Потянувшись, мужчина вынул из кармана фланелевой рубашки старинную пачку «L&M» и, пошарив по карманам потертых джинс, явно вытащенных в ходе ночных похождений откуда-то с чердака, прикурил от старой пластиковой зажигалки, имеющей решительно удручающий вид. Сигарета - отличное дополнение к утреннему кофе, добавляющая ко вкусу крепкого африканского (или, все же, сегодня - турецкого?) напитка неуловимую нотку табака и легкое пощипывание на кончике языка. Затянувшись и подержав в легких дым, Морт выдохнул его сизоватым облаком у себя над головой. После чего сразу же хлебнул кофе. Еще затяжка. Еще глоток. Праздничные ночные пляски на столах и стойках подошли к концу, глаза привыкают к свету новых суток после ярких слепящих софитов, женщины подбирают свои сброшенные в запале туфли, а мужчины тщетно пытаются найти выпавшие из рукавов рубашек запонки. Во всем этом есть какая-то своя хитрая ритуальность, которой хочется следовать даже вопреки собственному состоянию - это та самая усталость, от которой не хочется выть и которая не заставляет страдать. Это уходящее ощущение вибрации после того, как стоял слишком быстро к огромной акустической колонке. Это постепенно проходящее состояние невесомости, когда пола под ногами будто бы и никогда не было. Это пластиковая крышка фотоаппарата, которую надевают на объектив, гаснущие огни, которыми, как взлетная полоса, была выделена барная стойка, затихающие на фоне голоса и звуки уезжающих автомобилей. Титры и выражения благодарности. Белым по черному. Павильонная съемка закончена и работники студии разбирают нехитрые декорации. Общий план. Утро.
Сколько было таких пробуждений в жизни Мортимера Эддингтона? Сколько раз он встречал новый день своей жизни в ирреальном состоянии, в каком-то подводном дрожащем неведении, сквозь которое слышно только негромкое тиканье будильника на тумбочке у кровати. Потом будильник звонит - проходит всего несколько мнут или целый час, за который так и не удается снова уснуть. И нужно подняться для того, чтобы прихлопнуть кнопку и увидеть россыпь таблеток на той же тумбочке. Его окружает комната, облезлая, старая, таящая в себе огромное количество секретов. Мебель, как со свалки, плотно задернутые шторы, под которыми нет и следа занавесок, наглухо заколоченные щели и покосившаяся фотография в рамке на стене - какая-то девочка, черные волосы безумными кудряшками, пухлые губы, алмазные блеск глаз. Под ней на полу валяются почтовые открытки из соседнего города, картонные коробки, расписанные цитатами на тему любви. От битловского «все, что вам нужно - это любовь» до шекспировского «любовь - это звезда, которой моряк определяет путь свой в океане». Восклицательные знаки. Цитаты - короткими обрывочными кадрами. На стене справа от фотографии - огромный самодельный календарь, некоторые цифры на котором отмечены крестами. Могильными. Так начинались и заканчивались для Мортимера Эддингтона пьяные ночи. Павильонная съемка. Коридор. Ночь.
А какими обычно бывали пробуждения у Бернадетт Рикардс? У этой красивой молодой женщины, которая всегда хотела заниматься любимым делом и, может быть, даже смогла добиться желаемого. Наверное просыпается поближе к обеду, прихорашивается, приводит себя в порядок. Смывает остатки вчерашней косметики, укладывает эти красивые светлые волосы в простенькую, но приятную глазу прическу, улыбается слегка устало своего отражению в зеркале над раковиной, и идет к своему мужчине обратно в спальню. А он там лежит и дышит перегаром, поудобнее устраивается на кровати, стакан на груди.
Подняв взгляд на женщину и сделав еще одну затяжку сухой, пресной сигареты, Морт слегка нахмурился. Нет. Берни совсем не такая. Она иногда выходит из бара и идет домой пешком, и ей плевать, сколько до дому хода - десять кварталов, тридцать, пятьдесят, никто никогда к ней не пристает, одна, всегда одна с улыбкой на губах, с которых стекло стопки давно забрало всю помаду. Смотрит под ноги, руки расслабились вдоль тела, как преступница, как убийца из фильма, она продолжает идти сквозь уличный мрак, сквозь четыре утра, и дождь хлещет или снежинки падают, но она идет и не унывает. Потому что уныние это не только грех верующего человека. Это змея, которую слишком трудно вынуть из груди. Женщина, у которой все хорошо в жизни и все успешно, часто проводит время в барах. Возможно, они даже встречались там когда-то? Случайно, мельком, зацепились взглядами и уткнулись каждый в свою бутылку. И вот она перед ним. Мисс Бернадетт Рикардс. Саломея без семи покрывал. С такой женщиной хорошо просыпаться утром в одной постели, да, Морт признавал это, однако именно с ней и именно сейчас был искренне рад, что между ними ночью ничего не произошло. Что не взрослые, не подростки на школьной вечеринке, а практически дети - с водяными пистолетиками и дурацкими шутками - напились газированной воды и наелись конфет, а потом завались на один диван и уснули без задних ног и без задних мыслей. Проснулись усталые, но счастливые. И можно все начинать сначала. Можно действительно собираться и ехать обратно в клуб, - мужчина рассмеялся, опуская руку с опустевшей чашкой кофе на пол. В ней же он утопил окурок. Уборкой он займется потом. Когда-нибудь.
Так вот оно, как это: проснуться знаменитым, — изобразив мечтательный вид, Морт заложил обе руки за голову и счастливо зажмурился: именно так себя должен чувствовать скромный писатель из Чикаго, однажды вечером закрывший глаза в своей уютной постели, а утром проснувшись совершенно другим человеком, полным новых устремлений и сил, видящий перед собой только открытые двери, известный на весь мир творец. С той лишь разницей, что у этого скромняги явно бы не так болела голова, во рту не было бы ощущения, словно в нем отметились все кошки района, а рядом с ним не было бы вчерашней собутыльницы. Причмокнув губами, мужчина широко и даже как-то сыто улыбнулся, — вот он, вкус популярности!
Ему хотелось продлить это ощущение светлой безопасности и умиротворения, которое наступает при осознании, что никуда тебе не нужно торопиться, никто не сгонит с уютной теплой тахты, которая всегда служила верным вдохновителем для новых рассказов и плацдармом для хитрых снов. Даже то, что сейчас на его любимой тахте сидит совершенно чужой человек, не вызывало в Мортимере привычной неприязни.
Хотел бы я знать, почему никому не удается ухватить время и вынудить его остановиться - или вернуть те или иные события, как можно проделать в уме? Надо думать, мудрецы и ученые нашего общества должны бы располагать убедительными и несложными объяснениями.
Заводную, громкую, яркую, искреннюю, безоглядную, безрассудную, — передразнивая Бернадетт, мужчина взлохматил свои пережженные краской волосы точно таким же жестом. Получилось не настолько привлекательно, однако похоже: как и новая знакомая, он тоже был кудряв, взъерошен и слегка помят, а значит являл собой идеальную для нее компанию, — среди этих раскрашенных дур таких не сыщешь. Не подходи к ним близко, не то заразят еще своими… ба-ци-ла-ми.
Сложное длинное слово далось ему с некоторым трудом. Взяв передышку, Морт изобразил интернациональный жест одобрения, выставив вверх большой палец и намекая на то, что чувствует себя лучше, чем предполагал. Даже несмотря на то, что его организм был прекрасно тренирован всеми этими годами алкогольных фестивалей и не забывай про дурь, возраст все-таки уже брал свое. В сорок лет трудно выпивать столько, сколько удавалось в двадцать, и при этом просыпаться, полным бодрого настроя к великим свершениям. Для этого нужен был талант, а его у Морта не было. Зато имелось множество других и, пожалуй, ни один из них этот человек не решил бы променять на умение бесконечно долго пить: да, этим способом тоже можно зарабатывать деньги, но он предпочитал делать это иным путем, нежели выступлением на шоу разномастных фриков и потенциальных клиентов наркологического стационара. Туда-то он всегда успеет попасть. Он проводил взглядом поднявшуюся с тахты женщину, в свою очередь не имея ни малейшего желания куда-то двигаться. Даже несмотря на то, что за время сна затекло все, что только могло, он предпочитал еще полежать в ворохе подушек, одежды и сорванных покрывал, и делать только одну вещь, для которой был применим термин «активность»: активно наблюдать за тем, как Бернадетт совершает какие-то телодвижения.
Ну а желание-то? Проснулось? — с интересом уточнил Морт. Вот он журналистикой никогда не хотел заниматься. И тот парень из Чикаго тоже не хотел. А ведь пришлось не только окунаться в это соленое озеро, но и учиться в нем плавать так, чтобы быть больше всех, — у тебя и сейчас неплохо бы получилось.
Как же. Трудно давать рекомендации человеку, которому собственными руками помог только усугубить ситуацию и сделать «отрыв» действительно эпохальным. О, нет – такие вещи никогда не проходят даром. Они всегда ведут к чему-то большему, они уже не останавливаются на уровне «я позвоню тебе через неделю», а всегда ведут к возникновению новых дружеских отношений, если оба этого желают. Это всегда «завтра в клуб» и звонок во время рабочего совещания повышенной важности. Это непременно стук в дверь и бутылка бренди, когда простудился. И это – то, чего в жизни Мортимера Эддингтона уже очень давно не происходило настолько просто и самозабвенно. Нужно было держать себя в руках, рот на замке, а уши на приеме самых низких частот. Он еще помнил эти правила и придерживался их, но и отказывать себе в возможности записать Бернадетт в разряд друзей тоже не собирался. Просто придется быть чуть более осторожным, чем прежде. Относиться внимательнее к словам и к поступкам. Но ему ли привыкать?
Обращайся, — со смехом отмахнулся Морт, не видя в событии прошедшей ночи ничего, что было бы достойно благодарности. Тем более, благодарности настолько официозной. Во всяком случае он ведь тоже отдыхал и, в свою очередь, пришел на собрание исключительно с благородной целью напиться и забыться. А по итогам неплохо выспался, встретил старых знакомых (при этой мысли зубы мужчины неприятно заныли, даже те, что были семь лет как искусственные), славно надрался, поплавал в подогреваемом бассейне, привел домой роскошную блондинку и проснулся, потчуемый сваренным им кофе. Стоило ли мечтать о большем, если все и так удачно сложилось? Стоило ли за это кого-то благодарить?
Между тем Бернадетт нашла свое платье, повисшее в руке тяжелым кулем. С сомнением глянув в ее сторону, Морт все-таки поднялся с належанного и нагретого места, прошелся до одного из комодов, такого же старого и потрепанного, как и вся мебель в особняке. Славное место. Всегда найдешь то, что тебе нужно, если знаешь, где искать и ни за что не разберешься, если пришел первый раз. Отодвинув верхний ящик, мужчина несколько секунд смотрел на его содержимое, после чего задвинул и перешел к другому комоду, где повторил свое действие, но в этот раз уже успешнее. Он достал из ящика льняные штаны, с которых не была даже срезана бирка, и протянул их своей бывшей собутыльнице.
Лови. У меня много шмоток, которые покупаю, а не ношу, — пояснил он наличие в своем гардеробе совершенно не вписывающейся в стиль вещи и ободряюще кивнул, уверенный в том, что брюки придутся Бернадетт абсолютно впору. Да даже если и нет, то все лучше, чем натягивать на себя мокрую, сморщенную, тяжелую ткань, на которую к тому же успел налипнуть какой-то мелкий мусор, прочно присохший за прошедшее время, — поверь, есть и более настойчивые.
Мортимер Эддингтон засмеялся.
Бернадетт Рикардс улыбнулась.
Встретились два одиночества.
Они долго еще разговаривали о произошедшем и о каких-то пустяках, о причинах, о планах, о следствиях – смеялись, пили кофе, заваренный по специальному рецепту мистера ЭтЭда и записанному в одном из выпусков какого-то глянцевого журнала, потрошили мобильный телефон несостоявшейся журналистки на предмет забавных приложений, и вновь валялись на тахте, и вновь пили кофе, пока время на часах не начало клониться к полуночи.
Берни, давай я вызову такси.
Когда ты трезв, вызывать такси гораздо проще и быстрее, чем когда ты пьян.
Когда ты трезв, отпустить от себя человека, с которым вдруг стало так хорошо и комфортно, гораздо тяжелее.
И все же нужно было расходиться каждый по своей берлоге. Если не разойтись, то как же потом встретиться снова, испытать всю радость от встречи и понять, что такое спонтанное, странное, безумное знакомство – это начало чего-то большего?