Луиза откровенно забавлялась, чувствуя податливые мягкие губы незнакомой...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » I hate everything about you?


I hate everything about you?

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

https://38.media.tumblr.com/f7d379c8fbb3dd96afdb0e7d9ba2b1fb/tumblr_mq3zn89CQW1s9akc1o1_500.gif
Saoirse Flanagan
and
Mort Eddington
 
Работа некоторых людей состоит в том, чтобы заставлять других людей тоже работать. Но иногда все идет вовсе не так, как они предполагают. Так кто же в этом виноват? Профессиональная некомпетентность первых или совершеннейшая безалаберность вторых?
На дворе 25 июля, за окном прекрасная, солнечная погода, а на часах всего семь утра, но день уже обещает быть жарким.

Отредактировано Mort Eddington (2014-08-03 16:31:38)

+1

2

Внешний вид

http://se.uploads.ru/4AW6d.gif

Счастье.
Само по себе приятное слово, не находите?
Очень многие люди, довольно умные, надо признать, люди, говорят о счастье каждый по-своему.
Например, если верить Иммануилу Канту, то «счастье есть идеал не разума, а воображения». Довольно запутанное определение, да? Русский писатель Лев Толстой когда-то сказал, что «счастье есть удовольствие без раскаяния» и его слова звучат нам, людям современным, уже куда более понятно. Или вот, не менее восхитительный писатель родом из Франции со всеми известной фамилией Дюма говорил о том, что «помните, счастье - это куртизанка, обращайтесь с ним, как оно того заслуживает» и с ним тоже можно согласиться. А уж сколько лет прошло с тех пор, как Эпикур обратился к своим слушателям со словами «счастье это телесное здоровье и душевная безмятежность», а Пифагор счел важным напомнить «не гоняйся за счастьем: оно всегда находится в тебе самом». И даже любимый американский президент Авраам Линкольн не остался в стороне. Его слова, гласящие «большинство людей счастливы настолько, насколько они решили быть счастливыми», многие школьники помнят еще с первых классов и уже тогда задаются этим сложным, каверзным вопросом. Большинство, впрочем, быстро приходят к аналогичному Пьеру Бусту мнению: «Мы были бы гораздо счастливее, если бы поменьше заботились об этом» и дальше уже живут в свое удовольствие, не мучаясь подобными бестолковыми терзаниями.
Кто же еще говорил о счастье?
Софокл, Сенеке, Овидий.
В общем-то, признанные историей философы и к ним можно было бы прислушаться.
Аддисон, Паскаль, Модильяни.
Тоже были довольно неглупыми людьми и тоже не могли молчать об этом вопросе человечества.
Дайер, Драйзер и даже Будда.
Все они знали, о чем говорят, и все нашли приверженцев своим взглядам.
Ведь «счастье», если посмотреть на него повнимательнее, суть эфемерная и никому не принадлежащая. Богач видит его в деньгах, бедняк в еде, доброта в милостыне – каждый в своем. Значит, счастье для каждого свое? И все эти великие умы, непревзойденные творцы, мудрецы, философы, писатели и поэты только себя показали глупцами, пытаясь обличить его своими словами? Но если уж ни один из них не оказался по-настоящему прав, то кому же верить нам, простым обывателям?
Каждый день на протяжении многовековой истории кто-то из людей этого огромного земного мира бывает счастливым, но никто еще не смог объяснить ни причины, ни следствия этого чувства.
Физиологи утверждают, что все дело в эндорфинах, серотонинах и дофаминах.
Звучит уже не столь возвышенно и вдохновенно, правда?
Психологи, вы не поверите, придумали свою формулу счастья так, чтобы его можно было рассчитать. В ней нет ничего сложного, но все же многим не хватает самой малости: «счастье = глубокое удовлетворение жизнью + максимум положительных эмоций + минимум негативных эмоций». Вроде неплохо?
Экономисты, не к ночи будут помянуты, утверждают, что счастье все-таки в деньгах. По их исследованиям люди, которые живут в довольно приличных условиях, чувствуют себя гораздо счастливее, чем те, кому повезло меньше.
У религии же свой, особенный взгляд на это дело – но их мнение это сплошные дебри.
Счастье.
Сча-стье.
Удовольствие, эйфория, нирвана, экстаз, восторг, наслаждение, кайф, радость.
И, все-таки, «счастье», стоящее несколько в стороне. Безудержное или нерешительное, тихое или громкое, заметное или полностью затаенное, прекрасное и боязливое, оно доступно совершенно каждому, но в далеко не равных долях. Кто-то хранит в себе всего лишь крохотную крупицу, а кто-то готов поделиться своим со всем миром. Кто-то бывает счастлив каждый день, а у кого-то искренность этого чувства проснется только раз за всю жизнь. Так значит ли это то, что счастье – какой-то особенный дар? Нет, такого не может быть. Это – привилегия? Тоже нет. Так какой же человек все-таки счастлив?
В 1707 году в Великой Британии, в разгар апреля двадцать второго числа, родился человек, которого мы узнаем спустя поколения под именем Генри Филдинг. Пройдет совсем немного времени и он ступит на извилистый путь творчества и прозы. Он напишет прекрасные романы, которыми будут зачитываться и взрослые, и дети. А еще он скажет одну вещь, которая легко приподнимет его над всеми теми, кто был до него, кто будет после – кто говорил о счастье.
«Счастлив тот, кто считает себя счастливым», написал Генри Филдинг.
И он был, несомненно, прав. Так и не ответив на вопрос, который мучает умы и души, он все-таки дал подсказку. Знал ли он что-то большее, чем сегодня знаем мы, об этом чувстве? Возможно.
 
В доме, расположившимся в зеленой части города, западном районе Сакраменто, было темно, несмотря на то, что летом светает рано, а солнце в самом ярком штате Америки всегда щедрое. Причин тому было несколько. Начать стоило бы с высокого каменного забора, который ограждал всю территорию по периметру. Продолжить деревьями, которые, словно дикие, активно разрослись по огражденному пространству и ветвями кое-где лежали на заборе, будто бы поглядывая на прохожих. Они кидали глубокую прохладную тень не только на весь участок, но еще и на притаившийся в глубине дикорастущего сада дом. Ухаживали за ним не слишком старательно: кое-где его стены настолько плотно затянули вьющиеся растения, что под ними и самого дома-то не было видно. И, наконец, несмотря на летнее время и час, в который нормальные люди уже встают с постелей и готовятся к рабочему дню, все шторы в двухэтажном особняке были задернуты. Тень на веранде только усугубляла это удручающее мрачное впечатление, которое могло сложиться у любого, кто увидел бы этот дом со стороны. Запустение. Будто бы здесь никто не живет. Пыльный автомобиль, не загнанный по забывчивости в гараж. Толстый кот, гуляющий по территории и явно находящийся на вольном промысле. Куст диких роз, проросший через пластиковое садовое кресло, мангал, в котором свила гнездо какая-то птица, и гамак, щедро усыпанный прошлогодними листьями.
Видок, одним словом, как раз для триллера. Обычно в таких местах живут маньяки или психопаты.
Впрочем, Мортимер Эддингтон, являющийся хозяином этого особняка на протяжении вот уже нескольких лет, не так уж далеко ушел и от одного, и от второго. Именно с его легкой руки некогда красивый участок теперь ощерился неаккуратными пучками травы на давно не стриженной лужайке, а ступеньки и пол веранды скрипели так, что на них было страшно вставать. И все-таки это место стало тем убежищем, в котором он почувствовал себя, наконец-то, в безопасности – именно поэтому оно постепенно начало отражать все черты характера своего хозяина.
Итак, теперь вы знаете, где живет Мортимер Эддингтон.
Вернемся к счастью?
В одном из своих знаменитых произведений англичанин Генри Филдинг как-то сказал одну очень примечательную фразу про счастье. И что же связывает этого романиста с одним скромным уроженцем штата Иллинойс? Отношение.
Отношение к счастью.
Ведь сегодня был именно тот день, в который можно полностью ощутить себя счастливым: день, посвященный только самому себе, только своим мыслям и идеям. Никаких звонков на телефоны: оба мобильных были отключены еще с прошлого дня, а провод антикварного зеленого стационарного телефона был зверски выдернут из розетки. Никаких сообщений в социальных сетях и в популярных месседжерах: ноутбук не включался в сеть на протяжении двадцати четырех часов и был обречен оставаться без действия и дальше. Никакого радио, телевизора и только тихо наигрывающий джаз старенький магнитофон под боком. Под диваном на первом этаже стоял отряд бутылок из-под пива и банок из-под газировки, на столе лежал распотрошенный пакет чипс и сушеной рыбы, валялась бесхозная упаковка сигарет, в которой осталось всего две штуки и записка, оставленная размашистым почерком: «я не курю!»
В доме было тихо. Уютно? Нет, укромно.
На втором этаже, куда вела скрипучая лестница с потрепанной дорожкой, в комнате, которая занимала все пространство, в самом темном углу, до куда точно не достанет солнце, в объятьях подушек, пледов и одеяла, спал человек. Это и был тот самый Мортимер Эддингтон, до которого общество и общественность не могли достучаться уже на протяжении двух суток. И он спал. Очки прикорнули на тумбе рядом, всклоченная голова едва торчала над краем красивого рукодельного покрывала, а на лице застыло выражение того самого, абсолютного и непередаваемого, счастья.
Ведь не давече, как накануне, Леона объявила о том, что уезжает в отпуск и оставляет его в покое на целую неделю. А это значит что не будет никаких собраний, никаких совещаний, никаких деловых костюмов, ничего, что так ненавидел Морт. Именно поэтому его сон был так крепок и безмятежен. Если бы он помнил, что, уезжая, Леона грозилась прислать на свое место свою стажерку, протеже и теперь полноценную помощницу, он едва ли бы смог спать так спокойно. Но он этого не помнил. Ни единого слова, кроме фразы «уезжаю с завтрашнего дня в отпуск». Большего ему и не нужно было, на самом-то деле. 
Морт выпал из реальности еще вчера, когда отключил все средства связи, запер калитку и дверь в дом на ключ, а сам сел в гостиной вместе со всеми излишествами американской молодежи – вкусной и чертовски вредной пищей – и начал читать комиксы. Стопка особенно любимых экземпляров этого литературного «жанра» все еще валялась на продавленном диване внизу. Он читал их всю ночь напролет, то громко хохоча во весь голос, то подпрыгивая от неожиданных поворотов – и даже, кажется, сорвал голос, когда нараспев декламировал своему верному слушателю, коту Брому, дурацкие стишки одного из персонажей. Только под утро Морт забылся в свою берлогу, завернулся в одеяло и буквально отключился в счастливом изнеможении: он был совершенно точно уверен в том, что проспит всю пятницу напролет и никто, ни одна живая душа, ему в этом не помешает.
Возможно, ему стоило бы вспомнить о том, что именно на пятницу и именно на эту Леоной была запланирована важная встреча…но ведь Леоны нет в городе. Так зачем же вообще об этом думать.
Вот оно. Простое человеческое счастье Мортимера Эддингтона.

+1

3

внешний вид

http://sd.uploads.ru/DWseT.jpg

Трудно было представить еще полгода назад, что девушка, не привыкшая работать, не привыкшая отказывать себе в чем-либо, будет вынуждена работать, как самый обычный, нормальный человек. Работать не по профессии, так как оказалось, что знания за почти пять лет она успела подрастерять, а деньги нужны были прямо сейчас. Дожив почти до двадцати девяти лет, Сирша умудрилась не проработать ни единого дня, и, разумеется, ей сейчас было немного страшно. Но всё оказалось намного проще, чем она предполагала. Её резюме Леона практически не разглядывала, хотя Сирша потратила на его составление несколько дней. С ней просто говорили. На отвлеченные темы, которые, казалось бы, никак не касаются этой работы. Но во время диалога Леона не спускала с девушки серьезных, внимательных глаз, и Сирше под конец начало казаться, что всё, о чем они говорят - чрезвычайно важно. Но, так или иначе, их разговора хватило для того, чтобы работу она получила. Конечно, мог сказаться тот факт, что времени было в обрез, ведь она совсем скоро уезжала. Но всё же Сирша была убеждена в том, что с работой она справиться сможет.
       Всё было не совсем так, как она себе представляла. Отсутствие дресскода - раз. То есть, она могла придти хоть в джинсах, хоть в майке, и имелся шанс, что никто не станет делать ей замечание. Всё же, профессия, по которой она училась, ассоциировалась у девушки с белым халатом, скрывающим под собой строгую одежду. Второе - место, откуда всё начнется. Дом начальника, не офис, не кабинет, не стол с компьютером, за которым она ожидала себя увидеть, когда летела в Сакраменто. Вся ситуация, всё, что с ней происходило - это было вопреки ожиданиям. Любопытно, но странно.

       Сирша толкает металлическую калитку, сопровождая своё появление неприятным скрипом. Не известно, входит ли это в её обязанности, но девушка тут же вносит в свой список дел покупку специального масла, которым можно будет калитку смазать. Не дело это, когда в доме известного писателя так неприятно скрипят двери. Еще и при входе.
       Однако, когда девушка проходит внутрь, ей начинает казаться, что она попала не в тот дом. Ощущение полнейшей разрухи, заброшенности, очередное "я не так это себе представляла" во внушительном списке, который она уже успела составить за этот день. В какой-то момент девушка даже забывает, что она - всего лишь секретарша, ассистент. Ей хочется собрать все листья с травы, пройтись по газону газонокосилкой, выкинуть все сломанные вещи... В общем, привести дом в порядок. Работать долго, кропотливо и с удовольствием отмечать, как местность меняется от её действий. Намного интереснее убираться там, где очень грязно. Отчетливо виден результат. У Сирши чешутся руки и она искренне недоумевает: как кто-то мог допустить, чтобы дом пришел в такое состояние?
       Но она уже опаздывает. Приходится взять себя в руки и направиться прямиком к двери, по дорожке, выложенной из камня, в щели которого так легко застревает тонкий каблук. И дорожку тоже надо починить! Да что же это такое...
       Стучит в дверь, но никто не спешит открывать. Девушка переступает с ноги на ногу и стучит снова, уже настойчивее. Не помогает и это, она лишь чувствует себя глупо. Наверняка пришла не в тот дом. Сейчас еще ключи не подойдут, и придется возвращаться, искать нужный дом, а затем долго оправдываться за опоздание. Замок проворачивается с легким щелчком. Всего пара секунд - и вот она уже может войти в дом. Брови от удивления взлетают вверх, но, задержавшись так надолго в саду, девушка не может позволить себе стоять еще и на пороге.
       - Мистер Эддингтон! - зовет она и оглядывается, заинтересованная: как выглядит внутри дом, который так огорошил её снаружи? И, на самом деле, всё немного лучше, чем она ожидала. По-крайней мере, большое количество мусора около дивана, свежего мусора, свидетельствовало о том, что дом, все-таки, не совсем пустой. - Мистер Эддингтон, сэр! - зовет чуть громче, потому что никто так и не вышел к ней. Подходит к книжной полке и не может удержаться, чтобы не провести пальцами по книгам. А затем, когда на руке остается сероватый след, морщит нос и лезет в сумку за салфеткой. В обязанности ассистента входит вызов уборщицы на дом? Или всё не так просто, как ей кажется? Не выдерживает и открывает окно, желая хоть чуть-чуть проветрить помещение и избавиться от запаха сигарет.
       Сирша уже начинает переживать. Никого нет? Опоздала слишком сильно? Стрелки на часах показывают, что нет, пришла к тому времени, к которому хотела. Обходит несколько комнат и, наконец, находит, что искала. Вздымающийся холм на кровати и громкое сопение, свидетельствующее о том, что хозяин этого дома крепко спит. До сих пор?
       - Мистер Эддингтон! - громко произносит она, а затем одним резким движением раздвигает плотные шторы в стороны, открывая доступ солнечным лучам практически ко всей комнате. Но не к углу, в котором нежится Морт. Хитрый... - У вас важная встреча, сэр. Вы всё проспите! - она подходит к кровати и осторожно касается плеча, намереваясь во что бы то ни стало поднять мужчину с кровати. Леону она слушала очень внимательно.

+1

4

Ничто не способно длиться вечно. Даже планета, даже наша огромная солнечная система, даже необъятный млечный путь, даже видимый и невидимый космос - даже любовь, вера, душа. А уж тем более какое-то простое холостяцкое счастье человека, вдруг неожиданно даже для самого себя научившегося настолько сильно абстрагироваться от всего окружающего, что мог почувствовать себя и в самом деле счастливым в этом превосходном, желанном, нескончаемом одиночестве. Компания, которую составлял ему крупный кот, с деловитым видом прохаживающийся по дому и окрестным территориям, его устраивала даже более, чем полностью.
Его не занимали никакие дела. Заботиться о себе - зачем? В холодильнике иногда заводилась какая-то еда, отличная от ядовитой газировки, которую так любят подростки, и даже бывала приготовлена и съедена, но чаще всего Мортимер Эддингтон предпочитал проводить голодные дни, перемежая их с голодными ночами, из-за чего пусть и выглядел прискорбно, но зато чувствовал себя буквально на «ура». Заботиться о других - зачем? Та работа, которой он был занят на протяжении последних месяцев, из-за какой-то неясной навалившейся на плечи тоски стояла на мертвом месте уже настолько продолжительный срок, что Морт и сам забыл, на чем закончил писать новое творение, которое так ждали от него агенты, секретари, поклонники, друзья, знакомые - да, черт возьми, все, до кого ему не было никакого дела. Заботиться о чем-то еще, не входящем в первые две категории? Откровенная глупость и пустое транжирство. Единственным, что жилец этого дома делал своевременно, была оплата счетов за свет, газ, электричество и великую сеть интернет. Постепенно особняк, который продала ему пожилая семейная пара, со всем своим кирпичным великолепием, со всем чудесным садом, разбитым под окнами, постепенно пришел в запустение. Домработницы убирались только внутри, садовника это место не видело с момента перекупки, капитального ремонта и того дальше, но зато Морта все устраивало так, как было: все щели, которые никто не пытался законопатить, все дрожащие рамы, разбитые дорожки, на которых в ночное время без труда можно переломать обе ноги, заборы и брошенная бывшими хозяевами садовая мебель. Он не выбрасывал эти вещи, прикипев к ним и душой, и сердцем, но постепенна эта любовь перешла в то чувство, которое психологи называют «синдромом брахольщика». Надо бы устроить распродажу или попросту все выкинуть на ближайшую свалку, но все это сомнительное богатство Морт отбивал от нападок Леоны с такой яростной самоотверженностью, что она на время прекратила пытаться привести все в человеческий вид.
Не меньший хаос творился и в самом доме. Уже в гостиной начиналась непонятная разруха: коробки с книгами и стопками журналов, комиксов, газет, были еще меньшим злом по сравнению со стенами, завешанными какими-то особо ценными сувенирами, со шкафами, чьи дверцы иногда даже не могли закрыться, с какими-то старыми агрегатами навроде химического стола, который неизвестно что делал в доме писателя, граммофона и даже оркестровой трубы.
Но вернемся, все же, к счастью и вечности.
Совершенно счастливый в своем неведении, Мортимер Эддингтон спал так крепко, что его не разбудили ни шорохи в саду, ни шум около входной двери, ни какие-то хождения по полутемному дому, ни шаги по скрипучему полу, ни даже женский мелодичный голос, который был совсем уж чужеродным для этого места. Нет, здесь бывали не только пожилые домработницы - в гостях у Морта иногда можно было встретить и приличных барышень, и молодых женщин, но только одна из них могла так ходить по дому и пытаться найти хозяина, если его вдруг не обнаружилось на известном месте. Только вот это был вовсе не голос Леоны, в такие моменты более всего напоминающий рев рассерженной львицы на охоте и именно поэтому ушлое сознание писателя никак на него не среагировало. Мало ли, что там шумит.
Зато всполошился кот.
Тяжело спрыгнув со своего излюбленного места - кухонного стола - он заспешил толстыми лапами в сторону незнакомой ему особы, оглашая весь дом истошными воплями неудовлетворенного и недокормленного одновременно животного. Его пушистый хвост гневно топорщился, глаза горели в полумраке яркими фарами, а вся крепенькая фигура выражала искреннее недовольство происходящим. Никакая собака была не нужна с этим котом.
Но даже на его отвратительный кошачий голос спящий не отреагировал ни единым движением. Его сонное сопение все также осталось размеренным, вид - умиротворенным и счастливым, а сны безмятежными и спокойными. Врут те, кто утверждает, что спокойный сон доступен только тем, кто без греха: Мортимер Эддингтон прекрасно справлялся с тем, чтобы еженощно опровергать это утверждение. Казалось, ничто не могло побеспокоить его и нарушить это счастье: ни то, что кто-то протопал по комнате совсем рядом, что чьи-то руки распахнули единственное огромное окно этого этажа, что кот снова начал орать, сидя на самом краю лестницы, что женский голос снова зазвучал, но уже куда громче и увереннее, чем раньше. Все это суета сует. Морт даже не открыл глаза.
Он перевернулся на другой бок, когда кто-то коснулся его плеча, подмял под себя одно из покрывал и улегся с видом человека, твердо уверенного в своем одиночестве. Растрепанный, небритый, этот человек совсем был не похож на тех, кто загадочно улыбался с обложек популярных, но при этом не опопсевших книг. Но, судя по всему, чье-то прикосновение его все-таки побеспокоило, потому что мужчина приоткрыл заспанные глаза и, щурясь, взглянул перед собой. Юбка. Женские ноги.
Леона в отпуске. Надо же, я еще никогда так не был этому рад.
Мутный взгляд поднялся чуть выше, пока не сосредоточился на незнакомом лице. Улыбнувшись этой женщине, Морт что-то пробормотал себе под нос и вдруг вновь упал лицом в подушки, укрываясь с головой одеялом. Кажется, он просто не поверил в существование какой-то незнакомки в своем доме - он искренне не предполагал, что такое вообще может случиться. Решил, что она приснилась ему. Или привиделась. Ангелок с нимбом, ореолом светящимся за темноволосой головой - за ее спиной как раз было окно.
Кот по имени Бром, о чем свидетельствовала металлическая метка-жетон на его ошейнике, понял, что ничего от этой новой женщины не дождется и, разбежавшись, прыгнул всем весом на кровать равнодушного  хозяина. Потоптавшись, животное вновь обратило свой горящий взор в сторону незнакомки, а после поднялся на задние лапы и уперся в ее ноги передними. И снова требовательно заголосил на все свои кошачьи лады, в то время как бесхитростный сэр Мортимер благополучно продолжил спать, не потревоженный какими-то странными заверениями о том, что он якобы куда-то опаздывает.
Я же никуда не собирался...куда мне опаздывать. Чушь, чушь...
И, в общем-то, даже несмотря на то, что счастье не вечно - оно в такой обстановке могло длиться довольно долго, если не перейти к решительным мерам по его пресечению.

+1

5

Сирша ничуть не удивляется, когда мужчина не только не встает, но даже глаза не открывает. В те редкие дни, когда они с мужем были дома, когда ему не нужно было никуда идти, а она просыпалась раньше - она точно так же будила его, а он упорно пытался спать дальше. Так что практика у девушка имелась, хоть и не очень обширная. Ей нравится вспоминать о своей семейной жизни, находить в этом незнакомом городе что-то знакомое, собирать эти ассоциации бережно и кропотливо, словно они материальны и сделаны из хрупкого хрусталя. Складывать одно к другому, а затем прокручивать в голове перед сном. Всё лучше, чем думать о предстоящем разводе и жизни, к которой она была совершенно не готова. Поэтому на губы просится улыбка, и девушка не сдерживается, даже не мрачнеет, когда думает об уже почти бывшем муже.
       Она берет одеяло за свободный край, а затем тянет на себя, прилагает усилия, готовая к бою за это одеяло. Согласна как на победу, так и на поражение. Потому что поражение означает то, что мужчина отберет у неё одеяло. И проснется.

       И когда одеяло практически выдрано из объятий спящего, её вдруг отвлекает кот, которого она уже видела, но на которого толком не обратила внимание. Животное выглядит очень грозным, а главное, решительно настроенным. Наглая морда, умные глаза и передние лапы, которыми он опирался ей на юбку. Сирша знает, какие у кошек минусы, а какие плюсы, и уже мысленно прощается с чистой юбкой: обязательно останутся светлые волоски, такие заметные на темной ткани. И никакой липкой щетки с собой... Вот если бы она знала, что будет кот...
       - Ты такой толстый или просто пушистый? - как будто спрашивает у животного, хотя, конечно же, просто рассуждает вслух. Затем наклоняется ближе и рассматривает жетон на шее: Бром. - Привет, Бром. Ты хочешь есть? - каким-то невероятным образом она угадала. Просто опыт показывал, что кошки активные и шумные либо когда играют, либо когда хотят есть. И, кажется, этот не играл.
       Девушка замирает в нерешительности, а затем кидает взгляд на часы. В принципе, если она разбудит его быстро, то можно и кота покормить. Потому что животное жалко. Они уедут, а приедут неизвестно когда. Может вообще вечером. Не будет же он голодным сидеть весь день... И Сирша решительным шагом направляется на первый этаж, и даже почти сразу находит кухню. Окидывает взглядом помещение, прикидывая, куда могли положить корм, и сразу же утыкается в огромный пакет с кормом. Тут же, около холодильника, стоит миска. Секунд двадцать уходит на то, чтобы наполнить её кошачьей едой, причем последние секунды ситуация осложняется мордой, которой не терпится приступить к трапезе, и которая ныряет в миску, пока Сирша еще сыплет корм.
       Когда с котом, простите, покончено, Сирша вдруг решает, что кофе значительно ускорит процесс пробуждения её нового начальника. Не стесняется осмотреть полки и поставить греться чайник, после недолгих поисков находит поднос и ставит туда еще и сахар, и молоко, потому что не знает, какой кофе любит Мортимер, а бегать туда-сюда как-то не комильфо. Честно говоря, Сирша не уверена, что приготовление кофе в постель входит в её ежедневные обязанности, но решает довериться интуиции. К тому же, первое впечатление, самое важное, так? Главное, чтобы Мортимер не решил, что она какая-то официантка.
   
       На всё про всё у девушки уходит минут семь, и хотя она старается делать всё быстро, доносит поднос до комнаты, не расплескав ни капли. - Мистер Эддингтон! - уже совсем громко зовет она, оглядываясь в поисках чего-нибудь, куда можно поставить поднос. Всё вокруг завалено книгами, бутылками, еще какими-то вещами, у которых определенно должно было быть другое место, и только тумбочка рядом с кроватью свободна. Отлично, туда-то она и поставит поднос. - Вставайте немедленно! У нас тут пожар! Горим! Наводнение! Цунами! Пожар! Нет, пожар уже был... ТОРНАДО! - девушка двигается вокруг кровати, планомерно вытягивая из под мужчины подушки и одеяла. - Вставайте, или я Леону позову! Или кувшин воды на голову вылью...

0

6

У всех людей бывают фобии. Большие или малые, серьезные и не очень, мешающие жить или проявляющиеся лишь изредка, вызванные потрясением детства или полученные уже во взрослом разумном состоянии, рациональные и не слишком, оправданные или совсем ничем не обоснованные, бесконтрольный и поддающиеся психоанализу, повторяющиеся регулярно или показавшие себя во всей красе только единожды…
На то они и фобии. Все эти маленькие камерные страхи, какие-то волнения, переживания, досаждающие, как москиты в жаркой африканской стране, вьющиеся неустанно и лезущие то в глаза, то в рот - с ними можно или бороться, или оставить их в покое и жить, как с хорошими приятелями. Или поступать так, как Морт, который в бытность свою человеком неторопливым и, если не сказать больше, ленивым, на большинство собственных фобий переставал обращать внимания. Что, впрочем, совершенно не мешало ему паниковать по поводу и без.
Его сон был приятен и безмятежен. Умиротворенное состояние человека, которому нет никакого дела до забот этого мира, до работы и обязанностей, до социума, войн, бедствий, катастроф - ни до чего. Но все-таки ему что-то мешает и сквозь сон Морт все никак не может понять, что именно. Кажется, что от него чего-то настойчиво хотят, практически требуют, и пытаются что-то вырвать из рук, а он, упершись как последний баран, это «что-то» не просто отдает, а вцепился так, будто бы от этого зависела его жизнь. Или нет? Ведь в реальности он больше похож на прищепку, прицепленную с одного конца одеяла и все не желающую размыкать пластиковые зубья, чтобы выпустить этот кусок ткани и отдать его человеку, который так старательно пытается навести в своем доме порядок. Обычная бельевая прищепка. В точности как те, которыми хозяйки маленького Иллинойса прицепляют к бельевым веревкам простыни и покрывала в своих аккуратных и ухоженных дворах. Уже потрепанная и старенькая, но все еще с сильной пружиной. И, судя по всему, очень целеустремленная прищепка, если другой конец одеяла кто-то невидимый перестал тянуть: получив этот красивый, расшитый цветными нитками кусок ткани обратно в свое безраздельное пользование, мужчина в веселой темно-синей пижаме с китайскими иероглифами обернулся вокруг него калачиком и, уткнув лицо между двумя подушками, вновь погрузился в свои сновидения. Разве что только не захрапел - подобной дурной привычки Морт никогда еще за свои сорок лет за собой же не замечал.
А вот его кот, хозяйствующий по дому, напротив, примечал абсолютно все. И всех. Вот и новую персону в своей и хозяйской жизни тут же решил взять в оборот. Кто же в здравом уме упустит такой прекрасный шанс набить брюхо целых два раза за утро? Умное животное прекрасно понимало, что девушка эта здесь впервые, о распорядке кошачьей жизни не осведомлена, о способе его пропитания тоже не догадывается - хотя то, что Брома кормят все соседи, с каждым месяцем и новым килограммом становилось все очевиднее - а значит покормит его в любом случае и именно тем, на что он сам укажет. Поэтому сейчас кошачья морда выражала настолько глубокое страдание и чувство голода, что у незнакомки так или иначе начали бы появляться мысли о том, что несчастное создание просто пухнет от голода на протяжении нескольких месяцев. Кто и был счастлив приходу этой девушки - так это именно Бром. Чего и не скрывал, с урчанием бросившись к миске, только почуяв запах вожделенной еды, которую любил больше, чем хозяина, соседских кошек и солнечного тепла.
Хорошо быть котом. Прекрасно. Особенно замечательно быть таким котом, как Бром: породистым Никто тебя не трогает, все тебя обожают, кормят, гладят, холят, лелеют.
А вот быть Мортимером Эддингтоном не так уж и прекрасно, как может показаться на первый взгляд его завистникам и коллегам по издательской или журналистской деятельности. Все от тебя чего-то хотят, требуют, увещевают, таскают за руку туда, куда тебе совершенно не хочется идти, и присылают за тобой людей с таким завидным упорством, что от них и садовой лопатой не отмахнешься. Видимо судьба сама, намеренно посылает ему общество таких людей, чтобы не осталось ни одного шанса на спасение.
Удивительно, что у человек с таким прошлым, таким настоящим, таким будущим – таким всем – были настолько спокойные и крепкие сны. Любой другой бы на его месте точно всполошился бы, услышав шаги по дому, чье-то движение у самой кровати, чьи-то попытки отобрать у него одеяло и так удобно подложенные под ноющую поясницу подушки, и, в конце-то концов, от запаха свежего кофе. Любой другой хранил бы под подушкой карабин, а не спрятал бы его в кладовую, так ни разу и не зарядив со дня покупки по предварительному заказу. Любой другой немедленно вызвал бы полицию, только поняв, что по дому ходит чужой человек. Любой другой, страдающий фобиям столь же сильно и объемисто, как Морт, вскочил бы с постели без единого намека на сон уже после первого крика о пожаре – прощаясь с жизнью и собирая самые ценные вещи. Любой, но только не сам Морт.
Пожалуй, если бы голову девушки не посетила мысль упомянуть Леону, оказавшаяся столь удачной и возымевший немедленный эффект, то все бы ее старания и попытки разбудить нерадивое начальство окончились бы ничем. Вот только имя главного, бессменного секретаря было сразу для двух личностей Морта хуже, чем горящая палка, сунутая под нос дикому человеку: он сел на постели так резко, что едва не подпрыгнул на ней, и, вцепившись обеими руками в изрядно помятое одеяло, начал ошарашенно озираться по сторонам.
Леона, Леона, Леона, – лихорадочно колотилась в его сознании опасная мысль, однако глаза, сухие после сна, не могла найти в комнате никого, кто напоминал бы эту одновременно роскошную и ужасающую женщину. Вместо нее была какая-то другая. Темненькая, худенькая. Напоминающая эльфа в самом расцвете сил. И совершенно ему не знакомая: память на лица у Морта была феноменальная, она позволила бы ему вспомнить эту особу даже спустя добрый десяток лет, просто встретившись с ней в магазине. Не подводило и зрение: даже то, что в последние годы он начал видеть все хуже и хуже, тоскливо предполагая, что старые травмы головы рано или поздно приведут к полной потере зрения у левого глаза, мужчина все еще неплохо видел тех людей, которые стояли от него на расстоянии нескольких метров. А эта – и того ближе.
На несколько секунд воцарилась гнетущая тишина. Неловкая, затянувшаяся пауза.
Протянув руку к тумбочке, но при этом не сводя с незнакомки напряженного взгляда, Морт едва не своротил стеклянную сахарницу, о присутствии которой даже не догадывался. Это неожиданное столкновение заставило его на секунду отвернуться от странной молодой женщины, замершей посреди его комнаты и его же рабочего кабинета, и с немым вопросом воззриться на сахарницу, чашку со свежезаваренным кофе, небольшой пакет молока, ложку, в которой отразился сам… ничего из этого он себе вечером не делал точно. Не успел бы сделать и утром, а значит причина в появлении всего этого сервиза была совершенно иной. Он вновь повернул голову в сторону девушки и, помолчав еще несколько секунд, хриплым ото сна голосом спросил:
- Что это здесь делает?
Он все-таки взял очки, вытащив их из щели между тумбой и кроватью, и надел их, поправив на носу. И только потом подумал о том, что первый вопрос в такой ситуации должен был бы звучать совершенно иначе. Вернее не подумал, а услышал въедливый голосок подсознания, который изводил его изо дня в ночь, из ночи в день егозливыми замечаниями, вроде: «Ты спишь так, что обокрасть тебя может даже младенец», «Сколько еще ты планируешь вести себя, как деревенский увалень?», «Напиши эту книгу и затолкай рукопись ей в…». Взъерошив пятерней спутанные, неровно окрашенные и обросшие волосы, этот небритый заспанный человек, вовсе не похожий на известного писателя, повторил свой вопрос, поставив его несколько иначе:
- Что вы здесь делаете? – и это тоже было в корне неверно. На данный момент эта незнакомая женщина просто стояла, любуясь на результаты своих деяний, а значит и такую отдачу отбить могла запросто. Еще до того, как ему ответили, мужчина успел попытать счастье еще раз и тут же выдал новую интерпретацию того, что на самом деле хотел узнать, - кто вы?
Кто вы?
Что вы здесь делаете?
Что это здесь делает?
Правильно, Морти, с третьей попытки у тебя получилось выстроить правильный порядок мыслей. Ты еще не совсем безнадежен.

Медленно спустив ноги с кровати, мужчина сел, притянул к себе одеяло, и, потерев левый глаз под очками, посмотрел на женщину уже слегка иначе. Не так, как впервые, словно она была горячечным бредом его сознания, плодом помутнения рассудка или воображения, или вовсе призраком вдовы местного железнодорожного магната. Женщина была живой, вполне осязаемой, собранной и очень деловитой. Именно последний факт ему более всех не понравился.
Деловитых женщин он старался в последнее время обходить стороной, а тут – на тебе. Стоит.
В его больной, разбитой излишествами вольной холостяцкой жизни голове постепенно начали рождаться какие-то смутные, обрывистые воспоминания. В то время как он сам задавался вполне рациональными вопросами, главными из которых были: «как она нашла, где я живу?» и «где она взяла ключи?», подсознание услужливо вытаскивало из памяти разговор с Леоной в рабочем кабинете. Она стояла прямо здесь, около его стола, и топала каблучком так, что было страшно за старые полы. Кажется, их разговор, вернее – их лай друг на друга – касался какой-то рабочей мелочи.
- Я вас не знаю, – уже более твердо объявил Морт, но с кровати не встал. Он вообще не шевелился, сложив руки на коленях поверх одеяла и глядя на женщину почти неотрывно.
Ты ее знаешь. Это Сирша Флэнаган, ей двадцать восемь лет и по образованию она биолог. Леона сочла ее достойной кандидатурой для того, чтобы в свое отсутствие заставлять тебя работать. Мне кажется, она не прогадала.
Заткнись. Я не желаю слушать твои россказни с самого утра.

- А Леона уже уехала? – несомненно, это был весьма оригинальный вопрос. Но, судя по приподнятым бровям и осунувшемуся лицу, которое предстало перед секретарем-новобранцем, этот вопрос волновал Мортимера Эддингтона ничуть не меньше, чем все предыдущие. Если не больше. Была в его голосе какая-то затаенная надежда на то, что его надзирательница действительно убралась куда подальше и в ближайшее время не будет третировать его написанием новой книги. Худо-бедно толковое произведение ему нужно было сдавать в редакцию уже меньше, чем через месяц, а он даже не садился за новый «бестселлер» осени. У него не было даже наброска на сюжет, чего уж тут говорить о создании какого-то плана работы и творчества. Нет. В голове у писателя Сэта Уилстона было пусто, безлюдно и бездушно, как в каком-нибудь Гранд-каньоне и он ума не мог приложить, чтобы с этим сделать.
- Сколько времени? – часов в комнате не было. Ни настенных, ни напольных, и даже горизонтальные поверхности всего второго этажа были полностью чисты от всего, что могло бы показывать время. Накрыв голову одеялом, мужчина откинулся назад и лег на кровать, свесив ноги на пол. Ему совершенно не хотелось знать о том, сколько времени и почему так светло за зачем-то распахнутыми шторами. Он хотел спать и есть, а потому снова притих в своей опочивальне, сделав вид, что пытается слиться со всеми своими подушками, пледами и одеялами. Впрочем, провалился он в свое добро так, что действительно был к этому близок.

+1

7

Сирше с трудом удается не поменяться в лице, когда одно единственное слово "Леона" помогает вытянуть закутавшегося в одеяла мужчину из цепких лапок крепкого сна. Она склоняет голову набок и едва заметно улыбается: она ожидала, что он встанет от криков о пожаре и о цунами, но не ожидала, что Леона настолько... сильная женщина. То, что сильная и властная, это чувствовалось. В движении, в строгом, серьезном взгляде, в котором сквозило ежесекундная оценка всего происходящего. Но оценка не высокомерная, не доставляющая дискомфорта. И, чем более раздолбайское впечатление производил Мортимер, тем более сильным казался для Сирши образ Леоны. Она, может быть, даже завидовала в глубине души, потому что вряд ли разница в возрасте у них была очень большая. А вот впечатление они наверняка производили совсем разное.
       Первые секунды после пробуждения мужчина в испуге шарит взглядом по комнате, но затем не успокаивается. Видимо решил сначала, что пришла сама Леона. Затем взгляд останавливается на Сирше, такой растерянный и вместе с тем удивленный. Он явно не ожидал её увидеть здесь, и, похоже, даже не знает, кто она такая. Девушке становится немного неловко, так как она ожидала, что Леона упомянет её. Но теперь уже отступать было поздно, и, раз она пришла сюда, значит нужно было выполнить свою работу наилучшим образом. Еще не хватало, чтобы Леона приехала и обнаружила, что она не справилась. Сама того не осознавая, Сирша тоже побаивалась гнева помощницы мистера Эддингтона. Имя её, конечно, еще не способно было вернуть её с того света (а Сирше теперь уже казалось, что будь Мортимер при смерти, он всё равно бы поднялся с кровати, узнав о возможном гневе Леоны), но...
       Девушка выпрямляется, расправляет плечи и отвечает на растерянный взгляд своего начальника открытым и уверенным, старается казаться дружелюбной и располагающей к себе, помня о том, как важно первое впечатление. - Я принесла это сюда, - четкий ответ на поставленный вопрос и теплая, дружелюбная улыбка. Это же очевидно, нет? Кофе стоит тут, потому что она его сюда принесла. - Подумала, это поможет вам проснуться... сэр.
       Она нетерпеливо поглядывает на часы, но пока еще не торопит мужчину, давая ему, что называется, придти в себя. - Мне было поручено доставить вас на важную встречу вовремя. Поэтому я здесь, - отчитывается она и потихоньку начинает переживать. Если он все-таки опоздает, вина ляжет на неё? Взгляд в очередной раз скользит по комнате, в состоянии беспорядка, по груде подушек и одеял на кровати, по длинным, спутанным волосам начальника, и всё очевиднее становится факт: да, похоже, если он опоздает, может достаться и ей. - Меня зовут Сирша Флэнаган, я буду замещать Леону в её отсутствие. Приятно познакомиться, - она протягивает сонному мужчине руку для рукопожатия и смотрит на него требовательно и выжидающе, похоже даже настаивает на немедленном рукопожатии. Потому что так знакомятся. Потому что так положено.

       - Да, мисс *** (а я не знаю, как её фамилия!) уже уехала. А вам нужно собираться, потому что иначе вы опоздаете, - произносит почти нетерпеливо, но, всё же, пока еще держит себя в руках. Пожалуй, она может даже еще раз десять повторить эту фразу, не испытывая никакого раздражения. - Сейчас половина двенадцатого, и ровно в час дня вам нужно быть на встрече. Будут обсуждать процесс написания вашей книги. Как, кстати, продвигается дело? - это было не праздное любопытство. Указания были предельно четкими: постоянно напоминать про книгу и заставлять писать. Сирше было сложно понять, как можно заставить кого-то писать, тем более книгу, однако она не спорила и предпочитала считать, что Леоне виднее. Она, все-таки, давно этим занимается. - Издательство, помните? Вы опаздываете со своими сроками, - она не может удержаться от того, чтобы не поправлять вещи. Всё в этом доме ей кажется неправильным, неаккуратным, и вообще не понятно, как тут можно жить.
       А когда девушка поворачивается, то видит, что мужчина уже опять лег и явно надеется на то, что она забудет о его существовании. Не тут-то было! - Мистер Эддингтон! - в голосе уже отчетливо слышится недовольство, и девушка подходит к кровати, чтобы потянуть мужчину за руку и хотя бы таким способом поднять его с кровати. Кто бы мог подумать! - Ну не кувшин же с водой мне на вас выливать, в самом деле. Мы уже опаздываем. Вставайте и одевайтесь немедленно! Леона. Помните? - она провернуть трюк с именем дважды, вдруг и сейчас он подскочит на кровати, словно ужаленный.

Я заранее прошу прощения, если что-то напутала со временем. Я могу, да)

+1

8

Тяжело приходить в чувство и заставлять себя работать, если вы привыкли спать до полудня после того, как легли спать в приближении рассвета: голова наливается неприятной тяжестью, веки горячи и сухи, как пустынные камни под палящим солнцем, во рту неприятное прогорклое ощущение, а все конечности, руки, ноги, затекшая шея - все они не слушаются, словно бы сведенные мягкой ватной судорогой. Еще тяжелее удается строить правильные порядки мыслей, расставлять приоритеты, принимать что-то во внимание и сразу же приниматься за активную деятельность, будь она хоть самым любимым занятием на свете. И особенно тяжело, если вы - Мортимер Эддингтон. Человек, который в принципе не способен работать больше восьми часов в неделю, да и то те только под чутким руководством своего секретаря. В свое время он сам выбрал эту роль простого парня, которого городские дети называли бы «деревенщина», и ни разу еще не пожалел о своем решении, искренне считая, что сумел вытащить счастливый билет. Это было его маленьким эфемерным счастьем: возможность хотя бы так, но жить. И что бы там не писал русский писатель Лев Толстой, о чем бы не разглагольствовал англичанин Буст и чем бы там не пытался просветить своих слушателей древнегреческий философ Пифагор - у Морта было свое определение этому многогранному слову «счастье»…
...только вот серьезно настроенная девица, появившаяся в его доме и жизни, как снег на голове в середине июля, никак не давала ему полностью распробовать это определение и насладиться им в полной мере. Ей очень хотелось работать. Примерно также сильно, как ему - не хотелось. Высунув руку из-под одеяла, Морт покачал поднятой ладонью из стороны в сторону, что можно было расшифровывать, как полностью сознательный отказ от всех вменяемых ему обвинений: никакой встречи не планировалось, все это является совершенно ложной информации, вы пришли вовсе не к тому человеку, который мог бы вам помочь - попробуйте обратиться к кому-нибудь другому и снизойдет на вас такая же благодать, как сейчас на меня.
Она же не отстанет от тебя, Морти. Ты и сам это понимаешь.
- Сирша, идите домой, - глухо доносится из-под вороха постельных принадлежностей, в которых беззаботно утонуло ее первое ответственное задание с лицом известного писателя. Его голос почти нельзя было разобрать из-за того, что на этом узнаваемом лице лежало по меньшей мере две перьевые подушки, но интонации усталости и легкого недовольства передавались отлично. Он уже услышал, что хотел: Лнона уже уехала. Все то, что говорила девушка после этой сокровенной фразы, обладающей для него каким-то действительно сакральным смыслом, уже не имело никакого значения, - я не хочу разговаривать с этими ослами...тем более, что я не написал еще не слова.
Возможно, это прозвучало, как гром среди ясного неба.
Возможно, это заставило бы усомниться в адекватности писателя, не способного грамотно распределить время работы и уложиться в даже такие демократичные сроки.
Возможно, что задавая вопрос «Как продвигается дело?» его новая замещающая секретарь ожидала услышать совершенно другой ответ, нечто обнадеживающее, бахвальное в духе настоящих фанатов своего дела, что осталось всего несколько абзацев и уже сегодня он готов предоставить рукопись литературным агентам от издательства, а не то трагическое известие, которым поделился с ней Морт.
Ты думаешь, что Леона рассказала ей о твоих возможностях скорописания?
Понятия не имею. Но ей и не нужно знать, что уже пятого сентября я презентую готовую книгу - к тому моменту эта девочка уже справится с обложкой и мы сдадим собранный комплект в печать. На презентации выставим ограниченный тираж, а в продажу будем запускать через две недели, когда и ажиотаж слегка утихнет, и когда ожидание накопится в достаточной степени.
Тебе не жалко ее? Сейчас же удар хватит, что тогда будешь делать?.

Удар девушку еще не хватил. Вместо этого она прытко ухватилась за его руку, опрометчиво высунутую из-под одеяла, и буквально силой начала вытаскивать его из такого уютного лежбища - сопротивляться Морт не стал, позволив девушке поднять себя с постели, и вполне твердо встал на ноги. Пол на втором этаже был деревянным, теплым, поэтому перед кроватью не было даже ковра - пожалуй, это значительно снижало количество пыли. Переступив с ноги на ноги, мужчина оправил свою любимую темно-синюю пижаму, разукрашенную золотыми иероглифами и явно великую ему на размер-два - более глупую одежду для сна было бы трудно найти, но этот подарок, сделанный именно неумолимым секретарем, Морт носил каждую ночь, снимая только для стирки. Мятая рубашка и не менее мятые штаны, практически волочащиеся по полу, были прекрасным дополнением той неряшливости и забывчивости, которую воплощал в себе этот человек.
Второй раз магическое воздействие имени «Леона» щелкнуло вхолостую - мужчина даже бровью не повел, оставшись полностью равнодушным к страшному увещеванию.
- Помню, помню, - мирно ответил писатель, взъерошивая спутанные волосы пятерней и проходя мимо Сирши к своему рабочему столу: он поманил ее за собой, явно намереваясь что-то показать. Открыв крышку ноутбука, не выключенного накануне, Морт продемонстрировал девушке девственно-чистый текстовый документ, на котором сиротливо мигал значок набора. Ни одного предложения, ни одного слова и даже ни одной буквы. Документ был озаглавлен, как «A man of not many faces», что полностью соответствовало названию нового романа, заявленного, как бестселлер осени. Под ноутбуком, на столе были разбросаны какие-то рукописные наброски, разложены эскизы обложек и титульной страницы, на полу около стола прикорнула старая печатная машинка, усеянная по кругу смятыми листами бумаги - судя по всем этим вещам, работа над романом действительно велась, но не пришла к какому-то конечному результату.
Вытащив из ящика стола помятую пачку сигарет, давно бросивший курить Морт прикурил от старенькой пластиковой зажигалки и, презрительно выдохнув дым в сторону ноутбука, развел перед девушкой руками.
- Не с чем ехать, - он произнес это без улыбки. Без сетования. Ровно и спокойно, как сообщают о том, что принесли почту или выставили счет за коммунальные услуги - вроде как, пустяк, не стоящий переживания. После чего развернулся и, продолжая разглагольствовать, пошел по лестнице на первый этаж, не вынимая сигареты изо рта,- понимаете, Сирша...все дело в том, что этим баранам нужно все здесь и сейчас. Они все хотят держать под контролем. Каждый ваш вздох, - он остановился на последней ступеньке, обернувшись в сторону Сирши, и ткнул в ее сторону сигаретой, - каждый ваш чих, - спокойный открытый взгляд. Улыбка, обнажающая зубы, общей стоимостью переваливающие за сотню тысяч, совсем не вязалась с образом бестолкового «Коматозного», как называли его издатели и сама Леона, писателя. Видимо, деньги у него действительно были - не было только каких-то веских причин для того, чтобы дом находился в таком запустении.
Сойдя с лестницы, Морт неторопливо, гулко стукая босыми пятками по паркету, направился в сторону кухни: мимоходом он подхватил из буфета графин с явно алкогольным содержимым и, сняв стеклянную пробку, махом сделал два больших глотка. В помещении остро запахло дорогим коньяком. Графин мужчина оставил на столе, как только вошел на кухню, а сам сунулся в холодильник, где традиционно была удручающая пустота.
- Все эти собрания, встречи, разборы полетов...подумаешь, потеряем в финансировании! - шаря рукой по пустой полке так, словно там вдруг могло материализоваться что-то съестное, Морт продолжал вводить девушку в курс дела уже со своей стороны, со своего искаженного взгляда, разительно отличающегося от мнения Леоны, - я могу им показать рукопись.
Выловив в недрах холодильника слегка мятое, давно лежалое яблоко и упаковку нарезанного сыра, мужчина выложил все набранное богатство на стол около графина и, жестом привлекая внимание Сирши, указал на стопку маленьких, словно выдранных из блокнота, листов. На каждом из них было написано всего две строчки: первая - название, и вторая - «подтирать зад Девиду Линчу». Закинув в рот скрученный рулетом кусок сыра - склизкая, едва ли пригодная к безопасному употреблению субстанция - и придвинувшись на табурете поближе к столу, Морт затушил тлеющую сигарету в жестяную самодельную пепельницу и пожал плечами, словно происходящее было для него обыденностью. В прочем, оно ведь и в самом деле было так с одной лишь только разницей: вместо Леоны у него над душой стояла молодая и инициативная Сирша.
Самые отвратительные качества в женщинах: молодость и инициативность. Это всегда означает только то, что они не смогут сидеть на месте и начинают развивать такую бурную деятельность, что и сбежать от нее не всегда получается. Обернуться не успеешь, как ты уже занимаешься чем-то странным, но обязательно социально полезным.
- Хотите сыр? - оставшуюся сырную нарезку, в которой можно было обнаружить высохшие и скрюченные остатки укропа, мужчина щедро предложил девушке, - давайте сначала спокойно позавтракаем. Куда мы там опаздываем?
Ничего себе. Я и не думал, что твоя память настолько плоха.
Тише ты, я просто надеюсь на то, что она поймет намек и передумает заниматься этими глупостями.
Но ей влетит из-за тебя. Понимаешь?
Не влетит, не разводи панику в моей голове. И так тошно.

+1

9

С откровенным, уже нескрываемым удивлением девушки смотрит на чистый документ и несколько секунд не отводит взгляда от мигающей полоски, словно она каким-то образом смогла её загипнотизировать. Смотрит и откровенно недоумевает: как могла Леона вести себя так по-деловому, вся такая собранная, сдержанная, но при этом Мортимер умудрился не написать ни строчки? Значит ли это, что вся её деловитость - напускное, и она сама не может заставить его работать как следует? А она, выходит, должна. Интересная картина. Знает, что он ничего не написал, но уезжает и всю ответственность сбрасывает на её плечи, когда сроки откровенно поджимают. Сирша испытывает глухое чувство негодования, такое горячее и копошащееся, чуть выше живота, но не произносит не слова. Критиковать Леону, как следует не разобравшись, - не этично, не красиво и еще много всяких разнообразных "не". В конце концов, может он её разыгрывает? Девушка поворачивает голову и смотрит на начальника внимательно, оценивающее, однако раскусить его не может. То ли знает не достаточно хорошо, то ли раскусывать нечего.
       Она оглядывается на столик, где нетронутым остался кофе. Она бы сама взяла чашку и выпила, потому что тут кофе, кажется, лучше, чем дома у Лиама. Она скучает по дорогому, приличному кофе, но не может себе его позволить здесь. Но это как-то некрасиво, так что она выбрасывает эти мысли из головы и ступает следом за писателем.
       - И вы не можете ничего с этим поделать? Объяснить, что не можете писать так много? И не морочить людям голову, потому что, мне кажется, у них тоже есть свои важные дела, которые они могут делать вместо безрезультатных встреч с Вами, где Вы говорите о том, что ничего не написали, - она идет следом за ним. Речь, возможно, несколько импульсивна, и Сирша даже побаивается, что может как-то задеть Мортимера, но тон её такой же спокойный и обыденный, каким разговаривал Эддингтон. Она решила поддержать его в этом. Разговор может превратиться в увлекательнейшее действие, когда ты ссоришься с кем-то или споришь, но тон твой спокойный, словно вы разговариваете о погоде.
       - Может они просто вкладывают в вас деньги и хотят получить какой-то результат. А без контроля ничего не получается... - задумчиво произносит она, не сводя с мужчины взгляда. В глубине души ругает себя за нерасторопность. Если бы знала, как пройдет их первое "знакомство", приехала бы раньше. Конечно, с постели бы согнать его было сложнее, но и времени хватило бы на всякие завтраки, умывания, души и так далее.

       Сирша идет по дому, следует за Мортом, а сама подмечает каждую несовершенную деталь, что встречается у неё на пути: скрипит ступенька, бутылка алкоголя, стоящая в свободном доступе и мозолящая глаза, пробуждающая соблазны, пустой холодильник, упаковка сыра, который уже, наверное, не стоит есть. Она ощущает острую необходимость всё это исправить, починить, заменить, потому что человек, пусть он даже плохой, неряшливый или ленивый, не должен жить в таких условиях. Особенно если есть возможность это исправить.
      Откровенно пялится на мужчину, когда он ест свой сыр. Взгляд преследует бледно-желтую полоску молочного продукта, словно его к нему приклеили. И лицо, против её воли, приобретает брезгливое выражение. - Может быть, вам не стоит есть этот... сыр? По-моему его пора выбросить. Давайте мы с вами заедем куда-то и возьмем завтрак с собой, вы поедите в машине? - спрашивается она немного робко, хотя предчувствует, каким будет обед. Морт сделает всё, что угодно, лишь бы остаться дома.
       - Как бы то ни было, вам нужно явиться в офис и сказать, что вы ничего не делали. Люди будут вас ждать, - она не переживает и не боится, что её будут ругать. Она приступила к работе буквально полчаса назад, и то, что он ничего не сделал - не её вина. В конце концов, Мортимер - взрослый человек, со своей головой на плечах. Почему её должны ругать? Пусть ругают его. Это вряд ли подействует, но всё же...

       Голова девушки занята размышлениями, а руки делают то, что привыкли делать: наводят порядок. Она закупоривает графин с коньяком плотнее, а затем убирает его в шкаф, так сказать, с глаз долой. - Нет, спасибо, я не хочу сыр, я уже завтракала, - и пробежала пару километров, и приняла душ, и приготовила завтрак Лиаму, к его огромному удивлению, и вообще на месте не сидела. Остро ощущая свою бесполезность в плане денег, когда она ни еды купить не может, ни жилья снять, чтобы не докучать, девушка старалась сделать своё прибывание в доме максимально комфортным для брата. - Ну не ешьте вы этот сыр, я вас прошу! После него вы точно никуда не поедете! - не выдерживает наконец, решительно подходит к столу и буквально выдирает нарезку из рук писателя. - Вы поедите ваш сыр потом, нормальный, свежий, я заеду в магазин продуктовый, хорошо? Я не рассчитала время и нам уже нужно собираться, - склоняет голову на бок, ожидая очередного фокуса, которым мужчина оттянет момент своего одевания. Какой-то детский сад, честное слово. Зачем так жить, когда работа вызывает столько неприятных ощущений? - Это же не надолго. Быстро съездите, скажете, что ничего не сделали и домой, - наивная...

+1

10

Это все напоминает то, как ты издевался в свое время над Леоной. Помнишь, как она бесилась, но искренне делала вид, что все в полном порядке? Это же лицо. Ха!
А девушка старается. Ее голос практически звенит от напряжения, интонации вспыхивают молниями и импульсивности в ее словах столько, что, кажется, готово вылиться через край. Не нужно сильно прислушиваться для того, чтобы понять: девушка сдерживается, старается держаться корректно и выверено, как и должен вести себя секретарь, желающий получить столь лакомое местечко. Неукоснительно выполнять указания своего начальства, но ни в коей мере не мериться с его самодурством - что может проще? И что можно найти сложнее, чем эта задача, если начальство своими руками, сознательно и расчетливо, делает все условия совершенно невыполнимыми? Ведь Морт не приложил ни малейшего усилия для того, чтобы хоть как-то помочь девушке справиться с ее новыми обязанностями, как-то поддержать ее или дать совет, прежде чем начинать вести себя столь безалаберно и нагло. Сейчас он только прятал улыбку в усах, прекрасно чувствуя нарастающие интонации гнева во вроде бы спокойном и обыденном тоне ее голоса - Сирша была достойна похвалы, раз все еще так хорошо держала себя в руках. И даже, вроде бы, еще не сжимала кулаки. И, что самое главное, пока еще не схватилась ни за какой предмет интерьера, желая применить его в качестве наиболее весомого способа мотивации. Поэтому Мортимер уже в следующую секунду равнодушно пожимает плечами, вроде бы соглашаясь с ее доводами, а она старается вложить побольше смысла в свои слова, изобразить необходимый нажим, добавить значимости. Физически слышно, как коса ответственности находит со всего размаху и со всей силы на камень безразличия.
Бзынь! 
От искр уже можно даже не уворачиваться - сверкает так, что только успевай пригибать голову.
- Не люблю есть на ходу, - не моргнув и глазом соврал Морт, который всегда ест или на бегу, или занимаясь каким-то делом, вовсе не соответствующим хорошему пищеварению. Он довольно затолкал в рот очередной кусок сыра и начал с каким-то странным удовольствием его жевать, вовсе не смущаясь тому, что вид тот имел совершенно нездоровый, уже откровенно просящийся на свалку.
Она сейчас взорвется, гляди.
С каким-то легким сожалением мужчина проводил взглядом графин с коньяком - впав в какую-то сомнамбулическую задумчивость, девушка не только закрыла стеклянную тару с дорогим алкоголем, но и убрала его в шкаф с крупами. Закрыла дверцу. Он не стал перебивать ее или как-то мешать: затаившись со своим сомнительным завтраком, ждал, что предпримет она дальше, какой шаг сделает, лишь бы только остаться на своем месте, занятом от силы пару дней назад. Судя по тому, что показывали часы на холодильники, время уже приближалось к критичному и Сирша должна была начинать если не паниковать, то активно действовать, и Морт практически предвкушал дальнейшие события: ему действительно доставляло удовольствие наблюдать за потугами этой девушки. Проверять ее на прочность. Если она не выдержит этот день, то какой от нее может быть прок в дальнейшем?
Но ничего необдуманного Сирша не совершает.
В ее руки, следуя за графином коньяка, перекочевывает сырная нарезка.
Бзынь!
И взгляд непоколебимой настойчивости снова высекает искру о ленивый взор ленности.
Можно с полной уверенностью объявлять начало второго акта их камерной трагикомедии.
Кстати, где твой роман на самом деле?
На флеш-карте. Она в жилете, который я сегодня надену.

Подняв на Сиршу тоскливый взгляд, мужчина понуро кивнул и поднялся из-за стола, на котором остались крошки, оставленная посуда, кусочки бумаги, которыми были проложены куски сыра, чтобы не склеивались при хранении: холостяций беспорядок как по волшебству расцветал буйным цветом там, где хоть на минуту задерживался этот человек. Мельком он взглянул на часы, сверяясь со временем - ломать этот фарс можно было еще очень долго, но и опаздать больше, чем на пол-часа, он тоже не мог себе позволить. Сирша оказалась права, начав его подгонять в очередной раз, поскольку больше тянуть с выходом из дома было нельзя.
- Надеюсь, вы на машине? - актерский талант, отведенный Мортимеру природой, мог обеспечить ему несколько оскароносных ролей в голливудских картинах или всемирную славу на театральном поприще. Когда он заговорил, начиная расстегивать пижамную рубашку прямо здесь, на кухне, в его голосе было столько невыразимой тоски, что можно было испытать острое желание утопиться с горя. Или, по крайней мере, проникнуться к нему искренней, сочувствующей заботой - вид у разом осунувшегося, подавленного мужчины действительно был удручающим. Взгляд потускнел, волосы неряшливо завесили лицо. Шаркающим шагом он прошел мимо девушки и начал подниматься к себе на второй этаж, очень демонстративно смирившись со своей участью. Спина сгорблена, колени не гнутся. Голова опущена долу.
Бзынь!
И вроде бы можно радоваться маленькой победе: он действительно пошел собираться, в самом деле направился к кривенькому старенькому шкафу, начал доставать из его темных недр какую-то одежду. А с другой стороны - какой ценой? Сейчас Мортимер Эддингтон выглядел так, словно его жизнь закончится в тот самый миг, когда он ступит на порог издательства с пустыми руками. Его уволят, оставят без финансирования, заклеймят позором и навсегда изгонят и писательского круга. Ему запретят показываться на конференциях и, тем более, читать свои заметки, наблюдения и статьи. Его вытолкнут из тесного и зубастого богемного круга и больше никогда уже обратно не пустят, сколько бы он ни старался и какие бы нетленные труды не написал. Никто не захочет с ним больше работать. Никто не подаст руки, не обмолвится словом, не перекинется взглядом. Войдя в издательство известным писателем, он выйдет из него голодранцем без роду, племени и денег на содержание даже этого старенького особняка с клочком дикой земли.
И Сирша будет тому виной.
Она станет тем конвоиром, который поведет его на плаху.
Посыл, устроенный Мортом, был настолько силен и откровенен, что невозможно было не попасть под его гнетущее влияние. Весь дом словно посерел, искренне сочувствуя своему хозяину, шторы качались от ветра, будто бы уже махали ему на прощание и не надеялись больше на встречу. Лестница, по которой спускался совершенно разбитый и тоскливый писатель, скрипела от его шагов, как плакала в такт. Не хватало только трагической музыки.
На первом этаже зазвонил телефон.
А вот и музыка.
- Наверное, они звонят... - совершенно убитым голосом прокомментировал звонок мужчина и потер глаза пальцами, забравшись под стекла очков. У него отяжелели веки, припух нос - будто бы сейчас, сию же секунду этот человек был готов разрыдаться, как мальчишка, хороня не только свою карьеру, но и всю свою жизнь, - поехали...лучше сейчас. К чему оттягивать!
Патетично воскликнул Мортимер и широким движением распахнул перед собой входную дверь. Одет он был немногим лучше, чем огородное пугало: на растрепанной голове криво сидела шляпа, на шее оказалось намотано сразу два разноцветных хлопковых платка, жилетка никак не сочеталась с рубашкой, а драные черные джинсы откровенно гармонировали по стилю с потрепанными кроссовками нежно-оранжевого цвета. Он шумно вдохнул уличный воздух полной грудью, поднял вверх левую руку и вдруг резко махнул ею вниз:
- А, была ни была, терять мне больше нечего! - это выглядело действительно сильно. Жест, полный обреченности человека, готового самому отдать сигнал расстрельной команде. Не оборачиваясь на Сиршу, Морт широким, но нетвердым шагом двинулся через двор, на проезжую часть, к ее машине и, подождав пока она снимет блокировку, уселся на соседнее с водительским сиденье.
Талант.
То, что во дворе на специально отведенном месте стояла, игриво поблескивая лакированными боками, дорогая спортивная машина, его, по всей видимости, ничуть не смущало.
- Адрес знаете? - уныло поинтересовался он у Сирши, когда та села за руль, и теснее напялил свою дурацкую шляпу, после чего откинулся спиной на сиденье и зажмурился, готовый прямо здесь и сейчас распрощаться со своей жизнью. И выглядел он более чем соответствующим образом, - везите.

+1

11

В какой-то момент Сирше начало казаться, что эта работа просто создана для неё. Потому что, кажется, самым сложным было не начать психовать и ругаться, и вот с этим она уж точно справится. Нервная работа для человека, которого невозможно вывести из себя. То, что девушка не работала ни единого дня в своей жизни, была отдохнувшей, выспавшейся, с крепкими нервами, которые никто никогда не мотал, и что это состояние не будет вечным, ей почему-то в голову не приходило. Единственное из-за чего она переживала: не слишком ли она мягкая? Возможно ли только словом, теплым и дружелюбным, заставить человека работать, даже если он работать не хочет? В том, что Мортимер работать не хочет, у неё сомнений теперь уже не было.
       Ей было интересно: взяли ли её на работу только потому, что Леона уехала? А если бы взяли, как бы проходил её процесс "вливания"? Ходила бы хвостом за рыжеволосой, смотрела, слушала, внимала? С одной стороны, не самая завидная перспектива. С другой же, возможность изучить подводные камни ей бы пригодилась. Потому что Сирша нутром чуяла, что подводные камни есть. Вот только какие именно, пока разглядеть не могла, и это её тревожило.

       Губы девушки растягиваются в улыбке, в глазах появляется странный, задорный огонек. Ей вдруг начинает казаться, что все происходящее - вызов. Подлая проверка на вшивость то ли Судьбы, то ли, как бы это ни было банально, начальника. Ей уже некогда разбираться в этом, но, являясь человеком азартным, Сирша решает, что она просто не может не принять этот вызов. И если раньше это была просто её обязанность, что-то, что она должна была сделать просто обязательно, то сейчас это было испытание. С испытанием она справится. Всегда справлялась. - Да, на машине, - чуть поколебавшись, отвечает она. Разве у него нет своей машины? И откуда столько тоски в голосе? Хотя нет, начать стоит даже не с тоски, а с жутчайшей формы безразличия ко всему происходящему. Наверное, для это работы нужно быть чуть-чуть садистом. Выгонять из постели человека и куда-то его гнать, когда этот самый человек ничего больше не хочет, кроме как есть и спать.
       Скрип ступенек означал победу. Не окончательную, маленькую, очень хиленькую, но все-таки победу. Сирша облокачивается на стену и прикрывает глаза, делает глубокий вдох, потихоньку начиная поддаваться панике. Разумеется, она не была виновата в том, что он ничего не написал. И не была виновата, что встреча именно сегодня. Вообще ни в чем не была виновата, они даже по времени почти успевали. Но объяснить себе самой это было сложно, девушке было тревожно на душе, и она ничего не могла с собой поделать.
       Пока Морт наверху, одевается, Сирша не может просто так стоять на месте. Грязная посуда аккуратной горкой была составлена в раковину, мусор со стола перекочевал помойное ведро, и даже крошки она успела смахнуть все в ладонь и стряхнуть туда же в ведро. При этом она не расслабилась не на секунду, поглядывая на часы и решая, когда можно будет подняться на второй этаж. Она почему-то была уверена в том, что он поднялся и снова лег, несмотря на все её уговоры. Но всё же, вот так сразу подниматься на второй этаж было неприлично, он ведь переодевается. По идее.

       Лучше бы он лег спать, - подумала девушка в тот самый момент, когда Мортимер начал спускать по лестнице. Да, он переоделся, он шел, она победила, она отведет его в издательство. Но, почему-то, радости она больше не ощущала. Скорее наоборот, липкое чувство вины сковало всё тело, от макушки до пальцев, и хуже всего - в груди. Там оно ощущалось особенно остро, тяжелое и гнетущее.
       Сирше показалось, что она семенит за ним. Никак по-другому описать её путь от входной двери до машины не получалось, и она вдруг отчетливо почувствовала, что уже когда-то давно семенила от здания до машины. Так же виновато. В десять лет, когда подралась с надоедливой соседкой по парте, да так, что расквасила ей нос, и родителей вызвали в школу. И стыдно было ужасно, не перед девочкой, но перед отцом, который выглядел очень расстроенным. Не настолько, конечно, насколько Мортимер, но ощущения были практически идентичными.
      Только дойдя до машины, девушка кое-как смогла справиться с обуявшими её чувствами. Уверенно открыла дверь, села, завела машину. Губы поджаты, взгляд серьезный и, может быть, даже немного хмурый. Она из последний сил уговаривает себя быть разумной, не переживать так сильно, просто вести машину и не думать ни о чем. С расстройства даже не замечает машину рядом с домом, не думает о том, почему она стоит во дворе, непосредственно прилегающем к дому.
       В конце концов не выдерживает: - Не переживайте вы так, сэр. Я уверена, всё будет хорошо. Я читала вашу книгу, вы очень талантливый, они не уволят вас вот так просто, - ничего она не читала, но и сидеть просто так молча не могла. Больше всего ей, честно говоря, хотелось остановить машину и броситься наутек, и подумать не могла Сирша, что работа её будет такой нервной.
       Если она и думала, что ей станет легче после этих слов, то она ошибалась. Наоборот, стало только хуже. Казалось, что слова были простыми, на уровне человека и человека, и уж точно не на уровне начальника и подчиненного. Сирша расстроилась еще сильнее: всё совсем не так, как она ожидала. И уж точно не так, как она хотела.
       Ей казалось, что нужное здание находится на далеко от дома писателя, но дорога почему-то заняла всего ничего. По-крайней мере, Сирше, нервно постукивавшей пальцем по рулю, так показалось. И когда машина останавливается на стоянке, а мотор затихает, она выглядит откровенно виноватой: - Приехали.

0

12

Дорога не заняла много времени. Даже несмотря на то, что несколько раз Мортимер демонстративно тяжело вздыхал при виде кафе, которые проносились за окном, или будто бы незаметно дергал ручку автомобильной дверцы (не иначе, как хотел выскочить на полном ходу), они сумели добраться до здания издательского дома без особых приключений. Шляпу свою мужчина не снимал всю дорогу, но регулярно пытался натянуть ее пониже на глаза. Он ютился на переднем сиденье, забившись в самый угол, обняв себя обеими руками, такой жалкий, такой потерянный, с взопревшими ладонями и нервно подрагивающей нижней губой, будто был школьником, которого ждет серьезный разговор со строгим отцом. Кости пробирает холод, руки и ноги далеко-далеко и ничего не чувствуют. Вдох - ледяной нож, ввинчивающийся в оба легких. Он старается дышать неглубоко и смотреть прямо перед собой. Пальцы рук и ног превратились в далекие источники утраченных чувств. Невыразимая тщетность человеческого бытия.
Сколько еще раз ты будешь повторять эту шутку? Тебе не надоело, Морти?
Отнюдь. Даже то, что Сирша оказалась действительно приятной девушкой и более чем достойной кандидатурой на эту работу даже на постоянной основе, отказываться от своих шалостей мистер Эддингтон не собирался: у него в последнее время и так их осталось не настолько много, чтобы запросто ими размениваться. Забава с игрой в самого себя казалась ему наиболее интересной и увлекательной, поскольку напоминала танцы йога на раскаленных углях: одно неверное движение, одна случайно допущенная лишняя эмоция, один только взгляд и одно только слово, и его расколют как гнилой орех. Достаточно всего лишь немного недобрать или самую малость перегнуть палку, как вся игра закончится, а иллюзия рассыплется трухой. Впрочем, к своей чести, Морт еще ни разу не срывался. Его азартно зазнобило, когда автомобиль Сирши выкатил на парковку его издательства (одного из, далеко не самого первого, но и вовсе не самого последнего по статусу, значимости и количеству выпущенных изданий), а в сердце появилось приятное волнение. Последний акт. От сна и следа не осталось. Внутри полная собранность и отточенность заученных фраз. Для Эддингтона все это было не просто забавой, а своеобразной тренировкой для того, чтобы не растерять полезный навык, который так долго помогал ему жить, не оглядываясь на каждую тень. Роль, которую выбирает для себя человек в этой жизни, должна быть безупречна. Научись обманывать всех и никто не обманет тебя.
Итак, издательский дом.
Лестницы, ведущие к дверям с витиеватой надписью «ATDormouse». Здесь работал один из близких друзей Морта, акционер со всегда идеально причесанными волосами, Джереми Айронс – лицо далеко не последнее в огромном литературном сообществе, но и не сказать, чтобы легендарное. Обычный человек, поднявшийся на пару ступеней выше других, он, по крайней мере, умел не только жрать деньги и складывать их в карман про запас, но и грамотно распределять их в бизнесе. За таких людей следовало держаться, даже если личное общение будет проходить от силы пару раз в год на совместных собраниях или, как было в феврале, на тусовках, где такие вот пни собираются поближе друг к другу, пьют молодое вино и стараются вежливо отодвигать от себя расшалившихся девчонок с факультета журналистики. Или что-то более почтенное. Сюрреалистичное. В красивой барной комнате, где так тихо, что слышно, как нарастает на сигаре столбик пепла и стынет черный кофе в белой тяжелой чашечке.
Изысканный труп будет пить молодое вино?
Я тоже творец. Тоже создатель.

Иногда репортеров за их материал убивали. Это случалось, хотя общественность редко узнавала об этом. Иногда репортеров ждала судьба хуже смерти. Поэтому и заряженный пистолет, и тихие бдения в темной комнате – все это было знакомо мистеру Айронсу. Но еще больше это было знакомо его секретарю. Возможно, что Леона тоже должна была бы знать о безопасности своего нанимателя больше, чем он сам. Возможно, что и этой новой девушке не помешало бы знать об этом немного больше. Но, в отличие от Джеремен, Морт и сам вполне неплохо справлялся с этой задачей вот уже несколько лет. А вот его приятель из «ATDormouse» жил в огромном напряжении и при этом его жизнь стала плохим черным фильмом. Вот он сидит, пьет, теребит пистолет и воображает неизбежную схватку. Бум, бум - и в сиянии славы все попадают в газеты. Посмертно.
Мортимер усмехнулся, подкрутив левый ус, и остановился перед дверью в приемную. Обернувшись на Сиршу, он состроил умоляющее выражение лица, явно давая понять, что ни за что, даже под угрозой расстрела, не войдет туда один. В приемной их обоих встретил приятный библиотечный запах, смешавшийся с уходящим ароматом заваренного час назад кофе, и духами секретарши, воззрившейся на вошедших с внимательным интересом.
Мистер Эддингтон. Проходите, вас ждут.
В последний раз мужчина обернулся на свою спутницу. Хорошая девушка, красивая. Сейчас как-то особенно похожа на эльфийку из одного фильма, снятого по книгам старого мастера.
Бывает же.
Он вошел в кабинет с понуро опущенной головой, в трагическом молчании человека, прощающегося не только с работой и не просто с любимым местом, к которому прикипел всей душой, но и с делом всей своей жизни, к которому больше никогда не получится вернуться. И это действительно была трагедия, невыразимое горе, читавшееся во всей сгорбленной понурой фигуре, в шаркающем шаге и легком треморе озябших рук. То, что при этом мистер Эддингтон улыбался сквозь усы и успел сделать незаметный жест пожилому мужчине, поднявшемуся было ему на встречу, Сирша заметить не могла, уж в этом он тоже неплохо постарался. Как и в проявлении своих актерских качеств. Он сделал несколько шагов от двери, боясь выходить на середину хорошо освещенного кабинета, встал, медленно сняв с головы шляпу - волосы, так и не расчесанные с утра, встали практически дыбом, только лишившись головного убора - и прижал ее к груди, как какой-нибудь каторжанин родом из средневековой деревни. Перед погостной просьбой. Глаза долу, очки сползли на самый кончик носа, ноги неловко переминаются.
Мужчина, судя по виду являющийся и владельцем этого кабинета, и душеприказчиком незадачливого писателя Сэта Улистона, наклонился в своем огромном кресле ближе к столу и громко ударил об него пудовым кулаком так, что подскочили тяжелые дорогие ручки одной известной фирмы. Кустистые брови мужчины сошлись на переносице, нос покраснел от ярости, а табличка с именем, гласящая, что за столом сидит ни кто иной, а «Бергер Хемсворт, директор», едва ли не воспламенилась на месте:
Мистер Эддингтон, я требую объяснений! — покачнувшись на месте, несчастный писатель едва не упал назад, на Сиршу, но все-таки удержался на подкашивающихся ногах и только сильнее прижал к груди свою любимую «счастливую» шляпу. Ему-то было проще, чем старику Хемсворту, который был вынужден гневно брызгать слюной и не смеяться при этом, в то время как «отчитываемый» мог позволить себе тихо посмеиваться в усы, низко утопив нижнюю часть лица в высоком вороте безрукавки, — это недопустимо!
Но мистер Хемсворт… — едва слышно проблеял Морт, предпринимая попытку хоть как-нибудь оправдаться, и в этот момент его голос дрожал, способный пробить на жалость даже кусок гранита, но мужчина снова ударил кулаком по столу, рявкнул во весь голос:
Молчать! — что-то пискнув, писатель снова затих, — вы задержали рукопись на месяц! И это, заметьте, уже далеко не первый раз! Моему терпению пришел конец, мистер Эддингтон и этот раз был последним!
Тут же, как по мановению волшебной палочки, в кабинет вскочила молоденькая прыткая секретарша, сунувшая под нос Морту какой-то документ. От ужаса у того даже выпала из рук шляпа - это было самое страшное для человека, любящего свою работу. Заявление об увольнении, да не какое-нибудь пресловутое и милостивое «по собственному желанию», а самое настоящее увольнение за «профессиональную непригодность», ставящее жирный красный крест на всей его карьере, как писателя. Вложив в его безвольную руку пишущую ручку, девушка покинула кабинет также быстро и незаметно, как и вошла в него несколькими секундами ранее.
Вы можете не подписывать это, мистер Эддингтон, я отдаю вам его «для галочки». Вы уволены, - и Хемсворт откинулся на спинку своего кресла, сложив руки на объемистом животе, — Сэта Уилстона больше не существует.
Из уст директора издательского дома это прозвучало не хуже, чем смертный приговор перед полным залом присяжных и слушателей. Теперь уже и ручка выпала из рук Морта, готового если не разрыдаться в голос, то броситься в ноги своему, теперь уже бывшему, начальству, умоляя пересмотреть свое решение. Вот так в жизни бывает. Меняется жизнь человека всего лишь за какую-то секунду и никто уже не может тебе помочь, даже ты сам себе не поможешь, ведь ты себе больше не принадлежишь…
Все-таки Бергер Хемсворт не выдержал первым: склонившись над столом, он накрыл ладонью глаза и тихо засмеялся, да так, что покраснели уши, ярко выделившись у лысой головы. Следом прыснул Морт, вновь водрузив шляпу на голову, а листок с «заявлением об увольнении», которое было пусто и зияло незаполненными строками – секретарша распечатала его на крейсерской скорости, так что лист еще сохранил тепло от принтера – порвал на две равные части. Потом еще раз, еще раз, пока в ладонях не осталась мелкая шелуха.
Конфетти! — радостно оповестил он и выбросил обе горсти белой бумаги у себя над головой. Засыпало и его, и девушку.
Наигрался? Я такие шуточки отпускаю в унитаз. Она не оценит.
Большой человек, директор, пытался отсмеяться несколько минут, все отирая покрасневший лоб широкой ладонью: если бы он был королем, а Морт – шутом, то в этот вечер жители замка не смогли бы потешиться казнью. Свою роль мистер Хемсворт выполнил идеально, хотя и не выдержал драматической театральной паузы.
Ты не обиделась? — отсмеявшись, Мортимер развернулся в сторону Сирши и одной рукой приобнял ее за плечи, второй указав на смеющегося крупного мужчину за директорским столом, — это Берги, мой хороший друг. Он любит бургеры и болеет за «Chicago Bulls».
Все пытаясь совладать с собой, директор Хемсворт помахал в воздухе рукой. Вот к таким людям и нужно устраиваться на работу. К таким, но никак не к Эддингтону – об этом знал каждый второй литературный агент и более-менее опытный секретарь. Работать с Эддингтоном было практически невозможно, а его компания рано или поздно становилась просто невыносимой, зато местечко рядом с Хемсвортом могло принести не только карьерный рост и подправить нервишки, но и в буквальном смысле озолотить.
Ты хорошо держалась, — он прижал к себе девушку, как делают обычно школьные приятели, — хочешь чего-нибудь? Кофе? Эй, Мари, принеси мисс Флэнаган лучшего кофе!
За неплотно закрытой дверью, ведущей в приемную, раздалось спешное шебуршание: секретарша тут же развела активную деятельность даже несмотря на то, что указание поступило вовсе не от ее нанимателя. Между тем Бергер откинулся в своем кресле, довольно сложив руки на объемном животе, и поглядел поочередно то на Мортимера, то на его спутницу.
Юморист, — покачал он головой и даже приподнял указательный палец, чтобы погрозить им, но не стал. Вместо этого он обратился к Сирше, — смотрите, юная леди, ему уже сорок лет, а все шило в заднице. Как вы с ним вообще связались?
Это не было обидно. Все-таки, знакомые не первые год, оба литератора находились друг с другом на короткой ноге и если Морт мог себе позволить периодически устраивать такие спектакли, то Бергер вполне мог допустить несколько шуток со своей стороны.
Она – мой секретарь, — горделиво оповестил Морт, сняв с головы шляпу и безапелляционно надев ее на голову девушки. Да, пережить ей в этот день пришлось немало. Но все когда-нибудь бывает впервые: даже идиот-начальник. Он повернулся снова к своей спутнице, улыбнулся сквозь усы, — да, Сирша?

0

13

.

       Мортимер никак не поддавался уговорам и все попытки его утешить успешно игнорировал. Так что Сирше не оставалось ничего иного, как молча вести машину, время от время подавляя свои тяжелые вздохи, которые должны были следовать сразу за вздохами Морта, где-то в тот момент, когда они проезжали кафе. Какой-то вздыхательный аркестр у них мог получиться, и Сирша с некоторым раздражением уже теперь думала о том, что кафе в этом дурацком Сакраменто почти на каждом углу. Когда она была в средней Азии и несколько дней провела в Ташкенте, то не могла не заметить огромное количество стоматологических клиник и салонов красоты. Можно было просто идти по улице, и у каждого дома была своя личная парикмахерская, и своя стоматология. Можно было бы подумать, что люди там самые красивые, с самыми здоровыми зубами. Это было не так. А в Сакраменто были ли люди самыми сытыми, с этими кафе на каждом углу?
       
       Еще одним сложным моментом для неё стало, когда они остановились в приемной, и Морт решил сделать последнюю попытку разжалобить Сиршу. Той потребовалось недюжее самообладание, чтобы собрать волю в кулак, нахмуриться, и встретить жалостливый взгляд Эддингтона своим, упрямым и непоколебимым. Мы войдем туда и всё тут! И будь, что будет. Надо - значит надо. Всё это, причем одновременно, можно было прочитать в её взгляде, и с собственных мыслях Сирша уже превращалась в эдакую железную леди, которую не сломить, не развести на жалость или сочувствие, и которая во что бы то ни стало выполнит свои обязанности, какую бы жертву ей не пришлось понести. Воображение...
      Сирша зашла в кабинет следом за Мортом, и её внешний вид, как ей казалось, резко контрастировал с внешним видом Мортимера. Расправленные плечи, широкая, уверенная походка, серьезное лицо и в общем вид человека, который знает, что делает. Не иначе палач, ведущий преступника на плаху. Она, конечно, так не думала, и Морта ей было жалко, но в то же время она считала, что каждому воздается по заслугам. Если Морт бездельник, или обманщик, который преувеличивает свою производительность и соглашается на слишком короткие для себя сроки, так и поделом ему.
        И всё же, Сирша вздрогнула, даже едва не подпрыгнула на месте, когда директор ударил кулаком по столу. Нервная, оказывается, работа в этом издательстве. Злой начальник, который, кажется, будет сейчас кричать на своего лучшего писателя (в это она, кстати верила. В то, что Морт лучший).

       Силы, которые она копила всю дорогу, чтобы выглядеть уверенно прямо сейчас, начали покидать девушку. Она теперь нестерпимо сильно мучилась виной, и почему-то слова не могла вымолвить от испуга. На неё очень редко кричали. Даже, наверное, почти никогда не кричали. Она и вспомнить не могла, когда это происходило с ней. Наверное, очень давно, еще во времена учебы. И хотя сейчас кричали не на неё, легче от этого не становилось. Девушка присела, поднимая с пола шляпу, которую Морт выронил, и которую несколькими минутами позже снова одел на голову.
       Надо было видеть, как вытянулось лицо Сирши, когда на неё посыпалось конфетти, а все вокруг засверкали довольным, счастливыми лицами. Ай да молодцы, одурачили девушку! - Приятно познакомиться, Берги, - не своим голосом, чисто на автомате произнесла девушка, всё еще собирающая в своей голове рассыпавшуюся картину происходящего, и безуспешно пытающуюся справить со стыдом, гневом и виной, которая не исчезала так быстро, как ей бы того хотелось. Ей было совсем не до смеха, и улыбка, которую она из себя еле-еле выдавила, получилась кривой и совсем не веселой.

       И, как она не старалась, сказать что-то еще ей пока не удавалось. Мысли бросились в рассыпную, вероятно, перепуганные вусмерть такой резкой сменой обстановки, и Сирша только пыталась понять: падать ли ей в обморок прямо тут, посреди кабинета, пытаясь проучить Морта с его дурацкими шутками, уйти, громко хлопнув дверь, или все-таки влепить начальнику пощечину. А может, сделать всё это вместе, просто в другой последовательности?
       В конечном итоге, всё, на что её хватило, это с возмущением воскликнуть: - Мистер Эддингтон, вы - свинья! - пожалуй, это было чересчур, однако ничего с собой поделать она просто не могла. Вырвалось, что называется. И ей уже спустя несколько секунд стало стыдно. Она бы с удовольствием взяла свои слова обратно, хотя мнение её поменяться не успело. И не поменяется, это можно гарантировать.
       - Да, наверное, секретарь, - всё так же хмурясь, подтвердила она, надеясь, что Морт не обидится на неё из-за того, что из неё случайно, под влиянием обстоятельств, вырвалась правда. Бедная Леона.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » I hate everything about you?