vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Она проснулась посреди ночи от собственного сдавленного крика. Всё тело болело, ныла каждая косточка, а поясницу будто огнём жгло. Открыв глаза и сжав зубы... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » burning down the life


burning down the life

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Bernadette Rickards and Leona Cromwell
october 2014

http://media.tumblr.com/80db405182c6dd95e0411ad3ac39163a/tumblr_inline_min1c2CpSf1qz4rgp.gif

https://31.media.tumblr.com/c3f1e2f8aa2d040fc68d8276f4f984ba/tumblr_n94whhSOAd1tawdzso1_500.gif

No visible means of support and you have not seen nothing yet,
Everything's stuck together...
I don't know what you expect stare into the TV set,
Fighting fire with fire.
Она могла бы быть образцовой матерью и осуществить незримую мечту Леоны: печь по выходным блины и оладьи, читать малышу на ночь детские рассказы и маниакально шататься по магазинам с говорящими названиями из разряда "Мамин дом". Она могла бы... ключевая здесь, к сожалению, приставка "бы". Оставалось только ждать, когда в дверях появится депрессивный белокурый ураган. Несуразная, непонятная, в своем странном стремлении оставаться независимой от внешнего мира такими ужасными способами. Ни-че-го. Пе-ре-жи-вём. Два слова - четко и по слогам. В ключе любых размышлений об этом, Леона не могла осуждать Рикардс... наверное, только потому, что подруги для этого не нужны. Достаточно целого мира.

+1

2

И чтобы с вами ни случилось - ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным. (с)
Эрих Мария Ремарк

look

Говорят, это не больно. Женщина ничего не чувствует, обезболивающее распространяется по всему телу, накрывает сладостным сном, погружает в темноту. Лишь наутро может немного болеть живот, но каждый организм реагирует по-разному, этого не стоит бояться. Опытные люди делают все, как надо, за хорошую плату, само собой, проведут все по высшему разряду, не причинят вреда, и оставят возможность иметь второй шанс на….
Бернадетт закрывает глаза. Тяжело дышит, будто в легких не хватает воздуха, чувствует, как до сих пор боль стремительно разносится по телу при чересчур резких движениях, а голова сразу начинает кружиться, и теряется равновесие. Слишком рано женщина вышла из госпиталя, вырвалась из пристального присмотра врачей, а также убедила свою подругу Роданну в том, что ей больше не требуется госпитализация и особый уход, что она сможет сама себе помочь, если вдруг самочувствие резко ухудшится.
Женщина сидит на больничной койке в небольшой, но уютной палате частной клиники. Стены окрашены в кремовый цвет, висит несколько картин в позолоченных рамах, в одном углу – столик со стулом, в другом – телевизор, окно выходит на небольшой уютный сквер, весь усаженный цветами и невысокими деревцами. Пахнет лимоном и еще чем-то сладким, немного приторным, но в помещении свежо и тепло, и практически не слышно, как в другом крыле, в коридоре, то и дело, проходят врачи, пациенты, и из приемника играет приглушенная инструментальная музыка.
Врач – женщина лет сорока, невысокого роста со светло-русыми волосами и худым телосложением, приказала Рикардс прождать в палате не больше часа, хорошенько отдохнуть, настроится, подумать напоследок, правильный она делает выбор или совершает большую ошибку. Ушла, оставив блондинку наедине с самой собой, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Бернадетт думала о чем угодно, но только не о том, через что ей предстояло пройти. Она вспоминала, как она вместе со всей своей семьей отдыхала на побережье в далеком детстве, когда еще не было ее буйного и несносного характера, и родители с обожанием относились к своей средней дочери, тая на нее большие надежды. Приятное чувство ностальгии о прекрасном детстве, по подаренным куклам на Рождество и банановому пирогу на каждых выходных, женщина не может сдержать улыбки, когда перед глазами проплывает последнее воспоминание, связанное с теми недолгими временами.
Затем Бернадетт думает о том, какая была ее жизнь, если бы не та победа на кастинге и не побег из родного города с чемоданом в руках навстречу новой жизни и работе, которая за все пять лет приносила одно удовольствие. Для Берн это была даже не работа, а невероятно увлекательное времяпрепровождение, за которое еще платят далеко не маленькие деньги, и которое, плюс ко всему, приносит популярность в узких кругах. Женщина тоскует по тем временам, которые были самыми яркими, самыми счастливыми и самыми незабываемыми за всю жизнь. Казалось, она всегда останется в шкуре заядлой путешественницы и бродяги, у которой нет постоянного места жительства, официального трудоустройства на работе и собственной семьи. Одинокая, но счастливая женщина с ветром в голове и широкими крыльями за спиной. Она, наконец, обрела свой дом...
За два года Бернадетт успела понять то, что куда бы она ни поехала, ее домом всегда будет город Сакраменто, в котором она родилась и выросла, и в который вернулась даже после побега, что и определил в свое время судьбу этой американки.
Она сидит на кровати, сложив руки на коленях, и не двигается. Тяжело дышит, смотрит вперед стеклянными и уставшими глазами из-под длинных пушистых ресниц, а во взгляде намешан коктейль чувств, переживаний, что невозможно выделить что-то одного, что-то определяющее, говорящее за все, что происходит с этой женщиной.
Бернадетт просто сидит, и со стороны можете показаться, что она просто взволнована ожиданием и медленно ползущим временем, отделяющим ее от тяжелого, но обдуманного шага.
Врач сказала: посидите и подумайте, примите окончательное решение.
А все давно обдумано, и решение принято быстро, с твердой уверенностью и жестокостью, на которую только способна… будущая мать? Уже нет.
Час проходит на удивление незаметно, хотя на первых минутах казалось, что ожидание будет тянуться мучительно бесконечно. Врач уводит Бернадетт из палаты на подготовку, слегка придерживая ее за плечи, тем самым выражая свою профессиональную поддержку. Вряд ли она понимает. Осуждает где-то глубоко в душе, и видит перед собой обеспеченную, красивую, молодую, но замученную женщину, и сочувствует, не только, как врач, но и как человек. Как женщина…
Говорили, что это не больно. Так и было.
Бернадетт просыпается и ничего не помнит. Веки тяжело приподнимаются вверх, дают глазам увидеть знакомый белый потолок и закрываются из-за непривычно яркого света. Кости ломит, как и прежде, не из-за процедуры, а из-за аварии, от которой Рикардс до конца так и не оправилась за те несколько дней, что провела в госпитале. Во всем теле ужасная слабость, каждая клеточка тонет в широкой, мягкой, родной постели, сверху накинуто теплое одеяло, чувствуется, как из-под приоткрытого окна дует свежий осенний ветерок, раздувая, как паруса, светлые шторы.
Больницы остались далеко позади, кажется, что прошло уже много времени с тех пор, как Бернадетт сначала оказалась в госпитале, а затем добровольно на время легла в частную клинику. На самом деле прошло всего два дня, сорок восемь часов, и все это время блондинка провела в своей родной кровати, в своем доме, наконец-то, отдыхая.
Были сны яркие, обрывистые, картинки менялись одна за другой, и в каждой цвета сливались воедино, ни один силуэт не был четким, и где-то отдалено звучали голоса, каждый из которых был знаком, но по пробуждению и не вспомнишь, кому эти голоса могут принадлежать, и как они звучат на самом деле.
Рикардс приподнимается на локтях, отрывает тяжелую голову от подушки, и снова падает обратно, чувствует, как неприятная волна боли моментально накрывает череп, и также моментально растворяется и уходит в небытие.
Пусто. Ни слез, ни радости, ни переживаний, ничего нет. Как будто Бог оживил фарфоровую куклу, забыв наделить ее человеческими качествами, эмоциями, способностями. Женщина просто лежит в своей постели, смотрит вперед, устремив взгляд в потолок, лежит неподвижно, дышит редко, практически незаметно, если не приглядеться и не увидеть, как грудь, прикрытая одеялом, медленно вздымается от вдоха.
Неизвестно, сколько прошло времени. Бернадетт проснулась, когда солнце медленно заходило за горизонт, а теперь улицы были погружены в темноту. В комнате не было ни единой капли света, ее освещали только огни ночного города и взошедшая луна на поразительно ясном небе. За окнами, которые поставлены от потолка до пола, во всю ширину стены, виднеется невероятный пейзаж Сакраменто, погруженного в сумерки и светящегося миллионами огней. Ветер стал прохладнее и немного сильнее, чем было, но Бернадетт этого не чувствует.
Проходит несколько часов после пробуждения, и Рикардс медленно встает с постели, опускает ноги на махровый ковер, что лежит рядом с кроватью, не торопится полностью поднимать все тело, а через несколько мгновений аккуратно встает. Головокружения нет, в глазах не темнеет, равновесие держится, Берн не торопится делать лишних движений, и только когда удостоверяется, что может твердо стоять на ногах, идет вперед. Ходит по комнате, разминая свои мышцы, поначалу медленно, затем ускоряясь до привычного темпа. Рука тянется к включателю, и спальню озаряет свет от ламп, что бьет по глазам женщины, привыкшим за последнее время к темноте.
Она подходит к зеркалу. Видит перед собой себя, только заметно похудевшую, бледную, заспанную, щеки впали и скулы стали выпирать еще больше, мешки под глазами прошли, но сами белки были красноваты, но практически незаметно, если не приглядеться, как следует.
Бернадетт молчит. Ее пальцы впиваются в ладони, взгляд смотрит вперед, но не на свое отражение, а сквозь него.
Она кричит. Так громко и отчаянно, что голос резко срывается, и крик постепенно обрывается, превращаясь в прерывистый стон, сопровождаемый рыданием и слезами, что катятся по холодным щекам. Быстро отходит назад, хватается за голову и резко падает на пол, больно ударяясь копчиком, но это боль остается незаметной…
Говорили, что будет не больно. Они солгали. Телу было совершенно не больно, операция прошла успешно, а кости болят лишь потому, что несколько дней назад она попала в аварию и полностью не восстановилась после нее. Но душа болела так, будто ее рвали сотни сильных рук и драли тысячи острых когтей, превращая ее в окровавленные клочья. Сердце билось о грудную клетку, горячая кровь растеклась по венам с предельной радостью и наслаждением, оживляя женское тело, перенесшее за несколько дней невероятное количество страданий.
Бернадетт больше не кричит, слезы текут по лицу, не переставая, они не сопровождаются всхлипами, рыданиями, истериками.
Рикардс быстро поднимается с пола, стремительно спускается вниз, в гостиную, и идет к своему мини-бару, где хранит весь алкоголь, до самой последней капли, что может быть в этом пентхаусе. Рука тянется за бутылкой бурбона, что стоит в дальнем левом углу на верхней полке. Наспех снимает фольгу и вытаскивает пробку, а затем делает несколько больших глотков прямо из горла. Янтарная жидкость обжигает горло, Бернадетт морщиться, а затем наслаждается тем, как по всему телу проходит тепло, как алкоголь попадает в кровь, и слезы сразу прекращаются.
-Все будет хорошо, - тихо и хрипло говорит Берн, отпивая из бутылки выпивку с такой легкостью, будто пьет обыкновенную колу. – Все. Будет. Хорошо.
Будто сошла с ума. Она что-то еще говорит, ходит по залу, и половины жидкости в бутылке будто и ни было. Первое, что выпила женщина за последние два дня, оказался старый бурбон.
Она будто не знала, куда податься, пила, ходила по комнате, нарезая круги, мысли путались, и постепенно боль стала отпускать, только мышцы в теле немного гудели. А душа успокоилась, принимая на себя алкоголь, что поглощала блондинка, как самую обычную воду.
Странно, но выпивка более-менее привела американку в чувства, и та быстро приняла решение, что ей делать дальше. Сна не было ни в одном глазу, она выспалась за весь последний месяц, что провела на ногах, погружаясь в работу над своим бизнесом.
Сходив в душ, накрасившись, уложив волосы и одевшись, Берн схватила сумку, в которую кинула бутылку ирландского скотча, который держала для особого случая, выскочила на улицу, нашла припаркованную машину и села за руль.
Безумная. С невероятным желанием двигаться, нет, лететь вперед, он заводит автомобиль, выкуривает сигарету, пока ждет, пока он прогреется, а затем давит на педаль газа, выруливая на дорогу.
В душе бушуют различные эмоции. Боль постепенно принимает разные формы: эйфория, расслабление, затем непреодолимое желание делать что угодно, лишь бы не сидеть на месте, а потом снова боль, уже не такая мучительная, как в первый раз.
Машина летит по полупустым дорогам, ловко выруливая из-за поворотов, объезжает чужие авто, и, слава богу, пока Бернадетт держит путь к пункту назначения, ей на хвост не садится патрульная машина, не останавливает и не замечает в крови немалую дозу спиртного.
Все происходило так быстро. Вот Рикардс паркуется возле многоэтажного дома, на автомате, по памяти заходит в нужные двери, поднимается на нужный этаж, идет к нужному входу и жмет на звонок, не отпуская пальца с кнопки. И опускает его только тогда, когда на пороге появляется красивая женщина. Леона Кромвель. Самая близкая подруга во всем городе, единственная женщина, к которой она может поехать в данной ситуации.
-Леона! – громко восклицает Бернадетт, широко улыбаясь, и вваливается в квартиру на высоких каблуках, удивительно твердо и уверенно держит равновесие, в таком-то состоянии. – Я хочу пить. Я хочу набухаться в жопу так, чтобы нахрен забыть эту ночь, и кто я такая!
Достает из сумки скотч, всучивает в руки своей подруге и смеется.
-Мне теперь можно, Леона, - хрипло добавляет блондинка. Широко улыбается, а затем резко улыбка пропадает с лица, когда руки ложатся на плоский живот, впалый из-за трехдневного голодания.
-Там пусто, - практически шепотом говорит Рикардс, закусывает губу, а затем, молча, прислоняется спиной к стене, откидывая голову назад. – Пусто…
Больно. Слишком много плохого случилось за последние несколько дней, жизнь повалила Бернадетт на лопатки и причинила столько боли, сколько может причинить одна лишь жизнь, одна лишь судьба.

Отредактировано Bernadette Rickards (2014-08-29 17:43:09)

+1

3

look

https://33.media.tumblr.com/cb6fbd0aee172808276f71995aeb8e6d/tumblr_na7iglkj6b1seils1o1_500.gif

Осень. Что хорошего приносила вам когда либо осень, кроме дождей, авитаминоза и бесконечного насморка? Леона Кромвель была в восторге, например. Лето вгоняло ее в summertime sadness по известным причинам. Вот уже на протяжении почти семнадцати лет, она с горечью в сердце и проклятым комком в горле вспоминала лето, когда умер Гаспар. А за ним вместе, растворяясь горькой пилюлей в горле, юная мечтательница. У нее было удивительное умение множить ненависть внутри себя, и когда та достигала нужной температуры кипения, доливать ледяной воды, подавая ее холодной. Оно доведено ею до совершенства просто потому, что такие люди, как леди Кромвель совершенно не умеют прощать. Даже начав новую жизнь здесь в Сакраменто, у нее не получалось вычеркнуть былые воспоминания и попросту отпустить прошлое. I'm the ghost in your house. Calling your name. Часто снился, брал за плечи и просил прощения за то, что так и не смогла никого полюбить сильнее. А она не простила. Ну, не получается. Хоть, приходи еще сто лет. Леона помнит каждое прикосновение, каждое слово, каждый жест; ее феноменальная память сыграла с ней очень злую шутку. С некоторых пор, она даже мнит себя сумасшедшей; думает, что разговаривает с призраками. Но это все так неважно, незыблемо... лишь очередная попытка сбежать от подступившего одиночества, которое с каждым новым годом все ближе.
Вечер наступал на пятки, дождь не унимался... становился только сильнее. Она гуляла по квартире с old-fashion наперевес, до краев наполненным Black Label и проверяла закрыты ли окна. Огонь разожженного камина красит гостиную в приятные, мягкие, но немного зловещие полутона. Одной рукой она делает глоток виски, другой же судорожно роется в ящике с бельем в поисках махровых носков. Такую Леону увидишь не часто - домашнюю, в шортах и майке, без яркого макияжа и с отключенным мобильным. Редкий выходной удался на славу. Оставалось только включить старые баллады Metallica и засыпать, обернувшись старым пледом, привезенным из родной Ирландии. Несмотря на всю внешнюю холодность Кромвель, она была дико сентиментальной и трогательной женщиной, которая ценила приятные мелочи из детства. Ведь, мы сегодня явно моложе, нежели будем завтра. Она любила вспоминать и повторять эту фразу, многие из близкого окружения заучили ее.
Леона, находясь в абсолютно умиротворенным настроение, восседала на софе, по-детски поджав под себя ноги и наблюдая за театром теней. Черчилль вел себя непривычно не спокойно, бегал из стороны в сторону, громко мяукал, то и дело норовил поцарапать дорогой диван. Женщина даже несколько раз проверила - есть ли у него в плошке корм, или он просто голоден. Дважды убедившись, она поняла, что это все происки надвигающейся грозы. Тишину, разбавленную уютным треском дров, нарушает хлопок всегда открытой двери.
- Если вы грабитель, то учтите, я вооружена и очень опасна, - и это, действительно, было правдой. Кромвель исправно стреляла, имела разрешение на хранение огнестрельного и арсенал из двух или трех пистолетов. Кроме этого, давайте дружно вспомним ее хладнокровный характер и поймем, что рука бы при выстреле не дрогнула. Но экшн сменился комедией, а позже драмой. Перед ней стояла всего лишь ее лучшая подруга Берни Рикардс. Не понимая в чем дело, женщина сжимает свои кулаки; если приглядеться можно даже заметить, как побелели от напряжения костяшки пальцев. Голова рыжей склонена набок и пристально изучает уже до тошноты знакомые черты Бернадетт. Иногда она мнила себя всемогущей, и представляла, что может пробраться подруге в голову. Ведь, можно сколько угодно строить иллюзии всевластия, петляя от собственного Ада по углам и прячась в чужом.
- Милая, давай оставим мусорную речь за пределами моего дома. Хотя, ладно, у тебя есть лимит еще на одно или нет... лучше два ругательства, - ей так нравилось ограничивать в чем-то людей и следить за тем, как они выкручиваются. "Мне теперь можно..." - словно удар обухом и женщина недовольно закатывает глаза, теперь уже безоговорочно понимая в чем же дело, - Ладно, у тебя безлимит, - добавляет сухо и без улыбки, пытаясь выработать в голосе оттенок снисходительности и искоренить укоризну. Черт возьми, Леона против абортов. Она любит детей и ей сейчас же хочется накричать, осудить, ударить и она напоминает заряженное ружье. Но, кто? Кто еще поддержит Рикардс, кроме лучшей подруги? Для нравоучений хватит целого мира. Она говорит, а эти колюще-режущие, звенящие нотки протыкают насквозь воздух, мысли; с каждой буквой, тело будто наэлектризовано квинтэссенцией отвратительных и противоречивых чувств. Больше всего ей хочется сейчас впиться пальцами во второе предплечье Берн и яростно трусануть. Сдерживается. Ощущает, как на ладонях образуются кровавые полумесяцы от ногтей, после чего разжимает ладонь.
- Говорят, это не больно, - грубым полушепотом произносит она, оттягивая вниз края футболки, в попытках сдержать свой праведный гнев, - Пойдем, я как раз откупорила бутылку Black Label, но выжрать ее в одно лицо не позволяла совесть, - сама толерантность. А что говорят в таких случаях? Мне так жаль? Как ты себя чувствуешь? А что, блять, не видно? За какие-то несколько минут, она успела рассмотреть впавшие скулы и потускневшие глаза Берн. Конечно, там теперь пусто. Зря, только она не указала на свое сердце.
- Зачем ты это сделала? - сквозь зубы едва удаются слова. Леона не поднимает глаз, медленно разливая виски по бокалам. Конечно, достучаться до человека на грани его безумия - сложно. Но ей хотелось, как же ей хотелось залезть поглубже, под ребра; выворачивать душу наизнанку, заставляя очнуться и не замыкаться в себе. Посмотрим, чем кончится этот вечер.

+1

4

Леона, как долго мы с тобой знакомы?
Хотя, они давно должны перестать считать годы и следить за временем, для Бернадетт эта рыжеволосая женщина, как ей кажется, всегда была неотъемлемой частью ее яркой и недолгой жизни. Она чувствует на себе этот пристальный и изучающий взгляд глаз цвета надежды, чувствует, как в квартире пахнет до невозможности знакомыми духами, естественно, дорогими и очень женственными, не приторно сладкими или едкими, какие сейчас встречаются все чаще и чаще. Самая близкая подруга, такая похожая на Бернадетт своим эксцентричным нравом и уверенной хваткой за самые лакомые кусочки, что предоставляет нам этот мир, и такая родная, словно старшая сестра, которой почему-то не было рядом раньше, а ведь она могла быть большой любимицей у родителей. Умная, решительная, явно не такая язвительная, вредная, идущая против системы, как их три другие дочери, которые так и не пошли на поводу у матери с отцом, желающие вырастить их такими, какими они представляли в своем жизненном сценарии, прописав все до мелочей. А Берн всегда считала себя приемным ребенком, ведь она больше остальных была не похожа на тех, кто подарил ей жизнь, ни внешностью, ни характером, и если ни поразительное сходство с сестрами, она бы, возможно, так и считала себя чужой в семье Рикардс. Самая вредная, самая непостоянная, совершенно не идущая на контакт с остальным миром, что всегда пытался диктовать тогда еще молодой девушке свои законы, правила и моральные устои, которым она так не желала подчиняться, ставя себя выше всего этого. Выше всего мира. Только дай ей Бог крылья за спиной, и молодая девушка с огненно-красными волосами взлетела бы до самых облаков, оставив где-то далеко внизу такой шаблонную и покорную системе жизнь. В те времена Бернадетт казалось, что она никогда не изменится и останется такой до самого последнего вздоха, что вырвется у нее из груди. Погибнет в автокатастрофе, разогнавшись до двухсот километров в час, умрет от передозировки наркотиков в дешевом придорожном мотеле, стоящим на трассе от Сакраменто до самого Сан-Франциско, или умрет в самолете, падающим с высоты птичьего полета. Умрет молодой, познавшей все радости жизни, которые только может познать молодая девушка, рвущаяся в бой каждый раз, когда сердце начинает полыхать ярким огнем желания и страсти, свойственной свободным и счастливым душам. А Рикардс была счастлива тогда, когда все в округе считали, что ее жизнь сгорает так же быстро, как фитиль на свече, и со временем останется лишь расплавленный воск, в котором и утонет тело этой сумасшедшей американки.
Она никогда не думала о своей семье. Одна только мысль о замужестве претила ей, ведь штамп в паспорте уже означал ограничение в свободе, и был лишь переходом из одной клетки, что называлась родительский дом, в другую клетку, что называлась дом молодоженов. Бернадетт любит отношения без обязательств, и, тем более, без цветочно-конфетных периодов, сопровождаемых романтикой и красивыми словами, готовые растопить сердце любой влюбленной девушки. А за свои тридцать два года женщина была влюблена дважды, но любовь не привела ни к чему хорошему, хотя сделала ее счастливой на недолгий срок, когда та позволила себе окунуться в свои чувства и ощущение полета только при одном виде мужчины, что находился рядом с ней.
Первая влюбленность заставила Берн принять одно из самых значимых решений в ее жизни, когда она отказалась от дальнейшей работы на телеканале, бросила дело, которое она любила не меньше, чем того, кто заставил расстаться с ним навсегда. То был мужчина в костюме за две тысячи долларов, на дорогой машине, имел квартиру в центре Нью-Йорка, дом в Бордо, в Амстердаме, в Лос-Анджелесе, он был красив и обаятелен. Мужчина мечты каждой наивной молодой девчонки, которая ведется на белоснежную улыбку и количество платиновых карт в кошельках своих избранников.
Бернадетт могла бы стать женой, но не смогла, несмотря на то, что любила человека, который, однажды, был пойман на измене, что послужило причиной побега блондинки практически из-под венца, но до сих пор она не жалеет о своем решении.
А затем был еще один мужчина. Он был, и до сих пор остается мужчиной ее жизни, к нему американка испытывала то, что обычно описывается в романах, показывается на экранах телевизоров, поется в песнях и кроется в рифме великих поэтов. Необъяснимое чувство, сравнимое с полетом или падением в глубокую пропасть, когда сердце подскакивает прямо к горлу, а дышать становится невозможно. Тот мужчина был яркой вспышкой, что ослепила Бернадетт глаза, а потом он остался где-то далеко позади, со своим багажом моментальной ненависти и злости, которая быстро переросла в сожаление о содеянном. Ах, как жаль, что прошлое не вернуть, и сколько бы оно ни случалось в дверь, оно всегда остается прошлым, которое так настойчиво и целеустремленно стремиться стать настоящим. А того чувства, что было вспышкой, больше никогда не будет, как и первой влюбленности, которую никогда не забудешь, но которая никогда повториться.
Бернадетт оставила бы ребенка, будь он от того самого мужчины, которого она любит всем сердцем, и которому готова доверить себя и свою будущую жизнь, что свяжет с ним и тем, что сидит в ее животе, развиваясь с каждым днем. Но этого мужчины нет, как и нет, и никогда не будет того, кто «подарил» Берн проблему, которая чуть не стоила ей жизни.
Она лежала на больничной койке в госпитале имени Святого Патрика, держа руки на животе, и не могла поверить, что где-то там, внутри, зарождается еще одна жизнь, совсем еще маленькая, не имеющая четкой формы, медленно и постепенно готовящаяся к тому, чтобы через девять месяцев появиться на свет. Этот крохотный плод отнял у Бернадетт последние силы и возможность держаться на ногах, чтобы дальше продолжать заниматься делами, связанными с деньгами, бизнесами, реставрацией, юристами, адвокатами и прочими лицами, что заняли больше места в ее жизни, чем друзья и родные. Она ненавидела его за то, что оказалась прикованная к кровати трубками и невозможностью пошевелить своим телом без отражающейся боли в каждой его клеточке, ненавидела, что он отнял столько времени и дал потерять столько возможностей, который, возможно, помогли быть быстрее дойти до конца всего безумия, творящего вокруг. Он стал обузой сразу же, как Рикардс узнала о нем, и не было ни капли милосердия и доброты в этой женщине, когда она твердо и уверенно, хоть и со слезами боли на глазах, приняли решение избавиться от него.
Где-то в глубине души Бернадетт живет материнский инстинкт, как же тогда она решилась бы взять под опеку свою племянницу, которая уже давно выросла и стала совсем взрослой, и усыновить шестилетнего мальчика, который лишился родителей в один миг. Но иметь своего ребенка от неизвестного мужчины, что был в баре в ту ночь, когда Берн решил расслабиться и повеселиться, как умеет, она не могла. Веселье переросло в то, что без слез, боли и холодной уверенности невозможно прекратить.
-Я оценила твою щедрость, - с усмешкой ответила женщина, и голос по-прежнему был хриплым, севшим от того крика, что послужил началу нервного срыва, который еще даст о себе знать. А ведь Рикардс никогда не знала, каково это – чувствовать себя глубоко несчастной на протяжении длительного времени. Смерть сестры была ударом по самому сердцу, что оставил так и незажившие до конца раны, которые, порой, дают о себе знать, но даже они несравнимы с тем, что чувствует сейчас Бернадетт, стоя возле холодной стены в квартире Леоны, осуждающе смотрящей на свою лучшую подругу. Но было ли то осуждение? Скорее, непонимание, Берн прекрасно осведомлена о том, как эта рыжая женщина любит детей и хочет иметь своих, но не могла терпеть на себе этот взгляд.
-Ну, тело не болит, - блондинка коротко отвечает на слова Кромвель. – Как будто знала, что я приду, дорогая, - с улыбкой добавляет и следует за подругой. – Если у нас будут силы после твоего вискаря, примемся за моего ирландца, эта бутылка стояла у меня на самый крайний... Нет, особый случай.
А дальше Леона задает вопрос, от которого Бернадетт перекосило, и слова в горле встали комом, сердце больно ударилось о грудную клетку от непонятного волнения.
Чего та ожидала, Берн? Тебе было не избежать этого вопроса.
Кромвель ставит два стакана рядом с только что начатой бутылкой алкоголя, а женщина все молчит, то ли выжидает правильной мысли, то ли пытается держать себя в руках и не сорваться на единственную подругу, к которой она могла пойти после всего, что произошло.
-Ты представляешь меня матерью, Леона? Посмотри на меня, - хрипло спросила Бернадетт, наблюдает, как янтарная жидкость разливается по стаканам, и как отстраненно подруга этим руководит, смотря на блондинку. – Я одна. Мой бизнес пошел крахом после того ебаного урагана в июне, я сама там чуть не подохла, лежа под развалинами, а теперь двадцать часов в сутки, ежедневно, я делаю все, чтобы восстановить бизнес с нуля, понимаешь меня? Мне не нужен был ребенок от мужика, которого я даже не знала по имени, - высказалась Бернадетт, чувствуя, как одинокая слеза катится по щеке и быстро смахивает ее, пытаясь держать себя в руках.
Не смотри на меня так, Леона, прошу тебя. Я знаю. Я понимаю. Но ничего уже не вернешь…

+1

5

вдохновение

Представим на секунду, что было бы родись она в другое время, в другом месте; уберем с головы корону, оставим дворянский титул кому-то другому, забудем про Ирландию и богатых родителей. Что останется? Леона Айрин Кромвель. Сними с нее хоть всю одежду, забери ключи от машины и квартиры - она выкрутится, выживет. Врубит погромче заезженную eye of the tiger и рванет навстречу преградам. Ее хладнокровность и спокойствие достигало до уровня невероятных вершин; ее глаза редко проявляли какие-то эмоции кроме равнодушия; ее губы чаще источающие манерный говор, сегодня были искривлены в предательско злобной улыбке и на языке крутилось похабное "fuck it". Женщина чувствовала, как где-то внутри пошел надлом; в ушах звучал противный треск и раздирающий перепонки свист.
Безысходность. Потерянность. Война. Депрессия.
Что это? Прислушайся, так ломается твоя душа, просачиваясь наружу сквозь железобетонные стены твоих собственных убеждений. Снова. Уже, пожалуй, третий раз за тридцать шесть лет. Еще немного, вместе с проливным дождем просочиться другая, соленая вода... которую, ты, возможно, спутаешь с собственной кровью. Ведь, раненые души тоже могут кровоточить. Думала ли ты, что случившееся с Бернадетт настолько тебя тронет? Это, ведь, всего лишь аборт. Сколько их делают по миру в одни гребаные сутки? Это, ведь, ее выбор. Она не желала этого ребенка, как, например, хотела бы его ты. Она просто сказала "да" к хирургу. Короткое слово из двух букв, этого вполне достаточно, чтобы разрезать волосок чьей-то жизни. Помните слова Понтия Пилата: "...перерезать волосок может только тот, кто подвесил..." Странная и печальная ирония судьбы.
В настоящий момент, глубоко понимая всю тяжесть и квадратность собственных мыслей, Леона мечтала только об одном - отречься раз и навсегда от осатаневших желаний, разбить rocks об голову подруге. Нечто невидимое и воздушное полыхнуло адовым пеклом, медленно, как жидкий металл, разливаясь по венам и артериям.
Узлы расплетаются. К черту. Сто пятьдесят грамм, два кубика льда, лимон. Глоток. Выдох. Горький шоколад. Теперь, она упиралась в тугую кожу дивана, растягивая позвонки до щелчков и, наконец, могла смотреть подруге в глаза. Странный алгоритм помогал расслабиться, и набраться смелости, кто бы там и что не говорил.
- Ирландцы, ирландцы, - качает головой, и роняет не слишком словоохотливо; после чего добавляет, - Прожила двадцать лет в Ирландии, и могу сказать честно, их алкоголь гораздо интереснее нежели их мужчины, - не значили ли такие фразы, что Кромвель объявляет Рикардс свой осенний бойкот? Нет, ни в коем случае. Женщина послушно прятала под свое крыло все переживания и тайны подруги. Сейчас она была невольником или даже заложником, нуждающимся в психологической поддержке. Два года назад точно также сидела и Леона: глушила бренди в одну наглую рыжую морду, много курила и всхлипывала. Тогда умер ее отец - Джейкоб Кромвель скончался от сердечного приступа в своем кабинете; картинки старого ирландского кладбища мелькали, как кадры старого диафильма. И это, кажется, снова было лето... ну, еще бы... Она, ведь, так ненавидит лето. Отец ей часто снился; не так часто, как Гаспар, но иногда приходил побеседовать о том, о сём. А lady lion просыпалась в холодном поту, а в ушах только boom, boom, boom, boom. Чётко, всегда четыре раза. Ровно столько, сколько забивают гвоздей в гробовую доску. И она сжимала кулаки, зажмуривала глаза и рыдала, как ребенок от своей беспомощности; вспоминала, как с каждым ударом содрогались части ее души, как яростно билось об грудную клетку сердце - так сильно, что казалось бы следующий удар сломает ребра. Every time I close my eyes, it's like a dark paradise. Как и любая другая женщина, чьи чувства не атрофировались под гнетом эмансипации, Леона переживала. И, порой, сильнее, чем ей того хотелось бы.
- Знаешь, я настолько хорошо тебя знаю, что когда-нибудь обнаружу в своей голове расписание твоего менструального цикла, - женщина картинно берет с журнального стола пачку сигарет и пододвигает пепельницу поближе. Раньше, она была большой противницей сигаретного дыма в помещение; теперь, когда уже "под сраку лет" кому какое дело, где курить, - Единственное, пожалуй, чего я не могу понять - что я должна тебе сказать? - сосредоточенно-серьезная мина не покидает ее лицо. Глупо сейчас вдаваться в подробности, и оправдываться, что это не все не к месту, не ко времени, не к человеку, не к погоде... если постараться, можно найти еще кучу "не" и "но". Зачем? Что сделано, то сделано.
- Отговаривай я тебя хоть миллион раз, ты бы нашла себе оправдание. Так к чему разводить патетику? - коктейль раздражения и досады обжигал ее внутренности; и сейчас она разговаривает, не вынимая сигарету изо рта, из-за чего совершенно не выразительно шепелявит, - we were born to die. Кто-то раньше, кто-то позже, - и снова boom, boom, boom, boom от чего-то. Сгусток боли, оставшийся в больнице, где-то в банке на одной из полок, никогда не скажет свое первое слово, никогда не сделает первый шаг и вряд ли будет задавать вопросы: "Где моя мама?" Лучше уж так, чем она бы бросила его в каком-то детском доме. Надо же, полмира в одной банке. С целью пресечь оттенок исповеди, Кромвель добавляет, - тебе нравится осень?

+1

6

Но от всех чудовищ жутких я тебя поклялся уберечь.
Я не сплю вторые сутки, я точу алмазами свой меч.
Набираю из под крана как учила ты живой воды.
Я готов к смертельным ранам, но вопрос - готова ли к ним ты.

Больно при мысли о том, что Бернадетт потеряла шанс иметь самое большое сокровище для многих женщин этой планеты. Быть матерью – ни это ли мечта чуть ли не каждой представительницы женского пола, также мечтающей о семейном очаге и благополучии?
Для этой белокурой женщины, которая не может представить себя чьей-то женой и матерью кровного дитя, мечта кроется совсем в другом.
Она всегда мечтала быть самой собой до самого конца. Остаться Бернадетт Рикардс, какой она была, есть и будет, чтобы ни случилось в ее жизни, какие бы преграды не стояли на ее пути, и какие люди не появятся рядом с ней. Всегда та, что смотрит на мир с широко открытыми глазами и распахнутыми объятиями, готовая упиваться каждым ярким моментом, каждой красивой картинкой живой природы и городской суетой. В окружении друзей, близких и родных людей, но на самом деле одна, если присмотреться хорошенько. Помнится, как двадцатилетняя Берни Рикардс говорила, что никогда не будет зависима от трех вещей: денег, мужчин и государства. Ничто из этого не заставит ее идти против самой себя, быть несчастной или несвободной, находясь в двух шагах от свободы. Но тридцатидвухлетняя Бернадетт оказалась зависима от денег, которых катастрофически не хватало на восстановление бизнеса, от которого теперь уже никуда не было деться. Как, например, от проблем, которых всегда избегала женщина, но они несравнимы с тем, с чем она столкнулась в данный момент. Дни и ночи напролет она тратит лишь на то, чтобы договориться с поставщиками товаров о своевременной выплате долгов и о дальнейшем сотрудничестве с ней, как с надежным партнером по бизнесу, который еще никогда не подводил. Их не разжалобило то, что магазин был разрушен во время стихийного бедствия, и что товар невозможно было спасти, они требовали чертовы деньги, будто весь мир крутится вокруг этих зеленых бумажек, отсутствие которых приводило в бешенство поставщиков и вводило в безвыходное положение женщину. Бесконечные переговоры с юристами старшего брата, которые делали многое для того, чтобы помочь Рикардс, но определенного успеха до настоящего времени так и не смогли достичь. Адвокаты, которые намеревались найти лазейку в деле, но также, с каждым разом, терпли поражение.
Американка каждый день смотрит на свои собственные неудачи, на неудачи вспомогательных лиц, на всю ту кропотливую работу, что дает мелочные результаты, и постепенно сходит с ума. Прежняя жизнь стала казаться какой-то сказкой, и настоящая – реальностью, которую спустя столько лет Бернадетт смогла разглядеть в полной ее мере. Некогда веселая, оптимистичная, целеустремленная Рикардс превратилась в холодную, расчетливую и железную бизнес-леди, которая живет ради своего бизнеса, ради денег, о которых она думает большую часть свободного времени, как робот, как зависимая. Она не перестала гробить свое здоровье крепким алкоголем и большим количеством табака, выкуренного за день, но представить Берн, ведущую здоровый образ жизни невозможно. Кажется, что она вышла из утробы матери с бутылкой бурбона в руке и сигаретой зажатой в зубах. Это часть ее жизни, и она скорее умрет, чем искоренит ее из себя.
И она чуть не умерла. Тогда, врезавшись в фонарный столб из-за боли, что причинял ей ребенок внутри нее. Организм дал знать о том, что пора остановиться, что нужно взглянуть на себя в зеркало и увидеть изможденную женщину со стеклянными, бездушными глазами, огонь в которых она потушила своими руками.
На что она надеялась, когда ехала к Леоне под градусом, на высокой скорости с безумной мыслью просто бежать, пока сердце стучит о ребра и адреналин поступает в кровь – непонятно. Эта рыжая женщина одна во всем Сакраменто, к которой она могла поехать со своими проблемами и своей покрытой мраком жизнью. Сестра проявляла бы слишком много сочувствия, от которого Бернадетт просто воротит, мать повела бы себя, как мать, и корпела бы над дочерью, как над бесценным сокровищем. А Леона, такая резкая, прямолинейная, стала идеальным вариантом.
-Вот поэтому я у тебя сейчас, - со слабой улыбкой на губах отвечает блондинка, принимая стакан от подруги, и делает большой глоток, прикрывая глаза. – Ты единственная, кто знает меня чуть хуже, чем я сама.
Рикардс достает из своей сумки начатую два дня назад пачку сигарет и делает первую за последние сорок восемь часов затяжку, которая доставляет наслаждение. Она тянется рукой к пепельнице подруги и подвигает ее на середину столика, чтобы сбросить пепел, а затем делает еще один глоток виски.
-Ничего не надо говорить, Леона, - резко отзывается американка хриплым голосом, - Мне не нужно, чтобы ты что-то говорила насчет…всего, что произошло. Я знаю, что ты думаешь, мне не нужно слышать твои мысли, чтобы понять их.
Слишком громкие слова для пьяной женщины, которая страстно желает забыться и утопить все свои проблемы в алкоголе, но каждое ее слово – правда. Бернадетт смотрит на подругу и читает в ее глазах все, что она думает о ней, что она сделала. Она знает этот взгляд, который говорит больше, чем тысяча слов.
-Я не оправдываюсь. Тому, что я сделала, нет оправдания, - сухо отвечает на вопрос Леоны американка. – Между жизнью ребенка и своей жизнью я выбрала себя.
Вот она, настоящая Бернадетт, думающая только о себе, когда иной выбор может обернуться против нее самой. То, что сейчас причиняет ей боль, через какое-то время будет лишь плохим воспоминанием, станет лишь той ступенью в жизни, которую он переступила с особой сложностью.
Рикардс берет бутылку и наливает себе в стакан новую порцию янтарной жидкости, отпивает, делает небольшую затяжку. Уже на автомате, по привычке.
-Осень готовит нас к холодам. Время размышлений и холодных вечеров, - говорит Берн. – Но больше я люблю лето.
Дитя лета.
-У тебя все хорошо? – сипло, тихо спрашивает Бернадетт, наклоняясь к Леоне поближе.

Отредактировано Bernadette Rickards (2014-08-31 19:03:01)

+1

7

Стріляй! Скажи чому боїшься ти
Зробити цей останній к р о к?


Если всё так отвратительно... почему бы не пустить себе пулю в лоб прямо здесь, в этой гостиной? У нее даже есть все необходимое; нужно только выбрать, что больше по душе - глок, револьвер или охотничья двустволка. Хватит вести себя, как треснувшая посуда в сервизной композиции; хватит ныть о том, как не сложилась жизнь. Черт возьми, жизнь не сложилась у маленького зародыша на полке, а у тебя тупо проблемы. Они требуют времени, затрат и терпения... но они решаемы. А эта ситуация теперь только унылый фрагмент из прошлого, связанный с бессоницей, острым чувством вины и... похотью. Конечно же, похотью. Без плотских утех ничего бы не получилось. Все-таки, с каким упоением люди совершают глупости, и с какой горечью за них расплачиваются... К слову, Кромвель начала перебирать в своей голове - делала ли она что-нибудь такое, о чем до сих пор жалеет. Ее жизнь напоминала механический маятник в часах с боем. Всё до обыденности просто, одинаково и как по нотам. Порой она чувствовала себя заведенной мышью, которая бегает по одному и тому же маршруту. Батарейки у таких вещей садятся, как нельзя быстро. Америка подарила ей свободу, но в то же время, Леона попала в бесконечное денежное рабство. Привыкшая жить по расписанию, она порой срывалась сама на себя; начинала разговаривать сама с собой и вообще последний психоаналитик заявила, что еще немного и ее придется отправлять в реабилитационный центр. На такой выпад, Кромвель только ухмыльнулась: "Смотрите, чтобы я вас в нокаут за такие слова не отправила!" Так уж случилось, что у Леоны достаточно стойкости, вредности и цинизма, чтобы вытащить себя из клоаки собственной жалости, в конце концов, то что она получила взамен своей жизни в Ирландии вполне ее устраивало и было прекрасной альтернативой для людей, которые не обзавелись своей семьей до тридцати.
- А, давай, я вложусь в твоё "дело". Что там? Магазин одежды? - резко выпаливает женщина, приобретает вертикальное положение, приговорив последней затяжкой окурок вминает его в хрустальную пепельницу. Никотиновое амбре, похоже, въелось в стены, в густой ворс ковра затесалась пепельная сажа, - Мне, как раз некуда потратить папино наследство. Я уже жертвую его направо и налево, а там еще как минимум на половину дворца турецкого хана, - когда шторм утихает, она отворяет окна и впускает в комнату относительно свежий городской воздух вместе с отдаленным шумом улиц. Именно за это, она и любила дожди - за запах мокрого асфальта и свежей травы; за темное, беззвездное небо по ночам и яркий лунный свет; за спокойствие, наступающее после. Если вы не видели настоящей грозы, вам никогда не познать глубину человеческой души. Леона криво усмехается, разворачивается на носочках и "мостит" свои вторые "девяносто", а может быть и "девяносто пять" на подоконник.
- "Тщеславие - мой самый любимый из грехов. Он так фундаментален. Самолюбие, как естественный наркотик", - зачем-то цитирует любимую фразу Аль Пачино из кинофильма "Адвокат дьявола"; в общем-то, попадает в цель и пытается словить бесстыжие глаза Рикардс. Соображает, что они обе через чур порочны, чтобы учить друг друга жизни. Она глубоко вдыхает тяжесть воспоминаний, пытаясь абстрагироваться и понимает - порой их хочется просто сплюнуть на лакированный ламинат. Её состояние варьировалась от "я-такая-несчастная-не-верю-в-любовь" до "потому-что-все-вокруг-идиоты-одна-я-умная". Грешила тем же, чем и Берни, - Я ненавижу лето, - вздрагивает и делает прыжок с подоконника; резко хватает свой бокал и делает пару глотков, - Знаешь, вера в то, что наше человечество НЕ в глубокой жопе пропадает именно летом, - тонкий, как волос, нерв натягивается струной. Всего один взгляд на свое отражение в плазменной панели и lady lion терялась. Уже не та двадцатилетняя девочка; уже не те глаза полные страсти и вдохновения. На ногах проявляются жировые отложения; на лице парочка мимических морщин; корни приходится все время подкрашивать, так как проступает седина... а она все еще не наделала тех самых приятных глупостей, которые будет вспоминать в свои семьдесят, сидя в кресле-качалке со спицами в руках.
- Давай, напьемся и поедем кататься на моей машине? Или искупаемся голышом на городском пляже в выходной? Или разобьем битой тачку какому-нибудь твоему или моему бывшему? Украдем животное из зоопарка? - Кромвель растерянно хватает мысли, которые потрясают воображение своей дикостью и несовместимостью с реальностью. Внезапная вспышка и желание буйствовать выглядит несколько смехотворно. Ей хотелось, черт возьми, внепланового безобразия - чтобы с проблемами, и желательно не входило в перечень дел ее органайзера. Даже стало неприлично весело от самой собой... а потом непреодолимо грустно, - Мне кажется, что каждый гребаный день, я медленно умираю. Сегодня мы моложе, чем будем завтра, Берн. Понимаешь? Родители дали мне жизнь, любовь к литературе и тонкую натуру, плачущую по первой глупой любви. Себя такую, как сегодня - я сделала сама. И себя такую, мне хочется уничтожить, - мелкая дрожь сотрясает плечи, захватывает грудную клетку, после чего горячим выдохом обжигает связки, освобождая проход для истерики. Леона давит этот ком, спокойно прикрывая глаза. Все предложенное было нелепо и никак не вязалось с ее ежедневными гонками на выживание и шипящей суетой. НЕвозможно. НЕреально. И никогда этого не будет. Протрезвей, милая Леона.

+1

8

это повод спросить у кого-нибудь: "как твоя осень?".
это повод нырнуть с головой под квадрат одеяла.

мой Сентябрь, поправляя мне волосы, весело спросит:
"ты со мной не жила, помнишь, как ты со мной умирала?"

Где-то там, за чертой этого города, кроется совершенно другая жизнь, ради которой Бернадетт готова пойти на все. Она избавит себя от лишнего груза, что тянет ее на дно, в самое болото, если сбежит сейчас же в далекую местность, что находится за тысячу километров отсюда, прихватив с собой необходимые вещи в дорогу и деньги, которых хватит на спокойную жизнь. Хотя бы на месяц, чтобы забыться, уйти от своей настоящей, жестокой, бьющей по самым больным местам жизни, и уйти туда, где все совершенно по-другому. И люди разные, и закат имеет темно-багровые, а не ярко-красные оттенки, и ветер дует теплый, а от земель исходит жар. Может, там будет лучше до тех пор, пока женщина не выйдет из забвения, и не вернется туда, откуда сбежать навсегда она не имеет сил, решимости и возможности. Туда, где живут все люди, которых она любит, кто ей дорог. Туда, где она имеет дом, куда всегда можно вернуться, и бизнес, который отстраивается с таким большим трудом, но все-таки имеет шансы быть…
Вскоре вся одежда пропахнет сигаретным дымом, и на волосах, вместо приятного и мягкого аромата духов будет запах табака. Алкоголь не жжет так, как прежде, он приятен на вкус, но им не хочется наслаждаться, его хочется пить, опустошать стакан, в котором он плещется, до самой последней капли, а затем рука сама тянется к бутылке крепкого добротного виски. Бернадетт тушит первую сигарету и достает вторую, бросая окурок в пепельницу.
-Не смей вкладывать деньги в мой бизнес, Леона, - холодно и резко отвечает Рикардс, морщась от резкой боли в боку, который она ударила несколько дней назад, вываливаясь из своей помятой машины, влетевшей в столб. Это было лишь необдуманное и быстрое движение тела вперед, после услышанных американкой слов, но ощущения такие, будто нож вонзили прямо до самых костей в том месте, где сейчас было огромное красное пятно от непредвиденного удара.
Нервы напряглись до предела, еще секунда, и Бернадетт взорвется, как бомба замедленного действия, чувствуя, как в жилах закипает горячая кровь, а злость накрывает волной с ног до головы. Ей плевать, смотрит ли на нее подруга на блондинку, которая согнулась пополам и теперь мучается от ломающей кости боли, все вокруг резко покрывается туманом, скрывающим реальность.
Бернадетт не жалеет себя. Она ненавидит себя за глупость, легкомыслие, веру в то, что связь с мужчиной на одну ночь не может закончиться плохо, раз такого никогда не было за много лет ее похождений по барам и клубам в поисках хорошей выпивки и связей без обязательств. Ей это нравилось, нравится и сейчас, ведь как хорошо получать удовольствие и не давать за него что-то взамен. Сейчас эта мысль вызывает лишь раздражение и сожаление, ведь за столько она так и не поняла, что все имеет свою цену.
Сквозь туман прорезался голос Леоны, она что-то говорила и упоминала бизнес, явно не обратив внимания на молча согнувшуюся пополам подругу, которая пробыла в таком положение не больше тридцати секунд.. Но, как известно, порой секунды могут превращаться в минуты.
-Я не стану принимать от тебя помощи, да еще и финансовой, - резко и холодно ответила Берн, поднимая голову с колен. Щеки раскраснелись, глаза были немного потерянные, а взгляд бегал, будто пытался зацепиться за какой-либо предмет в этой комнате. Странное ощущение потерянности для женщины, которая всегда умеет быть уверенной и стойкой даже в самых неисправимых ситуациях, но даже на этой у нее не было сил.
Перестань быть тряпкой и соберись! Никогда в жизни ты себя не жалела и сейчас не будешь, это лишь трудный период в жизни, который надо пережить, вот и сделай это, а не растекайся, как масло по сковороде.
-Есть человек, который в скором времени ссудит меня кое-какой суммой денег, больше я просить не собираюсь, - добавила американка, отпивая из своего стакана янтарной жидкости. – Может, под конец я сдохну, или буду сидеть под капельницей на открытии магазина, потому что больше не попрошу помощи со стороны.
И вот так всю жизнь, Бернадетт принимала помощь столько раз, что можно сосчитать эти случаи по пальцам, но эта помощь была принята в таких ситуациях, когда она на время теряла всю уверенность и надежду, которые, порой, хлещут через самый край.
-Для каждого есть свое привычное время и свое привычное место, - отзывается Рикардс, не желая спорить с лучшей подругой на такую глупую и несуразную тему, понимая, что каждая все равно будет стоять на своем до самого конца. – Мне лето напоминает о далеком детстве, которое пахнет свежескошенной травой и соленым морским воздухом. Лето для меня та пора, которая дарит мне надежду. Мне глубоко плевать, в какой жопе наше человечество, когда я чувствую, как солнце касается кожи, волны прибывают к берегу, а из ларька чувствуется запах сладкой ваты.  В эти моменты я счастлива, и срать я хотела на остальной мир.
Бернадетт осушила свой стакан и затянулась сигаретой, чувствуя, как табачный дым щекочет горло. Тридцать два года, не замужем, опека над племянницей и усыновленный мальчик шести лет отроду, а душа хочет снова быть свободной, как в прежние времена, вот только их уже не вернуть.
Леона начала говорить и говорить, с таким упоением, что Рикардс заслушалась, пока наливала себе в стакан новую порцию виски и чувствовала, как начинает пьянеть еще сильнее, как энтузиазм лучшей подруги захватывает и ее саму. Такая резкая волна желания и адреналина, что Берн сразу вытянула спину, в глазах снова появился огонь, чего не было уже очень давно, а стакан тут же был отставлен в сторону.
-Милая Леона, как же ты права! – воскликнула Бернадетт, подскакивая на месте. – Время – это бесконечный поток, вода, для которой не существует препятствий, и глупо его упускать, сидя в квартире и жалуясь на собственную никчемность. За последнее время жизнь меня поимела так, что я чуть не покончила с собой, но я ведь жива! И ты жива, Леона, какая разница, сколько тебе лет? Пойдем, прошу тебя, давай сотворим что-то безумное!
Бернадетт была похожа на умалишенную, психически больную, что не могла сидеть на месте и выплескивала свои эмоции наружу, хотя еще минуту назад валилась с ног от усталости и боли. Женщина потянула за собой подругу, захватив попутно сигареты, зажигалку и опустошенную наполовину бутылку виски.
Они быстро оказались на улице, и чувствовалось, как холодная осенняя погода дает о себе знать, и ветер обдувает разгоряченную кожу, в то же время отрезвляет разум блондинки. Нездоровый перепад настроения, ведь несколько секунд назад она была готова свернуть самые высокий горы, а теперь стояла посреди улицы, беспомощно опустив руки, с потерянным взглядом темно-карих глаз.
-Что мы делаем?.. – вдруг задает вопрос Берн и поворачивается к Леоне, растерянная, поникшая, будто из нее моментов высосали всю энергию. – Это глупо. Глупо, какая же я дура.
Невозможно объяснить это состояние, и также невозможно его понять.

+1

9

Ми не спали всю ніч, розбудили слова,
Ми не хочемо більше ділити на два.
Ми не будемо так, як то було завжди,
Не буває в болоті смачної води.

Тёмные глаза напротив светло-зелёных; непостоянная Берн и ходячий "органайзер" Леона; столкновение темпераментов или же простая дружеская совместимость. Тяжело держать себя в узких рамках, когда можешь кинуть к ногам целый мир.    На данный момент, Бернадетт съедала финансовая сторона, и по всей видимости, она расценивала помощь Кромвель, как оплеуху. Наверное, в этот момент, железная леди еще больше ее зауважала. Нет ничего более отвратительного, чем соглашаться с собственной слабостью.
Никогда ничего не просите. Никогда и ничего. В особенности, у тех, кто сильнее Вас. Сами все предложат и сами все дадут! - хоть, Кромвель и была католичкой, как и все ирландцы дворянского происхождения, но очень уважала эту цитату. Несмотря даже на то, что фраза скорее относилась к Торе, нежели к Библии(Тора трактует утверждение о том, что Бог создал человека по своему образцу, поэтому человек должен уподобиться Творцу в созидании. То есть, должен работать.) А Леона пахала. Пахала, как ломовая лошадь. И порой, с некой завистью смотрела на всё того же Морта - он занял роль свободного художника, а она "подсаживала" его на очередной контракт; если у нее график забит, то какого чёрта кто-то прохлаждается?
В случае с Рикардс, всё было куда прозаичнее. Берни точно также погрязла в собственных амбициях, а дни уходили всё также невозвратно; и хоть, оглядываясь назад, она не жалела об упущенных возможностях, потому что ухватилась за каждую. Но в любой истории, что-то нужно приносить в жертву. И если счастливые замужние бабы, которые пекут пироги по выходным и водят детей в школу жертвовали своей карьерой; то здесь было в ровной степени все наоборот.  Две одинокие женщины поставили крест на семейном благополучии. Зато теперь Леона могла восседать сверху дивана, который стоил целое состояние и наблюдать за танцующим пламенем камина; black label, вишневые сигареты, "джобсофон" последней модели и, естественно, каждый год менять машину. Статусные вещи - не более того. Напоминают о том, что нужно держаться на высоте и никогда оттуда не спускаться.
- Мне кажется, ты излишне драматизируешь. Нет ничего плохого в помощи. В особенности, когда тебе ее предлагают сами, - шепчет, разглядев внезапно похолодевший взгляд Рикардс; полумрак сгущал краски, а алкоголь лишал женщину наблюдательности. Возникает непреодолимое желание разрушить тишину звуком мощных колонок, и какой-нибудь олд-скульной рок-балладой. Но снова - "что подумают обо мне люди?" Я, ведь, уже не в том возрасте, когда соседи жалуются в полицию, а это только подчеркивает твою крутость.
- Мое лето другое - умерла моя первая и последняя любовь, кончина отца и еще куча других происшествий, которым я придаю слишком большое значение, - помните ли вы, как в далеком детстве доводилось искать убежища от кромешной темноты? Помните, какую защиту давал горящий в коридоре свет? Как легко удавалось родителям вырвать нас из лап отвратительного чудовища, живущего в шкафу? Л-е-г-к-о. Теперь, все было кардинально по-другому, и с кошмаром приходится бороться в одиночку, хотя... - А покажи мне свое лето, - символично добавляет Кромвель, пропуская мимо ушей крики Бернадетт о совершение какого либо сумасшествия; кажется, именно сейчас она дала свое согласие.

Давай, залишимо більше для нас!
Давай, ми зможемо більше для нас!
І нехай знає весь світ:
Називай місце й час!

В мерцающем зазоре дверей, свивалось и развивалось ожерелье ночного города. Леона была пьяна ровно настолько, чтобы не вспомнить, каким образом попала в аэропорт. Она держала белокурую подругу за руку и этого вполне хватало, чтобы принять их за красивую лесбийскую пару. В руках "уже распечатанный ирландец" и перед выходом из такси, Кромвель делает "добрячий" глоток, после чего недовольно жмуриться.
- Нужно будет сделать по татуировке, чтобы напоминать себе каждый раз, - наблюдает, как в гранях стеклянной емкости дробится ее похабная улыбка. Леона острит довольно вяло и пытается еще больше увеличить набранный градус, "догоняясь" никотиновой горечью.
Live to rise. Время тянулось со скоростью раненого калеки. Осточертело. Им просто нужно немного отдохнуть, раскрасить серые будни в другие цвета... до этого, Берни и Леона предпочитали только зеленый, как доллары и ярко-жёлтый, как золото. Оглянитесь по сторонам - мир все еще в ожидании. Каково жить в обществе, которое приближает конец света ежедневно? Да, ладно, вы даже не живете. Так... существуете, удовлетворяя базовые потребности. Когда в последний раз, позволяли себе влюбляться? Когда совершали глупости? Когда ходили в кино на последний сеанс, просто из-за того, что одолевал скука?
Воздуха... - конкретно не хватало кислорода. Леона выдыхает сигаретные пары в ночное небо, и исподлобья смотрит на подругу. Может, кто-то из них одумается? Но вместо отговорок, произносит, - Два билета. Куда угодно. Там где еще задержалось "твое" лето.

+1

10

Печальный и в тоже время счастливейший удел человечества в том и состоит, чтобы без конца измерять расстояния от того места, где мы находимся, до того, где мы хотим быть.

Она стоит и чувствует, как силы покидают ее. Она начинает чувствовать себя беспомощной, словно ребенок, который потерялся в огромном страшном мире и отчаянно пытается найти свою мать, но Берн пытается найти себя. Она поднимает глаза к небу и ощущает громадность планеты всем своим телом, когда пытается рассмотреть на темном полотне маленькие звезды, которые только кажутся таковыми, и наблюдает, как серые тучи открывают полную луну. Ветер обдувает со всех сторон, путает волосы, проникает сквозь кожу холодом и вызывает стайку мурашек, бегущих по спине, и это кажется необъяснимо прекрасным. Бернадетт настолько погрязла в собственных бедах, проблемах, неудачах, что стала забывать все радости и прелести окружающего мира, такие как свежий воздух, прохладный ветер. Скованная нехваткой времени, вечной головной болью и стрессом из-за недосыпания, женщина начисто перестала принадлежать самой себе, и все, чем раньше она жила, отошло на второй план.
Она спит не больше пяти часов и постоянно ест на ходу, отсюда слабость, недомогания, боли, упадок настроения. Но каждый раз встает и бежит обратно к тому, что ровным счетом загоняет ее в могилу, потому что не может просто взять и убежать, избавиться от всего, что ее угнетает. С особой страстью Бернадетт погружается в водоворот событий, переговоров, документов, денег и прочих дел, хотя каждой клеточкой тела ненавидит все, что делает, но уже давно эта ненависть переросла в привычку. Женщина перестала думать о том, какой прекрасной и безмятежной была ее жизнь, как она радовалась различным мелочам и всегда находила возможность раскрасить даже самый бледный день, если на это было желание. Сейчас абсолютно все потеряло свои краски, в глазах пропал прежний блеск, улыбка, кажется, навсегда сошла с бледного лица.
«Покажи мне свое лето»
Бернадетт осенило. Она долго не отвечала Леоне, которая сначала стояла рядом, а потом потащила за собой в непонятном блондинке направлении, но та и не думала сопротивляться. Единственная лучшая подруга тянуло ее туда, где можно еще было найти каплю надежды или маленький лучик света, что озарит всю темноту в сердце женщины, которая не дает покоя и мучительно давит на душу и сознание. Она тянет ее в лето.
Нужно поскорее бежать туда. Леона не сможет подвести, она знает, что делает, каждому ее движению можно доверять, и поэтому Берн возбужденно идет рядом с ней, иногда обгоняя ее, делает слишком широкие и быстрые шаги, ведь впереди ее ждало прекрасное, жаркое и любимое лето. Женщина настолько пьяна, что не может разумно мыслить, перед глазами все видимые контуры и предметы становятся расплывчатыми очертаниями, в голове туман, а в крови бушует адреналин и желание бежать вперед, подальше от места, что убивает в ней саму себя.
Вот уже две подруги входят в здание аэропорта и, держась за руки, идут по начисто вымытому полу, поскальзываясь на ровном месте, и внимательно, насколько это возможно, ищут свободное окошечко кассы, чтобы купить билет в лето. Спустя несколько минут Леона тянет Бернадетт, говорит женщине за той стороной стекла, что готова лететь в любую сторону, в любое место, главное, чтобы там было солнце, теплый воздух, зеленая трава и раскатистые волны. Женщина за столом улыбается, но подруги этого не помнят. Она выдает им билеты, но в какую сторону они тоже не помнят. Без багажа, налегке с документами и кошельками Леона и Берн через сорок минут поднимаются на борт самолета, садятся на свои места, найденные с помощью миловидной стюардессы, а поднимаются в воздух.
А дальше темнота…
Рикардс чувствует, как голова тонет в мягкой перине, из-под открытого окна дует свежий морской воздух, а яркие утренние лучи солнца заполняют все небольшую комнату своим светом. Бернадетт поворачивается с правого бока на левый и утыкается носом в пышную шевелюру огненно-рыжих волос, она пахнет дорогими и так знакомыми блондинке духами, и женщина поднимает голову, смотрит, как крепко спит ее лучшая подруга. О том, где она, как сюда попала, Берн не помнит, а голова раскалывается так, будто черепная коробка готова вот-вот разорваться, каждое движение телом дается с трудом, но не из-за боли, которой, что удивительно, больше нет, все дело в излишней усталости и вялости.
Женщина вертит головой, осматривая небольшую и светлую комнату, смотрит в окно и жмурится от чересчур яркого света, пытается встать с постели, чтобы осмотреться, размять ноги и немного прийти в себя, потому что до сих пор перед ее глазами была некая затуманенность, умноженная на сонливость. Часы показывали одиннадцать часов утра, и только через какое-то время Берн услышала прибой волн, крик чаек и тонкий голос женщины, которая кричит о том, что забыла сумочку и солнцезащитные очки.
Мы что, мы…
-Леона, - говорит Бернадетт, подскакивает с постели и подбегает к окну, открывает его нараспашку и высовывается наружу, по-прежнему щурясь от яркого света. – Леона, просыпайся!
Словно маленький ребенок, она возвращается к кровати, на пути спотыкаясь о разбросанные по полу туфли, прыгает на постель и начинает тормошить женщину, которая, несмотря на все первые старания блондинки, по-прежнему видит седьмой сон.
-Там море, представляешь? – воодушевленно говорит Берн. – Снаружи лето, поэтому мы сейчас точно не в Сакраменто, там ведь сейчас осень.
Капитан Очевидность, женщина усмехается со своих слов и проводит пальцами по своим волосам.
Она будто очнулась от долгого сна. Все, что преследовало ее, мучило, высасывало все силы, осталось далеко позади. И хотя бы на время, на короткое и мгновенно проходящее время, Бернадетт может остаться в стороне и немного побыть той, кого она всегда любила, и о которой почему-то забыла.

Отредактировано Bernadette Rickards (2014-09-08 10:08:52)

+1

11

С детства нас убеждают в том, что нужно совершать только достойные и мудрые дела. Это, как Библейские заповеди: не убей, не твори зла, не укради, не лукавь. Они преследуют нас на протяжении всей жизни и настигают именно в тот момент, когда мы хотим совершить нечто не богоугодное. Леона была, скорей всего, олицетворением кармы Бернадетт и ее полным отражением. Она напоминала подруге о совершенных действиях и прожеванных мечтах. Блеклая медь её волос, будто была намеком на ведьмовские корни. Ведь, именно рыжих во времена инквизиции жгли на кострах, опасаясь за жизнь родных и близких. Как не верить в карму, если жизнь "подгоняет" тебе всевозможные доказательства ее существования?
По всем признакам и словам, Кромвель была святошей. И пусть она курит по пачке сигарет в день, а на её журнальном столе всегда откупоренная бутылка вискаря. Пусть. Тем не менее, женщина не делала зла ни себе, ни людям. Да, и грешила впрочем редко. Ходячее послание всевышнего, а что убедительнее Сатаны. Она являла собой серую городскую массу, под кожей которой радуга. Стоило только сделать несколько неглубоких надрезов по уровню граней ее души и все семь цветов вырывались наружу, окрашивая своим свечением новые горизонты. Даже сейчас... Леона искала то самое лето, от которого приходит в восторг Рикардс. Оно не было близким ей по духу, и чаще всего в это время года -  мир катился в тартарары со скоростью гепарда. Lady Lion с трудом переживала жару, запах раскаленного асфальта и отвратительных "копченых" девах, явно уснувших в соляриях. Ей было тошно на городских пляжах и бесили полуголые модники. Кромвель всегда могла найти причину для раздражения. Благо, язык был подвешен и смекалка работала на "ура".
Сквозь белую пелену сновидений, она слышит своё имя; внутренний голос, как будто приказывает идти на белый огонек. Леона, Леона... женщина открывает глаза и чувствует, как шумит голова; язык прилип к небу и неприятный привкус горечи во рту. Она знала - это называется "похмельный синдром". Шум прибоя, запах моря - неужели, их угораздило уснуть на пляже? А, нет. Это всего лишь гостиничный номер. Стало быть крыша не до конца съехала. С усилием поднимается на ноги, глядя на довольную подругу. Организм слишком долго обделенным полноценным сном, мстит назойливым головокружением и напрочь отказывается удерживать бренную оболочку на твёрдой поверхности.
- Милая, не шуми, - Кромвель внимательно рассматривает гостиничный номер, а он явно не соответствовал их уровню и статусу - обыкновенные, уже трижды выстиранные белые простыни; старый комод с щербинами на облицовке; немного проваленная кровь, что явно доказывало ее прямое предназначение. В трезвом состоянии, lady lion никогда бы не поселилась сюда. Но это всё так незыблемо, так неважно. Единственное, что крутилось на языке - "черт, мы сделали это". А, значит, старость и пенсия sucks. У них еще не все потеряно.
- Море, лето, да ладно? - чувствую, что от нее остался только кусок обыкновенного человеческого мяса, обряженный в дорогие джинсы и блузку из последней D&G, Леона полезла в карман. Нащупав полусмятую пачку Marlboro, женщина выудила одну и засунула в рот. Довольно щурится, когда появляется тонкая струйка сигаретного дыма. Она выходит вслед за Бернадетт на длинную лоджию и широко распахивает глаза.
Там, где еще задержалось "твоё" лето, - проносится в мыслях, и рыжая добавляет про себя, - или уже "наше".
Кромвель внимательно рассматривает растрепанную Рикардс. Сколько мы знакомы? Десять лет? Или уже больше? Когда знаешь человека гораздо лучше нежели себя, невольно перестаешь считать годы. Она напоминала её саму, будто родственницы - повзрослевшая младшая сестра. У нее было ощущение, что в этом мире слишком мало понимающих их людей. Какая она, когда шутит, смеётся, расслабляется; и какая, когда кошки на душе скребут. Берни была из ряда тех умниц, что одними пяти  минутами общения влюбляют в себя безукоризненной чистотой взглядов и помыслов. И когда тяжесть всего мира падает на хрупкие плечи нужно всего лишь так мало - "лето".
Лето, которое закончилось в Сакраменто. Но здесь, черт его знает, где они находились продолжалось... в нём, ведь, можно оставить все горести, обиды, разочарования и вернуться в свою осень, где начинается новая жизнь. Все желания исполнились в ту самую секунду, когда две женщины переступили порог боинга.
- Монетку бросать не будем. Пусть это лето забирает к чертям собачьим все наши проблемы, - она делает последнюю затяжку и ловит лёгкое головокружение; после чего замечает что-то лишнее на внешней стороне правой кисти руки. Paradise. Леона расплывается в дикой улыбке, и ударяет себя ладонью по лбу, - Берни, скажи честно, я похожа на подростка? Если да, запиши меня в восьмой класс, - последнее являло в себе жирную точку данной эпопеи. Когда-нибудь позже, они будут вспоминать это и смеяться. Холодные умы, сгоревшие сердца становятся лишь уродливой декорацией к яркому солнцу и лазурному берегу. Два в одном - это не растворимый кофе; два в одном - это когда есть такие люди, ради которых хочется жить. Да-да, я на тебя намекаю, моя непутевая подруга.

When she was just a girl,
She expected the world.
But it flew away from her reach,
So she ran away in her sleep.
Dreamed of  p a r a d i s e,
Every time she closed her  e y e s.

Отредактировано Leona Cromwell (2014-09-09 12:42:23)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » burning down the life