Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Морфей, до утра дай отраду...


Морфей, до утра дай отраду...

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Участники:
Она и бесконечное множество ее Снов
Место:
Вселенная со стертыми границами. Сон – и цветистая бесконечность его миров; размытая реальность, подвластная исключительно подсознанию, меняющему по велению своих неясных желаний и место действия, и время суток и декорации.


Спи.
Мы живем в тысяче дробящихся вселенных, засыпаем и открываем глаза в призрачной прозрачности собственного «Я». Миры, принимающие тебя в свои ласковые материнские объятия, цветисты и пахучи, как старый шерстяной платок, раскинутый над серым кружевом реальности. Твое подсознание существует лишь тем, что ты от него требуешь, и все же… оно строптиво. Оно говорит с тобой чередой бессмысленных картинок, искаженными сюжетами давно забытых сказок, но ты не слышишь; оно разрастается за пеленою закрытых глаз невиданным лесом, испускает тяжкий вздох: кто она, женщина, которую ты никогда не видела – своевольное порождение эфира, стервятником склонившееся над беззащитным, обнаженным в собственных чертогах разумом или внутренний голос, уставший пробиваться сквозь равнодушие? Ты не знаешь. Потому ли, что никогда не была знакома с ней или потому, что не знаешь саму себя? Что ж, тебе предстоит это выяснить: плен цветных объятий не разожмется, пока все темы не будут оставлены и все дороги не будут истоптаны.
Спи.

+1

2

Призадумайтесь, помните ли вы – хотя бы смутно – момент, после которого небытие заглатывает вас? Попробуйте вспомнить, когда именно зев накатывающего торжественно пышным облаком сна накрывает вас с головой, и когда почва уходит из-под ног, оставляя после себя, как на влажном после схлынувшей волны песке, ощущение блаженной потерянности в невесомости темных вселенных, когда подергивающийся приевшейся за день пылью исхоженных вдоль и поперек дорог мир отходит на второй план дешевой декорацией, уплывает из виду, бледнеет и лопается, в конце концов, мыльным пузырем. Хотя бы смутно – но сможете ли вы восстановить его? Твари, нашедшие в наших душах себе пристанища, слишком жадны для того, чтобы оставить этот момент четким. Открывая застывший лик столь тщательно скрываемой скареднической маски, обманчивое подсознание, кривя зеркальные глади заляпанного суетами человеческого «Я», прикосновением призрачных – стеклянных – пальцев стирает границы между былью и небылью, тянет взметнувшийся сомнением дух в глубины разверстой черной дыры – никем, кроме его собственных демонов, не познанной. Нет ничего другого, что благодаря этим хрупким хладным пальцам, смешивающим с дрожащей нетерпением алхимической точностью в абсолютных пропорциях прелесть и страх, было бы столь же чарующим и опасным, как отпущенное на волю человеческое воображение: острыми пиками вздымается оно над хрупкими заслонами, кои воздвигает вокруг себя – неведением и незнанием – спящий. Разум его, в высшей мере податливый, как пластилин, разогретый быстрыми детскими пальцами, зачастую оказаться может не в тех руках.
Кровавым цветом распускается ночь с наступлением часа Быка, исподволь уязвляет существо человеческое, мирно варящееся в душной сладости сновидений. Некто невидимый нажимает на кнопку «стоп», и сон, ранее занимавший старой пленкой марлеподобный экран – на манер тех, что вывешивали раньше в домашних кинотеатрах с появлением первых проекторов – послушно останавливается, прекращает вещание спутанных в единый клубок сюжетов, льющихся неясным светом откуда-то сверху; бледные руки безликих работников в серых спецовках уверенно тянут тонкий холст в сторону, открывая темную стену, украшенную ровно посередине бельмом облупившейся деревянной двери. Кинозал пуст, но непредвиденная остановка в привычном течении ночи вторгается в настороженный разум единственного зрителя сомнением. Зритель этот – тот, кто изо дня в день требует персонал своего ограниченного мозга ставить одни и те же записи, истершиеся, но все еще способные навеять приятные воспоминания; этот человек – ты, дорогая, по заезженному сценарию перекинутая из уютной постели в темно-красное кресло запыленного временем кинозала, подряженная исполнять нелепую роль благодарного зрителя дурных пленок. Нерасторопных работников – серые спины, мышиными шкурками толпящиеся у стены, на кою должно бы было транслировать привычные образы  - подгоняет вздох из колонок, прячущихся, надо думать, где-то под потолком – невидным, к слову, из-за выдающегося расстояния, отделяющего его от пола:
- И не надоело тебе, позволь спросить? – голос женский, тягучий, перебиваемый время от времени треском, изливается из невидимых динамиков. За ним следует глухой стук – очевидно, дикторша утрудила себя дежурной проверкой связи, а, удовлетворившись и откашлявшись засим – вероятно, тоже по начертанному невесть где протоколу – как ни в чем не бывало продолжает: - А мне вот – надоело. Видишь ли – ох, что я говорю, конечно же, не видишь – мне до смерти надоело ставить на поток эту запыленную гадость… эй! Ты, там, в кинозале №36, место восьмое, ряд третий!.. Ты, ты – я к тебе обращаюсь. Вставай, давай сыграем. Ну же, девочка, развлеки меня, как я развлекала тебя годы и годы до этого. Видишь дверь?.. Ох, ладно, что мне с тебя… нет, нет, можешь не вставать. Сиди, я сама, все сама… любишь оперу? – и дама, удовлетворенно ведшая до этого свой бессвязный монолог с охотой человека, у которого давно не было собеседника или хотя бы слушателя, вновь царапает по чему-то ногтем: за гранью звука, льющегося из динамика и возвещающего о наличии жизни за чертой скучного, как спичечный коробок, зала, возникает недолгое копошение, бывшее, если судить по последовавшему далее всплеску трескучей граммофонной музыки и хриплого оперного гласа, воспевающего хвалу канувшим в Лету, как черно-белые фильмы, временам – попыткой достать и поставить пластинку. После этого голос женщины, менее, правда, безликой, нежели персонал ее кинотеатра, замолкает, уступая место изливающемуся на хозяйку сна эталонному треску старого доброго граммофона, подставленного к микрофону. Несколько секунд не происходит ровным счетом ничего, а затем дверь – прямо напротив – подергивается неуверенной дымкой, и сероформенные работнички бросаются врассыпную, оставляя стену с забытым на полу экраном – до неприличия голой и скучной, пока в каждом из четырех ее углов не возникает движение. Оперу перебивает медленно усиливающийся шелест сотен тысяч чешуйчатых крыльев, отделяющихся от недвижимой темной поверхности цветными силуэтами множества бабочек, расщепляющих бывшее некогда твердым пространство на порхающие атомы, разлагающих ярким пожаром, охватывающим постепенно стену, темнеющий купол потолка из сплошного мрака, кресла и даже пружинистый дощатый пол, но не трогающим, однако, двери напротив – пожаром, уносящим прочь в нестерпимом стрекоте все, что было вокруг кинотеатром, удаляющим в небытие оперные изыскания виниловой пластинки. Беспорядок, учиненный бабочками, отрывающими от привычного, но измусоленного в труху бытия по кусочку реальности, достигает своего апогея – и уносится прочь, увлекая в умолкнувшую даль надрывающийся в динамики граммофон. И вот уже вокруг – лес, толпящийся непроходимой чащей деревьев, дающих себя обхватить лишь в несколько рук, окруженных меж тем беспорядочным буйством кустарников и папоротников; впереди же – дверь, до смешного ненужная, утопшая в зеленом мху и вечерней темноте. И вот уже нет ни кинотеатра, ни кресла, ни оперы, и ты стоишь, бедняжка, в пижаме (сорочке?), прикрытой красной бархатной манишкой, слушая удаляющиеся постепенно звуки покинувшего тебя Чистилища, неумолчный стрекот сверчков, шелест ветра где-то в растаявших туманом кронах исполинских деревьев и вздохи леса, ворочающегося, как укладывающийся на покой старик; бездумно сжимаешь рукой – сухую ручку плетеной корзинки, накрытой сверху старым клетчатым платком, тогда как одно облупленное бельмо двери, еще более нелепой на фоне сказочной чащи, напоминает о внезапно схлынувшем постоянстве.
- Ну, хорошо, - предвкушающе бормочет надрывающаяся от своей значимости Дама, голос которой разливается в воздухе, не держась ни за что материальное, - Задание номер один: шевелись! Помнишь сказку о Красной Шапочке? А если и нет, то я напомню… - раздается характерный шелест перелистываемых страниц, глухое «Ага, вот оно», и она начинает читать, - Жила-была одна девочка… погоди-погоди, не стой столбом. Давай, давай, иди куда-нибудь, представь, что у тебя есть выбор. Ну же, я жду в конце пути. Так вот… жила-была одна девочка, которая очень не любила ходить прямым и коротким путем…

Дверь открывается, бесшумно скользя на невидимых петлях, охотно обнажает иллюзию выбора, о которой только что говорила Дама: за бесцветной древесиной, в льющемся из ниоткуда лунном свете змеятся две тропинки, одна из которых действительно пряма, как стрела, против другой, теряющейся упрямыми поворотами в непроходимой лесной чаще.

+1

3

В архив

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Морфей, до утра дай отраду...