные суду, зафиксировали, как она входила и выходила из помещения, где бы убит профессор. - Прокурор выдержал театральную паузу. С выражением триумфа на лице он готовился нанести последний сокрушительный удар. - Уважаемые присяжные! Мы присутствуем в одном зале с безжалостной и хладнокровной убийцей, чья жизнь сравнима с жизнью дикого зверя, а не человека. Зверя, в сердце которого нет места состраданию. Зверя, для которого убийство, это инстинкт, а не крайняя мера самозащиты. - Прокурор сделал несколько шагов до стола, за которым сидел, и взял с него свою тетрадь. Открыв ее, он начал зачитывать из нее фамилии и имена. Чьи-то Агата знала, но большинство слышала впервые. Впрочем, соотнеся с теми, которые ей были знакомы, можно было догадаться, что обвинитель перечислял убитых ей людей. И каждый из них готов был свидетельствовать на этом процессе. - Вам знакомы эти люди? - закончив, когда зал вновь наполнила могильная тишина, обратился, наконец, к подсудимой и посмотрел ей прямиком в глаза.

+2

10

Крик подсудимой гулко разносится по залу, отражаясь от высоких стен, многократно усиливаясь, звуча в такт тому, как дрожали уродливые тени от маленьких огоньков свечей; но это эхо - было единственным ответом, который она услышала до того, как заговорил прокурор - лишь конвоир заметно напрягся, снова сжав рукоятку дубинки у себя на поясе, но больше не сделав ни одного движения. Но после слов прокурора в зале поднялся гвалт - что было странно, учитывая, что кроме прокурора, судьи, адвоката и двенадцати присяжных на трибунах, которые не произнесли ни одного слова, и самой обвиняемой, в зале больше никого не было. Но шум, с которым пытался бороться судья, призывая кого-то невидимого к порядку, был настолько живым, ощущаемым почти физически, что казалось, будто шумят всё те же тени на стенах - и вместе с тем, они начали принимать неясные формы человеческих силуэтов. Или не человеческих, но... живых.
- Протест принимается. Мы все знаем, что обвиняемой, несмотря на её слова, приходилось убивать людей раньше... - судья, наконец, встретился с Агатой взглядом, и в его глазах, обраймлённых глубокими морщинами, в этот момент что-то блеснуло. Что-то недоброе. Но слишком неясное, чтобы быть злобой или ненавистью. И затем... на его левой руке вдруг почти таким же блеском дало о себе знать обручальное кольцо. Судья замер. Он и обвиняемая сидели прямо друг напротив друга, разделяемые крепкими и грубыми прутьями решётки, массивным судейским столом, занимавшим почти всю ширину с зала, несколькими метрами паркета в длину и примерно полуметром высоты трибуны, на которой и находился стол. Но казалось, что в этот момент отражение испанки в его зрачках наблюдалось так же чётко, как если бы он подошёл к ней вплотную... но из этого отражения на неё смотрела другая женщина. С крыльями за спиной и ребёнком на руках... - Продолжайте, господин прокурор. - судья отвернулся, указав в сторону прокурора своим молотком и благосклонно кивнул ему. И снова будто превратился в само воплощение безразличия... ровно до тех пор, пока на его стол с тихим стуком не лёг окровавленный пистолет, разряженный, без обоймы, со двинутым назад затвором, педантично упакованный в плотный полиэтиленовый пакетик, который уже изнутри был тоже вымазан кровью. Но её становилось как будто больше - пистолет кровоточил; из его дула и из-под затвора тихо сочилась красная жидкость. И на ладонях испанки тоже появлялось всё больше крови. Вот-вот она начнёт капать на пол...
Прокурор замолк на несколько секунд; и когда испанка снова взглянула на судейский стол, то там уже лежал не пистолет - прямо перед судьёй находился мешок для трупа - он был белого цвета, если не считать кровавых подтёков внутри. Его верх был расстёгнут, и судья с интересом смотрел в лицо тому, кто находился внутри... на судейском столе, в качестве вещественного доказательства, с маркером "улика №1: орудие убийства" на бирке пакета, лежал Куинтон Гуидони.
- Вы уверены, что прочитали весь список, господин прокурор? - судья вдруг оживился, поняв, что прокурор закончил читать. - Я был уверен, что там было ещё одно имя... Неважно. Обвиняемая, отвечайте на вопрос. - теперь уже они оба смотрели на неё. А конвоир... продолжал сжимать ладонью дубинку. До едва видимой дрожи в пальцах. Он единственный, кто стоял к Агате спиной сейчас, так что она могла бы это заметить. Не считая теней, которые дрожали всё сильнее, но разве было им дело?.. Просто в зале начинало слегка сквозить...
- Если это всё, суд хотел бы услышать речь адвоката.

+1

11

Сложно было не ощущать всего давления этого мрачного зала, что исходило от присяжных, от потерпевшего (как бы мне ни было больно называть его именно потерпевшим), от самого судья, хотя его задачей и было сохранять нейтралитет, от надзирателя, от прокурора...
Он говорил, говорил так уверенно, что не только присяжные начинали верить ему, но даже я задумалась. Неужели смерть Уорда моих рук дело? И вместе с этой мыслью опускаю глаза на ладони. На руках была кровь, точно как и на пистолете. Я пытаюсь оттереть кровь с кожи, но не получается. Кажется, словно мои пальцы навсегда окрасились в этот яркий цвет. Цвет, напоминавший сочную розу или драгоценный и глубокий рубин, или закат во время новолуния... Но как я не пыталась усмотреть в этой жиже что-то красивое и величественное, все равно возвращалась к ощущениям, что меня пугало происходящее вокруг.
Я убила Вернона... Эта мысль все плотнее и плотнее оседала в голове. Где-то здравый смысл еще пытался развеять всю психоделическую обстановку происходящего, но потом затих. Я начинала вспоминать тот день, когда погиб профессор. В газетах писали, что очевидец видел как Куинтон Гуидони входит в здание университета. Или это был не Куинтон?
Закрываю глаза, воссоздавая в памяти события того дня. Вот я подъезжаю к университету, хлопаю дверцей машины, проверяю оружие, вхожу в главную дверь, затем по коридорам до нужной аудитории. Сжимаю ствол, перекидываюсь с Верноном парой фраз, - он так и не подозревает зачем я пришла.
Бах. Тело профессора падает.
Так кто же убил Уорда? Мое второе Я, спрятанное за болезнью шизофрении, названое Куинтоном Гуидони, или все-таки жестокий итальянец и правда существует. Он не может быть плодом моих фантазий только по тому, что я не желала смерти Уорду. Никак не желала.
Странно... я действительно верю в то, что не думала убить Вернона, или так на самом деле?
Запуталась. В каждом слове, в каждом факте. Здесь было сложно понять что реальность, а что нет. Я теряла себя, теряла что-то большее.
- Вам знакомы эти люди? - имена, имена, имена... Силюсь представить лица людей, которым могут принадлежать эти фамилии, но безрезультатно. Весь социум, что окружает меня - не более чем серая масса. Не знаю кого стоит винить в том, что люди  не задерживались в моей жизни надолго. И кого спрашивать о том, почему человеческая жизнь так ничтожна, не дороже чем несколько сотен зеленых.
Я рассматриваю пальцы на своих рук, пытаясь их оттереть об платье, но вместо этого на ткани только расплываются новые пятна, будто одежду только что опустили в чан с краской.
Знакомы ли мне эти люди? Нет. Причастна ли я к их смерти? Не исключено. Как не исключено и то, что погибли они и от руки одного из собравшихся здесь.
Поднимаю глаза, чтоб встретиться взглядом с прокурором, но вместо знакомого лица вижу чистое полотно, будто неразрисованный манекен. Через пару секунд на лице манекена появляются черные пятна вместо глаз, они становятся все больше и больше, растекаясь как чернила. Лицо вытягивается в ужасающей гримасе, похоже на то как плавиться сыр в микроволновке или текут часы на картине Сальвадора Дали. И вместо рта у прокурора тоже черная зияющая дыра. Меня пугает такая трансформация, но я знала, что это не более чем игра воображения, и на самом деле мужчина в костюме оставался все тем же мужчиной, которого я знала под именем Фрэнк.
Вслед за прокурором, начали искажаться лица и остальных присутствующих. Я слышала как они стонали и как растягивалась их кожа. Пытаясь отделаться от этих чудовищных картинок, я метаюсь взглядом по стенам, а затем вновь опускаю взор в пол.
Секундой позже все прекратилось, на меня уставились десятки глаз, будто ничего и не происходило. А ведь, наверно, для них и правда ничего не произошло - все дело в моем восприятии. Все дело в том, что социум - серая масса, и я не хочу запоминать лица людей, уж лучше кричащие манекены, чем холодных взгляд тех, кого считаешь близкими.
На столе судьи тем временем образовался черный плотный пакет с телом. Это был Гуидони, он похож на куклу для чревовещателя. Этот вид заставил меня оскалиться и удерживать вставший ком в горле. Мое лицо исказилось, словно передо мной лежала препарированная жаба.
- Прокурор, я не знаю этих людей - мне хватило смелости ответить на некогда заданный вопрос, и я тихо спрятала руки за спиной, чувствуя, как с них скатилась первая тягучая капля крови. Зал наполнился мерзким "кап". И под этот звук поднялся адвокат - мальчик среднего роста, но едва он кому-то из присутствующих доставал по плечо. Он пододвинул со скрипом себе под ноги плоскую табуретку, и, встав на нее, принялся говорить.

http://imgs.su/tmp/2012-11-24/1353757210-517.jpg

у меня получилось что-то бредовое, я увлеклась и запуталась
а речь адвоката не умею писать, поэтому оставила на кого-то грамотного. или можно ее опустить по умолчанию

+1

12

Голос адвоката разнёсся по залу - слишком звонко, слишком весело для столь недружелюбного места, было похоже на звон небольшого колокольчика, который, вероятно, призван был быть тем будильником, который разорвёт этот кошмар в клочья, уничтожит всё помещение напрочь, и всех людей вокруг, вернув миру нормальные цвета; но видимо, это был тот случай, когда будильник просто не может достучаться до уставшего сознания, даже истратив весь потенциал своего механизма; и адвокат продолжал говорить - но зал удалось лишь всколыхнуть, а не разорвать; тени на стенах успокоились, люстра стала менее грозно раскачиваться, кажется, даже присяжные начали приглядываться и прислушиваться к происходящему внимательнее; только судья оставался всё так же мрачен и неприступен, полускрытый от взгляда подсудимой мёртвым телом - но даже кровавых пятен на белой ткани мешка если и не стало меньше, то, по крайней мере, они перестали увеличиваться, пока адвокат говорил. Но... не было понятно, что он говорил, или о чём говорил - голос просто звучал. Как будильник, как сирена, или как резонатор, что предохранял клетку Агаты от всего происходящего вокруг, гораздо надёжнее, чем её прутья. Кровь, капающая с её рук, запеклась, слегка склеивая ладони. А в зале даже как будто стало светлее... пока адвокат говорил.
Но он смолк через некоторое время, убрав табуретку, вернувшись на своё место, и зал наполнился мертвенной тишиной - настолько, чтобы можно было расслышать собственное дыхание. Или как ткань плаща судьи развивается у него за спиной, пока он медленно и величаво встаёт со своего места, поднимаясь над мёртвым телом Куинтона, оглядывая зал...
- Господа присяжные, вы выслушали речь обвинителя и речь защитника, вашему вниманию были представлены улики... теперь слово за вами. Виновна ли гражданка Тарантино?
Присяжные молча и дружно вытянули вперёд правые руки, отставив большой палец в сторону - Романо и Ван дер Берг, скованным кандалами, пришлось вытянули две. И затем каждый из двенадцати, по очереди, сделал свой выбор, поднимая или опуская палец, словно патриции на трибунах Колизея много веков назад, решая судьбу очередного поверженного в бою гладиатора; а судья внимательно следил за результатами этого молчаливого голосования, не спеша возвращаться в кресло. Девять против троих... Все опустили большой палец вниз, за исключением Анны Донато, Винцензо Монтанелли и агента Фокса. Их пальцы торчали, указывая вверх, на люстру, снова начавшую понемногу раскачиваться, словно поддерживая подсудимую... но они были в абсолютном меньшинстве - пальцы остальных, даже обожжённая фаланга Алексы, указывали вниз, на паркетный пол...
- Господа присяжные, вы сделали свой выбор.
- судья возвращается на свой высокий стул, переводя взгляд на подсудимую, и берётся за рукоятку своего молотка. - Виновная Тарантино, властью, данной мне Судом Памяти, я приговариваю вас к лишению обоих крыльев. Дело закрыто. - молоток опускается на подставку, и звук стука перерастает в гул; затем - в звон в ушах, до болезненной рези, в котором начинают тонуть все остальные немногочисленные звуки зала суда: возгласы кого-то невидимого из зала, скрип клетки, открываемой конвоиром, шаги судьи, поднявшегося со своего места и уходящего восвояси, слов конвоира, который пытается что-то приказать, тоже не слышно - лишь нескончаемый, противный звон... словно судья, ударив по подставке, взорвал что-то. Но, кажется, больше никого это не беспокоит. Конвоир насильно выпроваживает виновную из зала через огромную парадную дверь, ведя вдоль пустых рядов...

Отредактировано Guido Montanelli (2014-06-17 11:38:38)

+1

13

...конвоир насильно выпроваживает виновную из зала через огромную парадную дверь, ведя вдоль пустых рядов, но всё это время ощущение того, что кто-то смотрит на них, не отпускает до тех самых пор, пока они не покинули зал, оказавшись... в том же самом - или аналогичном первому - каменном мрачном коридоре с плесенью на стенах и мелкими щелями в старом камне. Гул после звонкого удара по дереву не смолкает, и шагов конвоира не слышно - но его присутствие всё же ощущается за спиной; тяжесть его взгляда в буквальном смысле чувствуется физически... или это не совсем та тяжесть?.. наконечник дубинки уже привычно подталкивает в спину, призывая сохранять темп ходьбы.
По мере движения, зелёная мохнатая плесень на стенах коридора постепенно приобретает оранжевый оттенок, становясь похожей на какую-то диковинную водоросль; затем - оранжевый переходит в кроваво-красный, и через десяток метров плесень и вовсе превращается в кровавые струйки, текущие по камням - но не вниз, а вперёд, по направлению их движения, смешиваясь с сыростью на камнях, становясь всё тоще, всё обильнее, тёмно-красные струйки текли куда-то, опутывая обе стены всё сильнее и сильнее, и казалось, это сами стены плачут кровавыми слезами вслед Агате; скоро весь коридор уже покрывается текущей кровью, и камень трудно разглядеть за красным цветом, только пол остаётся таким же мертвенно-каменным. Алые потоки бесшумно текут куда-то вперёд, каждая с разной скоростью; можно разобрать взглядом каждую из них... шум в ушах становится слабее, но по-прежнему ничего не слышно - ни шагов позади, ни трепета собственных перьев, ничего. Они двигаются в полнейшей тишине...
Коридор оканчивается массивной дверью высотой до самого потолка; кажется, раньше на ней были смотровые решётки, но теперь к ним изнутри приварены металлические листы, не дающие возможности взглянуть внутрь. Заварено и небольшое отверстие внизу, над самым полом - достаточное разве что для того, чтобы туда смог пролезть Таракан; но петли дверцы превратились в часть сварочного шва, с трудом выделяясь на его фоне... кровь, стекая по стенам, устремляется как раз туда - в щель под дверью, огибая порог, словно препятствие.
Конвоир останавливает Агату, и стучит кулаком по двери - на этот раз отзвук действительно становится различим на слух, только всё ещё с трудом - ощущение такое, что приглушенные удары доносятся откуда-то из противоположного конца коридора, а не звучат прямо перед носом. А голос конвоира звучит глухо, будто он пытается что-то сказать в трёхлитровую банку.
- Открывай, палач! - и снова несколько ударов...
- Ты слишком рано, конвоир. - голос же из-за двери звучит чётко и ясно, к нему не надо прислушиваться; он будто идёт из самой головы, не затрагивая барабанные перепонки... существуя будто только в мыслях самой Тарантино, а не звуча из-за толстой двери. Но конвоир его тоже слышит...  между ним, и тем, кто стоит за дверью, завязывается диалог.
- Приговор уже вынесен.
- Я ещё не готов...

+1

14

Мой адвокат был невысокого роста, имел звонкий голос и своеобразную логику. Но если вспомнить, что этот адвокат всего лишь ребенок, то все становится понятно и ясно. Вернее не совсем понятно, что мальчик забыл в этом грозном месте, разнящееся с тем, как должна выглядеть детская площадка или игровая комната, но сейчас, здесь, мне все казалось логичным. Все так и должно быть: и Гвидо, что судил меня, и Фрэнк, готовый из кожи вон лезть, лишь бы добиться самого сурового наказания, и Вернон с пулей в голове, так ни разу не взглянувший на меня, и присяжные...
- Господа присяжные, вы выслушали речь обвинителя и речь защитника, вашему вниманию были представлены улики... теперь слово за вами. Виновна ли гражданка Тарантино? - у меня ком встал в горле и я замерла, даже не дышала, смотря за тем как решается моя жизнь или моя душа. Что сейчас было на кону?
Трое против девяти... я не думала, что эти люди опустят пальцы вниз. Не ожидала и что Анна, Энзо и Бердард будут считать меня невиновной.
Приговор был выдвинут, а я задумалась о том почему оказываешься предан теми, кому был предан ты.
Надзиратель выводит меня из клетки, но теперь мы идем по другому коридору, оставляя камеру далеко позади. Этот коридор был уже, исписанный многочисленными трещинами и подтеками. Мы двигались вперед, и наш ход сопровождали красные потеки, сначала немного, затем они текли буквально рекой, не останавливаясь, перешептываясь, играясь и заигрывая со мной или со стеной? Когда мы подошли к огромной деревянной двери, такой, какие, возможно, открывали проход в королевский зал (хотя, сомневаюсь, что за дверью заседал король), то поток крови стек туда, будто в водосточную трубу. На моих руках тоже не осталось следа: все до последней капли и мазка утекли за дверь.
Надзиратель несколько раз коснулся кулаком двери. Раздался глухой гул ударов. Палач с другой стороны ответил не сразу, да и казалось, он вообще не собирался сегодня расчехлять топор. Меня бы этот вариант порадовал, но... надзиратель настаивал на своем. Не стоит его винить за то, что он всего лишь исполняет свою работу, за то, что он помогает случиться наказанию. Вердикту, что вынесли мои друзья.
- Я ещё не готов... - перевожу взгляд на конвоира, и кажется, что в моих глазах можно прочесть мысли "Он еще не готов, пойдем от сюда. Пойдем. Помоги мне уйти". Но в черных очках не видно жизни, не понять и реакции.
Тогда я разворачиваюсь и срываюсь с места. Бежать трудно, так как скованные ноги в цепях звенят и не дают сделать широкий шаг, но я бегу. Бегу, бегу, бегу, а потом понимаю, что оказываюсь вновь около двери. Мне не уйти. Эта дверь как точка невозврата. Все затихло, только шелест слышен за спиной... будто шумят перья друг о друга...

+2

15

Наблюдая за потугами Агаты, пытавшейся бежать, подбирая цепи собственных кандалов, человек в форме вдруг рассмеялся. Весело, от души, запрокинув голову вверх; позволяя эху разносить собственный смех по коридору, расстояние которого девушка только что преодолела, оказавшись на том же самом месте, откуда стартовала - будто коридор, которому не видно было конца, сливавшийся где-то далеко в одной точке, всего лишь зеркало - и имеет только одну точку конечного маршрута; здесь, перед дверью, под которую течёт кровь. Только уши начали болеть, испытывая перегрузку, как при посадке самолёта - но вместе с тем, по мере того, как она бежала, возвращался и слух... перед тем, как она добежала до двери, стал слышен звон цепей. А из-за двери слишком чётко слышится голос, который, тем не менее, приглушен чем-то - словно говорящий носит какую-то маску:
- Над чем ты смеёшься, конвоир?..
- Она думает, что отсюда можно сбежать... судья был прав. Ей пора отпилить крылья... - из-за двери слышится вздох; затем она открывается с жутким скрипом. И так же закрывается, когда конвоир вталкивает её туда...
На каменной стене, словно на магазинной витрине, развешаны предметы - какие-то из них выглядят старыми и ржавыми, будто провисели здесь ни одно столетие, как, например, огромные клещи, металлический жезл, по форме напоминающий меч без рукоятки, или огромный кузнечный молот, другие - совсем новые: ножовка с ярко-жёлткой рукояткой, блестящий кухонный тесак... с потолка свешивается рукоятка кнута, в ближайшем углу, прямо перед входом, стоит вертикальная дыба; всё пространство у дальней стены занимает деревянная виселица, а по центру комнаты стоит массивная плаха... и пол вокруг залит засохшей кровью. А всю стену справа занимают... крылья. Попарно, разного размера, разного цвета, они находятся так плотно друг ко другу, что даже серых камней не видно за ними; какие-то из них - облетевшие, лишённые части перьев, другие - пышные, и наверное, мягкие на ощупь.

Внешний вид

Палач стоит спиной к Агате, вращая колесо железного вентиля, позволяющего колесу наматывать на себя грязный и потёртый трос, похожий на корабельный канат, идущий от внутренней ручки двери; тем самым, закрывая её у Агаты за спиной. Поворачиваясь лишь тогда, когда дверь с гулким стуком закрывается, погружая комнату в полумрак; единственный источник света теперь - пыльная керосиновая лампа; и серый балахон палача скрывается из виду на несколько секунд... затем он подходит ближе, взяв лампу с собой, внимательно вглядываясь в лицо Агаты. И кожа её лица может сейчас чувствует скупое тепло старого стекла; а в нос - определённо ударит едкий и гадкий запах... Палач едва ли видит её. Ведь его глаза скрыты очками - почти такими же, как на конвоире.
- Ты слишком рано... я не должен был появиться сейчас. - его голос... грустен? В нём слышится безнадёга. И возможно даже - капля сочувствия... но в отражении стекол чёрных очков оно просто тонет. Он отходит от неё, снова становясь полускрытым в темноте, и ставит лампу на пол; затем перед Агатой появляется аккуратный складной массажный столик, на фоне остальных местных "жителей" выглядевший слишком уж невинно. - У тебя очень красивые крылья... - грубая кожа ладони касается перьев, когда палач проходит мимо; улыбается, наверно - но под маской не видно. Он снимает пилу со стены, слегка выгибая её - и она "поёт" в его руках, до одури противно... - Я не должен был появиться... - повторяет палач, подступая ближе. Пила снова взвывает... - Ложись...

Отредактировано Sonny Pulsone (2014-06-20 17:18:57)

+1

16

Массивные двери открываются, словно пасть дикого животного. Бежать некуда, да и никак, я поняла этого. Потому больше не противюсь. Шагаю. Каждый шаг, - как принятое решение, как ответственность, которой не избежать. Как рок, от которого не уйти, потому что он везде. Он - небо. Воздух. В крови... Эта казнь была написана для меня, и я всю жизнь шла к ней. Каждый день приближал меня к тому, что необратимо. Но было ли сейчас то самое время? Или еще можно отсрочить приговор на год или два, на десяток лет?
За спиной закрывается дверь, я поворачиваю голову, наблюдая через плечо как скрывается из моего вида жуткий коридор и конвоир.
Странно, но палач мне казался самым сострадательным, с кем мне выпала участь сегодня встретиться. Он говорил, грустил... Но все равно делал то, для чего предназначен. Он тоже нес свое бремя, - спиливал крылья.
Я оглядываюсь на стену, где висят десятки, а может и сотня крыльев. По спине бежит холодок, брови изгибаются в гримасе отчаяния и нестерпимой тоске, боли, горе. Не хочу потерять свои крылья! Не хочу, чтобы они стали чьим-то трофеем, слились с другими перьями, и через короткое время перестали что-то значить... перестали даже для меня.
- Кто ты? - палач часто повторяет, что не должен был появиться, что сейчас не время. Так какое же предназначение он несет? Мне надо было узнать это, раз уж назад пути все равно нет.
- Почему ты появился? Зачем? - я спешу задать вопросы, пока мужчина, чьего лица я не вижу, затачивает пилу. - Что стало с ними? - киваю на висящие крылья. Куда делись те, кто носил их? Они стали такой же серой массой? Они ушли за новой мечтой, за новой надеждой? Что ждет меня впереди? Что бы там ни было, менять это я не хотела.
- Ложись... - я качаю головой. Не хочу. Еще ведь слишком рано.
Я смотрю на пилу в руках мужчины и воображение воспроизводит звук скрежета. Жух-жух жух-жух. Острые зубцы двигаются по кости взад-вперед. Меня пробираю мурашки, озноб, и я отступаю на шаг назад, вжимаясь в высокую дверь.
- Ты мог бы меня отпустить - только открой окно, я выпорхну, и никто ничего не узнает. Просто открой окно, я улечу и никогда не вернусь. Дай мне свободу, не лишай крыльев.

0

17

Один за другим, вопросы Агаты повисают в тяжёлом воздухе замкнутого помещения, оставаясь без ответа - словно палач, неторопливо затачивающий пилу рядом с ней, не слышит их вовсе; или просто не знает, что отвечать на них? Его эмоции тяжело прочесть, его глаза скрываются за непроницаемыми стёклами очков, нижняя часть лица - за плотной белой тканью, лоб и волосы скрывает капюшон балахона, по цвету почти сливающимся с камнями, из которых сложены стены в этом месте. И разве что руки его не скрыты ничем, даже перчатками, оставаясь на виду, выглядя почти беззащитными в сравнении со всей местной атмосферой; но продолжавшими так же чётко и методично совершать действия, заставляющие пилу издавать неприятные звуки, похожие на крики встревоженных птиц, и разглядеть его ладони не представляется возможным. Палач лишь ненадолго поднимает голову, когда она спрашивает о бывших владельцах крыльев, что висят на стене; и только сейчас можно заметить, что он чуть приподнял правое плечо, словно собирался пожать плечами в ответ. Откуда ему-то знать? Он всего лишь палач. Он просто делает свою работу...
Пила взывает в последний раз, и замирает в вытянутой руке палача, взглянувшего на неё, затем - попробовавшего остроту её зубцов большим пальцем. В её блестящем покрытии блестит скудное пламя керосинки; и отражается силуэт Агаты, с большими крыльями позади - неестественно белоснежными, ослепляющими, выглядевшими ещё более странно в этом окружении и в сочетании с грязной мешковатой одежной, послужившей ей за последнее время и в качестве тюремной робы, и в качестве костюма для судебного заседания. Высокий мужчина в балахоне переводит взгляд на неё. Кажется, он доволен тем, как заточил свой инструмент.
- Приговор уже вынесен. - повторяет он, почти в тон недавно ушедшему конвоиру. И приближается к Агате, вжавшейся в дверь спиной, словно в надежде на то, что она вдруг откроется... в тесной комнате нету окон. Даже тех, на которых стоит решётка... Палач протягивает руку, касаясь её крыла, проводя рукой до самого их основания, до лопатки: - Они так красивы. Зачем ты мнёшь их? - он подталкивает её к себе навстречу, почти обнимая, чтобы она отошла от двери. В комнате слишком тесно для таких больших крыльев... не прикрытая, не защищённая ничем, ладонь касается её запястья. Открывшись, на пол со приглушенным звоном падает первый браслет кандалов. - Ложись. - повторяет палач, ту же самую процедуру повторяя со сторой рукой, избавляя её от оков так легко, словно это было всего лишь грязью, и он её просто смывал с её кожи своей ладонью. Встаёт на одно колено, чтобы избавить от цепей и ноги; снова разгибается, чтобы взять её за руку, укладывая на массажный стол уже не словами, а с помощью грубой силы - но слишком аккуратно обращаясь с крыльями. Пила вновь появляется в его руке... - Слишком рано... но ты не бойся. Просто закрой глаза - и будет не так больно. - пила касается крыла, и острые зубцы ощутимо колят кожу; но палач ещё не применяет силу, не торопится пилить кости, словно просто примеряет пилу за её спиной. - Мы ещё увидимся... - звучит и вовсе странная фраза; ладонь ложится на затылок Агаты, вжимая её лицо в кресло и сжав прядь волос. Пила начинает своё движение...

+1

18

Я ощущала, что выбора нет. Хотя это осознание мне не нравилось, - всегда старалась настроить себя на то, что жизнь предоставляет нам выход из любой ситуации. Только не всегда тот или иной выход нас устраивает, и все же он есть... А тут... Тут меня не покидало ощущение, что все кончено, что все бессмысленно. Словно цыпленок на сковородке, которому уже не зачем вертеться, это только усугубит положение.
- Приговор уже вынесен. - звучит жестоко. Фраза, не терпящая возражения, но я все-таки мотаю головой в протест и мычу что-то несвязное, напоминающее отрицание.
- Они так красивы. Зачем ты мнёшь их? - палач снова обращает внимание на мои крылья. Мне не нравится как он смотрит на них, не нравится как говорит. Во мне будто зарождалась какая-то ревность к тому, что он лишит меня крыльев, а потом повесит на свою стену, как трофей, и будет созерцать. Я до жути не хотела делиться. Хотела обратно в свою камеру... там, где время заморожено, там, где на стене ждет меня обгорелая тень. Тень - это собственное прошлое?
- Слишком рано... но ты не бойся. Просто закрой глаза - и будет не так больно. - не хочу ложиться, я протестую против этого, но тело меня не слушается и делает все, что говорит мужчина. Сознание начинает бороться со всем, что происходит в этой комнате, но заведомо проигрывает.
- Не надо. Не надо, пожалуйста - кричу, но мой рот закрыт. Тем не менее комната заполняется стоном и раздирающем воплем. Дрожит пол, дрожат крылья, висящие на стене, с них облетают перья. Помещение становится похоже на детскую комнату, в которой прошел бой с подушками.
Зубья пилы касаются крыльев и в этот миг все замирает. Перед моим носом в воздухе застыло большое перо, острое, направленное словно стрела на меня, - это все, что я видела, так как вокруг начала сгущаться темнота. Наверно от острой боли и омерзительного звука пилы по костям.
Я не смогла больше сделать вдох, валяясь с раскинутыми руками как рыба на суше. Краски теряли свою яркость, с каждой секундой все становилось серым и блеклым. Похоже, я теряла сознание, но продолжала бороться и пытаться сделать вдох. Ничего не получалось. Темнота захватила меня. Через пропасть, захватившую меня, уже не получится перелететь - крылья остались висеть на стене...

...Делаю глубокий и резкий глоток воздуха, распахивая глаза.
Это всего лишь сон.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Здравого смысла последняя капля срывалась на крик