Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » the sirens interrupt the silence


the sirens interrupt the silence

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://sd.uploads.ru/X6qt5.gif
Городской госпиталь Сакраменто имени Святого Патрика.
Частная палата общей терапии.
10 сентября 2014 года.

Leona Cromwell  and  Mort Eddington
___
Пятый день после того, как на известного писателя было совершено покушение, приведшее к клинической смерти. Второй день после того, как пострадавшего перевели из реанимационной палаты интенсивной терапии. Первый день после того, как к нему впервые пустили посетителя.
Разочарование и радость.
Беспокойство и усталость.
Разговор или попытка действовать.
Бездельник-с-Именем и не-просто-Атташе.

Отредактировано Mort Eddington (2014-08-31 00:04:27)

+1

2

вдохновение

Как-то на удивление рано освободилась, и еще даже не стемнело. Примерно пять часов вечера и нужно, в обязательном порядке, посмотреть на наручные Rado дабы удостовериться. Почти. Не хватало всего пятнадцати минут, и она переступает порог своей пустой квартиры. Черчилль мурчит и трется об ноги, требуя свое любимое лакомство в виде кроличьего паштета; а Леона в очередной раз набирает номер Морта. Презентация с треском провалилась без личности ее "любимого лентяя". Женщина комкает подол юбки, практически рыча от собственного бессилия изменить что либо и едва справляясь с подкатывающей к горлу злостью. Эддингтон, как обычно решил нарушить ее планы; но ему, ведь, все сойдет с рук, правда? Потому что, в конце концов, Кромвель на него работает и никак не наоборот.
Приглаживая растрепанные волосы и рассматривая себя в зеркале у входа, к lady lion пришло удивительное умозаключение, что и после трудового дня она способна выглядеть замечательно. А дальше все по плану - идет на кухню, достает из холодильник корм для котов и питьевой йогурт. Или же нет? Одно и тоже каждый день; а для Леоны самым важным было доказать самой себе, что есть еще стороны ее жизни, которые она не контролирует. Были надоевшие люди и вещи, от них  надо красиво избавляться, но при этом еще и получить удовольствие. И первым в окно полетел ненавистный йогурт, который она пила для нормализации работы пищевого тракта.
Видишь, что-то меняется.
Заменишь йогурт салатом?
Или, может быть, закажешь пиццу?
Нет, пиццу вредно. Там тесто. От него жир на заднице.

Черт. Неужели все в жизни было именно для этого: единственным существом, которое молчало о ее недостатках был толстый мейн-кун... и то, возможно, если бы он мог говорить, то Леона услышала бы пару ласковых; фешенебельная квартира, сделанная по первому дизайнерскому решению, где никто, никогда не ждет и всегда пустой холодильник; работа, где большинство ненавидят за стервозный характер. Такова леди Кромвель по своей сути - её любовь шагать по чужим головам вверх была связана не только со стремлением вершине, сколько тягостным пристрастием к садизму.
Женщина закуривает. Стряхивает пепел прямо на дорогие ковры, и морщась от ощущения горечи на языке, возвращается в хаос собственных мыслей. По привычке включает телевизор для создания фонового шума и краем уха слышит: "Президент "Good Morning, Sacramento!" Морт Эддингтон сегодня скончался от пулевого ранения в грудь".
  - Как скончался? Я не давала такого распоряжения... - секундная пауза, - ЧТООО? - шаг. Еще шаг. Вдруг ровный стук шпилек прерывается, нога подкашивается и женщина теряет равновесие. Только хорошее воспитание, не позволяет Кромвель грязно выругаться. Перед тем, как нажать на красную кнопку на пульте... она успевает уловить последнюю фразу "госпиталь святого Патрика".
Когда-нибудь наступает момент под названием "блять". Вот именно, с мягкой "Т" на конце; и понимаешь, что человек был не виновен, и якобы ищешь себе оправдание за то, что не оказалась рядом и никак не могла помочь. Этот момент зомбирует напрочь, одурманивает и разрушает. И нет больше той самой Тигры Львовны - высокомерной и торжествующей. Она прыгает в свой новенький accord, которому ничего не стоит завестись с полуоборота и рвануть со скоростью гепарда вперед. Всегда скованная должностными инструкциями Леона теперь злобно чертыхается, понимая, что это конец. Умер не только ее работодатель, но и просто друг. Друг, которого она любила всем сердцем. И в голове приглушенный boom, boom, boom, boom - снова гробовая доска, снова четыре гвоздя и в этот раз она будет рыдать, как припадочная, понимая, что не переживет. С яростью соображает, что где-то на паркете st. teresa street тлеет сигарета. Возвращаться не будет. Начнется пожар - сработает дымовая сигнализация.

I want you...
...to be,
Left behind those empty walls!

Она уверенно шагает по коридорам здания, а хочется всего лишь облокотится на стенку и сползти вниз к плинтусу; она сохраняет самообладание, но внутри все полыхает адовым пламенем и сейчас Кромвель гораздо безумнее, нежели мешок набитый кошками.
- Морт. Мне нужен Морт Эддингтон, - привычно холодным, хоть и немного дрожащим голосом произносит женщина. Куда ни плюнь, а люди так банально одинаковы до секунды, когда случается горе. Посмотрите на эти искалеченные души - сквозь раны и пустоты. Под красивой оболочкой и такой продуманной ложью всего лишь месиво из нереализованных стремлений, комплексов и органов. Мимика, речь, тонны лжи способны туманить рассудок.
- Пятая палата, - не отрывая глаз от бумажек произносит медсестра и Кромвель несется сломя голову. И что же она видит? Он жив. Хочется вернуться в мир понятной, честной, неразбавленной ненависти и презрения; но грудная клетка только вздымается от беспомощности, а глаза наливаются слезами.
- Как ты мог не позвонить? - и даже хрип задыхающегося может звучать повелительно. Она не отрывает взгляд от Эддингтона, а в горле уже давным давно ком и слезы беспрестанно катятся. Еще немного, и возможно, железной lady lion тоже понадобится реанимация. Плохо скрытое, едва уловимое отклонение в тоне от привычного образует новую брешь. Женщина вытирает руками мокрое лицо, размазывая остатки макияжа. Понимает, что последний раз рыдала два года тому назад, - И хватит так на меня смотреть, идиот!!! Я же думала, что потеряю работу!!! - Леона схематична, словно дрессированная блоха, но она не может выдать правду. Признаться, что, действительно, боялась остаться без друга.
Еще одна часть души треснула. И в голове - римская цифра четыре. Даже пораженная психозом, женщина умела здраво рассуждать. Вопросы жизни и смерти были самыми щепетильными; до ужаса простыми, но невероятно непонятными. Она совершенно не умела отпускать людей, привязывалась к ним алюминиевой проволокой; подобное, конечно, не играло ей на руку. Но все же, когда в арсенале, всего пара-тройка близких... ты всеми правдами-неправдами будешь за них бороться.
Не хватало чего-то дикого мозгодробящего. Капельницы из Jack Daniels, пожалуй.

+3

3

Раскаленный диск солнца, словно зажиточная купчиха величаво раздувало щеки, раскидывая золотистую сеть лучей по всему городу. В это время года оно лениво ползет по небосводу, прилипая рыхлым ярким боком к голубому своду, замедляя свое привычное движение, стараясь как можно дольше красоваться в зените иссушивая, исжаривая макушки высотных зданий. Жаркие дни сейчас всегда чуть длиннее, а освежающие ночи короче, мимолетней. Сколько ярких, пестрых деталей приносит он, этот июльский день вместе со знойным летним воздухом!..
В палате было прохладно, но человек, лежащий по воле медицинского персонала не только под больничным одеялом, но еще и накрытый сверху тонким шерстяным пледом, мучился от жары, но так и не мог проснуться. Ему хватало воздуха для того, чтобы дышать саднящими легкими, но сон упрямо твердил ему, что задохнуться в солнечной жаре можно легче легкого. Ему хватало пространства для того, чтобы перевернуться на другой бок, изменить положение и позу, лишь бы не лежать на спине, придавленным огненным комом в груди, но сон, издеваясь и смеясь во все горло, уверял его в том, что тело больше его не слушается, что дело ему больше не принадлежит. Ему хватало возможностей для того, чтобы открыть глаза и разорвать эту пелену, стягивающую неприятным молочным теплом веки, парализующую пальцы и заставляющую неметь губы, но сон, которому сознание сейчас подчинялось беспрекословно и робко, нещадно диктовал свои условия.
Запах плавящегося черного асфальта, липкие струйки растаявшего мороженого на пальцах детей, мягкие волны кружева коротких юбок, стекольный перезвон струй фонтана, утробный, иступленный гул задыхающихся машин, порхающее море зонтиков и шляпок, ненавязчивые мотивы легкомысленных мелодий, вплетающиеся в пряный запах цветов на лотках. Жаркое лето не дает возможности спастись от золотых солнечных лучей. Кажется, не поможет даже черный дым с труб заводов, не спасет ни одна тень, и вода теряет всю свою живительность. И небо кажется слишком безжалостным для своей бескрайней голубизны.
Лето успело закончиться: девять дней назад оно постепенно подошло к своему логическому завершению, покорно уступив место наступающей осени. Скоро от него не останется ни единого следа - только внешние атрибуты, извечно зеленые газоны около государственных и социальных учреждений, чуть пожухлая листва диких деревьев и ягоды, которыми расцветет кустарник в его саду. В его родном, прекрасном и огромном «Городе ветров» начнутся осенние праздники и общественные мероприятия, на которых всегда собирается так много людей, что между ними и не протолкнуться вовсе. Заиграет прохладное осеннее солнце на восхитительно ярком мозаичном панно Марка Шагала и будет снова здорово пройтись вокруг банка, разглядывая кусочки эмали, и узнавая в их новом витке новое, только что наступившее время года. А потом - потом пойти на ярмарку, которая непременно откроется на площади у Daley Plaza, и провести там весь этот жаркий день, чтобы вернуться домой, к семье, с сумками, полными овощей и каких-нибудь фруктов, выращенных местными фермерами.
Чикаго?
На лицо спящего мужчины словно чья-то невидимая рука набрасывает тень - между бровей пролегает глубокая вертикальная складка, он хмурится, от чего мелкие морщины вокруг глаз и рта становятся более заметными, а кислородная маска сильнее прижимается к коже. Его голова беспокойно поворачивается то в одну, то в другую сторону, будто он пытается всеми силами проснуться, но сделать этого не может: застрял в своем кошмаре, как глупое насекомое всеми лапами в клею, и сколько не бейся, сколько не обламывай собственные конечности, а свободы уже не бывать. Можно биться в ледяную корку над водоемом, видеть небо, но не иметь никакой возможности пробиться наружу.
Ты сказал - Чикаго? Да ты никогда не был в этом городе!
Легкие горят огнем, словно в них хлынула нестерпимо ледяная вода, в одно мгновение заменившая весь окружающий воздух. Колкое крошево снега и льда, как в черной пучине, поглотившей в 1912 году огромный трансатлантический лайнер. История, которую можно испытать на собственной шкуре.
Ты родился в Сан-Франциско.
Аппарат искусственного жизнеобеспечения меняет интонацию своих тихих сигналов - монитор показывает, как сильно участилось сердцебиение мужчины. Загорается тревожный маячок на посте месестер и вот уже невысокая полная женщина бежит по коридору к его палате, лишь бы успеть.
У тебя нет семьи, ты сам от нее отказался.
Спящий делает глубокий вдох. Кислородная маска сильно вдавливается в лицо. Вены, напрягшись, едва не выталкивают катетерную иглу - она бы выпала, не будь накрепко закреплена клейкой лентой.
Ты - не Мортимер.
Его разбивает страшный кашель.
Чьи-то руки хватают за плечи, пытаются разбудить, а в горле замирает беззвучный крик: помоги!
Ты - Мортон.
Он открывает глаза в палате, которую уже может считать «своей», и долго смотрит в этот светлый, практически белый потолок. Это зрелище могло бы ему порядком наскучить, если бы большую часть своего пребывания здесь он не провел, забывшись не то сном, не то обмороком. Его снова терзали кошмары. Сняв с лица кислородную маску, Морт Эддингтон медленно приподнялся на подушках, практически сел, держась ладонью за испещренную дырами грудь. У него был уже не тот молодецкий возраст, в котором даже самая страшная рана заживает, как на собаке, быстрее, чем за неделю - эта рыжая девочка-хирург приходила уже несколько раз и сокрушенно качала головой, сетуя на то, что все три ранения заживают плохо. Что сквозное, что внутренне. Горевала, что останутся шрамы - словно их и без этого было мало. Чем-то пыталась утешить.
А его самого занимали совершенно другие вопросы - не вязалось, не клеилось в голове, что это была нелепая случайность, что даже его, всегда изменчивая, Фортуна вдруг повела себя с настолько откровенной издевкой. Бестолково прощелкивая каналы телевизора, поставленного в палату, Морт с глухой злобой думал о том, что оказался прав, уверяя Наташу - «слову преступника верить нельзя». Не бывает «бывших» - все хуже, чем с наркоманами и алкоголиками, обманывающими себя тем, что никогда не сорвуться. Здесь, в этом тихом черном деле, все зависит не только от тебя и от твоей силой воли. Ты повязан. На твоем горле покоится тяжелый хомут и навешены один на другой жернова.И сколько бы ты не старался, что бы ты не делал, но если тебе не удастся исчезнуть бесследно - ты навсегда останешься здесь, в этом кругу вечно голодных тварей.
Ты думаешь, что этого психа к тебе подослал Гвидо?
Я не думаю, что ему было бы трудно это сделать.
И что ты собираешься предпринимать?
Еще не знаю. Нужно подумать.
О. В кое-то веки ты решил думать сам, без чужой подсказки?

Однако погрузиться в тяжелые, и, по большому счету, пока бесполезные размышления ему не дали: дверь в палату распахнулась и Морт взволнованно, нервно повернул голову в сторону вошедшего. Сам того не замечая, подсознательно он ждал кого-то кроме редких посетителей и врачей. Кого-то, в чьей руке увидит нацеленный пистолет с матово поблескивающим барабанчиком глушителя.
- Как ты мог не позвонить? - она выглядит непривычно взволнованной. Глаза покраснели, нос припух, словно готова разрыдатсья прямо здесь, на пороге частной палаты, и дышит так тяжело, что хочется предложить кислородную маску уже не себе, а ей. Редко. Очень редко ему доводилось видеть Леону в таком состоянии. За все семь лет, проведенных вместе, женщина каждый раз доказывала заново, что в любой ситуации способна держать себя в руках, и если сейчас она прибежала в больницу в таком виде, то…
Что же там про тебя раздули СМИ? Рассказали, на каком кладбище ты похоронен?
От неожиданности и смятения Мортимер не сразу нашелся, что ответить, поэтому молча указал рукой в сторону прикроватной тумбы: на ней разворошенным кусочком пластика, металла и электроники лежал мобильный телефон, в который попала одна из пуль, и благодаря которому сместилась достаточно сильно, чтобы не пробить ему сердце. В противном случае звонить было бы не только не с чего, но и некому.
Леона подносит ладони ко рту и проводит по глазам, нещадно портя всегда идеальный макияж.
Леона кричит, но с такой надрывной хрипотцой в голосе, что кажется, будто сейчас задохнется.
Леона...
- Прости, - как-то совсем по-глупому произнес Морт и попытался изобразить ободряющую улыбку. Он приподнял руку, к которой не были прикреплены датчики, и жестом поманил женщину к себе, - иди, иди сюда. Видишь, живой?
Несмотря на то, что рядом с постелью был стул для посетителей, Мортимер слегка подвинулся на своей постели, чтобы женщине было куда примаститься. Сам отложил кислородную маску в сторонку, но так, чтобы при необходимости до нее легко дотянуться, и нацепил на нос очки в тяжелой оправе, чтобы хотя бы видеть, не щурясь, своего бессменного атташе.
- А ты не смотри на меня, как на покойника, - беззлобно усмехнулся он, пожалуй, действительно соскучившись за эти несколько дней по Леоне - ведь в последние годы она была тем единственным близким человеком, в котором нуждается каждый. Когда в твоей жизни нет месту ни семьи, ни дому, ни родне, всегда должна быть отдушина, иначе жизнь рано или поздно станет невыносимой. Свою отдушину Мортимер Эддингтон нашел в Леоне. А теперь...наверное, и в Наташе тоже. В своем маленьком напуганном соловье, вдруг угодившем в клетку обстоятельств.
- Давай, рассказывай, - сложив руки на животе, мужчина выжидательно взглянул на Леону. Видок у него все еще был так себе, на троечку - запавшие глаза, ввалившиеся щеки, заострившиеся, как у мертвеца, черты лица, да и спину держать прямо ему не удавалось - зато теперь они оба друг друга стоили. Леона с потекшей косметикой, растрепанная и такая ранимая в эту секунду, вполне соответствовала его компании, - успокойся только. Не хватало, чтобы ты легла рядом - я только день назад, как из реанимации и очень не советую туда попадать. Не кормят.

+1

4

вдохновение

У нее была странная особенность находить себя в тех вещах, которые нас с вами окружают каждый божий день. Она могла углядеть знакомые черты в рекламном буклете супермаркета; в строчке из песни по радио; в шумящей за окном листве и проливном осеннем дожде. Толика напускного спокойствия, аналитический склад ума и едва уловимое безумие, которое с каждым днем окрашивалось в более яркие полутона. Она с бешеным упорством выписывала в свой личный блокнот недостатки с пометкой "искоренить" и достоинства над ними "работать"; становится лучше. Потом искала "смысл жизни", гадая на кофейной гуще; а порой даже, оставляла пару-тройку овсяных печений для домового на столе. Леона Кромвель была до отвращения предсказуемой, но и бесконечно загадочной женщиной. Ей нравилось жить сохраняя баланс между этими двумя состояниями; ей нравилось, что люди смотрят ей вслед, когда она удаляется, сказанув какую-то странно-непонятную фразу неподвластную пониманию их скупых "интеллектов".
У нее была странная особенность оставлять в душах осадок. Не такой, неприятный о-с-а-д-о-ч-е-к. Горький, как вчерашний чай, который хочется либо сглотнуть и запить, либо выплюнуть. Может быть даже "ванильное послевкусие", навеянное любимыми духами Vanilla Noire; не приторно-сладкое, но тающее на языке сродни молочному шоколаду. Наверное, именно поэтому вокруг было больше людей, которые хотели стать "из ее круга", нежели тех, кто ненавидел за глаза. В ее глазах, губах, руках, повадках нечто едва уловимое, подкупающее с первых нот ее голоса; пока она сама не стремилась превратить себя в колючку и оборачивалась шипами.
Вот. Снова. Какого чёрта? - боится развернутся к зеркалу лицом, чтобы рассмотреть наиболее выгодно свой испорченный макияж. Подобные проявления никому не нужных эмоций, она расценивала, как наступление раннего климакса... и относилась к ним до горя настороженно. Спокойно рассматривает свои ногти, с ясным пониманием того, что маникюршу надо послать к чертям. Странно, что ранее у нее не было времени обратить внимание.
Тупые кончики. Разве этим можно выцарапать кому-нибудь глаза? - как-то грустно улыбается, и снова поднимает глаза на Морта. У нее была странная особенность, навеянная одиночеством, самостоятельно поднимать себе настроение.

Pain and glory,
Hand in hand,
A sacrifice,
The highest p r i c e.

- Да-да, я боялась остаться без работы, - пытается уместиться рядом с ним на больничной койке, по-детски поджимая под себя ноги. Как-то все равно, что идеально выглаженный костюм помнется; в конце концов, она и так сейчас, по всей видимости, страшнее атомной войны - скомканная рубашка только добавит картине реализма, - Ты же знаешь, я ненавижу думать наперед обо всем, что касается меня самой. А тут просто, как обухом по голове, - совершенно бездарно врет. В такие моменты, глаза-зеркала-души выдают с большим упоением. Кромвель не хотела ни в коем случае признавать свою зависимость от кого либо; ее манерное поведение по отношению ко всем без исключения, не позволяло никаких слабостей.
- Кто это был? - уже более спокойным тоном, произносит рыжеволосая бестия, рассматривая внешний вид Эддингтона. В принципе, не так уж сильно он и отличался от Морта "по утрам, с похмельем". Может быть, такова наивысшая цена популярности? На известных личностей часто покушаются, но именно поэтому у писаки есть псевдоним, и засекреченная внешность. Черт. Кому и когда он перешел дорогу. Леона путается в хитросплетениях собственных рассуждений, пытаясь вывести друга на чистоту. Умиротворение так и не наступило, к сожалению. Постоянство среды, к сожалению, выжигает умение адекватно реагировать на перемены.
Эх, если бы она умела все забывать; если бы у нее не было феноменальной памяти; если бы картинки не всплывали наверх, когда того требует ситуация. Когда-то давно, она обнаружила на письменной столе Морта странную вырезку из газеты; не придала этому особого значения... но молодой человек на фотографии имел явное внешнее сходство с Эддингтоном во времена "до пластической операции".
Леона, вспомни имя. Вспомни чертово имя. Но на язык крутится три буквы "Л" и больше ничего. Есть ли в этом какая-то связь? Если да, то возможно, ты работаешь на какого-то бывшего бандита. Прекрасно, Кромвель. Просто, блять, сказка.
- Скажи честно, ты просто "сплагиатил" чей-то роман? Или занял чью-то точку по продаже наркоты? - последнюю фразу, женщина произносит якобы как в шутку; но с огромным любопытством наблюдает за Мортом. Дрогнет ли хоть один мускул на его лице, при воспоминаниях о незаконной деятельности; увеличится ли пульс на аппарате, и забегает ли быстрее спокойно "пикающая" на уровне шестидесяти-семидесяти ударов волна?
Кто ты, Морт? Или Сэт? Или тот самый на три "Л"? - Леона не проста. Она не отрывает своих ореховых глаз от оппонента; как-то уже более мягко улыбается и прячет руки в кулаки, потому что негоже перед мужчиной с такими страшными ногтями. Все-таки, у Леоны Кромвель через чур много особенностей.

Отредактировано Leona Cromwell (2014-09-02 17:41:32)

0

5

Голос этой женщины всегда ему нравился: с первого дня показался приятным, бархатным, и даже с годами мнение не переменилось ни в те дни, когда она, простуженная, сипела в трубку витиеватые ругательства, ни когда кричала в переговорном кабинете во всю мощь своих легких, ни когда громко в такт своим словам стучала каблучком в его доме, грозясь разнести все вокруг, если он сейчас же, сию же минуту не возьмется за работу, которую откладывает безо всяких оснований уже второй месяц. И даже повторяя заезженную пластинку на «бис», она оставалась прекрасна - возможно, будь Мортимер человеком иного характера, иного прошлого и более определенного, чем всегда, будущего, он бы точно приударил за тогда еще совсем молодой Кромвель. Только вот было бы это настолько глупо, что разом бы перехлестнуло все былые ошибки. Он никогда не воспитывал в себе чувство любви, привязанности, нежности, заботы - все те особенности человеческого характера, превращающие его в пористую губку, подверженную всякому влиянию извне и разложению изнутри. И, видимо, никогда уже не станет так поступать.
- Ничего, нашла бы какое-нибудь теплое местечко, - мягко улыбнулся Морт, наблюдая за тем, как доверительно и осторожно Леона забирается на кровать, как устраивается, подбираясь. Такие мгновения были редкими. Слишком уж тщательного его атташе следила за внешними символами, знаками, вещами, поведением: за всем тем, что ее окружало, могло сделать ей рекламу или, наоборот, как-то очернить. Подобная внимательность, конечно, была похвальна - не будь так дотошна.
Поэтому у нее до сих пор нет мужика. Бизнес-леди. Ни шагу без контроля.
Даже не приглядываясь и не вслушиваясь, Мортимер знал, что Леона врет. Не хитрит, не плетет сложную паутину, а попросту врет, совершенно откровенно, заметно, бездарно… и он понимает, почему так. От чего его Железная Львица ведет себя, как девчонка-студентка на пересдаче у придирчивого профессора с кафедры.
Задумала что-то.
Задумалась.
И спросила.
Волнение человека, застигнутого врасплох, выдать может множество факторов: блестящие глаза или взопревшие ладони, тревожное поведение или банальная дрожь на кончиках пальцев, будто бы по рукам пропустили электрический ток малой мощности, запинание на простейших словах или невозможность быстро и внятно ответить - все это непременно сыграет против лжеца, оказавшегося под присмотром не только профессионального полиграфа, но и пол присмотром пристального взгляда. Обмануть тонкую технику может или сумасшедший, или патологический лжец, или, наконец, высокопрофессиональный актер, способный изобразить любой образ и любую реакцию, стоит ему только этого захотеть. За свою жизнь Мортимер Эддингтон успел побывать в шкуре всех троих типов людей, неуязвимых для проверки на детекторе лжи, он отточил свои ответы до совершенно бессознательного состояния, в котором не испытывал ни волнения, ни удивления даже от самых неожиданных, опасных или тупиковых вопросов. Машину легко обмануть, достаточно лишь знать, как. Ее высокочувствительные датчики фиксируют верхнее и нижнее дыхание, улавливают сердцебиение, измеряют давление, акцентируют внимание на треморе и электрической реакции кожи - провокационный демарш в ответную сторону уверенно и быстро путает планы любого оператора и любого механизма. Не брал, не воровал, не участвовал. Исключительное мастерство под надзором видеокамеры, записывающей все случайные действия в мельчайших подробностях. Сложнейший трюк под куполом
Ты лжешь этой женщины уже на протяжении семи лет и она только сейчас начала догадываться. Это похвально, Морти, похвально. Ведь она пытлива, совсем как детектив на премиальных. Быстрая, чуткая гончая. Ты сам пригрел ее на груди и эта легавая дотошность оказалась намного опаснее, чем змеиное коварство, не так ли?
Между вопросом и ответом проходит не больше пары секунд - и на лице мужчины не вздрагивает не один мускул. Он остается спокойным, не показывая ничего нового: ни улыбки, ни волнения, ни обиды - ничего из того, что отличалось бы от выражения, появившегося минуту назад, и ничего такого, что сыграло бы против него на допросе. Только обмануть человека всегда труднее, чем механизм. А обмануть человека, прожившего с тобой так много времени и выучившего практически каждую твою маску, практически невозможно. Впрочем, он делал это уже на протяжении седьмого года. И она действительно почувствовала брешь только теперь.
Ты ошибаешься. Она не почувствовала ничего нового: она просто вспомнила. Тот клочок газеты, который ты все еще держишь в доме, хотя должен был давно его сжечь! Тот проклятый клочок газеты, который ты оставил при себе! Она запомнила, прекрасно запомнила его! Она знает, что ты делал пластические операции! Она знает! Знает!
- Я давно «завязал» с этим, - из десятка возможных разнообразных ответов он выбрал именно эту простую фразу, не привязанную ни к какой определенности, и произнес ее тем же самым голосом. Смертельная усталость человека, внутри которого идет тяжелая борьба с серьезными повреждениями тканей: мышц, бронх, нервов. Нестерпимо громкая паника потонула в сознании, как брошенный кем-то неловким камушек: без всплеска, без звука.
Сменив за свою жизнь три роли, он по прежнему оказался потерянным в каждой из них.
Я продавал наркотики, когда мне был двадцать один год.
Слегка опущенные тяжелые веки, под которыми практически не разобрать взгляда черно-карих глаз.
Я выиграл первое дело о плагиате, когда мне было тридцать четыре года.
Ленивое звучание пульса, отбивающее в такт бегущей зеленой линии на мониторе.
Я «завязал и с тем, и с другим, потому что сейчас мне сорок один год.» Это был ничего не соображающий фанатик с пистолетом.
- Это был ничего не соображающий фанатик со старым револьвером, - практически эхом со своими мыслями повторил Морт и легко пожал плечами, насколько ему позволяла еще опухшая грудная клетка и туго наложенные повязки, из-за которых и дышать-то удавалось с трудом, не то, что пытаться изобразить какое-то действие.
И меня не волнует какой-то там клочок газеты.
Тем более, что ты на нем так плохо получился, да?
И все же.

Теперь он посмотрел на Леону с улыбкой. Умная. Другую бы на работу не взял. Сколько бы сильно и давно она не хотела задать ему десяток наводящих вопросов - терпела, только сейчас почувствовав слабину, и сразу же ухватилась мертвой хваткой. Глядя на женщину, бывший преступник постепенно приходил к мнению, что если не сейчас, то в ближайшие дни, недели, максимум – месяцы, но именно она догадается обо всем. Не догадались детективы, в конечном итоге проигравшись настолько, что потеряли не только приобщенность к делу, но и все привилегии, не догадались «гангстеры», сколько не хватались за постоянно обрывающиеся нити, и все фишки все время рассыпались у них между пальцев. Обман на обмане. Игра теней и света в заброшенном парке, шарик под стаканчиком уличного шарлатана – угадай, под каким? Она уже задает вопросы. Беззвучно, мысленно. Но...
- Давай. Спроси прямо, - неуловимо плавная перемена и вот, все тот же тихий тембр голоса, все то же непоколебимое в своей серости спокойствие, но сказанная фраза звучит, как нападение. Никакого вызова: он мгновенно перешагнул этот порог, преодолел мнимые расшаркивания, предугадав все на несколько скачков вперед, но оставил место для отступления. Промолчать. Не задавать этого вопроса, после которого неизбежно надломится все. Взгляд всегда добродушного, ленивого Морта вдруг стал неестественно пристальным и холодным.

+1

6

в тему, и почему-то таким я представляю голос Леоны

Дурацкая привычка: закрывать глаза и слушать тишину. Даже не привычка, а совет от психоаналитика. Естественно, Кромвель делала вид, что не прислушивается к мнению душевных врачевателей; они, ведь, только высасывают из людей деньги, гребаные шарлатаны и "бла-бла-бла", как бабка на подъезде. Во-первых, это защищало от внешних раздражителей и даже разглаживало морщины на лбу; во-вторых, спокойствие, только спокойствие... с ее нервной работой тяжело его добиться. Тишина, порой, глушила своим непривычно душераздирающим звоном, и открывая глаза, Леона летела навстречу к окнам, распахивая настежь ставни и вкушая городские шумы. Ее странностям не было предела; наверное, именно такими нас делает одиночество. Зацикленность на собственных страхах и проблемах стала единственным способом "забить" свободное время. Нет-нет, в ее жизни периодически появлялись мужчины и также периодически исчезали. Одного, к примеру, раздражала ее привычка курить в постели. "Или я, или сигареты", - воскликнул мужчина после очередной подобной выходки. Как видите, Леона до сих пор курит и все также одинока. Другой не мог терпеть котов. А у Кромвель дома закон, если ты ненавидишь моего любимца, значит тебе не нравлюсь я, значит пошел-ка ты куда подальше на "мужской половой орган" или "садовый корнеплод". Можно было перечислять до бесконечности, но она не могла подпустить человека к себе близко, не перебрав в уме все его недостатки. А после долгого и нудного перечисления, пропадало всякое желание общаться с этим человеком. Что касается сугубо Мортона Эддингтона... будь она поглупее да поразвратнее в своей бурной молодости, явно позволила бы работодателю за ней приударить. Но после плачевного опыта запретной любви в университете, в жизни Кромвель появился закон - "не трахаться на рабочем месте". Чувства приходят и уходят, а кушать хочется всегда. В случае фиаско, Леона бы не смогла находится в обществе бывшего мужчины. К тому же, старая песня о недостатках работала, как никогда - расчерчивая виртуальный А4 в голове на две колонки "плюсы" и "минусы".
Отстраненный. Нелюдимый. Алкоголик. Стоит продолжать? - как ей всегда казалось, очутится не в том времени, не в том месте и не с теми людьми - очень просто; только со временем, когда человек медленно и уверенно залезает под твои рёбра со своими проблемами и переживаниями; требует внимания ровно столько, сколько матери уделяют новорожденным детям; и ты, пожалуй, чаще чувствуешь своим нутром, что с ним происходит нечто плохое. Именно в этот момент, человек автоматически становится твоим, время самым подходящим, а место... место вполне можно заменить на другое.
- Я тоже... - растерянно парирует Леона, и добавляет куда уже более уверенную фразу, - Я завязала с этой степенью доверия, когда не задаешь лишних вопросов. Кажется, еще в школе, - ее тусклые глаза зеленого цвета приобретают голубоватый оттенок, это объясняется тем, что Кромвель слишком долго пялилась в эти противные больничные стены, выкрашенные в болезненный синий цвет. Она вытягивает ноги вперед, и манерно скидывает вниз дорогущие туфли на высокой шпильке. Выдыхает так, будто тяжесть всего мира пала с плеч.
- Старым револьвером? - тон Морта поражает ее искушенное воображение; она, ведь, так обожает предметы старины, - Он бы подошел для моей коллекции? - чаще, нежели реже, Кромвель не вникала в суть подробностей; ей вполне было достаточно поверхностного объяснения. Из-за ее памяти на всякие мелочи, в голове был целый карнавал из никому не нужных воспоминаний, - Надеюсь, этого "фанатика" посадили и будут судить, как любимых персонажей Капоте, - женщина потянулась, нервно хрустнула позвонками, представляя перед собой бездыханное тело, которое болтается на виселице. Один короткий вдох, один длинный выдох... изысканное удовольствие от чьей-то смертной казни могут получить только те, кто тщательно скрывает свое сумасшествие.
Нужно обладать стальными нервами и идеальной выдержкой, чем, к слову, Леона сегодня похвастаться не могла, чтобы удержаться от лишних расспросов.
Принять таблетку? Они по рецепту, ты пьешь их редко и это не наркомания... нет... - в очередной раз успокаивает себя и тянется к своему клатчу, чтобы принять "just one". А то, кажется, железная леди сейчас рассыпется на пару кучек обыкновенной металлической стружки. Кладет "колесо" под язык и добавляет, чтобы не возникало вопросов, - Спасаюсь от мигреней, погода меняется, - на самом деле, это было средство, которое спасало от депрессивного психоза, в который, по умолчанию, входили головные боли. Кромвель было тяжело признаться самой себе в том, что она стала настолько старой, чтобы прибегать к крайним мерам - медицинским препаратам. Она не была замечена в приеме наркотиков, и с презрением относилась к наркоманам; таблетки для нее всегда были, как минимум спасением, от смертельной болезни, поэтому применение оных во время насморка или головной боли... никогда.
- Я видела газетную вырезку на твоем письменном столе, - словно бы весь воздух вокруг нее стал вдруг тяжелее и следующую фразу будет произнести куда сложнее, нежели первую; ирландка гоняет по полости рта приторно-сладкую таблетку, пытаясь найти причину тишине, - ты тот самый гангстер из Сан-Франциско, ведь так? - чтобы отыскать, где бы то ни было собственную точку сборки, Кромвель задавала себе простые вопросы: "зачем?" "когда?" и "кто?" Но сегодня, возможно, раскрывались те самые тайные стороны, о которых ей не нужно знать. Морт Эддингтон скрывал их чертовых семь лет, чтобы вот так все выдать пригретой на груди гадюке? Или именно для этого нужны друзья, чтобы хранить секреты, тяжесть которых нависает над плечами и с ними так паршиво в одиночку.

0

7

Трудно чувствовать себя комфортно в больничной палате. Еще труднее - уютно. Впрочем, мистеру Эддингтону это вполне удавалось здесь и сейчас, даже несмотря на то, что он находился в окружении медицинского персонала, неумолимых аппаратов с тонкой настройкой, обезболивающих и успокоительных. Приход Леоны действовал на него более умиротворяюще, чем мог бы. Он проводил взглядом громко стукнувшие об пол женские туфли, поддержал последовавший следом вздох. Действительно, разговор у них уже сейчас выходил не слишком коротким и не очень-то простым. Тет-а-тет в зоне privacy.
- Подошел бы. Если получится забрать его со склада вещественных доказательств, то подарю его тебе, - и, в общем-то, он тоже был согласен с тем, что фанатика нужно упрятать далеко и надолго. Только вот с той поправкой, что сначала Морт был бы вовсе не против поговорить с ним лично. Задать несколько вопросов, по старой памяти.
От мигрени. Конечно.
Говорить что-то на этот счет мужчина не стал. Лезть в личную жизнь состоявшейся и вполне взрослой ирландки он не собирался еще и по той причине, что сам нередко злоупотреблял психотропными веществами. Даже если они были замаскированы под лекарства и упакованы с хрустящие металлизированные блистеры.
Тишина.
Гулкое подводное движение сквозь тягомотный горячий воздух.
Но пауза длится всего секунду.
- Да, - коротко отвечает он и это слово, ясное и острое определение, звучит безо всякой многозначности, оно определено и строго поставлено, как факт, как непреложная истина, как срыв покровов и подтверждения всех загадок. Как лунная монетка упала в жестяной стакан и заболталась там, звеня насмешливым эхом, задевая тонкими краями гулкие стенки, повторяя раз за разом вложенный в нее смысл. Несколько секунд мужчина молча смотрел в глаза женщины, с которой провел вместе так много дней, в которых никогда не было искренности, так много ночей, за которыми не пряталось ни капли страсти, столько времени, обесцененного одним только признанием. И все же, она и без этого знала о нем много больше остальных, была осведомлена намного лучше, чем те, кто назывался и называется друзьями, при всем этом тщательно ограждаемая от криминального прошлого и шаткого настоящего. Даже сейчас, когда весь его привычный мир уже в который раз начал трещать по швам, она могла бы остаться в стороне, на безопасной устойчивой суше, и продолжать быть такой же непоколебимой, уверенной, стойкой. А вместо этого вдруг сунула голову в паровой котел, не боясь, что может сгореть в нем дотла раньше, чем успеет опомниться.
Приподнявшись на подушках выше, Морт отвернулся от своей бессменной атташе буквально на мгновение: он приподнял край плоской больничной подушки, которая полагалась каждому пациенту госпиталя по умолчанию, вытащил из-под нее что-то явно весомое, тяжелое, матово блеснувшее в намеренно приглушенном медицинским персоналом свете. Это движение далось ему откровенно тяжело: все-таки верхняя часть тела имела практически отсутствующую подвижность, руки не слушались, а  дыхание сбивалось даже от малейшего шевеления. Однако, развернувшись обратно, он выложил поверх одеяла, которым был укутан, новенький пистолет с затертыми номерными знаками. Курок недавно снятой с завода австрийской красавицы «беретты» не был взведен, однако вставленная обойма не заставляла сомневаться в том, что она полна и готова к применению. Накрыв пистолет ладонью так, чтобы показать совершенную мирность своих намерений и не желая никого устрашать, Мортимер вновь в упор взглянул на Леону. Он чувствовал себя слишком разбитым, слишком издерганным для того, чтобы говорить какие-то пафосные фразы, размахивать руками и ставить условия, от которых невозможно отказаться - человеком такого склада характера и ума Морт не был ни одного дня в своей жизни. Предпочитая действовать не силой, а хитростью, он не даром получил свое потешное прозвище, лишенного какого бы то ни было излишнего героизма. Зато сейчас его несравненная и превосходная мадам Кромвель была явно готова добавить ко всем отрицательным качествам, которыми его награждала, еще несколько. Возможно даже десяток.
- Я никогда не сомневался в твоем уме, - серые губы мужчины слегка дрогнули - улыбнуться он смог только со второй попытки, встречая помехи со стороны собственного тела, желающего только сна, покоя и бездействия, - поэтому и принял тебя на работу. Ты ведь давно догадывалась?
Но, несмотря на улыбку, взгляд Морта остался холодным и пристальным: ему было легко смотреть в глаза Леоны, легче, чем присматриваться к каким-то бесхитростным людям. Она была достаточно проста для того, чтобы жить по государственным законам, но и излишне изысканна, чтобы не иметь на их счет своих серьезных поправок. Девочка из благополучной семьи, построившая рядом с ним, навсегда отдавшимся преступности, карьеру. Холеная уроженка прохладной и всегда немного дымной Ирландии, пригревшаяся под боком у потомственного американца со всеми его дурными привычками. Имеющая завидное наследство в родной стране, но все равно бегущая по карьерной лестнице все выше и выше. Отец дворянских кровей. У Леоны его характер. Мать, сумевшая устроиться получше многих. У Леоны ее внешность. Неудавшиеся влюбленности, тернистый путь к самоопределению, бегство, бульварные газетенки, статейки со все увеличивающимся качеством, новое рабочее место… он знал о ней все. Все, что хотел знать и все, что мог знать. Именно теперь, глядя в его темные, практически черные глаза, мадам Кромвель должна была понимать это особенно ясно.
Мортимер осторожно повел плечами, усмехнулся, качая головой и явно давая понять, что давно уже в курсе, что женщина видела не только одну газетную распечатку, а сунула острый носик в каждый потаенный угол, не запертый на амбарный замок.
- Ты не пошла ни в полицию, ни к федералам, - в его голосе слышится уважение. Не пустая похвала, с которой обращаются к ребенку, принесшему домой хорошую оценку, а с действительно высоким мнением на счет правильно сделанного выбора. Сложного, опасного, бьющего по принципам и привычкам, но необходимого. Или ты молчишь или ты знаешь все. Другого сложившаяся ситуация дать не могла.
Ты даешь новый рычаг управления тем, кому он может понадобиться. Не думаешь, что все это может окончиться плохо? Женщина всегда была, есть и будет самым дурным товарищем из тех, кого только можно выбрать для сплавления по бурной реке.
В ней я не сомневаюсь. Если бы хотела, то давно бы уже заложила с потрохами, а не задавала бы сейчас наводящие вопросы: она и так все знает довольно хорошо и в лишних подтверждениях не нуждается.

- Неплохо сохранился, да? - пластические операции. Последняя, проведенная двадцать третьего июля, та самая, на которую она записала его своими руками. И до нее, пожалуй, все, кроме самой первой и самой радикальной. Наверное странно понимать, что ты все это время косвенно помогаешь скрываться самому наглому и опасному преступнику своих лет - и Мортимер понимал это, прекрасно понимал, какие чувства может испытывать его несравненная Леона. Не просто женщина, что ни говори. Уверенность и сила, пускай даже только снаружи, отлично подходили к ее внутреннему стержню, не сломленному жизненными перепутьями, - вот и познакомились.
На секунду мужчина сощурился, вглядываясь в глаза сидящей напротив огненной Леоны, после чего его лицо снова смягчилось. Он поднес ко рту указательный палец и изобразил жест, призывающий к тишине:
- Только громко не кричи, всех взбаламутишь.

+1

8

Белые простыни отражали яркое полуденное солнце, приветливо сиявшее сквозь неестественно прозрачное стекло. В этой больнице, по всей видимости, не скупились на услугах уборщицы... оно и ясно, такого человека, как Мортимер Эддингтон куда попало не положат. Белые простыни, голубые пижамы, светло-зеленые халаты и болезненно-синие стены - пожалуй, четыре отвратительные декорации, которых толпа опасается чаще всего. Несмотря даже на всю абсурдность высказывания об "успокаивающих оттенках"; как показывает практика - людей они, наоборот, пугали.
Белые простыни... - и эхо раскатом в ушах. А, ведь, перед тем, как зайти в эту палату, она ожидала увидеть тело, накрытое именно такими. Теперь же, когда от сердца отлегло, а психотропы с завидной скоростью начали действовать и приводить в чувства, Леона могла абстрагироваться и абсолютно адекватно реагировать на ситуацию.
Кромвель торжествующе улыбается, услышав положительный ответ на вопрос о револьвере; и тут же меняется в лице, когда короткое "да" застряёт между ними в воздухе. Она закрывает глаза, самопроизвольно отгораживаясь от реальности , от его такой навязчивой душевной близости, теряясь в тающем бреду с предательски подступающей явью.
К слову, ей просто нечего сказать. Да-да, вы не ошиблись. Первый раз в жизни, она предпочла разрушающую тишину фундаментальным объяснениям. Единственным вопросом, который она задавала себе был: "Ты не понимала или просто делала вид, что не понимаешь?" Столько лет бок о бок и все секреты наружу. Леона даже не сможет вспомнить тот самый день, когда черта между тезисами "начальник-подчиненный" была стёрта раз и навсегда. Морт Эддингтон - человек-семиделуха, талантливый во всём, но непередаваемо ленивый; именно, для этого ему и понадобилась помощница, которая не постесняется дать пинок под зад, в случае чего. Она знает, что он боится огня; а маленьких собак боится, как огня; знает, что его родители развелись, когда он был ребёнком и что курит с двенадцати лет. Много различных мелочей, о которых они не переставая говорили по телефону, по ночам, во время круглогодичной депрессии. Но, как? Как могла Кромвель пропустить мимо себя промежуток времени, когда спокойный, вечно загруженный затворник Морт смог побывать в роли гангстера?
Прислонив руку ко лбу, дабы вытереть выступившую испарину, Леона продолжала молчать. Она понятия не имеет, чем именно занимался её "покорный слуга"... так как помнит только фотографию и три "Л". Внутри красивой черепной коробки, извилины заработали с завидной скоростью. Вооружаясь исключительно женской логикой и ничем более, Леона начала придумывать различные виды бандитской деятельности, которой Эддингтон мог бы заниматься.
- Скажи мне только одно, ты не продавал на органы детей? - если продавал, то им придется разойтись именно в эту секунду; Кромвель не сможет жить с мыслью о том, что столько лет, не ведая ни о чем, помогала человеку в таком деле. Пронзительный свет впивается в тонкую сетчатку глаз и женщина отводит взгляд от окна, переводит на него. Смотрит растерянно, озадаченно, очерчивая глазами черты лица и разыскивая отпечатки удачной пластики.
  - Я не люблю предательство. Не прощаю его никогда. Ты - мой друг. Какие к чёрту федералы? - едва различимая нотка заботы, слишком незаметная, чтобы казаться реальной. Для неё не существует ни просьб, ни приказов, если дело не касается близких ей людей. Она всегда оспаривает устои вселенной и редко соглашается со служителями закона. Скорее, вообще не соглашается. Леона терпеть не могла представителей коррупционной судебной системы и служителей Фемиды; не доверяла полицейским, хотя, порой, ей попадались приятные тётки в погонах. В их руках власть, а "всякий, кто любит власть - сумасшедший. ибо любить власть есть насилие над собой".
Сейчас она присматривалась к нему, как можно внимательнее - пытаясь уловить в таком родном дружище Морте чужие, неизвестные ей черты.
Распахни глаза пошире, Леона. Пойми, наконец, Эддингтон почти также иллюзорен и нереален, как и герои его романов. Он себя придумал и качественно играет эту роль. Видела ли ты, хоть когда-нибудь, его холодные глаза? Или быть может слышала подобную интонацию в голосе? Открывай глаза. Может, он расскажет тебе о временах своего бурного бандитизма? - она могла бы снова обратится к Богу, умоляя у иконы простить ей все грехи. В особенности те, где она стала правой рукой гангстера. Но кому это надо, чёрт возьми? Она никогда не будет оправдываться за то, что делала во благо своих друзей. Семью не выбирают, а она считала Морта и Берн самыми родными, после матери.
- Я почти переварила информацию. Есть ещё что-то такое, о чём мне, возможно, стоит знать? Может, ты летал на Луну или был внебрачным сыном Леонида Брежнева? Или, мать его, снимаешься в порнофильмах? - сарказм и раздражение - до того противные чувства, что Кромвель даже забыла сказать о том, что ей дали добро на удочерение девочки из детского дома. Не сегодня, не сейчас, потом. Женщина была замурована в фокусе собственной роли - роли Леоны Айрин Кромвель. Никаких других имен, никаких тайн, только настоящая действительность. Как можно дальше от того существования романтично-настроенной, юной девчонки, которая выкорабкалась на свет. Та Леона явно бы упала в обморок и пришла бы в больницу с диктофоном; эта... эта молчала, язвила и, если бы, не капельницы и немощь Эддингтона, он бы явно получил прямой удар в челюсть.

+1

9

Так интересно ее слушать: красиво и легко, покачивая головой, прикусывая незаметно губы маленькими, как жемчужины, зубками, поглядывая так и эдак, эта женщина даже говорила прекрасно настолько, что не грех было залюбоваться. Вот уже который раз Морт так или иначе приходил к мысли о том, что уж у кого, а у нее жизнь еще может сложиться иначе. Она все еще может найти себе нормального мужика, которого без опаски приведет в дом, родить себе таких же красивых, как и сама, детей, и начать быт мирной домохозяйки.
Да кого ты обманываешь?
Внутренний голос паскудно рассмеялся. Зрение мужчины на несколько секунд расфокусировалось, словно он глубоко задумался, а на щеках пятнами проступил нездоровый румянец.
Если бы все так было просто. Только эта «высоко-породистая потомственная стерва» уже давно ввязалась в грязные делишки так, как не ввяжется ни одна домохозяйка, даже жены всех этих итальянских горячих голов в такие дебри не заползают, сколько она к себе притягивает внимание всех тех, от кого благородную девочку должны были беречь с младых когтей.  Не уберегли.
- Это табу, - мужчина медленно, но уверенно покачал головой. Да, подобные дела действительно можно было бы назвать прибыльными, легкими и почитаемыми в определенных кругах, они приносили такие важные рычаги управления, как страх и благоговение перед тем, кто способен проворачивать их с такой легкостью - и тогда, в те золотые червонные годы, у него действительно было немало возможностей прибегнуть и к этому способу обогащения, преступив через принципы, воспитанные здесь же, на улицах огромного портового города, заставив подчиняться приказу всех тех, кого собрал возле себя, и начать совершенно другую, грязную, жестокую игру. Однако человечности в нем все-таки оказалось больше, чем жажды легкой наживы и нелюбви к людям. Человека, который предложил ему эту идею, он выгнал из организации и, спустя три дня, лично убедился в его скоропостижной кончине. Ноутбук, принесенный им, уничтожил. Жесткий диск отформатировал и разбил. Сам. Только память это не электронный носитель, она вернее, надежнее, дольше: фотографии он забыть не мог на протяжении даже десятка лет, он видел их так, словно каждая осталась отпечатана на сетчатке. Дети и подростки, сфотографированные обнаженные на кафельном полу: фас, профиль, крупный план с лицом, крупный план с половыми органами. Другие снимки - лежа, руки за голову, ракурс сверху. Рост, вес, объем грудной клетки, флюорография, анализы, заключения психологов: для разных целей, не только на органы, ведь зачем разбирать на части то, что в собранном состоянии представляет куда большую ценность? Ему не хотелось связываться со всем этим откровенным дерьмом и марать в нем ни руки, ни ноги - ни свои, ни своих людей.
- Ни детей, ни взрослых, - говоря медленно и негромко, Морт подсознательно избегал фраз-признаний. Такое поведение не было недоверием к Леоне или каким-то страхом перед тем, что палата, даже проверенная нанятыми людьми, может таить в себе немало прослушивающей и подглядывающей электроники. Скорее, привычка, выработанная жизненной необходимостью. Любая фраза, сказанная им и вырванная из контекста, не могла бы быть использованной против него в суде и в ходе детективного расследования в качестве прямого или косвенного доказательства вины. Так было всегда. Так должно было оставаться и дальше - и если пока Леона не знает, насколько велики грехи пришедших дней у ее начальника и подопечного, то у него самого нет никаких иллюзий на счет размеров уголовного дела, - ни полностью, ни частями.
На такой товар, как люди, тем более дети, всегда находились покупатели. Кто-то баловался «прокатом», кому-то не хватало донорских органов, кто-то просто не придумал, на что тратить деньги, кто-то решался на «усыновление», за отдельные деньги можно было устраивать «фуфел» - оформлять левые документы проверочных комиссий, чтобы власти не придирались. Во рту Эддингтона стало горько, будто снова на языке – глоток «Гиннеса». Лгать себе он не любил. Кому угодно, но только не себе. Если бы тогда его настроение было менее трезвым, он бы без промедления согласился на предложение этого сербского ублюдка Савы. Провел бы несколько сделок, перепродал бы по десятку раз несколько человеческих душ, наигрался бы и переключился на что-нибудь другое. Мортимер оборвал тухлое воспоминание, как присохший пластырь, снова качнул головой.
- Ни людей, ни животных, - и если бы не весь его никуда не девшийся с годами профессионализм, стало бы кристально ясно, что именно себя в первую очередь он пытается в этом убедить. Спрятать за красивыми словами то, что едва не принял фатальное решение. Отодвинуть от себя подальше то, что было так близко. Критично. Пламенно. До треска на спидометре.
Подняв руку, в которой не было катетера капельницы, к лицу, мужчина потер пальцами переносицу, с силой надавливая на ноющую от скачков давления точку, пока та не покраснела. Ему хотелось курить и пить, не важно что, какого качества, в каком количестве, лишь бы абстрагироваться от собственного сознания. Уж что, а цену дружбе он знал. Чаще всего она имела вполне определенные цифровые определения, разнясь только в виде валюты. Погрешности минимальны. И все же Леона действительно была единственным другом Мортимера, который пробыл бы с ним так долго. Если не считать разбитной и вечно молодой Берни, то, пожалуй, действительно одной из тех миллионов людей, который живут на планете. Его прекрасная Леона Айрин Кромвель. Не подружка, не подруга, не приятельница, а «друг» в полном и окончательном значении этого тяжелого слова. Она здесь, она сейчас, она… последний друг, который был у Эддингтона и который знал о нем абсолютно все, погиб практически восемь лет назад и запустил своей смертью череду событий, которые происходят и по сей день. Косвенно, но благодаря тому самому Сэту, чье имя он взял, как псевдоним, произошла их встреча с этой превосходной женщиной, за которую стоило держаться крепче, чем за все свое богатство. Сэт «Король» Кинг познакомил его с Леоной. Сэт привел его к этому разговору.
- С этим давно покончено, Леона, - он редко называл свою атташе по имени так прямо и ровно - всегда в этом обращении была какая-то потешная интонация, какое-то сокращение или намеренное коверканье, или вовсе гротескное «мадам Кромвель» с невыразимой патетикой и пафосом. Сейчас, смотря на женщину, Морт понимал, что она включила в своей хорошенькой голове мощную машину, анализирующую и сопоставляющую факты, подробности, мелочи. Я думал, что с этим давно покончено и мне никогда не придется возвращаться к прежней жизни снова. Хотел верить в это. Строил планы. И до недавнего времени все действительно шло так, как мне этого хотелось. И все же тешить себя надеждами на то, что одним прекрасным вечером дверь в его дом или кабинет не распахнется и на пороге не появится представитель итальянской диаспоры, было бы пускай и сладко, но откровенно глупо. В той ситуации, в которую он вляпался по самую макушку, не стояло таких бестолковых вопросов, как «будет» или «не будет» - только вопрос времени и места. Даже то, чем все в конце концов закончится, тоже варьировалось не степенью вероятности, а скоростью свершения и его территориальной расположенностью. И все же пока он еще позволял себе вести себя так, словно ничего особо экстренного не происходит, и думать в том же настроении. Пока. Только сегодня.
- Понимаешь? Давно. До того, как ты устроилась ко мне на работу, - постепенно лицо бывшего преступника становилось более мягким, взгляд теплел - ввязывать Леону в это дело, запускать ее в грозовую тучу, которая явно нависла над головой с появлением в его жизни синьора Монтанелли, он бы не только не в праве, но и не в желании. Сейчас все происходило само с собой, постепенно ломалась та платформа, на которой он вроде бы уверенно стоял все эти годы, и вместе с ним в эту темноту ссыпались все, кто стоял в этот момент рядом. Сначала - Наташа. Теперь - Леона. Дальше…
Нет. Хватит на этом. Больше никого не осталось. Больше никого и никогда не было.
У меня нет семьи: нет родителей, братьев, сестер, крестных, детей. Их никогда не было, я круглый сирота.

От своих родителей Мортимер Эддингтон отказался в тот момент, когда едва не стал вполне закономерной жертвой их законопослушности. Элиас и Теодора прознали слишком многое на тот момент, чтобы можно было позволить себе сохранить с ними хоть какие-то контакты. От Кристиана, выучившегося на неплохого юриста, и вовсе стоило держаться подальше: именно с его легкой руки еще молодой, не успевший опериться и окрепнуть, преступник, который возьмет впоследствии прозвище Лемур. едва не оказался за решеткой первый и последний раз. Довольно скоро он сам убедился в том, что одно только попадание в плен тюремных стен, решеток и надзирателей здорово поменяло бы его отношение к правовой системе и такой наглости, как нарушение правопорядка. Джону Герберту Диллинджеру потребовалось десять лет на то, чтобы укорениться в пренебрежению к системе правосудия их общей страны. Мортимеру Эддингтону оказалось достаточно просто пообщаться с несколькими людьми, отбывшими свой строк в федеральных тюрьмах. Это был один из тех немногих случаев, когда впечатлительность пошла на пользу.
У меня нет друзей: нет близких, далеких, знакомых, приятелей. Их слишком опасно держать рядом.
Людей, которым он мог доверять полностью и без оглядки, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Обложенный соломой безопасности так, что брось вспышку - и погребальный костер взлетит до небес, он для каждого имел свою схему поведения, свою цепочку путанных следов, свои слова, свои взгляды. Это помогало ему не просто окружать себя огромным количеством различных знакомых людей, но и выбирать среди них наиболее ценные лица, и делать все это настолько безопасно, насколько это было возможно. Уже очень давно по меркам простой человеческой жизни он ввязался в эту черную гниль круговой поруки, с каждым обмазанный кровью, как в детском лагере: когда рассекали большие пальцы перочинным ножиком и прикладывали друг к другу. «Дружба», которую он сам заставил быть крепче денег, долговых расписок и каких-то честолюбивых обязательств.
У меня нет врагов. Я - современный Робин Гуд и вокруг меня есть только те, кто ненавидит или завидует, но...
Но очень много вопросов решалось деньгами. Еще больше - связями. В конце-концов, банальной ложью, в которой он сумел достигнуть действительно почетных высот.
Точка.
Однако легче не стало. Возможно, просто недомогание, расшалилась застоявшаяся кровь.
- Поэтому не думай о том, что была к чему-то причастна или я что-то творил за твоей спиной.   
Под кадыком застрял непроглотный кусок усталости и тоски, размером с Австралию на глобусе что ли – ни протолкнуть, ни выплюнуть. Аппарат начал издавать чуть более громкие, упреждающие звуки, но на него никто сразу не обратил внимания. Фоновый ненужный звук, который старается хоть немного разрядить атмосферу и звучит где-то на периферии слуха, совсем нелепо и малозначимо, но не бросая попытки…
...у Леоны с ее привычным саркастичным отношением к жизни получается гораздо лучше с этим справляться.
Он рассмеялся, представив перед собой все озвученные перспективы сразу, но буквально сразу же охнул, схватившись за грудь, вжав ладонь поверх пижамной рубашки, послеоперационной повязки, медленно рубцующегося шрама под швами. Поднял руку, молча прося паузы и отдышаться. «Stop. Just let me talk.»
- Бери не так высоко, - несколько секунд он слышал свой собственный голос, как исподволь, сквозь какую-то неряшливую дымку, и поэтому говорил неуверенно. Постепенно прояснилось, думать стало легче, - разве что родился не в Чикаго, а в Сан-Франциско. И не два высших у меня образования, а одно. Не сигареты, а наркотики. Не велосипед, а бронированный автомобиль. Не плагиат, а старые терки. Не «воротила бизнеса», а «трикстер».
И, в общем-то, не так уж много было несовпадений в том, что знала Леона и в том, что было на самом деле.
В завершении своей тирады мужчина приподнял руки и изобразил двумя пальцами жест «австралийского кошмара»-зайчика, ставя всю патетичность в невидимые кавычки.
И все же все эти маленькие, колкие неточности, так или иначе подтачивали ох доверие друг к другу.
Наигрались?
- Ударишь меня потом, как выйду. Вижу, что кулаки зудят, - беззлобно прокомментировал далекий от сострадания вид своего секретаря Морт. Винить ее за злость и обиду он не мог. Верить в ее самоотверженность и преданность какой-то высшей идее дружбы и взаимопонимания - пожалуй, тоже было для него слишком. Даже если сейчас Леона отнеслась с пониманием к происходящему и как-то начала усваивать происходящее, как неприятное лекарство, то в дальнейшем...о дальнейшем стоило думать уже сейчас. Дальше придется идти еще осторожней и еще внимательней. Уже не по старому минному полю, где одна-две так точно окажутся давно непригодными, а по свежему взрывоопасному посеву, где даже неосторожный вдох может стать последним, - только теперь, кажется, придется все начинать с самого начала.
То, что в глазах потемнело, а сознание перестало ощущаться окончательно, мужчина понял не сразу. Он медленно сполз по подушкам вниз, подогнув колени и безвольно уронив голову на плечо.
Короткий обморок - еще не спасение от реальности.
Слышишь меня?! Не смей! Впереди еще огромная работа и уж постарайся, чтобы эта львица была на твоей стороне, а не против тебя в этой клетке!
Ломящая боль в висках привела его в чувство. Проморгавшись, Морт уставился в потолок, кажущийся чертовски близко, так, что можно рукой коснуться. Только без паники. Просто усталость. Как и прежде, он нуждался в людях, которые смогли бы ему помочь - или за деньги, или вынужденно, или по доброй воле, и этот голос в голове был действительно прав: Леона была единственной из тех, кто сейчас был рядом и мог получить эту роль.
- Лео... - во рту пересохло. До чего же паскудно так терять время из-за собственной немощи, - кис-кис. Придется тебе решать прямо сейчас, хочешь ты во всем этом участвовать или нет. Разбежимся, как кошка с побитой собакой или...
Он замолчал. Предложение казалось столь же странным, сколь и безумным.
Женщина.
Дворцовая дочка с голубой кровью и пламенным взглядом.
Интеллектуальный хамелеон, которая всегда мечтала о наследнике и о карьере.
Должна быть дурочкой с пухлыми губками, а получилась - на вес золота.
- Или останемся. Я обещаю, что не стану тебя ни во что втягивать, - трагичность зашкаливает до такой степени, что самому хочется наложить на себя руки, и Морт вдруг издает громкий смешок, - вернее, как. Просто если буду тонуть, то не потащу тебя за собой. Кстати, Лео, ты собиралась сходить в службу опеки?..

Отредактировано Mort Eddington (2014-09-14 19:55:13)

+2

10

Самое потрясающее во всём этом то, что она была законченной фаталисткой. Леона свято верила "кирпич никому просто так на голову не падает", всему есть судьба и воля божия. И если, сегодня, в эту секунду карты сложились именно так... и джокер, наконец-таки, выбрался из колоды - стоит задуматься. Её движения были плавными, мысли чистыми и непоколебимыми. Сейчас она даже слишком похожа на собственного отца. Знаете, бывают такие моменты, когда ребёнок полностью перенявший черты лица одного родителя, в каких-то эмоциях перенимает черты другого. Когда Кромвель занималась анализом и пыталась выудить у кого-то полезную информацию, её глаза горели подобно алмазам, а губы-змеи извивались в "га-а-аденькой", приторной улыбке. "Вылитый Джейкоб..." - вздохнула бы Руна и перекрестилась трижды. Всё же, благодаря небезызвестному окружному прокурору Шаксу Ллойду - Леона была в курсе, что всякие тёмные личности могут делать с детьми и как на этом неплохо заработать. В ход шло всё, начиная от пересадки, к примеру, сердца и костного мозга и заканчивая стволовыми клетками. К слову, многие знаменитости были готовы отдать любые деньги за последних, якобы это омолаживало кожу и даже служило возможностью вылечиться от рака. Морт утверждал, что не занимался подобным. И даже уточнял, мол "ни детей, ни взрослых".
- Пффф, - Кромвель громко хохотнула, пройдясь рукой по копне собственных рыжих волос, - Плевать мне на взрослых, некоторые, даже заслуживают того, чтобы их продали на органы, - она была далеко не гуманисткой. Но детей любила невероятно, в её понимании - "из любого маленького человека можно вырастить большого человечище". И это истина. В том, что из них вырастает виноваты исключительно взрослые, которые не дали должного внимания или воспитания.
Эддингтон убедил её. С некоторых пор, они стали друг для друга, если не целым миром, то точно крупной отдушиной. Людьми, которым можно рассказать всё обо всём. И даже не задумываться о последствиях. И если кучка внутренних демонов шепчет ей о том, что нужно относится к нему настороженно... то пора бы им заткнуться, в конце концов. А то чаша терпения близится к краю, а время суток - к вечеру. А вечером всем, и даже мозгу нужно отдыхать.
- За моей спиной не так просто что либо творить, - Леона игриво отмаячила ему глазами, снова упираясь взглядом в больничные стены. Положа руку на сердце, женщина только что честно себе призналась, что её голос в этой жизни мало что решает... она даже в отпуск уйти не в состоянии, а уж тем более избавиться от примаячившейся фигуры мистера Эддингтона. А в отпуск хотелось. И даже пора. С учётом сегодняшних событий, ей нужно было хотя бы пару дней, чтобы переварить информацию. Не говоря уже о неделях где-то в горах, и общении тет-а-тет со снежными людьми.
- А теперь, "трикстер", можешь заткнуться, - она собрала воздух рукой перед его лицом, выжидая театральную паузу, - Ты, хоть, понимаешь, что мы можем на этом заработать? Я уже вижу на полках новый бестселлер Сэта Уилстона, - Кромвель знала, что любая история для хорошего писателя - это повод сесть за ноутбук и открыть Word. Тем более, у него еще так свежи воспоминания о покушении. А Леона не любила терять деньги. Она, ведь, и так пожертвовала некогда личной жизнью ради карьеры, теперь у неё выработалась своеобразная чуйка на каждую чёртову монету. Может быть, ему об этом не хочется говорить, и он давно вывалился из собственной старой реальности. Но никто не запрещал об этом писать. Это будет всего лишь потрясающая история о дивном человеке из Чикаго.
- Кис-кис? - отмахнулась Кромвель, повышая голос, - Тебе, я вижу, голову осколком зацепило? - нет, она не была агрессивной дамой. Рыжая просто так общалась абсолютно со всеми людьми. Слов, с помощью которых можно было бы сконструировать внятное сложноподчиненное предложение по всем правилам синтаксиса и пунктуации, она не находил. Все, что Леона могла выдавить из себя касательно происходящего вокруг, напоминали попытки двоечника защитить диплом на высший балл, - Морт, прекрати драматизировать, умоляю тебя, - вся эта его речь напоминала прощальную, и женщине казалось, что следующая реплика будет из разряда "слушай меня сюда, жена, это мои последние слова". Ей вообще было тяжело воспринимать подобное от столь близкого человека - шефа, друга, брата. Несмотря, на то, что он был её работодателям, Леона все равно умудрялась смотреть на Эддингтона под другим углом, свысока. Поначалу, её даже грызла тупая зависть - "я же умнее, я же дворянка, да кто он такой?" Но позже, она перешагнула свою квинтэссэнцию маразма, которая вот-вот должна была достигнуть апогея. При всём своём простом внешнем виде, алкоголизме и лени, Морт Эддингтон был человеком грамотным и непростым. Он будто знал всё наперёд, пытался приобрести правильное влияние от верных людей, и она никогда не задумывалась - зачем? Он, ведь, всё равно не будет больше работать и, естественно, в один прекрасный момент пошлёт всё к чертям собачьим, закроется в своём особняке и будет давить вискарь в одну наглую морду. Мысли плыли неспешно, растворяясь в ленивой дымке от усталости за последние дни, словно это были не белоснежные легкие суда вроде парусников, а тяжелые ледоколы с Арктики. Легче было ни о чем не думать. Морт Эддингтон - не тот, за кого себя выдавал все эти годы. Красиво сыгранная роль мечтательного писателя, которому от жизни ничего не надо кроме алкоголя и собственных заметок, работала. Он смог перехитрить даже саму Леону Айрин Кромвель. И теперь, она просто торжествующе улыбалась, задрав голову вверх, признавая собственный идиотизм и беспомощность.
- Я сходила. Поздравь меня, я уже десять дней, как мама, - звучало это так, будто Тигра недавно родила; но только немногие из её окружения знали о том, что женщина планирует удочерить совсем не маленькую девочку.

Отредактировано Leona Cromwell (2014-09-25 16:02:08)

+1

11

Игра стоит. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » the sirens interrupt the silence