Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Если дышишь


Если дышишь

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Участники: Морт & Наташа;
Место: госпиталь, палата Морта;
Время: 9 сентября 2014;
Время суток: полдень;
Погодные условия: не принципиальны;
О флештайме:
Твоё имя давно стало другим,
Глаза навсегда потеряли свой цвет...
Пьяный врач мне сказал -
Тебя больше нет,
Пожарный выдал мне справку,
Что дом твой сгорел...

+1

2

Дззззынь!
- ...И еще!
Ба-бах!
- И я, черт возьми, не остановлюсь! Пока! Вы! Меня! К нему! Не пустите!!! - Еще одна ваза с какими-то былинками, которые местные медсестры по скудоумию своему, называют флористической композицией, описывает дугу и влетает в стену. Картина, висящая и так уже на одном гвозде, не выдерживает накала страстей и моей экспрессии, и осуждающе качнувшись, срывается вниз.
Бах! Дзынь!
- Ясно?!
- Но миссис Хантер!
- Я слышать не хочу никаких "но"! - Перевожу дыхание и заодно ищу чем бы и во что запустить. Собственно, из целого в палате остались только зеркало и окно. И те - чудом. Но я это сейчас исправлю, если они меня...
Я бушую так уже добрых пятнадцать минут. Ровно с того момента, как впервые за все прибывание в госпитале включила телевизор и попала на местные новости. Сначала мне показалось, что это кто-то так неудачно шутит. Потом я решила, что, наверное, ослышалась. Но нет.
Я уже не помню, что конкретно там говорила дикторша с приклеенной улыбкой, которую с ее лица может свести, наверное, только ударная доза ботекса, но точно помню, что речь шла о Морте. Точнее сказать - об известном писателе Сэте Уилстоне, на которого четыре дня назад было совершено покушение прямо на презентации его новой книги. Четыре дня назад! Четыре!
И мало того, что я узнала об этом только сегодня, так еще эти эскулапы недопиленные не хотят меня к нему отпускать!
Стоило только мне броситься в коридор и, роняя тапочки, кентером наметиться в сторону отделения реанимации, как дорогу мне заступили дежурный врач и очередная пергидрольная медсестра, кои меняются здесь со скоростью если не света, то точно звука, и оперативно отволокли меня обратно в палату.
"Вам нельзя волноваться!" - говорили они. "У вас постельный режим!" - говорили они.
Вжиииик!
Нож для резки фруктов улетает куда-то за тумбочку, брошенный моей сейчас отнюдь не меткой рукой, а я уже примериваюсь к яблокам, которыми планирую бомбардировать зеркало. Пока не кончится оно, ну или, на худой конец, терпение моих надзирателей.
- Какая вам, к чертям, разница, где я нервничаю - там, или здесь?! - Бамс! Первое яблоко с хрустом разлетается, не выдержав свидания с зеркальной поверхностью, по которой пока растекается только яблочный сок, но скоро побегут трещины. БАМС!
- Но...
Вжик! Бамс!
- Но миссис Хантер!
Бамс! Бум!
- Хорошо! Хорошо! - Я в последний момент успеваю остановить хороший, на пятерочку такой, замах, который должен был положить конец жизни зеркала, а мне открыть старт в семь лет несчастий. Меня-то не жалко, а зеркало казенное. - Только при одном условии...
В общем, через полчаса, после измерения давления и проверки тонуса, я уже в реанимации, куда меня пропускают беспрепятственно с выписанным нашим заведующим отделением пропуском. Условие, выдвинутое мне, насколько простое, настолько невыполнимое. Не нервничать и не задерживаться.
Ну конечно же, я не буду нервничать! Да я еще к палате не подошла, а меня уже трясет, как в лихорадке, поэтому я не сразу попадаю рукой по ручке двери.
За порогом палаты приглушенный свет, шторы прикрыты, пикает аппарат жизнеобеспечения. Глаза Морта тоже закрыты - видимо спит. Дыхание тяжелое, лицо серовато-землистое - краше в гроб кладут. И знаете, что мне сейчас больше всего хочется сделать? Броситься к нему, давясь слезами и типично бабскими причитаниями в духе "на кого ж ты нас оставил?..."
Но нет, я душу в себе этот гадкий порыв больничной жесткой подушкой, и только тихонечко присаживаюсь прямо на край кровати, аккуратно обхватывая его ладонь своими. Рука холодная, как будто Эддингтон только что вынырнул из проруби, ну или приехал из морга.
- Ну уж нет, в морге тебе делать нечего... Ты обещал меня защищать, помнишь?
Дальнейшее получается само собой, но я наклоняюсь и аккуратно дотрагиваюсь губами до щеки в том месте, где ее не прикрывает кислородная маска. Чувствую еле заметное движение пальцев под своей ладонью и тут же отстраняюсь.
- Как ты? Очень хреново? Говорят, тебе легкое прострелили... Вот как ты докатился до жизни такой, а? А я чуть не разнесла всю гинекологию до основания, чтобы к тебе пробиться. Они не хотели меня пускать представляешь? А мне, между прочим, нервничать нельзя. Я знаю, это все заговор против меня...
С каждым словом все сильнее сжимаю его ладонь и говорю-говорю-говорю. Не могу остановиться. Знаю, что если сейчас замолчу - тут же расплачусь.
- Не делай так больше, пожалуйста. В смысле - не умирай. С кем еще я буду ловить рыбу на скрепки и дурить моих врачей? - Малодушно всхлипываю и пытаюсь улыбнуться дрожащими губами. Получается попытки с третьей, но и это неплохо. Мне ведь даже представить жутко, что было бы, если бы он не выкарабкался. Это, наверное, эгоизм, но, черт возьми, никто не смеет трогать моего Лемура! Это моя прерогатива - доставлять ему неприятности!
- А хочешь, я тебе сказку расскажу? - Совершенно на автомате тянусь одной рукой к шее, где снова висит цепочка, продетая сквозь старое золотое кольцо, слишком большое для девичьих пальцев. А сейчас эти пальцы как раз смыкаются на узорном кусочке металла, и сразу становится чуточку спокойнее. - Жила была одна глупая девочка, которая вечно искала проблемы на свою голову и впутывалась во всякие истории. Эта девочка и шагу не могла ступить, чтобы не вляпаться в какие-нибудь неприятности. И ведь ладно бы она сама в них влипала! Так она еще и всех, кто был рядом, втягивала. И вот однажды встретила эта девочка волшебника... Не сказать, чтобы он был очень добрый, но вот что самый что ни на есть настоящий, волшебный - это точно. И по привычке своей взяла девочка и впутала его в неприятности. Конечно, в неприятностях ведь веселее вдвоем. Только потом она поняла, что неприятностям все равно - кто главный, а кто так - сопровождение. Они захватывают всех без разбора. И вдруг испугалась девочка. Не за себя. А за волшебника. Хотя нет... наверное, все-таки, за себя. Она испугалась, что в ее жизни больше не будет волшебства... Грустная сказка, правда?

+1

3

В сознании теплится боль.
Время тянется бесконечно медленно, заключенное в строгие рамки от вдоха до выдоха, замирающее на паузе между новой попыткой вдохнуть и не задохнуться от горечи, которая захлестывает под горло, как ледяная вода, как промозглый ветер, осенняя глубокая тоска, которой не видно края и из которой все никак не найти спасения. Эта грань, разделяющее фантомное чувство удушья с настоящей ноющей болью там, куда не просунуть руку, где не разворошить свежую рану, настолько истончилась, что невозможно уже отделить реальность от вымысла, свои отчаянные мысли от чужих озлобленных, свой стук сердца от чужого дыхания, раздающегося над самым ухом. Боль приходит каждую ночь, сворачиваясь на груди горячим тугим комом и смотрит, не отрываясь, в покрасневшие от усталости и напряжения глаза - у нее безобразное лицо, стянутое в узкий хищный клюв, и мелкие щепы кошачьих зубов, ощеренных в страждущем волнении. Беззвучная, участливая, она подбирается так, чтобы я мог ее видеть, мог не только ощущать, медленно сходя с последнего ума, но обонять, встречаться взглядами и столь же молча кусать губы без возможности сбросить ее или хотя бы позвать на помощь. Как маятник или бестолковый деревянный болванчик, она неустанно раскачивается из стороны в сторону в своей немой устрашающей истерии, двигаясь по кругу вслед за маятником морского буйка, вверх и вниз, и сколько бы я не закрывал глаза, с какой бы силой и желанием не пытался отвлечься, я постоянно вижу это движение. С материнским теплом, давно позабытым, но столь ревностно хранимым где-то там, в глубине, за солнечным сплетением в местечке, которое романтики зовут душой, она припадает к груди и не дает вдохнуть. С равнодушием палача, накинувшего на шею плетеную петлю обрезанной висельной удавки, она садится у подломившихся колен и пристально смотрит до тех пор, пока все вокруг не погружается в темноту. Но даже тогда она не уходит. Ее хриплый, с противным подсвистом, голос вкрадывается в сознание и складывается ощущение, что у говорящего надрезаны связки и продырявлены щеки. С ним приходит звон в ушах. Оглушительный настолько, что меня выбрасывает из сна, который все равно не несет никакого спасения: я открываю глаза и не могу понять, где нахожусь, хоть ничего и не переменилось - вокруг меня те же самые стены блеклого сизого цвета, пластиковые шторы после двери у входа, тяжелый низкий потолок и мерное звучание двух аппаратов, которые обеспечивают мне жизнь, а боли - присутствие. Я не могу привыкнуть к тому, что дышать может быть настолько больно, и, проснувшись в холодном поту, делаю сильный глубокий вдох - силиконовые края кислородной маски обнимают лицо, плотно примыкая к коже, но я уже захлебываюсь, давлюсь кашлем. На маске остается кровь. И она - она - вновь тут как тут. Его анахроничный и байронический хранитель, существо, что вопиет о собственной смерти, существует лишь благодаря своей смерти, существо, изношенное взглядами сочувствующих и осуждающих, возвышенное до монументального измерения, боль вновь тяжело ложится на мою грудь и вдруг резко выбивает из легких последний воздух. Я...не могу дышать?..
Каждая секунда превращается в изъян - щербинка, червоточинка, язвочка на внутренней стороне щеки, до которой хочется дотрагиваться и дотрагиваться, пока не станет слишком неприятно, но и даже тогда есть внутри какое-то глупое разрушительное чувство, толкающее человека на самоистязание.
Усталая медсестра снова подносит к лицу бледного, наконец-то забывшегося сном, мужчины кислородную маску и слегка приподнимает его голову, давая возможность вдохнуть практически без усилия. Эта женщина уже не молода, но она заботится об этом человеке, как о собственном сыне, приходя навестить его даже не в свою рабочую смену: Марте кажется, что она знает его уже очень давно, Марта хочет во что бы то ни стало сохранить ему жизнь, почти покинувшую тело с огромным количеством потерянной крови, Марта - сегодня заменяет его ангела-хранителя, от которого он отрекся еще будучи ребенком вместе с верой и церковью. Она осторожно вводит катетер капельницы в истерзанную вену и качает головой: минутная заминка едва не стоила этому человеку спасения, всего лишь минутное промедление и вот всего его, лежащего на операционном столе, разбивают ледяные судороги, глубокая бесконтрольная дрожь, от которой ходуном ходят руки и ноги. Поправляя тонкое шерстяное одеяло, которым укутывали зябших пациентов, женщина на секунду касается свой полной, всегда теплой ладонью мужского лба и вздыхает с облегчением, поняв, что жар начал спадать. Переливание крови не стало панацеей и неумолимый кардиомонитор вытянул зеленую кривую в одну длинную тонкую линию, огласив палату равнодушным протяжным звуком - остановившееся сердце и замершее дыхание стали верными предвестниками клинической смерти, длившейся чуть дольше пяти минут. Марта тоже смотрела телевизор и читала газеты, а потому знала: пресса мгновенно раструбила о возможной гибели известного писателя, о его убийстве, окрашенном особой жестокостью нападающего. Постоянные повторы - вот человек в голубой рубашке вскидывает руку, вот - три раза жмет на курок своего старенького пистолета, вот кричит что-то на французском, пока писатель медленно, как в специальной съемке, заваливается на спину с черными разводами на груди. Марта дежурила с ним вовсе не по этому. Не потому, что была поклонницей, не потому, что была такой уж заботливой сестрой милосердия - просто эта женщина умела быть благодарной. Когда-то, уже два, а то и целых три года назад, именно этот человек пришел в палату к ее больной дочери и, не боясь заразиться, долго радовал малышку смешным пиратским костюмом: девочка так любила приключения, море, истории про морских разбойниках и зарытые где-то в секретном месте клады, что забыла в те часы обо всем. Он приходил и после, когда девочке уже сделали операцию и она пошла на поправку. Марта не знала, чем тогда руководствовался этот мужчина, но не видела в нем дурного и лишь сильнее с каждым разом проникалась той доброй материнской любовью, на которую способна только такая женщина. Ее любили все в госпитале, все знали. И Марта знала всех. Пожалуй, она была одной из немногих медсестер, которые действительно искренне относились к больным и работали с полной самоотдачей. Напоследок проверив исправность приборов, к которым был подключен Морт Эддингон, и осторожно усилив напор в капельнице, женщина поставила тихонько на тумбу рядом с его постелью маленький медный крестик на подставке и, вздохнув по своему обыкновению еще раз, вышла из палаты. 
В теле юрко и бестолково бесится боль. Странное, далекое ощущение нереальности всего происходящего: так чувствуешь себя во время самой первой аварии, когда машину закручивает посреди дороги, бросая из стороны в сторону посреди зимнего бурана, так скребешь руками лоб, в котором натуженная дрожь неизвестной, но такой ослепительной боли, будто кто-то неумолимо вворачивает в голову бесконечно длинную проволочную спираль, так просыпаешься от потерянного на краю каменной пропасти равновесия, приземляясь рассаженный в кровь затылком на пахнущую стиральным порошком подушку из свалявшейся синтетики. Медленно, не смело, мужчина открыл глаза. Ощущения приходили к нему постепенно, появляясь, как из тумана: в груди будто засело жало, слабо ворочаясь от каждого, даже самого незначительного, движения.
Страшная аритмия, того и гляди, сердце остановится, как у того самого Элвиса Пресли.
Оледенела и еле двигалась нижняя челюсть, как при инсульте.
По крайней мере, он еще жив.
Он находится в сознании.
Он узнает палату и, что самое главное, себя.
Все мы, люди, смертны.
Но, если призадуматься, то смерть - это далеко еще не самое худшее из того, что может с нами случиться и с самого момента нашего рождения мир отчаянно пытается скрыть от нас этот немаловажный факт. Мы все уже давно выяснили про секс, наркотики и Санта-Клауса в красном колпаке, но по-прежнему стараемся, верим до последнего, что в ту самую роковую секунду нас спасут. А если не спасут, если не смогут - то наша смерть по крайней мере не будет напрасной: кто-то обязательно будет держать за руку, кто-то оплачет. Мы верим в это так сильно, как больше ни во что на белом свете. К тому моменту, как мышцы с костями посыплются, словно они из соляного крошево выточены неизвестным скульптором, мы должны знать, что покидаем этот мир, сделав все возможное.
Что будет, если, открыв глаза, ты увидишь над собой атласную обивку пахнущего смолой и землей гроба?
Дернувшись всем телом, мужчина сел на свой постели, сбивая и одеяло, и простыню, охватил себя обеими руками: за указательным пальцем левой руки потянулась одна трубка, на сгибе локтя правой руки неприятно кольнула закрепленная пластырем игла капельницы, кислородная маска натянулась и вцепилась в лицо - только вовремя среагировавшая Марта уберегла его от того, чтобы не начать срывать с себя все, показавшееся настолько чуждым, что мнилось даже опасным.
- Тише, тише, Морт, - ее полные руки осторожно придерживают мужские плечи: не разобравшись, что происходит, Мортимер почти бьется в неконтролируемой панике, пытаясь что-то сбросить с себя, что-то сорвать с груди. Он шумно дышит и единственное, что успокаивает сейчас его добровольную сиделку, это то, что дышать он все-таки способен. Теперь уже не захлебываясь кровью, а это значит, что рассеченное легкое начало постепенно стягиваться. Но ей вовсе не нравилось, что мужчину трясло, словно электротоком. От отступающего холода сводило челюсти намертво и трясло беззвучно венозно посиневшие губы. Мотало. Ощущение полета или падения возникает в результате ишемии.
- Все в порядке, дышите медленнее, - он чувствует чьи-то руки на своих плечах, но не может понять, что ему сейчас говорят. Успокоение приходит неохотно, словно не желает помогать ему, а противится, пытаясь добавить побольше страдания: очень медленно и осторожно Морт пытался начать дышать так, как советовал ему чей-то голос, и маска услужливо то прижималась к лицу плотнее, то распрямлялась обратно, пока он действительно не начал делать спокойные вдохи. Руки медсестры осторожно сняли с его маску и отложили в сторону, на специальное крепление аппарата, - вот видите. Вы уже можете дышать сами. Голова не кружится?
Все еще ощупывая себя, Морт медленно качнул головой из стороны в сторону. На груди, под больничной пижамой, ощущалось что-то лишнее - он внимательно прикасался к тому, что приносило некое неприятное ощущение, но, лишь слегка надавив, тут же скривился от острой боли, стрельнувшей насквозь: медсестра, сокрушаясь, отвела его руки в стороны.
- Пожалуйста, осторожнее - такие раны не скоро заживают, - трезвый рассудок возвращается к нему постепенно, не сразу, не весь. Будто чья-то невидимая рука монотонно настраивает изображение на старом телевизоре и оно, мелькая, подрагивая от помех, проявляется, никак не сформировываясь окончательно, а затем просто вливается к экран окончательно. Даже перед глазами появляется больше резкости, чем прежде. Позволяя медсестре уложить себя обратно на взбитую подушку, Морт действительно постепенно успокаивался. Дышать ему все еще было неприятно, болезненно, однако чувство это было сильно приглушено обезболивающими, о чем было вовсе не трудно догадаться. Он приоткрыл рот, попытавшись спросить у женщины, сколько времени пробыл в беспамятстве, однако в горле пересохло настолько, что удалось издать только невнятный сиплый шепот. Заохав, сердобольная Марта тут же подала ему стакан с чуть прохладной, кислой водой - везде, везде лекарственные препараты, которые призваны скрашивать его одинокие деньки в реанимационной палате и по возможности сокращать их. Сделав большой глоток, Морт обернулся по сторонам, насколько позволяла затекшая шея: эта палата была другой и столь разительное различие между ней и прежней он смог заметить даже без линз и без очков. Вопросительно взглянув на медсестру, он коротко, с трудом разлепив тут же ссохшиеся губы, спросил:
- Когда?
Присаживаясь на стул около его постели, женщина сложила руки на коленях и мягко, по-доброму улыбнулась:
- Вчера вечером вас перевели из палаты интенсивной терапии, - соглашаясь со вроде бы очевидным фактом, Морт кивнул. Он все еще не выпускал из рук стакан, к которому периодически прикладывался, все пытаясь вдосталь напиться, - шумов в сердце почти нет, отторжений тоже, лечение проходит положительно.
Всматриваясь в лицо этой женщины, Мортимер постепенно узнавал или, скорее, угадывал в ней какие-то знакомые черты. Обступали со всех сторон какие-то тусклые воспоминания, голоса людей и звуки вещей, пока из вороха запечатанной в памяти информации не вынырнуло имя, простое и короткое, как лунная монетка.
- Спасибо, Марта, - женщина охнула. Ее приятное крупное лицо исказилось улыбкой и собравшимися в уголках глаз слезами и, даже несмотря на какую-то чудовищную, неподъемную усталость, Морт улыбнулся ей в ответ настолько открыто, насколько мог сейчас себе позволить. Да, эту медсестру он хорошо помнил. Возможно, именно она была бы тем единственным человеком, который бы искренне всплакнул на его могиле. Нет. Рано в гроб положили.
- Где мой телефон? Мне нужно позвонить нескольким людям, сказать, что все в порядке и...
Утирая глаза тыльной стороной ладони, женщина сокрушенно покачала головой:
- Мистер Эддингтон, ваш телефон спас вам жизнь, - мужчина криво улыбнулся, не оценив шутки, однако Марта продолжила говорить, обрисовывая ему те события, которые память услужливо вычеркнула: все, что он помнил, состояло из неразборчивых ярких вспышек, в которых только изредка показывалось лицо то Габриеля, взволнованное или смеющееся поочередно, то какой-то рыжеволосой незнакомой женщины, то каких-то других людей, смазывающихся в одно серое пятно, - одна из пуль разбила его и пошла косо. Иначе могла бы совсем пробить легкое, а так - всего лишь задела.
«Всего лишь.»
Морт закрыл глаза, опуская затылок на подушку. Лежать на спине он никогда не любил, однако в этот раз у него не было никакого выбора: или так, или в гроб. Пожалуй, этот больничный случай был одним из самых опасных в его зубодробительной карьере преступника и писателя.
- Я сообщу вашим родственникам, только скажите номер, - заботливо предложила женщина, но Морт только молча приподнял ладонь с прикрепленными датчиками, и осторожно покачал ей из стороны в сторону. В голове снова неприятно загудело, поэтому он не решился даже открывать глаза.
- Хорошо...отдыхайте, Морт, отдыхайте...
То, как медсестра покинула палату, он уже не слышал: сознание будто накрыло густой непроглядной тенью, заволокло дымным маревом все, что могло напоминать мысли, и потащило в черную глубину, голубыми искрами отмечая места переломленного света, змеиными тугими кольцами искажая глубокую сеть трещин, посеянную на здравом рассудке.

В фильмах трупы всегда лежат так, как будто они сейчас оживут и встанут. Красивые, еще теплые, в окружении цветов столь же искусственных, как и родственники - добрые души - и даже не веришь им, не понимаешь такой нелепой актерской игры, когда мертвый кажется еще живым, живее даже тех, кто стоит с последним напутственным словом.
Мортимер Эддингтон спал без снов, спал долгими часами, спал не в гробу при цветах, в на постели в отдельной палате, подключенный к аппарату искусственного жизнеобеспечения, и холст его тихой одинокой меланхолии медленно и уверенно испещрялся шаржами кудахчущих кар земных и анафем. Призраки прошлого, приходящие к нему, было чем-то настолько комичным, что заслуживали жалости. Голос в голове, как признак наступающего плотного психоза, то замолкал, то проклевывался снова. Ему тоже было плохо. Утлый уголок подсознания, непригодный для жизни, не давал ему покоя.
Где-то в середине лба, там, где индусы рисуют «третий глаз», уменьшившаяся, но не исчезнувшая до конца, боль свила свое мрачное гнетущее гнездо и никак не собиралась его покидать. Она давала, заставляя нестерпимо яркие пятная света мелькать под веками спящего человека. Как в скором поезде с того на этот свет перед глазами мелькание желтых квадратов окон на скорости звука по ночным рельсам. Стык в стык, час в час, минута в минуту, секунда в секунду, пуля в яблоко, десантный нож в ножны, игла в вену, короткий и хриплый смех вырывается из горла - с запальной ядовитой искрой, стойким ощущением брошенного окурка в осиное гнездо, вовсю дребезжащих контактов, шалящих нервишек, где-то далеко, в прошлом…
Веки Мортимера дрогнули еще раньше того, как он сам почувствовал чье-то прикосновение: более нежное и менее горячее, отличное от того, с каким приходила к нему каждый день по несколько раз Марта. Кто-то другой. Дыхание мужчины начало становиться более глубоким, осмысленным, и маска начала запотевать от того, что он снова начал дышать практически полной грудью - врачи оставляли аппарат на случай, если спазм вновь лишит его такой возможности. Его пальцы дрогнули, пытаясь ответить на неизвестное прикосновение, но оказались слишком ватными для того, чтобы сделать что-то кроме легкого шевеления. Спустя несколько секунд Морт полностью открыл глаза и слегка повернул голову в ту сторону, откуда доносился приглушенный, словно из-за стены или ширмы, голос.
Соловей...
Он смотрит на нее, а она говорит. Он пытается что-то сделать, а она говорит так, словно от этого зависит чья-то жизнь. Он обещал защищать ее, тогда, опрометчиво, на диком пляже неподалеку от Сан-Франциско, а сейчас лежит, распластанный, перевязанный, подключенный к хитрому устройству контроля жизни и с пиявкой-капельницей, торчащей из руки. Он совсем потерялся во времени и в собственных ощущениях, оказавшись вдруг пленником болезненных мыслей, а она - она должна была находиться вовсе не здесь, в волнении и метаниях, а у себя в палате или уже даже дома, в покое, в мире.
С трудом приподняв отекшую от долгого сна руку, Морт снял с головы кислородную маску, без которой мог уже вполне самостоятельно дышать, находясь в бодрствующем состоянии: несмотря на то, что легкое было серьезно надорвано, неглупый организм всеми силами старался как можно быстрее залатать прореху. А такие вещи нужно поощрять.
- Говорят, что я умер даже. Не плачь, только не плачь, - он говорит сухим шепотом, еще не успев отойти от глубокого сна, и слова почти теряются за умиротворенным писком аппарата. Но руку девушки не отпускает, еще некрепко, но сжимая ее тонкие пальцы в ответ, мысленно очень отрешенно отмечая то, что сегодня - очень редкий случай, когда на его собственных пальцах нет ни одного кольца. Только одно из них рядом. Самое дорогое, самое старое, если не сказать - древнее. Покачивается, отзываясь насмешливым блеском, нанизанное на цепочку на шее Наташи, да молчит, ничего не говорит, даром, что теплое золото.
В палате темно - добрая Марта, зная предпочтения своего подопечного, практически силой заставила других санитаров ни за что не раздвигать их и давать пациенту находиться в темном покое столько, сколько он сам того захочет - но прохладно, благодаря хорошей вентиляции. От окна, невидимого глазу из-за штор, доносится уверенный шорох гравия под мокрыми шинами, заползает сквозь стекло  извилистый звук летней резины каким-то ночным земноводным звуком. Но, наверное, сейчас еще утро. Или уже день. Прикрывая глаза и расслабляясь, насколько позволяло собственное состояние, на подушке, Мортимер устало, но в кое-то веки счастливо улыбался грустной сказке, которую рассказывала ему девушка-соловей, как пела свою красивую тихую песенку: звучок на звучок, слово на слово, капля к капле, и можно, и хочется слушать бесконечно, только бы не забывать этот голос. Такие мелочи всегда значат очень много. Больше, чем можно было бы себе представить. Он и представить себе не мог, насколько сильно привяжется к этой девушке: ведь переживание за других людей было совершенно ему не свойственно. А здесь? А сейчас? Не было во всем городе человека, так мало о нем знающего, но так много значащего. Затмившего собой нависшую беду.
- Правда, - постепенно к нему возвращался голос. Спустя некоторое время Морт начал говорить уже более громко, почти вернувшись к своему привычному разговору, и делать реже паузы - все-таки, воздуха ему действительно еще не хватало. Уже не так критично, но вполне ощутимо, - грустная сказка. Но девочке нечего бояться - волшебники, они бессмертны.
Приподнявшись, мужчина практически сел, насколько ему позволяла это сделать низкая спинка кровати и подушка, снова сбившаяся за эту бесконечно долгую ночь. При всем своем отвратительном виде, при всей слабости, от которой комок дурноты подступал под самое горло и на корне языка было нестерпимо горько, при всей той ноющей боли, которая снова начала прокрадываться в каждую из пулевых ран, Морт вдруг обрел серьезность. Чуть щурясь, он посмотрел на Наташу практически со строгостью, особенно устрашающе смотрящейся на его осунувшемся блеклом лице.
- С тобой все в порядке? Почему ты в больнице? Как ты себя чувствуешь, что говорят врачи? - и, вроде бы, не он пришел к Наташе в палату и сел на край ее постели, чтобы испугаться сначала за жизнь, потом за здоровье, а напоследок - за рассудок. Но эти вопросы обладали для него высокой важностью: задавая их, Морт все пытался сесть повыше, пока вдруг не скривился от острой рези в том месте, где начиналось входное отверстие пули, пробившей легкое. Он прижал ладонь к груди в том месте, которое так радикально напомнило ему о реальном положении вещей, сполз обратно на постель, прерывисто, глухо дыша. От внезапной боли даже слезы выступили, скатившись по вискам и затерявшись в обросших волосах - мужчина зажмурился, ловя приоткрытым ртом воздух и запрокинув при этом голову. Аппарат жизнеобеспечения негодующе ускорил ритм отображаемого сердцебиение, а сквозь повязку, сквозь тонкую ткань больничной пижамы, медленно и неловко  показалось неопрятное темное пятно.

+1

4

Я вот даже не знаю, чего мне больше хочется. То ли утопиться в собственных слезах, жалея непонятно кого, а точнее все-таки и Морта, и, безусловно, себя. То ли пойти и голыми руками задушить того придурка, который вздумал в Эддингтона стрелять. Нашелся снайпер хренов! Киллер, мать его!... Душа жаждет соплей и причитаний, сердце - холодной и расчетливой мести в духе пыток святой инквизиции, и я уже всерьез думаю над тем, где по сходной цене раздобыть дыбу. Никто не смеет отбирать у меня то, что я считаю своим!
Это очень неправильно. Это высшая степень проявления эгоцентризма, но все мои друзья - это моя собственность. В некотором смысле этого слова. Нет, я не буду сажать их под замок, ограничивая в общении с кем-то, кроме меня, или, еще хлеще - гоняться с топором за кем-то, кто жаждет их внимания, в порыве слепой бесконтрольной ревности. Но вот в обиду я их давать не намерена. Я буду ревностно охранять их покой от любых посягательств, как домовитый хозяин охраняет все то, что нажито за долгие годы непосильного труда. Я буду всячески пытаться помочь, побороть, разрулить, поддержать... чем не идеальная подруга? Вот только я так же с завидным постоянством буду впутывать вас в новые проблемы. Мои проблемы, которые очень быстро становятся нашими. Или ваши проблемы, которые без меня бы вас никогда не коснулись. Вот как с Мортом вышло, собственно. Тщательно и неустанно охраняя покой тех, кто мне дорог и важен, я приношу им неудачи, то ли как черная кошка, то ли как разбитое зеркало. Но это не мешает мне раз за разом злиться, когда друзья попадают в передряги без моего участия.
Бессмертный. Хм... Хотелось бы мне, чтобы он был в действительности бессмертным и, по возможности, неуязвимым. Не отдавая себе в этом отчета, я постоянно за него переживаю. А теперь так - и подавно. Да и беда, как водится, пришла, откуда не ждали. Судьба в очередной раз пошутила, доказав, что даже всемирно известного гангстера может ждать совершенно случайная пуля, никак не связанная с тем шумом, который поднялся вокруг него в Штатах сколько-то там лет назад. Судьба - дура, и шутки у нее дурацкие.
А мне вот сейчас нужно улыбнуться шутке Морта. Нужно! Иначе ему снова придется лицезреть мою заплаканную мордашку. А мне не хочется его расстраивать. Тем более, что плакать при мужчине - дело гадкое и неблагодарное.
Поэтому я улыбаюсь, снова отпуская кольцо и сжимая его ладонь уже обеими руками.
- С тобой все в порядке? Почему ты в больнице? Как ты себя чувствуешь, что говорят врачи? - Эддингтон пытается приподняться. Все получается слишком резко, и я просто не успеваю его порыв остановить.
- Стой! Куда? А ну ляг обратно! - А его уже крючит от боли. А на больничной одежде выступает, проявляясь, как старый фотоснимок, кровавое пятно. - Черт! Черт-черт! Вот что ты творишь, а? Тебя к койке привязать что ли? - Заполошно сую ему в руку кислородную маску, пытаясь вложить ее в разом ставшие непослушными пальцы. Не могу я смотреть на то, как ему паршивеет буквально у меня на глазах! - Да все со мной нормально! А вот с тобой - нет. Подожди, я врача позову.
Но, оказывается, не нужно. В палату уже вбегает немолодая полноватая женщина с совершенно не запоминающимися чертами лица среднестатистической воспитательницы детского сада. Морщинки возле глаз, пухлые руки с аккуратными лунками коротко остриженных ногтей. Она смотрит на меня, как на врага народа, и уже собирается прогнать, но Морт, кажется, делает рукой какой-то жест, и женщина успокаивается. Немного суетливо поправляет подушки и одеяло, недовольно качает головой и цокает языком, глядя на темное пятно на пижаме, говоря о необходимости проверить швы и сменить перевязку, делает еще что-то - я не смотрю. Мой взгляд сосредоточен на лице Мортимера. Исхудавшем, постаревшем и похожем сейчас на гротескную театральную маску из японских спектаклей. Медсестра на мгновение загораживает мне обзор, бормоча что-то про врача, потом снова бросает на меня полный укора взгляд и, кажется, в ее глазах появляется понимание...
- Я недолго, честно.
Дверь за сестрой тихо закрывается, и я тут же поджимаю губы, виновато глядя на Морта.
- Прости... Я заставила тебя волноваться. А ты не волнуйся! Врачи говорят, что со мной все нормально, и скоро меня выпишут, но лучше перестраховаться и еще немного полежать в больнице... Как-то так. Может тебе нужно что-нибудь? Я могу изредка к тебе заходить, мне разрешили.

+1

5

Марта все понимает. Она - не глупая тетка и способна легко разбираться в людях, ситуациях, положениях и даже самых сложных взаимосвязях, но, что самое главное, она умеет беречь это знание и хранить его, как свой самый большой секрет. И дело здесь не только в профессиональной этике или клятве, которую вместе с врачами дают в медицинском институте медсестры и медбратья - человека, желающего разжиться на чужой тайне, не способно удержать ничто, никакие клятвы, законы, порядки. Дело в человечности. Поэтому, меняя перевязку и видя шрамы, которых не может быть у законопослушного гражданина, она тихо качала головой, не говоря ему ни слова в укор и ни в чем не упрекая: даже находясь при смерти, Морт проникался благодарностью к ее отношению. В тот же день, но ночью, Марта принесла ему старую, потрепанную газетную вырезку, на которой крупным планом изображалась одна из его татуировок: голова индейца и, вроде бы, подумаешь - мало ли людей, кто по глупой юности сделал точно такой же, слегка неровный, слегка поплывший рисунок. А приложи вот клочок серой газетной бумаги к плечу, прикрытому рукавом больничной пижамы, и все станет не свои места. Полные руки женщины удержали его от попытки подняться. Ее голос - от попытки сбежать. В последнее время Мортимер был готов совершать все опрометчивые поступки, которые не мог себе позволить совершить в молодости, и в его сознании словно рушились какие-то стены, выкручивались на полную громкость усилители и рвались удила. Поездка в другой город приравнивалась в прогулке в соседний район, побег в другую страну расценивался, как попытка съездить на курорт за рулем собственного автомобиля, все новые связи, знакомства, обязательства и гарантии вдруг начали казаться ему неподъемной тяжестью, стремительно тянущей на самое дно. То, что говорила ему Марта, мужчина услышал не сразу - ее тихий приятный голос, какой бывает у няни, давно воспитавшей собственных детей, но так трепетно и искренне любящей свою работу, долго не мог пробиться сквозь пелену хаоса и шума, которая затопила его сознание. Еще дольше он не мог поверить в то, что она говорила. Да, хирург это ее старый знакомый и пусть ему уже тоже давно за тридцать, он никогда не интересовался подобными делами. Из всей больницы только она помнила о событиях такой давности, но и то только потому, что…
...он делает глубокий вдох - воздух свежий, комнатной температуры, расширяет и здоровое, и надорванное легкое, заполняя каждую клеточку изголодавшегося организма тем, без чего не способно выжить ничто на этом свете. Спустя несколько секунд, уже самостоятельно прижимая к груди кислородную маску, Морт откинулся затылком на подушку и начал дышать спокойней: все еще неровно, мирясь с болью и тяжестью, но уже практически своими силами. Приоткрывая глаза со слипшимися, с трудом поддающимися ресницами, мужчина спешно махнул рукой, привлекая внимание медсестры: в этот момент она уже разворачивалась, явно намереваясь потребовать от Наташи, чтобы та немедленно покинула помещение и не влияла больше пагубно на больного. Только вот даже несмотря на то, что мысли в голове разметались хаосом после этого болезненного приступа, Морт понимал, что если сейчас его соловей поднимется, выйдет из палаты, то он побежит за ней, обрывая электроды, трубки, повязки, закрывающие аккуратные швы, наложенные чуткими руками той рыженькой девушки-хирурга, ломая свое здоровье, чужую технику и чей-то труд, который вытащил его через шесть минут на том свете, но побежит, догонит, скажет!
Марта тяжело вздохнула. Она тоже по-своему права. На одном из швов выступила кровь - и хорошо еще, что не разошлось ничего внутри - а значит нужно снять одну из повязок, проверить силу и глубину разрыва, зашить заново, если потребуется, и скорее всего необходимо позвать мисс Фортуно, чтобы та снова провела осмотр. Только вот она прекрасно понимает, что этот спор ей не выиграть ни увещеваниями, ни воззваниями к рассудку, ни угрозами и никакими ультиматумами: этот глупый, запутавшийся в себе человек останется при своем мнении. Смотря в мутные глаза Мортимера несколько долгих секунд, медсестра берется за узкий шприц и набирает в него из стеклянной толстобокой ампулы обезболивающее, проколов для этого прорезиненную крышку. Быстрым отточенным за годы работы движением поднимает край рубашки, чтобы можно было открыть себе доступ до груди больного, и столь же уверенно делает короткий, практически неощутимый укол. Дышать становится легче уже через минуту.
- Спасибо...Марта... - женщина только махнула в воздухе ладонью и позволила себе тяжелый вздох. Взглянула на Наташу - щурясь, Морт проследил ее взгляд, сам полный надежды на то, что сейчас она все поймет, не станет делать то, что предписано должностными инструкциями, и позволит им, как двум глупым студентам, закончить свою шалость. Игры на краю крыши.
Когда она уходит, мужчина какое-то время лежит неподвижно, прислушиваясь к ощущениям у себя в груди. Ворочается, кривляется что-то там, в глубине, не дает покоя, но с каждой секундой делает это все тише и неохотнее.
Ты уже три раза был при смерти. Теперь вот, в четвертый - на пороге. Тебе так не терпится посмотреть на собственную похоронную маску? На грубый гипсовый слепок, который оставит себе ФБР в качестве сувенира на память?
Она беременна. Она пыталась покончить жизнь самоубийством и, я уверен, чудом не потеряла этого ребенка!
Ты не любишь детей и никогда их не любил, так зачем сейчас пытаешься показаться заботливым и неравнодушным?
Не знаю...не знаю. Она нужна мне, сейчас, тогда, всегда.
Не мели чепухи - если бы ее не вытащили из петли, ты бы попросту сбежал из города, как крыса бежит с тонущего корабля, а о ней забыл бы. Подумаешь, еще одна могила на твоей памяти. Аккуратная женская могила, на которую бы пришел ее муж.
Ее муж не пришел к ней в больницу.
А на могилу...

Нахмурившись, мужчина попытался перевернуться на бок, чтобы нормально видеть Наташу, но не смог этого сделать - поправленная медсестрой повязка так сильно и крепко стянула надорвавшийся шов, что любое движение, кроме мирного лежания на спине, было практически невыполнимым. Ему, как и до этого, пришлось просто повернуть голову на бок. Маску уже можно было отложить, дыхание восстановилось, но убирать ее далеко Морт не рискнул - положил рядом с собой поверх одеяла, слегка придерживая одной рукой.
- Ты не виновата, - та улыбка, которую попытался изобразить мужчина слегка посиневшими губами, вряд ли была так уж на улыбку похожа. Скорее - нервное, неловкое движение, призванное высказать то, что ему все эти приступы не страшны: не такая уж и высокая цена за то, что Наташа прибежала к нему сразу же, как он пришел в сознание и оказался в палате общего режима. Как знать, может быть она и в реанимацию пыталась пробиться, со свойственным себе упрямством и непоколебимой решительностью. Расталкивала врачей, санитаров, проклинала свет и на чем тот стоит, угрожающе потрясала кулачками.
Не будь там самонадеян. Думаешь, заслужил такого отношения?
Немного эгоизма никогда не вредило людям. Не ты ли мне это советовал?
 
Протянув руку, Морт некрепко сжал прохладную ладонь девушки. Пауза. Медленно приподнял ее, повел к своей груди. Заминка. Разжал руку, чтобы ладонь Наташи опустилась поверх тонкой простыни, потешной серо-голубой рубашки, плотной медицинской повязки. Остановка. Тихий, неглубокий вдох - аппарат снова начал издавать спокойный и размеренный писк.
- Тогда заходи ко мне, - он прикрыл глаза, стараясь запомнить это ощущение - тепло, которое не может сквозь столько преград быть прочувствованным, но которое, между тем, все равно существует. Накрыл ладонь девушки своей, сверху, уже совершенно расслабленно и в чем-то умиротворенно, - заходи и рассказывай сказки. Или пой песни, а, соловей?
Это все, чего я сейчас хочу.
Так ты решил, что все случившееся - это тебе передышка свыше? Ты законченный маразматик, Морти.

Наверное, тот неприятный голос, сидящий в голове, был абсолютно прав: здоровым и разумным человеком Мортимер уже не мог себя считать довольно-таки давно. Рано или поздно, но ему придется признаться хотя бы себе, что самообман - не выход и точно не спасение, а лишь усугубление и без того паршивой ситуации...но не сегодня. Не сейчас. Нет, не в ближайшее даже время.
- А я буду слушать, - в этот раз открывать глаза было уже легче - снова повернув голову в сторону Наташи, мужчина даже улыбнулся более ровно, не кривясь и не выглядя так, как рисуют неумелые художники. Но только на секунду: когда он перевел дыхание и продолжил говорить, усталый взгляд обрел какую-то деловую серьезность,  - можно тебя попросить? Я оставил чердак в своем доме открытым, когда уезжал - забыл.
Очередная наемная домработница должна была придти в начале следующей недели, во вторник, максимум - в среду, и Морт был вовсе не уверен, что его отпустят долеживать дома за это время. Скорее даже, был уверен в полностью обратном. Попросить Леону о помощи нельзя, она непременно сунет свой острый носик в коробку и обязательно найдет там для себя что-то новое, а она и так уже знает слишком многое. А Наташа…
- Там стоит черная коробка с красной крышкой. В ней, - он сделал паузу, чтобы вдохнуть и выдохнуть, успокоить сердце - на несколько секунд писк аппарата вновь стал беспокойным. Можно было не продолжать: что обычно хранят люди там, куда не пускают других? Детские фотоальбомы, фотографии друзей и подруг, сувениры из прошлого. Однако будь там действительно только лишь невинная память о времени, когда отец катал на спине, а мать - фотографировала голышом в ванной, Морт вовсе не стал бы так волноваться и искать способы решения назревшей беды, - сама понимаешь. Ты можешь ее убрать в угол и закрыть чердак?
Девятое число. Хватит семи дней для того, чтобы Наташа вышла из больницы? В каком она будет состоянии и сможет ли съездить в старый особняк с диким садом, чтобы спрятать очередной скелет? Сколько возникало вопросов, столько воцарялось и болезненной тоски: вероятности слишком малы, но ему действительно больше некого просить. Если только Марту, подумалось ему и Морт бы рассмеялся этой глупой затее, если бы чувствовал себя хоть немного получше.
- Я могу попросить только тебя. Не буду наказывать, чтобы ты в нее не заглядывала, - покачав головой, он коротко усмехнулся: возможно, стоит хоть немного побыть искренним. Лишь бы это все не выглядело, как на смертном одре, в окружении цветов, свечей, рыдающей родни и священника, готового начать свою привычную поминальную речь со слов «я не знал его лично, но все же», чтобы приукрасить момент и заглушить своим голосом последнюю судорогу. Генеральная репетиция перед похоронами, на которых в гроб можно будет положить что-нибудь памятное. Черта с два. Столько лет меня пытались целенаправленно убить, а удалось это какому-то психопату с потными руками и сальными глазами? Я знал, что моя судьба - сука, какую еще стоит поискать, но соглашаться с ее выходками не собираюсь. Обросший за эти несколько дней, осунувшийся Морт, выглядящий на все пять десятков, озлобился сам на себя за то, что так легко сдался и настолько запросто расклеился. Он продолжил начатую мысль голосом, уже набравшим уверенности и твердости,  - ты, все-таки, имеешь право все знать. Но вот - кажется, ее зовут Изабель? - точно будет нежелательным свидетелем. Если сможешь.
Все-таки, он не ставил условия. Если Наташа не сможет, не захочет или забудет, в том ее вины не станет: все же, это он сам, второпях и в бестолковой ностальгии, сам допустил одну из ряда роковых ошибок и все равно сможет выкрутиться, если постарается особенно сильно. Не привыкать - глупости-то с годами становится все больше, а расторопности все меньше.
- А если не сможешь, то поцелуешь меня, - вдруг хитро сощурился Морт, исподволь взглянув на девушку. Красавец, готовый перещеголять оплывшую восковую фигуру, он произнес это шутливо-трагичным голосом, которому позавидовал бы любой заштатный Призрак Оперы.

+1

6

Он совсем бледный. Мне так жутко от того, насколько он бледный.
Я смотрю на его посеревшие губы и чувствую, как к глазам подступают слезы. Но плакать я не буду. Обычно, когда мы в беде - мы не ждем от друзей слез и причитаний. Этого добра мы с лихвой нахлебаемся от чужих. От друзей мы ждем понимания, критики и поддержки. Когда журят за глупость и взлохмачивают волосы со словами "не дрейфь, прорвемся". Когда тебя насильно заставляют верить в то, что в конце, как говорится, обязательно будет все хорошо. А если не хорошо, то значит - это еще не конец. Поэтому я не буду плакать и жалеть. Это я могу сделать и потом, в одиночестве. Да и нет смысла, если на то пошло. Он бледный, разбитый, но живой! И обязательно выкарабкается. А если нет, то я лично достану его из-под земли и убью еще раз. С особым цинизмом.
Эта мысль заставляет дрожащие от невыплаканных рыданий губы растянуться в ответной улыбке.
У Морта горячие и сухие ладони. Наверное, это легкий жар, преследующий всех, в чьем теле по той или иной причине пришлось поковыряться хирургу. Но это живое тепло, а значит - все нормально. И я покорно поднимаю ладонь, касаясь его груди. Под пальцами - глухое биение, гулкое и мягкое, будто ощущаешь его через слой бархата. Будто бархатом обернуто сердце-маятник, бьющееся в тонкую стенку груди. Удары неровные, но сильные и вселяющие в мое собственное сердце уверенность.
- Я спою тебе все, что захочешь, только поскорее выкарабкивайся из этой клетки и возвращайся домой. Я буду петь тебе и рассказывать тебе сказки каждый день - если это хоть чуть-чуть поможет. - Пафосные слова? Литературные клише? А что поделать, если порой бульварный писаки слишком точно подмечают то, что ты можешь чувствовать? Или все-таки именно ты начинаешь чувствовать этими самыми клише? Да кому сейчас какая разница? Я аккуратно, кончиками пальцев, оглаживаю грань повязки, не спеша отнимать руку. Мне уже не так страшно.
Всего несколько дней назад Морт оказался рядом и сумел меня поддержать, а теперь у меня есть хоть какой-то шанс помочь ему. Такими шансами не разбрасываются.
- Можно тебя попросить? - Я улыбаюсь кончиками губ. "Да, конечно".
И он просит меня съездить к нему домой, чтобы кое-что аккуратно перепрятать от любопытных глаз. История почти повторяется, только в прошлый раз Морт отправлялся в мою квартиру за своим же кольцом, покоящимся сейчас за воротом больничной сорочки. Теперь моя очередь. И я, естественно, не откажу ему в этой маленькой просьбе... Но я картинно морщусь и щурю глаза.
- Дай-ка подумать... Это ведь так сложно! Нет, наверное все-таки придется тебя целовать! - Сокрушенно вздыхаю, но тут же заливаюсь тихим смехом, - Ну конечно я смогу, о чем разговор? Только обещай, что в этот раз мне не придется перебираться через забор и выклянчивать у кого-нибудь ключ! А поцеловать я тебя могу и так.
Аккуратно наклоняюсь и, чтобы не приведи Господь, не потревожить и без того ненадежные, судя по всему, швы, оставляю легкий мягкий поцелуй на бледной до зелени щеке, успевшей зарасти жесткой щетиной. - Вот видишь?
Я искренне всем своим сердцем верю, что теперь все непременно должно быть хорошо. Что Мортимер выкарабкается, и мы снова будем подолгу гулять по городу, ездить на уже наш любимый дикий пляж, и как-нибудь Мррт все-таки сыграет мне на гитаре, а я напишу ему песню. Вот непременно напишу!
После отъезда Ноа в моем сердце образовалась щемящая пустота, которую, как мне казалось, не мог заполнить больше никто. Потому, что с Ноа не было любовных терзаний, непонятных недосказанностей, ревности и прочего. Зато с ним было весело, легко, и он знал меня настолько хорошо, насколько не знали даже мои мужья и бывший жених. Ноа не был моим мужчиной уже давно, но он был моим другом - и это было гораздо больше.
И вот теперь смешная шутка судьбы, но, похоже, в моей жизни появился еще один такой человек. И от этого мне еще сильнее было страшно его потерять. И мне, в сущности, плевать с высокой башни, что на эту тему подумают окружающие нас люди. От слухов никуда не деться. Слухи, они и сейчас вокруг нас. Роятся и жужжат, как мухи. Роятся и жужжат. Ну и пусть жужжат! К таким раздражителям быстро привыкаешь. Завистники, злопыхатели, да просто не в меру любопытные, в любом случае влезут и вопросят: "Ну как же так? У тебя же есть муж!" Но им же дела нет о том, что и как в моей жизни. И плевать им, какие именно отношения (если это вообще можно назвать отношениями) связывают меня с Эддингтоном, а какие - с Хантером. Им просто нравится осуждать. Осуждать, обсуждать, судить... Судей у нас вообще много. Буквально каждый первый. А правда им не нужна. Процесс важнее результата.
Зато она нужна мне. Правда. Ее знаю я. А пересуды пойдут лесом. Равно как и слухи, и обвинения. Кто-то снова донесет Чарли, что я бегаю в палату к тому самому мужику, который притворялся моим мужем? Да на здоровье! Наслаждайтесь, нам что - жалко? Нам не жалко, верно, Лемур?
И, конечно, я поеду в его квартиру, и спрячу эту коробку, и даже не буду в нее заглядывать. Друзьям доверяют. Захочет - расскажет и покажет сам. А потом я поеду к Гвидо и узнаю, а таким ли фанатиком был тот фанатик, что стрелял в Морта. Да, черт возьми, я ему никто, и мое мнение веса не имеет совершенно, Дон имеет полное право не держать свое слово... но я хочу убедиться в этом лично. А сейчас...
- Так что тебе спеть?

+1

7

Так сидят друг на против и разговаривают в поезде или в самолете совершенно чужие люди, плывут вместе с огромным лайнером сквозь ледяной шторм в глухой черной ночи, и никуда не уйти из шаткого купе с душным пыльным запахом древесины, заклинило ремни безопасности и не выпали кислородные маски, каюта капитана уже затоплена и кишит морскими змеями, от тел которых по всему миру идет нестерпимо громкий стрекот. Под звуки их жизни чужие друг другу люди встают и в ленивой сомнамбуле танцуют веселый фокстрот, стараясь перещеголять призраков, которым и дела нет уже до всего происходящего. Зашкаливает уровень пара в горящем раскаленном котле и вот-вот разорвется палубный паркет под ногами, порывом ветра снесет тлеющее крыло и выворотит обшивку, электронику, пассажирские кресла, полные умерших из-за лопнувших сосудов тел, встанет колом рельса, ударив в дно несущегося на полной скорости поезда, ничего не успеют заметить ни те, ни другие, ни та пара, что сидит друг на против друга…
Спой мне о том, что все хорошо.
Пока еще не поздно, то хотя бы успеть послушать.
Пока еще крыло летящего высоко над облаками самолета крепко держится на своем месте и нигде не искрит электропроводка, только готовясь к тому, чтобы разорвать в клочья многослойный металл.
Пока еще никто не заметил пробоины в борту и не нашел каюту капитана запертой изнутри, где в клубах поднимающегося пара обгорает тело в белой парадной форме.
Пока еще колеса поезда, растянувшегося длинною в жизнь, стучат на стыках рельс и ведут бесконечно далеко, только вперед и вперед.
Только бы успеть. В длительных поисках истины, веры и боли сделать передышку и припасть к ладоням женщины, у которой за плечами гибель миров и пепелища души - когда-то, презрев семейный уют, покой, мир, попытаться вернуть утраченное хотя бы на несколько минут. Конечно же это не подарит никакого облегчения. Не откроет новые возможности и не покажет обходной путь. Не научит забывать, как останавливать кровь и стрелять на бегу в спину того, кто пытался минуту назад отобрать твою жизнь. Не заставит вспомнить, что такое романтичность и каково это, иметь рядом человека, без которого уже невозможно жить. Но это подарит покой. Всего на несколько минут в больничной палате, в окружении равнодушных светлых стен и хлопкового постельного белья, этот шанс не просто послушать, но еще и услышать, вдруг станет для него клочком крепкой и устойчивой почвы, от которой можно распрямиться и пойти дальше.
Или это погубит тебя окончательно. Ты все себе придумал сам. Ее улыбку и этот взгляд, ее доброту и нежность, ее ласку, трепетность, свежесть...
Еще несколько дней назад он копался в документах, стараясь узнать об этой девочке все. Все, что было в ее прошлом и все, что есть в настоящем. Связи, отношения, чувства, которые хоть раз вырывались наружу, все до крупицы, что было только возможно собрать с остатками былых связей: чувствуя себя инвалидом, лишившимся обеих рук, он все равно искал и все никак не мог себя осадить.
...и эту ее душу. Без оков и без границ.
Стыд.
Неприятное чувство, которое не любит испытывать ни один взрослый, ни один ребенок на всем белом свете. Это значит, что тебя ткнули носом в твою же ошибку или указали на оплошность, которую ты так старательно пытался спрятать, лишь бы никто не заметил, не обратил внимания. Сколько раз за свою жизнь, непростительно долгую по меркам всегда молодой и всегда новой американской преступности, Мортимер Эддингтон оказывался в сложных, откровенно дерьмовых ситуациях? И не боялся. Только теперь, как мальчишка, впервые взявший за руку девочку на школьной вечеринке в младших классах, он боялся спугнуть маленькую птичку с мягким оперением, что присела ему на плечо.
Именно поэтому тебе пора перестать с ней общаться. Контактировать любым способом. Это приносит только вред: и тебе, и ей. В первую очередь тебе. Хватит. Тебе нужно поставить точку.
Ощущение тепла и умиротворение трескается, расшатываемое изнутри голосом, от которого вот уже сколько времени нет никакого покоя. Его звуки рвут клыками выстроенное поле безопасности, крошат какие-то неловкие, так и не успевшие окрепнуть желание, мечты, попытки, поступки, оставляя после себя привычный размеренный холод, такое правильное, точное, выверенное чувство, с которым и нужно жить. Уверенность и решительность часовщика, решившего во что бы то ни стало восстановить работу давшего слабину механизма, завораживала и пугала одновременно. Если бы Мортимер Эддингтон не был в разладе с собственной головой, то не задавался бы сейчас вопросами о правильности и неправильности - он бы попросту не подпустил к себе эту женщину, здраво не желая допустить своего утопления. А вместо этого он попался на крючок. Не соскочить, не вырваться, только можно еще побольнее ухватить зубами рыбака.
- Ты придешь ко мне в гости... - тихо улыбнулся Морт, давно живущий в окружении катастрофы. Не так уж и страшно, если вокруг тебя рушатся города и взрываются снаряды - куда страшнее, когда посреди всего этого спокойного и размеренно плывущего по волнам мира ты вдруг обнаруживаешь раскол в самом себе. Пока еще все хорошо, пока еще светит солнце и мимо проходят ничего не замечающие люди, да и сам ты еще толком ничего не успел понять, но это, то, что уже происходит, неумолимо и неотвратимо. Столь же тяжело и невидимо глазу, как оторвавшийся тромб. От одного удара сердца до другого проходит столько времени, чтобы уместилась вся оставшаяся жизнь, и от такого нелепого проступка судьбы происходит оглушительной силы и мощности взрыв. Его никто не видит и никто не слышит. Никто не пострадает.
Вот тут ты ошибаешься. Тебе, Морти, достаточно сделать всего один - один! - неверный шаг для того, чтобы поставить ее под нешуточную угрозу. Как долго битый временем и врагами мафиози будет прислушиваться к словам пусть и своей любимой, но все-таки просто певицы, даже не вхожей в дом, не имеющей отношение ни к его семье, ни к его Familia? Неделю, месяц, пока не с ней не случится какой-то беды или пока ему самому удобно именно прислушиваться к ее просьбе, а не поступать так, как поступил бы любой здравомыслящий человек на его месте?
- Ключи на тумбе лежат, там целая связка, - вместе с разбитым вдребезги телефоном. Кучка мелкого мусора, осколки пластика, место раскола, в которое угодила тяжелая револьверная пуля. Медленная на удачу того, кто еще планировал прожить хоть немного.
Оборви. Обруби. Пошли ее к черту для ее же блага! Все эти скачки с препятствиями вокруг Гвидо Монтанелли не приведут ни к чему хорошему и ты это прекрасно знаешь! Он придет уже не к тебе, а за тобой! Хватит!
Морт прикрыл глаза, когда девушка наклонилась к нему ближе - не поверил, затаился с легкой улыбкой на бледных губах. Такая вот дружеская шутка. Как розовый бутончик получить от той, кто все еще верит в возможное счастье и благополучный конец сказки.
Опомнись! Даже если не мафия, то муж! Дети!
Я могу помочь ей оставить того приемного ребенка, это не проблема.
Дело не в этом, Морти, дело вовсе не в этом! Если ты не успеешь погубить ее физически, то точно прикончишь в обществе, морально! Она просто девчонка, которая заигралась в сказки, но теперь другое время, вы - другие люди. Такие истории всегда заканчиваются одинаково.

Для того, чтобы заговорить, мужчине требуется приложить немало усилий.
- Спой мне о том, что все хорошо.
Не обращая внимания ни на чудовищную слабость, ни на робкие попытки заставить его лежать на месте, ни на строгое, встревоженное указание старушки Марты лежать без движения, Морт приподнялся на своих подушках, сел, сцепив зубы - не от боли, с ней успешно справлялась убойная доза обезболивающего, но от тяжести, которая тянула его обратно. С трудом выпрямив спину и подняв голову, он несколько секунд смотрел на Наташу мутным блуждающим взглядом, после чего встряхнулся, пришел в чувство.
- Наташа, - пауза. Собственный голос, как через зашкаливающую температуру, далекий, сквозь субфебриль. Тошное чувство от своих слов, которые вертятся на сухом языке. Отвратительней плевка в душу, истерики или пощечены было то, что девушка смотрели на него едва ли не как пастушки на явление Фатимской Богоматери. Он помнит такие картинки из детства. Прекрасные глаза напротив - совсем как с потрепанного календарика. Мортимер поднял вверх ладонь, чтобы Наташа не вздумала его перебить - каждый вдох и без того давался с трудом, чтобы вступать в споры, - я поклялся защищать тебя. Помнишь? Это кольцо - доказательство.
Он указал на украшение, висящее на цепочке, греющееся на груди девушки. Притихло, как совсем не при чем.
- Но...я не всемогущий. Даже наоборот, буду притягивать к...к... - он запнулся. Взглянул еще раз на Наташу, хмурясь, терзаясь, - к нам. Пожалуйста, будь осторожней. Если хочешь, если ты этого так хочешь, то все будет хорошо, но ты должна следить за собой и быть осторожной, чтобы это осуществилось. Слышишь?
Под ребрами соленая пустота, каверна, как дырка в нецелом зубе. Уже знакомое чувство. Пломба из зуба за тысячу баксов.
- Не пытайся спрятать меня за своей спиной, хорошо?
Попробуй обойтись без разочарования в самом себе. Поставь уже точку. Зачем ты снова все оттягиваешь?
Я не хочу уходить от нее.

Когда в голове начинает разгораться громкий звон, Морт сдается перед требованиями своего тела и снова ложиться на постель. Ни секунды раньше. Перед глазами повисает неопрятная, как рваная, пелена.
- Не нужно. Просто спой мне о том, что все хорошо, и тогда я справлюсь со всем остальным.
Пистолет под подушкой. Ему принесла его Марта, добрая душа.
Приоткрыв глаза, Морт посмотрел на Наташу снизу вверх и именно сейчас он выглядел как человек, который любуется. Без утайки и стеснения любуется девушкой, прибежавшей с другого этажа, тоже больной, тоже побитой, но сейчас такой близкой, как не был никто. Не любимой, не возлюбленной даже. Дорогой. Бесценной.
- Дай это обещание, Наташа Освальд. Прошу.

+1

8

Моя женщина служит
У Бога крупье
В казино "Мимолётный каприз",
Где при входе у стражи
Висит на копье
Моя никудышная жизнь.
Я её по привычке
Оставил в залог,
Получив за неё три гроша,
И молюсь, чтобы мне
Хоть чуть-чуть повезло,
Ведь это последний мой шанс. (с)

Если бы кто-то когда-нибудь спросил меня - какой была бы моя жизнь, если бы она сама была человеком, то я бы ответила, что жизнь - заядлая спортсменка.
Жизнь бросает тебя, как шарик в небезызвестной игре с говорящим названием пинг-понг, то и дело пребольно ударяя головой то об идеальную горизонталь стола, то о пружинящую вертикаль ракетки. Вертикаль-горизонталь, вертикаль-горизонталь. А еще она иногда, повинуясь какому-то случайному порыву или мимолетному капризу, роняет тебя на пол и закатывает в дальний угол. Непременно под стол, стул, или диван. В пыль. В гости к местному пауку. Паук живет в этом темном углу уже долго, равно как и его отец, отец его отца и десятки, если не сотни, паучьих поколений до него. И жизнь у него в этом углу очень сильно отличается от твоей. Никаких тебе вертикалей и горизонталей. Только пыльное кружево да редкие гости, такие, как ты. Ну а что? Метла с пылесосом сюда добираются редко, в конце концов, твоя жизнь - спортсменка, а не горничная. Никаких тебе вертикалей и горизонталей. И порой кажется, что было бы вполне неплохо поменяться со скучающим пауком местами, отрастить себе две-три лишние пары суставчатых ног и плести свою паутину в каком-нибудь тихом углу...
Но ты - только инструмент.
Вертикаль-горизонталь, вертикаль-горизонталь.
Тобой будут пользоваться. Пользоваться до тех пор, пока ты не придешь в негодность. Тебе даже не светит такая судьба, какая может постигнуть какой-нибудь счастливый мяч в бейсболе, на котором чужая жизнь оставит свой отпечаток в виде росчерка-автографа черным маркером. Эта закорючка даст мячу шанс попасть в чьи-то действительно ценящие и заботливые руки. В чью-то коллекцию, на почетное место. Но ты - не мячик для бейсбола, ты - шарик от пинг-понга. Тобой будут просто пользоваться.
Вертикаль-горизонталь, вертикаль-горизонталь.
А какой еще в тебе толк?
До каких пор ты будешь готова скакать вот так между вертикалью и горизонталью? Когда ты сломаешься, и тебя выкинут за ненадобностью? Что именно должно произойти, чтобы все было не так?
Не так.
- Нет.
Вертикаль-горизонталь. Вертикаль-горизонталь.
- Прости, Морт, но позволь мне самой решать.
Я имею на это право. Я и так позволяю и буду позволять тебе дальше просить у меня то, что не позволю просить кому-то еще. Но не проси у меня невозможного. Не лишай меня возможности побыть для кого-то полезной... пока я еще могу. Пока успеваю.
Хотя, кому я вру-то? Быть полезной. Это ведь из-за меня Морт оказался в подобной паршивой ситуации. Именно я всю эту кашу если не заварила, то, по крайней мере, ускорила процесс. Как там было? Горшочек, не вари! Так вот теперь я хочу иметь возможность хотя бы попытаться это все разгрести. Да. Я не имею веса, авторитета. Я не женщина-кошка, я не ведьма, чтобы исправить все щелчком изящно наманикюренных пальцев. Но моя спина пока еще в моем полном распоряжении. И это мое дело - кого ей, если что, прикрыть. Главное - успеть.
- Помнишь... Ты сам говорил - как Бонни и Клайд? Тогда не проси невозможного.
Бонни и Клайд. Посиделки на пляже. Кажется, это было вечность назад. Или две вечности? Тогда все казалось проще, и, кажется, появился какой-то смысл. Смысл жить, чтобы помогать ближнему, или как там в библии говорится? Никогда не была особо верующей. Теперь у меня этот смысл попытались забрать, обменяв на сомнительную радость. Спокойствия. Того самого пыльного угла. Уж лучше пусть будут все такая же идеальная горизонталь и все такая же ищущая вертикаль, чем остаться в один прекрасный момент совсем никому не нужной.
Ты, кажется, хотел, чтобы я спела?
- А здесь у нас будет столик.
На нем каждый день цветы в тонкой вазе.
И обои, мы поклеим их с первого раза,
Их потом разрисует ребенок.
Вот здесь мы поставим кресло,
В нем можно в промозглый вечер
Пить сладкий чай, зажигая свечи.
Чай - это очень полезно!
Вот тут предлагаю повесить полки,
Чтоб только правильные в них книги,
И безделушки, хранящие нашу память так долго,
И непременный сервиз, пускающий блики -
Мы не станем пить из этих кружек,
Просто чтоб любоваться, как у всех,
Как у правильных - показать успех
Стае перелетных друзей и подружек.
А вот здесь у нас будет окно -
Наша гордость. За ним самые яркие закаты.
И соседи за тонкой, почти картонной стеной,
Такие у каждого должны быть когда-то.
Ну а здесь будет дверь, крепкая, с круглой ручкой.
Какой же дом без дверей?
И запомни, какой бы жизнь не была кипучей -
Я тебя всегда буду ждать за ней.

Отредактировано Natasha Hunter (2014-10-02 16:44:44)

0

9

There are easy ways
To hurt someone
And easy ways
To leave someone behind
But think about what you might loose
No easy way to choose
It's so easy
Easy to be dumb
Easy to play numb

Мортимер не верил, что люди способны вовремя понять одну непреложную истину из многих: вот какая-то часть их жизни подходит, необратимо и уверенно, к своему концу. Даже если они пытаются быть принципиально честными с самими собой, даже если стараются отслеживать собственный каждый шаг и каждый вдох, они никогда не способны осознать этот факт своевременно и трезво. Даже когда все становится совершенно очевидно - не как два плюс два, а уже как одиножды один, - люди по-прежнему продолжают, что все еще можно вернуть. История из тех, от которых остается кисловатый привкус банальной обреченности в душе. Низкий жанр. Теряя что-то дорогое, что-то крайне необходимое им, люди готовы обманывать себя бесконечно, готовы поверить в то, что в жизни правят те же самые законы, что и развитием сюжета в телесериале и что им достаточно совершить всего лишь одно усилие и все вернется на свои места. Снова побежит стеклянное колесо звонкой французской карусели, вновь встанет в паз аккуратненькая шестеренка швейцарских часов, закрутится петля и замкнется провод. Без этой способности к уникальному по степени силы самообману вся человеческая цивилизация была бы еще безумнее, чем есть на самом деле, - так полагал Морт Эддингтон, живший на четыре фронта, ходящий по лезвию ножа несмотря на порезы и ссадины, занимающийся сам точно таким же самообманом, как и все его предшественники и последователи.
Но иногда правда прорывается сквозь все барьеры. Расходится по реальности острая сетка трещин, как если наступить после первых заморозков на скованную голубым ледком лужу. Если, думая о своем будущем, вы все это время старательно избегали этой правды, то результат будет сокрушительным. Она нахлынет на вас, как волны прилива, которые сметают воздвигнутую на их пути дамбу и разносят в щепки ваше убежище. Аллегория великого библейского потопа без возможности оправдаться, отбрехаться или попросту сбежать. С этого момента становится не важно, умеешь ли ты плавать и насколько долго способен обходиться без кислорода - твоя черта уже подведена и то, что ты заметил ее только теперь, уже только твоя проблема. Этот этап дошел до конца. Правда - мясорубка.
Слово «нет» ударилось об дно жестяного стакана для подаяний, ударилось лунными краями об его стенки и затихло, оставив после себя звонкое эхо. Достаточно щедро. У Морта было странное ощущение, что время каким-то образом растянулось.
Вот так вот, Морти.
В глазах начало темнеть. Медленно, так в театрах гаснет цвет. Увертюра Офен Баха, «Орфей и Эвредика», тускнеющий хрусталь под потолком, пыльные портьеры с грязными кистями, стертый паркет, разлетающиеся сквозняком листы с текстами, бутафорские ножи и шпаги, шляпы, кринолины, перья, пух, косточки вишни, бюстгальтеров, программки и бинокли. Криво висящая, накренившаяся фотография Мерелин Монро, на месте сексуальной родинки – огромная бородавка из черной икры. С золоченого багета свешиваются виноградные грозди и веточки салата. Гранатовый сок на полу трудно отличить от крови. Он закрыл глаза.
Прости, — невесело усмехнувшись, Морт, медленно кивая на вопрос девушки. Как Бонни Паркер и Клайд Бэрроу. Умершие в Луизиане под пулями десятка оперативников. Две тысячи миль отсюда. Рот у Морта внезапно пересох, стал сухим, безжизненным и горячим. На могиле маленькой Бонни осталась надпись, оставленная ее матерью: «Как все цветы становятся ароматнее от солнечного света и росы, так и этот старый мир делается более ярким от жизней, подобных твоей.» На могиле Клайда не осталось ничего. Бесценность и невостребованность - совершенно разные понятия, даже если пытаться заниматься убеждениями. В какой степени напряжения не выдержит твое сердце?
Я постараюсь, — он говорит ту фразу, которую ожидал услышать от Наташи, и чувствует себе при этом больше глупо, чем тоскливо.
Скоро станет так тихо, как бывает в феврале - когда тонкопалая кисть Мадонны только легла на чистый лоб, как коснулось течение времени сменяющегося сезона и вскоре на улицах притихшего города поселятся не вихрастые снежные бури, а промозглый, достающий до самых костей ветер, и оглушительная немота оттепели в нем, и нет ответа, и глубоко и ясно расступится вдруг високосная небесная высь - в щель разломанного восприятия скользит незримо милосердие - мертворожденный дождь. Вчера разгадан ребус и отданы долги. Проседают на кровлях, как хлебы, шапки съеденного снега. Ему бы дожить. Дотянуть хотя бы до первого снега.
Морти, а ты уверен, что она доживет?
Тайны, о которых лучшим было бы не знать.
Сказки, которым никогда не стать былью.
Медленно. Стагнация. Нет?
Иллюзорная стагнация. Точно.
Он пока еще может позволить себе расслабиться. Закрыть глаза, не журясь из-под не до конца опущенных век, опустить руки вдоль тела и слушать ее мелодичный, но такой усталый голос. Певчая птичка присела к изголовью кровати и, как в старой истории про механического соловья, старается прогнать душный черный морок и от него, и от себя. Слишком трудно быть сильной, когда твои крылья могут поднять только тебя, но и они уже давно устали, исчерпали весь запас в кратчайшие сроки. 
Ну а здесь будет дверь, крепкая, с круглой ручкой.
Какой же дом без дверей?
И запомни, какой бы жизнь не была кипучей -
Я тебя всегда буду ждать за ней.

Мысленно, беззвучно шевеля губами, он повторяет ее слова. Однако самообманом больше не занимается. Если дальше и ждет что-то действительно спасительное, то это случится явно не скоро.
А Наташа... ему будет трудно ее терять. Трудно отдаляться. Но придется. Всегда приходится чем-то жертвовать для того, чтобы пойти наперекор другому человеку. Чаще всего эта жертва - отношения. Реже - чувства. Практически всегда - частота общения и степень взаимопонимания. Неизменно - затаенная или явная обида на то, что все равно поступаешь так, как считаешь нужным, не считаясь с чужими интересами и спрашивая мнение только лишь для проформы. Далеко не всегда такие решения, принятые со скрепой на сердце, приводят к хорошим результатам, но ради того, чтобы и без того полная ядовитой опасности жизнь Наташи не обретала более скверный тон, Мортимер Эддингтон был готов пойти на все, что угодно. Он, человек, всегда ставящий себя превыше других, все еще имел остатки честности и верности. Было в этом что-то ироничное.
It's so easy to deny, to close your eyes
Attempting to deceive, and make believe
It's so easy to pretend, no consequences

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Если дышишь