Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Chorus


Chorus

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://sa.uploads.ru/utd4a.gif
США. Калифорния. Сакраменто.
Городское пространство. Рабочий квартал города, отданный под застройку частным не производящим предприятиям, а также комплексам, студиям и пр.
4 октября 2014 года.
+18, тепло, солнечно.

Natasha Hunter  and   Mort Eddington
___
Перед глазами флэшбэком последние два дня: «моя слабость» и «та, кого я не могу успокоительно прижать к себе».
В первую нашу встречу я заметил собственную глупость. Я прятался от тебя в одиночестве, даже не пытаясь казаться понимающим. Есть время, которое я намереваюсь забыть, но сейчас я хочу держать тебя близко. Это - окончательный полет поперек наблюдающей за нами земли.

Отредактировано Mort Eddington (2014-10-19 21:30:22)

+1

2

Жизнь завертелась яркой каруселью, безумным калейдоскопом тронутого художника. Я, спустя долгих семь лет работы, неожиданно для всех и, в какой-то степени, даже для себя, покинула "Элениум", чтобы, наконец, начать что-то свое, что-то, как мне казалось, стоящее. Спасибо Рексу, он отпустил меня совершенно спокойно, с пониманием и без каких-то там обид. Мы даже договорились, что изредка я буду выступать в казино в качестве сессионного музыканта.
А дальше были обследование, решение не разводиться, не лечиться и вообще - жить одним днем. Ярко и так, как хочу я. Была группа анонимных не-до-самоубийц, в которую я обещала ходить, чтобы не возникало никаких проблем с психиатрической клиникой, новое знакомство, и, конечно же, старт поисков. Для начала - помещения под студию. Мою собственную звукозаписывающую студию и офис.
Именно этим я сейчас, собственно, и занимаюсь, катаясь по городу, пока Чарли на работе, а Реми в саду. Кажется, я уже исколесила добрую половину Сакраменто и ближайшего пригорода, но так и не нашла того, что меня хоть сколько-то устроит. Проблема была в том, что мне не нужна аренда. Значительно проще было бы, имея нужные деньги, выкупить помещение, чтобы затем успеть переписать его в наследство, и ,тем самым, обеспечив хотя бы сыну некоторый актив и перспективы. Да и вложить в студию нужно было не мало, в том числе - на ремонт. Не хотелось бы потом начинать все сначала, если вдруг арендодателю заблагорассудится не продлевать срок аренды... Недвижимость в собственности, она и в Африке - недвижимость в собственности. Но мне уже начало казаться, что гораздо проще построить студию с нуля. Все упиралось во время. Месяц на ремонт, или год на строительство? Года у меня могло и не быть.
Работы, одним словом, был непочатый край.
И за всей этой круговертью у меня, казалось бы, не должно было остаться времени на мысли о том, что творится с моей остальной жизнью. Личной жизнью. По логике, после каждодневных перемещений по маршруту "сад-больница-город-город-город-перекусить-сад-город-город-дом" я должна была доносить свою бедовую голову до подушки и тут же засыпать. Но, к сожалению, ночь из суток еще никто не придумал вычеркнуть, а, тем временем, она у меня не для сна, а для мыслей.
Например о том, правильно ли я сделала, что согласилась продлить агонию нашей с Хантером псевдо-семьи даже ради Реми. Не поспоришь - об этом я думала чаще всего. И пока ничего хорошего нен надумала. А наше общение все так же напоминало взаимодействие двух стран в состоянии холодной войны при видимом мире. Ну или я думала о том, почему все близкие мне люди как-то резко перестали выходить на связь. С Мур, к примеру, я не виделась с тех двух визитов в больницу. Но там понятно - семья, беременность. А вот, к примеру, Морт?...
Почему-то это задевало меня сильнее всего.
Он больше не отвечал на мои редкие звонки, был вечно занят для меня в офисе и, конечно же, не звонил и не приезжал сам. Странно, глупо, но это чертовски ранило меня. А после пары попыток выйти на связь я сама оставила эту затею. Если мистер Эддигтон не хочет меня видеть и слышать - не буду же я вешаться ему на шею?
Хотя, наверное, именно этого я бы сейчас больше всего и хотела. Прийти в его особняк, больше напоминающий сказочный дом из какого-то старого детского кинофильма, забраться с ногами на диван, уткнуться носом в плечо Морта и хорошенько выплакаться или, еще лучше, истерично просмеяться. И я не виновата была в том, что он был и остается самым близким мне сейчас человеком, которому я могу рассказать все и от которого могу принять так же все. Ведь приняла как-то факт, что он - опасный преступник в бегах? Наверное, проблема была в том, что я знала его с другой стороны, очень любила эту его сторону и отказывалась признавать - что для него самого это просто маска. И знаете что? Он обо мне заботился. Искренне.
И сейчас я обижалась вдвойне, когда его не было рядом. Мне почему-то казалось, что если он вновь появится на горизонте в этих своих забавных очках, с такой знакомой улыбкой и снова назовет меня соловьем - все сразу же встанет на свои места. Это не значит, что проблемы решатся разом. Но мне разом станет легче их решать.
И я даже знала - как назову свою студию. "Nightingale".
Но все на места становиться не спешило точно так же, как в моей жизни не спешил снова объявляться чудаковатый писатель. Говорят, у него там повышение на студии... возможно, он даже поладил с Гвидо, и я ему больше не нужна.
А, тем временем, мне позвонил агент, и я снова мчусь за полгорода, чтобы посмотреть очередную бетонную коробку, которая должна обрасти звукоизолирующими панелями, тоннами аппаратуры и нужной мне атмосферой не позднее, чем к концу октября. И это значит, что не время распускать нюни и мечтать уткнуться в чью-то теплую шею.
- Я почти на месте, Карл. - Прижимаю трубку к уху, заруливая на парковку перед зданием. Может этот вариант не будет таким безнадежным? Снова начинает болеть голова. - Да, сейчас буду.
Оставив Малыша между обвешенным под покатушки по бездорожью лендровером и какой-то невнятной китайской пластиковой машинкой, пикаю кнопкой брелка сигнализации, и, не особо смотря по сторонам, почти бегу в сторону входа.

вв

https://pp.vk.me/c620031/v620031646/19f09/ywszONefaOM.jpg

+1

3

Внешний вид
 
«Безумие - это гибкая пуля.»
Чему первым делом учат в колледжах обучающихся писательскому ремеслу? «Пишите о том, что знаете». Первая книга, которую написал и издал скромный чикагский писатель, всю жизнь после смерти родителей и до случайной известности проживший в одиночестве в старом доме, повествовала не просто о глуповатом деревенском парне по имени Барри, но и описывала в романтических тонкостях те вещи, которыми занимаются малолетние преступности: те самые сюжеты, в которых все начинается с угона тележки из торгового центра и заканчивается случайным убийством патрульного полицейского. Популярная тема в литературе двадцатого века. Все великие писали на эту тему и все писаки заносили над ней топор. И он тоже не был исключением. Поговаривают, что первая книга начинающего писателя практически полностью автобиографична и именно из-за этого, из-за боязни попасть впросак.
Мортимер Эддингтон попадал впросак исключительно редко. Он умел жить и знал, как это стоит делать. Его хватало на две, три, четыре другие жизни кроме своей собственной, а погрешность и неточности оказывались минимальными даже несмотря на то, что в его голове неумолимо тикали красные цифры маленькой психотропной бомбы. Она также верно, как опухоль головного мозга, как пуля в висок или в затылок, как прыжок с моста в ледяную воду, в мол, превращала человеческое сознание в унылую белую массу, невыразимую, бестолковую. Рано или поздно, но без должной помощи его собственная маленькая червоточина превратится в зияющую дыру, в пепелище, на котором ничего не сможет больше взрасти. Непредсказуемо. Мгновенно, уже завтра после обеда или за долгие часы, растянувшись вперед еще на несколько бесконечных лет. Сотрет память? Уничтожит возможность мыслить? Парализует?..
Последние несколько дней превратились для Мортимера Эддингтона в маленькую войну, в которой приходится совершать одновременно немыслимое количество дел, а ошибки, даже самые крохотные, не прощаются. До него только теперь начало доходить, насколько безумным был план старого приятеля и к каким последствиям он мог привести: тот куш, на который позарился Стэнли, стоил гораздо больше, чем их паршивые жизни вместе взятые, чем все преступные организации и эта пресловутая итальянская мафия - их ни за что не посадят, если поймают, а будут пытать в стиле, сравнимом с приемами средневековой инквизиции. Никакая мировая известность и посмертная слава на страницах интернетных энциклопедий не стоит казни на гаротте, но сейчас, за день до начала, было уже поздно идти на попятную. Это было первое и самое главное, что сейчас занимало бывшего преступника под кличкой Лори - то дело, к которому большинство переступивших закон людей идет всю жизнь и практически никто не доходит. Ограбление века, после которого за Стэнли будут гоняться все специальные службы США. И за ним, Мортом, тоже. И за всеми, кто был рядом хотя бы непродолжительное время. И за…
Его Соловей. Маленькая ночная птичка с неброским оперением, красивая и звонкая - вот то, что занимало его в следующую очередь и вот то, что не давало спать до полуночи даже несмотря на то, что глаза слипались, зрение снижалось пуще прежнего, а руки немели, отказываясь подчиняться засыпающему сознанию. Безопасность Наташи Освальд стала для него идеей «фикс», параноичной идеей, целью, к которой было необходимо дойти любым путем и всевозможными способами. Не имели значения ни деньги, ни собственный покой, ни чужое отношение. Возможно, больная голова Мортимера послужила благоприятным котлом для того, чтобы в нем заварилась такая безумная привязанность. Или, может быть, покоя ему не давали воспоминания давно прошедшей, практически-не-его жизни, где тоже была красивая смеющаяся девушка, такая счастливая сейчас, такая несчастная всегда. Возможно, чувство вины. Возможно, чувство долга. Возможно, собственничество. Возможно, попытка замедлить собственное падение?
Есть непременные утренние ритуалы, которые спасают даже в таких отвратительных ситуация, когда твой бесславный белый «Титаник» набрал полные трюмы океанической соленой воды, треснули переборки, пассажиры третьего класса стучат сорванными кулаками в заклинившие иллюминаторы, а ты стоишь посреди всех них, сунув руки в карманы штанов цвета хаки, и слушаешь игру скрипачей наверху. Стрелка парового котла бьется в последней истерике, как в пляске Святого Витта, стекло идет трещинами, шипит угольное сердце… Горсть ледяной воды в лицо. Шипучая таблетка аспирина с витамином «С» в полоскательном стакане - залпом, чтобы кислятиной пробрало до самых костей. Контрастный душ в кабинке и лбом в ледяной скользкий кафель. Бритва. Лосьон after shave - алоэ, спиртовая основа.  Зубная нить и ополаскиватель. Полотенце, снятое  с подогретой металлизированной трубки сушилки. Дневной крем от морщин. Тальк. Фен. Массажная щетка для волос. Морт совершил все перед разбитым зеркалом, на автомате, от первого до последнего жеста, не задавал себе вопроса «зачем». Так надо, это твое очередное доброе утро. Ободок шляпы мягко прокатывается под пальцами. Темные очки с зеркальной пленкой.
Морти.
До зубовного скрежета опостылевший голос. Он разбил из-за него новое зеркало в ванной только вчера, рука еще была перемотана после того, как ее посекло осколками, и вновь перед глазами встал тот страшный день, обернувшийся незабываемой поездкой на дикий пляж, маленькие тайны и каменные шифры.
Тебе не стоит этого делать. Ты не виделся с ней уже столько времени и теперь хочешь сломать весь наш план? Морти. Это не приведет ни к чему хорошему. Ты только раззадоришь ее и себя.
Сегодня ему плевать. Сегодня он поднялся с тахты на первом этаже своего дома только для того, чтобы увидеть ее своими собственными глазами, чтобы взять за руку, как раньше, чтобы приобнять за хрупкие тонкие плечи и провести ладонью по нежному, невесомому оперению. Спросить, как она себя чувствует. Как ее ребенок. Как ее…
Видишь? Тебе не нужно в это лезть. Достаточно будет того, что ты уже для нее сделал.
Что он сделал? Нанял человека, чтобы везде и всюду таскался за Наташей, как ее собственная тень? Добился от врачей анализов - все возможно достать, лишь бы были деньги - и отправил нескольких врачам, которых хорошо знал лично? Нашел нескольких торгашей, чтобы поиски места под студию у девушки прошли значительно легче, чем у большинства жителей их славного города? Да ничего он, черт побери, не сделал! Откупился от нее и от себя какой-то показной заботой! От самого себя становилось скверно.
Сидя за рулем своего проверенного временем джипа, мужчина уронил вдруг голову на скрещенные руки и тихо засмеялся. Утром в холодильнике бочком к бочку стучали три банки пива «Kronenbourg» - его завтрак, который можно не съесть, а выпить несколькими большими глотками. Две из них остались, опорожненные, дома. Одну он держал, зажав ее коленями.
Того, что за ней ходит твой «телохранитель», уже должно быть достаточно. Ты не должен ей покупать эту студию и уж тем более не должен беспокоиться о том, как она решит поступить со своим здоровьем. Это не твое дело, Морти.
Да плевать. Еще раз, трижды раз плевать. Он подцепил ногтем большого пальца «ключик» пивной банки - зашипело. Жадно выглотал сразу чуть не половину и отставил в специально отведенное углубление справа.
Мне плевать на все, что ты скажешь, — голос в голове тихо рассмеялся. Его собственная гибкая пуля, которая засела в слепом пятне между глазами и сидит, не шелохнется, до какого-то своего определенного момента. Ни вытащить, ни смириться с ней. Перегнувшись к пассажирскому сидению, Морт открыл бардачок и вытащил из него жвачку, купленную на заправке за десять центов. Сунул в рот сразу три пластинки, зажевал с какой-то странной озлобленностью на самого себя и, наконец, заметил перед собой желтые бока Наташиной машины. Не зря ждал. Шпион доморощенный. Мистер-агент-007-посмотрите-вот-сюда. Одним рывком поставив джип на ручной тормоз, Морт выскочил на парковку, хлопнул дверцей и практически бегом двинулся за невысокой фигуркой девушки, которую, пожалуй, смог бы теперь узнать даже в самой густой толпе Нью-Йорка.
Не делай ты этого, придурок!
Наташа, — негромко позвал он, нагоняя девушку. Голос стесанный, хриплый, как пиратский. Полный аллес. Сердце стучит под кадыком, готовое вытолкнуть переспелое адамово яблоко ко всем чертям наружу. Глаза за темными очками глубоко ввалились, лицо осунулось - ты давно себя в зеркало видел? Мистер сексбомба, где вы потеряли свой взрыватель? Какое там повышение, какие там бешеные деньги - пол-миллиарда евро! - какой там Гвидо Монтанелли со всей его сицилийской мафией, какое там… какое там все. Он остановился рядом с Наташей и как-то нелепо всплеснул руками. Даже с большой натяжкой его появление не выглядело так, будто бы встреча случайна. Следил? Да.
Наташа… это я, — и это звучит так же натянуто, так же глупо, как это появление. Как стойкий запах пива, который практически невозможно перебить даже такой ядреной мятной жвачкой, которая липнет к искусственным зубам. Он уже не может остановиться, — здравствуй. Студия, да?..

+1

4

Я даже не сразу понимаю, что меня кто-то окликнул. Хотя, казалось бы, вероятность того, что здесь, на этой полупустой парковке, окажется еще хоть одна девушка с таким именем - стремится к нулю так же неотвратимо, как я сама - ко входу в комплекс. Еще позже я осознаю, кто именно меня окликнул, и замираю в растерянности, просто не зная, что именно делать дальше.
Сердце вдруг пускается вскачь, отбивая дробь по стенкам ребер, а внутренности сводит трепетным спазмом, который кто-то по наивности и ванильности называет бабочками в животе. Мне это больше напоминает клубок вздрагивающих копошащихся змей.
Черт!
Я прокручивала эту встречу в голове сотню тысяч раз, вертя так и сяк, уходя в своих мыслях порою совсем не туда, а вот сейчас стояла, как странный памятник самой себе и просто не знала, что сказать. А еще не знала, какое желание во мне сейчас преобладает - взвизгнуть и повиснуть у Морта на шее, смешно болтая ногами, или хорошенько приложить его прямо промеж глаз тяжелой дамской сумочкой.
Вот и замерла сейчас, как дурочка, думая, как бы так незаметно себя ущипнуть и убедиться, что я не уснула где-нибудь в очереди ко врачу или по дороге домой за рулем. Я ведь была непоколебимо уверена, что он уже и не объявится. Уж не знаю - из каких соображений: моей или своей собственной безопасности, ненадобности, каких-то иных скрытых причин. Я даже смирилась с этим, прекратив всякие попытки вернуть наше с ним общение.
Общение, которое оказалось для меня настолько ценным, что из-за него я была готова наплевать на многое другое.
Это начинало смахивать на паранойю или зависимость от наркотиков, как я ее обычно описывают популярным стилем в брошюрках и школьных плакатах. Ломка. Абстинентный синдром. В моей жизни было много мужчин для моих двадцати четырех лет - партнеров, любовников, друзей, даже мужей было уже двое. Но ни с одним из них мне не было так беззаботно легко и мозголомно сложно одновременно. Так, что кажется, что до этого и не жила. И ничуть это не походило на какие-то там влюбленности, или то болезненное чувство, которое я до сих пор испытывала к собственному мужу. Просто жить вдруг стало интересно, как когда-то лет пять-шесть назад, до того, как все мое существование унизали, как новогодние шарики, многочисленные проблемы.
Правда, сейчас это, в сущности, было совершенно неважно и где-то очень далеко.
- Здравствуй.
Склоняя голову к плечу, рассматриваю мужчину, как некий диковинный экземпляр в национальном музее, чуть щурясь от рези в глазах, которая в последнее время возникает слишком часто и всегда не вовремя. Оказывается, о студии он уже знает. Хотя, с его-то связями и способностями - чему удивляться? Я и сама знаю, как можно было бы это выяснить. При желании. Удивляло как раз-таки наличие желания все это узнавать. Или он всерьез взялся за свое обещание не дать меня в обиду? Тогда почему до сих пор банально не позвонил и не поинтересовался хотя бы моим здоровьем? Или о нем он тоже знает из первых после меня самой рук?
Как-то сразу на душе стало погано.
- А у тебя неплохая агентурная сеть. Только вот выглядишь... поганенько.
Надо было сказать "нездорово", но я, неожиданно для себя самой, не на шутку разозлилась. Поэтому рычажок, отвечающий за функцию слежения за языком, жалобно щелкнул и сломался. Я-то надеялась на его поддержку! Не на то, что он приставит ко мне свои "глаза" и "уши", а сам скроется в своей норе, а на то, что хоть изредка будет рядом, как тогда, в больнице! А если уж забрался в свое логово, то зачем тогда сейчас вылез? К чему?
- Прости, - невольно тянусь пальцами к переносице, но на полпути останавливаюсь и лишь поправляю шляпу. У меня все отлично! Я со всем справлюсь сама, - но мне пора, меня ждет агент.
Чуть наклоняю голову, сейчас напоминая себе скорее молодого бычка на корриде, чем будущую успешную бизнес леди, и, обходя мистера Эддингтона по широкой дуге, снова направляюсь ко входу. В голове каша. Внутри все клокочет. Дура, чуть не устроила непонятную сцену посреди парковки! Обидевшись на то, что абсолютно чужой мне человек живет своей собственной жизнью. Как ребенок, ей Богу. Конфетку отобрали.
Быть эгоисткой иногда очень удобно. Особенно когда рядом с тобой есть человек, который подпитывает твой эгоизм, всячески поддерживая тебя, давая вылить на себя ушат с твоими собственными проблемами, а потом медленно обтекает, при этом мило улыбаясь и не забывая в подходящий момент поддакивать. Сейчас я чуть не превратилась в такую эгоистку, предъявляя неясные права на время и жизнь человека, который мне ничего не должен. Я могла бы себя оправдать тем, что с превеликой радостью и нездоровым энтузиазмом предоставлю ему ту же ответную услугу, навечно превратившись в его жилетку для плаканья. Но и это будет эгоизмом. Привязывать к себе человека, вынуждать его раз за разом выворачивать перед тобой душу наизнанку. Это уже не дружба, это уже какой-то болезненный садомазохизм.
И мне становится стыдно.
Он ведь зачем-то сюда приехал. Явно не случайно.
Нет, меня ничуть не смущала и не пугала слежка с его стороны, хотя кто-то другой за такое получил бы от разгневанной меня по пятое число, если бы, конечно, так же бездарно спалился, так, как это сделал вот буквально сейчас Морт.
- Пойдем, - останавливаюсь и бросаю через плечо, не удержавшись от ухмылки, - вместе посмотрим, а потом где-нибудь кофе попьем. Расскажешь мне, как твои дела...

0

5

Жизнь состоит из повторяющихся циклов, колеса в колесах, одни цепляются за другие, какие-то вращаются сами по себе, но каждое из них совершает некое постоянное, присущее ему движение, оборот за оборотом, перегон за перегоном, это паровой котел или сложный мир внутри нового автомобиля, не важно где, не важно как, это движение не остановить, пока ты еще дышишь. Абстрактный образ, сравнивающий человеческую жизнь с работой какого-то хитроумного механизма, как никогда верен сейчас, когда в грудине сердце заходится как от безумного бега. Настоящая жизнь, очень близкая и дорогая для каждого, кажется беспорядочной и странной. Постоянный циклы. Все это бесчисленное множество колес заканчивает свои циклы строго одновременно, в отмеренную минуту, секунду, мгновение, каждое из них как по команде вкапывается в грунт и замирает, чтобы отмерить тем самым конец. Окончание дел. Пауза перед новым циклом.
Какое-то время мужчина стоял неподвижно. Его старый цикл закончился двадцать седьмого июля две тысячи четырнадцатого года. Его новый цикл, переживший большую передышку и десяток потрясений, начался двадцатого сентября две тысячи четырнадцатого года. Ни раньше, ни позже. Все произошло так же четко, как работа хирурга в операционной. Какое-то время Наташа тоже стояла, просто замерла совсем рядом, рукой можно дотянуться и тронуть край одежды, задорным щелчком подбить край шляпы - оба собрались, как на тематическую вечеринку, ни дать ни взять пара карманных дилетантов великого бизнеса - или схватить в охапку и держать, держать, держать!..
Это капсула с медленным ядом. Тик-так так-тик. То, что ты до сих пор жив, это не твоя заслуга.
Он перекатил жвачку под язык. Загорчило.
Это лезвие ножа, которое осталось только провернуть. То, что она до сих пор жива, тоже не твоя заслуга.
И обратно.
Ему нравится слушать ее холос. Мягкий приятный тембр, который теперь… она выйдет обратно на сцену? Споет для зала или, хотя бы, споет для него в маленькой камерной студии, на которой уже не будет никого, ни режиссера, ни звукооператора, ни техников, только они вдвоем? Он даже не мечтал. Смотря сквозь стекла-хамелеоны своих очков на Наташу, он скорее прикидывал, насколько велик этот груз между ними. Набухшая, как темная дождевая капля, недосказанность.
А ты посвежела, — искренне отозвался он на замечание девушки. Голос хриплый, но хотя бы откровенный. Она ведь действительно выглядит лучше, чем могла бы - чем должна была бы, а он за это время превратился из сорокалетнего мужчины в шестидесятилетнего старика, совсем запустившего и свое внешнее, и свое внуреннее состояние. Разве что седина еще не ударила по вискам, но и без нее мистер Эддингтон смотрелся рядом с миссис Хантер слишком старо, как чужеродный предмет интерьера. И даже его улыбка, который он попытался подкрепить свое высказывания, получилась какой-то пыльной, блеклой.
А она разворачивается и уходит.
Твои игры в шпионов слишком затянулись.
Тихий перестук каблуков по парковочному настилу. Удаляющийся звук нового колеса.
Наташа, — не голос, а какое-то клекотание в горле, словно удавку накинули. Ему паршиво, девушка права, паршивее не бывает, а возможности прочистить голову наркотой или крепким алкоголем нет и не скоро еще появится. Голова должна быть мутной, но трезвой. Только так он не подведет себя, Стэнли и всех остальных под погребальный монастырь. В какую-то секунду Мортимеру хочется рвануться вслед за девушкой, дернуть ее за руку, развернуть к себе и выпалить, как на духу, как на новом крещении: я обокрал эту сраную страну на ебаных пять сотен миллионов евро!!! Заорать на всю парковку, чтобы точно сочли сумасшедшим и упекли в дом душевнобольных.
Секундой позже ему захотелось подбежать к Наташе Хантер и рявкнуть: бросай своего мужа, бери детей, бежим со мной! Я тебя люблю!
Две секунды спустя он начал понимать, что просто стал зависим. Это не любовь, нет. Но настолько сильная привязанность, что становилось страшно за собственный рассудок. Не так страшно любить. Страшнее всего именно привязываться к человеку. Мнить себя им.
Она останавливается.
Как у него дела?.. На секунду он закрывает покрасневшие до боли глаза и едва, с большим трудом, удерживается от истерического смеха, присущего человеку, который готов с одинаковой легкостью шагнуть в пропасть с норвежского обрыва или признаться в любви любимое женщине, человека, у которого не осталось преград и пределов в том, что он делает, в том, какие решения он принимает, в том, что нужно нажать на красную кнопку и уничтожить к чертям все человечество и себя, конечно же, в самую первую очередь. Поэтому он кусает губы, прикрывая лицо рукавом старой потрепанной куртки, вытертой и перештопанной, и издает невнятный тихий звук. Вроде бы хмыкнул или что-то вроде того. Может быть, поперхнулся. Итак, как у него дела?.. Пожалуй, это вовсе не то, о чем хотелось бы рассказывать даже своему душеприказчику, что и говорить о женщине, которую он все это время старался уберечь от всего. Уберечь от всех. И от себя в том числе. Как мог, как умел, как никогда не имел возможности научиться, как - он боялся себе признаться в том, что колеса истории даже у одного человека всегда идут по кругу - уже пытался сделать однажды, исчезнув из жизни той, что беззаветно и крепко любил, и теперь снова наступил на точно такие же грабли. Снова встретил человека, о котором хотел заботиться не по указке и не по необходимости, не из-за причин и не ради последствий, а от собственного желания, родившегося там, глубоко, за татуировками, шрамами, кожей, мышцами, в обычном кровяном куске человеческого сердца. И вновь в нем проснулась, как не уходила вовсе, та же харизма, уверенная тихая хриплость голоса, бронебойность решений, но при этом - совершенная неверность поступков. Обретя в новой жизни то, о чем зарекся думать и мечтать, он начал совершать такие же поступки, как и в жизни прошлой…
Прости, — он нагнал девушку и медленно двинулся шаг в шаг с ней, — я бы занят тем, во что не хотел тебя вовлекать.
По ступеням наверх до входа, Мортимер потянул дверь на себя: хороший кодовый замок с пропускной системой сейчас был разблокирован, чтобы впускать соискателей студии без проволочек и лишнего ожидания.
Я скучал, — тихо. Уже практически отрешенно и ровно, но все равно с затаенным волнением, — думал, смогу деньгами помочь. Твои счета нашел, — усмешка, — студия вот. Как назвать хочешь?
Внутренняя дверь и снова он успевает первым, в этот раз уже для того, чтобы толкнуть створку вперед.
Как-то… неправильно все, да? — замялся, прежде чем позволить Наташе пройти в помещение, но все-таки посторонился, позволяя ей заниматься тем, ради чего она сюда приехала, — я не умею, как видишь, с женщинами.

+1

6

А что было бы, если?...
Знаете, "что было бы, если" - это такая увлекательная и затейливая игра для больших и не очень мальчиков и девочек. Излюбленная забава подавляющего большинства живущих на планете людей от пяти до девяносто пяти лет. Да что там - это почти религия! Культ "Если", великого и ужасного. Мы с упоением прокладываем в голове торные тропки в неизвестные, так и не открытые нами в реальности направления, раз за разом пытаясь представить, прочувствовать, проанализировать, смоделировать это пресловутое "если". Снова и снова досадливо отбрасывая имеющееся реальное "есть" ради нескольких мучительных и томительных минут наедине с абстрактным и изменчивым, как дым сигареты на сквозняке, "если". Мы играем в эту игру упоенно и самозабвенно, становимся центральной фигурой на доске, режиссером, сценаристом и главным актером, жертвой и палачом. Мы одним махом ресниц меняем декорации и сметаем с шахматной доски неугодные нам фигуры противника. Противник, кстати - тоже мы. Нам, неудовлетворенным реальностью, ее косностью и статичностью, никогда не надоест играть. Игры разума. Где разум - только инструмент на поводу у чувств.
И я тоже играю, как все.
Лет семь назад в такой ситуации я бы даже не развернулась и не попробовала уйти, уже будучи на все сто процентов уверенной в том, что не могу жить без этого мужчины, что по уши влюблена, что готова бежать на край света только ради того, чтобы сидеть потом по разные стороны узкого стола в темной кухне и пить чай. Молча. Чтобы просто быть где-то рядом. В одном пространстве. В одном времени.
А вот года четыре назад я не стала бы оборачиваться вообще, уязвленная, болезненно гордая, ощущающая себя Жанной Д'Арк, готовой взойти на свой костер неразделенного поруганного чувства. Так возвышенно и так... глупо? Знающая, что никогда не забуду, но не имеющая сил и, как ни странно, смелости на шаг навстречу. Глупо ли? Скорее уж - эгоистично. Но мы ведь все эгоисты в двадцать лет, верно?
Год назад я вряд ли бы допустила возможность нашей с Мортом новой встречи, уверенная, что так будет лучше всем. Непорочная в своей уверенности. И очень, очень одинокая. Год назад я бы открыла самой себе колоссальной пространство для игры. Поле, где можно было бы до бесконечности представлять, что было бы, если.
И вот что забавно - все три раза я была бы в чем-то права. "Не могу без...", "никогда не...", "одинокая..." - общепризнанные штампы? Непреложные истины? Глупый самообман? 
Но, так или иначе, то, что случилось - уже случилось. Не год, не четыре и даже не семь лет назад, а сейчас. И ведь он волен был уйти. Он бы тоже нашел, на что можно затаить обиду, что счесть несправедливым или в корне неверным. Но нет, мы все так же движемся в одном направлении, невольно считая шаги и чуть ли не касаясь плечами. Как отражение движется за фигурой в увешанном зеркалами коридоре. Вот только кто из нас отражение, а кто все-таки фигура?
Я на мгновение замираю в дверях, разрываясь от желания ухватиться холодными, как лед, пальцами за его запястье, заглянуть в лицо пытливо и с немым требованием и сказать: "я тоже скучала". Черт, да ты ведь даже представить себе не можешь, как я скучала. Как не находила себе места, как буквально одуревала от необходимости хотя бы услышать твой голос! Да мне хотелось лезть на стены и выть на убывающую луну! Хотелось даже наплевать на все, собрать вещи и заявиться на порог твоего дома, безапелляционно заявляя, что отныне я буду жить здесь, варить тебе кофе, массировать плечи и подтыкать одеяло, даже если тебе это к чертям собачьим не нужно! Это нужно мне!
- Ты не отвечал на мои звонки, - с долей упрека, сквозящей во враз охрипшем голосе. И снова я говорю не то и не так. Снова боюсь сказать то, что действительно хочется, а вместо этого прячусь за всем понятные слова, ничего не значащие и пустые. Хотя я не уверена в том, что он не поймет все по моим интонациям.
Прохожу внутрь, в подъезд, освещенный холодными люминисцентными лампами. Гладкие бежевые стены, высокий потолок. Безлико, нейтрально. Морт снова опережает меня, чтобы открыть дверь в широкий освещенный холл, пока пустой и холодный, еще не несущий отпечатка расположенных в новом здании фирм и компаний.
Я не жду от него ничего. Не жду никаких слов больше того, что он уже мне сказал. Его "я скучал" - это уже высшая форма выражения привязанности, расположения и доверия, что бы и кто мне не сказал на этот счет. Вот только я парадоксально слепо продолжаю ему верить. Как и в первый день знакомства. Как и все последующие наши встречи - казино, пляж, больница. Поэтому я не жду от него ничего больше, но он продолжает меня удивлять.
И снова я замираю. На пару мгновений. Стараясь понять - что я испытываю от этих его слов? Что я в них слышу? Что он пытается мне объяснить?
А что было бы, если?...
Что было бы, если бы он сказал, что любит меня?
И правда, каково это, интересно, просыпаться в его доме, в его постели? Ходить по утрам босиком и в его рубашке, рассказывать ему, как прошел день, что сказали врачи и как дела в студии? Жить с ним, постоянно боясь, что однажды кто-то менее мягкосердечный, чем Гвидо, найдет, узнает, вспомнит и спросит? За все. И все равно ждать. Что было бы, если? Что было бы со мной, решившей сохранить свой эфемерный и шаткий, как колосс на глиняных ногах, брак? Что стало бы со мной, если бы мне все-таки пришлось просить его быть рядом, когда мне станет совсем плохо? И еще одно. Хочу ли я этого?
Как много вопросов.
Я не знаю, что ответить на эту его фразу. Как сказать, чего я на самом деле хочу. В кои то веки я просто не знаю. Поэтому вместо того, чтобы пройти, я, наконец, поднимаю на него глаза.
- "Nightingale", конечно же.
И улыбаюсь.
Я правда не знаю, что еще нужно произнести вслух. Поэтому просто беру его за руку, крепко сжимая пальцы и делая шаг вперед...
По лестнице в глубине холла легко сбегает, сверкая фирменной белозубой улыбкой один из лучших агентов по недвижимости в Сакраменто - Карл Шульце. На ходу одергивая дорогой серый пиджак, он спешит навстречу, чуть ли не раскрывая объятия и излучая радушие заждавшегося хозяина. Меня за несколько шагов обдает волной удушливого терпкого аромата какого-то жутко престижного парфюма.
- Наташа, как я рад вас видеть! Все уже готово, мы можем приступить. - кажется, блеск его запонок слепит мне глаза.
И мне приходится усилием воли загнать поглубже все мысли о пресловутом "если", каким бы притягательным оно ни было. Сейчас у меня совсем другие задачи и цели, а позже... А позже время покажет, какое из "если" судьба предпочтет подсунуть мне на этот раз. Улыбаюсь приветливо, кивая агенту и оборачиваясь на сопровождающего меня мужчину.
- Морт, позволь представить тебе человека, который протащил меня уже по половине города в попытке удовлетворить мой взыскательный вкус. Карл, это мистер Эддингтон. Сегодня он - мой консультант, - моя головная боль и моя последняя надежда.
- Мистер Эддингтон, - Карл прямо-таки излучает доброжелательность, его распирает от желания угодить привередливым клиентам, и ему, в сущности, плевать, с кем пришла миссис Хантер. А миссис Хантер уже не хочется смотреть студию. Ей хочется чашку кофе, гитару и долго-долго говорить обо всем. Почти как тогда, на пляже. - Пойдемте?
Я послушно следую за агентом, так и не выпустив из начавших согреваться от родного тепла пальцев чужой ладони.

Отредактировано Natasha Hunter (2014-10-28 23:27:50)

+1

7

Мир, в котором мы живем, давно забыл о ценности слов. Обещания нарушаются так же легко, как давались, а признания в любви раздаются направо и, все чаще, налево. «Я буду всегда рядом» нередко разбиваются вдребезги о нерушимое гранитное присутствие реальности, о сплочение множества причин, фактов, действительностей, составляющих любую человеческую жизнь и вносящих свои неумолимые коррективы не дрогнувшей уверенной рукой. Обман. Самообман.
Выдернутый из розетки стационарный телефон, старый пластиковый аппарат неприятного, грязно-зеленого цвета, который всегда стоял в одном только месте на столе в гостиной, всегда со снятой трубкой, стремящийся по степени бесполезности к таким нелепым предметам интерьера, как чучела животных или рога на стене дома, чей хозяин далеко не охотник и в своей жизни даже мышь на мышеловку не ловил. Такой же неприятный цвет был у его рабочей лампы, протянувшейся на скрипучей ножке к заваленному бумагами столу. И у его чашки, ободок от чая с которой было уже не смыть. Но чашка, тем не менее, исправно выполняла свою работу. Также исправно, как лампа. А телефон вот молчал. Оба телефона, номера которых он поочередно сообщил Наташе уже в первые дни их знакомства, чтобы хоть под одному из номеров она могла его разыскать в запойные ночи или рабочие тяжелые дни, в последнее время были отключены, разряжены и засунуты между подушками дивана - или, в лучшем случае, один из них обнаруживался во внутреннем кармане куртки, на самом дне рюкзака или сумки, с которой иногда приходилось выбираться из дома. Из всех телефонов, которые были в обороте у мистера Эддингтона, работал только один. В нем было мало контактов и еще меньше сохраненных сообщений - одного было бы достаточно для того, чтобы закончить свою жизнь в бегах и обрести долгожданный покой - однако этого номера не было ни у одного человека из жаркого калифорнийского городка. Контакт у этого телефона был один. Сохраненных сообщений - ноль. Замерший жизненный цикл, та-самая-пауза.
Как вы думаете, на что способен человек, решивший ограбить банк?
«Все».
Слово может стать самым грозным оружием, если только не потеряло оно свою силу в устах его произносящего. А может рассеяться по ветру пеплом, не оставив после себя ни малейшего следа.
Это возвращение к прошлому, откат на много лет назад: так спортсмен, оставивший давно уже свое занятие, лелеет мечту сразу же побить свои прежние рекорды, но начинает постепенно, неспешно возвращать былую форму; так вор, давно прославившийся своей легкой рукой, но и столь же давно отошедший от дел, начинает возвращать былое мастерство постепенно, начиная с малого и постепенно вновь приближаясь к утраченному величию; так распевается усталый голос музыканта, оставившего сцену, и так разыгрывается лежалый инструмент. Но этот человек поступил иначе. Без раскачки, без попытки сделать для начала что-то попроще, без отходных путей, без размышлений, раздумий, терзаний, топтания на месте и первых неуверенных шагов, без всего того, что должно было предварять столь радикальные перемены в новой жизни и упреждать от совершения поспешных ошибок. Он не дал достаточно времени своим циклам для крепкой паузы и необходимой передышки, а сразу запустил новый маховик, поднял весь пластиковый глобус планеты на рапиру своей прихоти и раскрутил с немыслимой скоростью все то, что должен был вынашивать годами. Если у тебя есть план – немедленно приводи его в действие. Не давай ему залеживаться, иначе он покроется плесенью. Для этого ему нужен был один живой телефон. И три мертвых.
Извини, Наташа, я не хотел тебе проболтаться.
Игры в шпионов, как игры в наперстки - никогда не знаешь, насколько зорким окажется глаз игрока и в какую секунду ты сам споткнешься, давая ему возможность разглядеть хрустальный шарик под боком крайнего левого стакана, раскусить, как спелый орех, нестройную обманку. Говорить шифровками, пытаться делать намеки, игнорировать то, что любая телефонная линия может не только прослушиваться, но и записываться? Партия лжеца. Как паук не может быть плохим пауком, а пиявка не может быть плохой пиявкой, так и Мортимер был прекрасным лжецом, способным при желании обвести вокруг пальца любого человека, пусть даже в разы более умного и внимательного, чем был он сам. Но это умение было, пожалуй, последним из всех, которые он мог бы себе позволить проявить рядом с Наташей. Он обманывал и ее?
Лжец, коий достиг самого пика мастерства благодаря собственной памяти.  Гениальному вруну нужно помнить, где он делает отступления от реальности, чтобы потом не попасться в свои же сети. Подловить Мортимера на вранье  было если не невозможно, так трудно до жути. Ложь от сердца – самая безумная, самая искренняя, самая болезненная относительно того, кто пользуется ей. Ибо однажды вступив в это болото – из него не выберешься. До чего же здорово мы умеем пудрить себе мозги!
Рад встрече, мистер Шульце, — без особого радушия улыбнулся Морт, и все хорошо, все предельно искренне и честно, но в глазах за стеклами очков-хамелеонов больше центнера неприязни к лощености сияющего агента, не знающего никаких иных бед, кроме выдранного утром перед зеркалом седого волоса из шевелюры, ссор с женой, которая пичкает себя успокоительными вроде запрещенного «димедрола» и, возможно, ранней потерей потенции. Стараясь выгородить своего владельца на фоне всех этих скотских бытовых неурядиц, никогда не выходящих дальше его собственного загона, запонки на рубашке блестели пуще прежнего. Наташа тоже приободрилась - даже исподволь, Морту было приятно смотреть на ее прямую спину, на собранные под шляпой волосы, на ухоженную маленькую руку, которой она так тепло держала его… на какое-то время мужчина - он был уверен в том, что это слово подходит как нельзя кстати - залюбовался, смотря сверху вниз на доверчивое и доверительное переплетение пальцев, сцепленных друг с другом в замок. Так не ходит влюбленная пара, так не хватаются друг за друга потерянные родственники, но именно так стараются держаться друзья, между которыми есть что-то такое, что позволяет без оглядки и лишнего груза на сердце повесить крепкий замок и сохранить у себя по одному ключу от него. Только ваше, только на двоих.
Чего ты ждешь, старый дурак? За несбыточным счастьем гоняешься по свету, не пахая земли?
Я смешон. И стыдиться тут нечего.

Наташа, я рад... — что мы еще живы и можем держаться за руки, как держались, засыпая на прохладном песке дикого пляжа, под покрывалом или пледом прижимаясь друг к другу безо всякой задней мысли, без единого крамольного вздоха, в таком покое, до которого нам теперь добраться бы, не рассыпавшись на призраков самих себя, — что могу быть консультантом.
Почти ничего не стоит изобразить улыбку. Все эти эмоции, которые рисуются на искусственном лице, очень дешево стоят.
Какая ирония. Всего несколько слов, что могли бы радикально изменить ситуацию, окрасив все произошедшее в совсем иные тона, он так и не успел произнести. Не смог, не захотел. Солгал сам себе. С этого момента время меняет свой ход и постепенно замедляется. Кажется, что где-то в сознании начинают бить свои внутренние часы и звук их нарастает, постепенно превращаясь в головную боль. Сигнал, заглушающий все посторонние звуки, доносящиеся извне. Какой-то механизм приходит в движение и все расплывается. Они пошли по коридору вслед за удаляющейся спиной что-то вещающего агента: ему нужно было продать, а им - нет, ей, только Наташе, не думай даже во все это ввязываться - купить, и чтобы оба в итоге остались довольными проведенной сделкой. Неторопливый рассказ о плюсах и каких-то поверхностных, несерьезных минусах.
Хорошее место, — тихо заметил Морт, чуть сильнее сжимая ладонь девушки, чуть теснее переплетаясь пальцами, едва успевая вспомнить, что его собственные как обычно украшены не только татуировками, но и кольцами, их скрывающими, а значит могут причинить Наташе боль. Он расслабил кисть, чтобы не допустить этого. Между тем агент навострил уши на его высказывание, обернулся через плечо, прерывая свое маркетинговое повествование, — расположено удобно, говорю. Стены толстые. Нужно бы проверить внутреннюю отделку, чтобы понять, не придется ли вкладывать в «соловья» половину от его стоимости, прежде чем он «запоет». Аппаратура идет в комплекте со зданием или студия сдается «голой»?
«Умные слова». Для кого-то, авось, это выражение символизирует одни лишь зачатки неестественности и желания  показать себя, для кого-то – говорит о работе и жизни человека, для кого-то – это простой ляп на странице дневника. Или что-то большее. Непривычный деловой тон. Когда они остановились около прохода в одно из рабочих помещений, Морт встал за спиной Наташи и, высвобождая руку из ее, приобнял за плечи. Наклонился к самому уху:
Ты хорошо себя чувствуешь? — шепотом.

+1

8

Проводя подушечкой большого пальца по выступу фаланги, на секунду прикрываешь глаза, в глупой попытке впитать этот момент в себя, записать его где-то на тонкой слюдяной пластинке сознания, ощущая вибрацию воздуха вокруг. Ощущая вибрацию мира внутри.
На что это похоже?
На эйфорию после очередного укола сильного наркотика? Нет, скорее на детский трепет при виде профессионального иллюзиониста, который внезапно достает из своей шляпы не пресловутого кролика, а тонкую ткань, рассыпающуюся прямо на глазах мириадами порхающих пестрокрылых тропических бабочек. Это не волшебство, это сложная иллюзия и тонкий обман. Но в этот момент ты рад обманываться, ты хочешь быть обманутым снова и снова, чтобы испытать этот трепетный восторг, эту близость к чуду.
Это похоже на чувство эквилибристки, отпускающей перекладину, чтобы пролететь под куполом несколько метров в захватывающем дух полете, и коснуться, наконец, спасительных рук партнера. И волшебство здесь не в паре мгновений свободного парения высоко над головами изумленных и завороженных собственным испугом зрителей, а именно в моменте, когда пальцы касаются пальцев, пропуская слабый разряд электрического тока, который трансформируется в невольную мысль: "На этот раз - спасена!"
Это похоже на первый поцелуй. Самый первый настоящий поцелуй. Момент, когда твое горло перехватывает невидимая горячая удавка и тончайшего нежного шелка. Секунда, когда мир останавливается и делает короткий проворот назад, сжалившись над тобой, и позволяя прожить этот момент не только внешне, но и внутренне. Миг, когда ты прикрываешь глаза, мысленно посылая к черту весь мир со всеми его демонами и ангелами и окунаешься в живое тепло того, чьих губ касаешься. Чувство, когда сладкой судорогой сводит низ живота, а по спине, плечам пробегает торжественный парад мурашек, раскрывая за твоей спиной призрачные крылья.
Глубоко интимный момент.
Личный.
Тонкий.
И колдовство этого момента безбожно разрушено чужим равнодушно-доброжелательным взглядом и блеском запанок.
Но в глубине, где-то там, куда ты не пускаешь никого, остается маленькое колышущееся озерцо тепла. Легкая рябь пробегает по его поверхности, вызывая нервную дрожь предвкушения. И счастье. Глупое кроткое счастье от осознания того, что рядом снова есть кто-то, с кем так хорошо, уютно, легко. Кто-то неизменно близкий. Кто-то, кто поможет тебе сделать так, чтобы все было хорошо.
Не теряя этого ощущения, охраняя его прозрачным коконом теплых ладоней, как еле трепещущий огонек свечи на ветру, я иду по коридорам и помещениям, с трудом заставляя себя отдаться работе, а не всепоглощающей радости вновь обретенного душевного метания. И у меня даже получается. Я киваю на пояснения Карла, хотя совершенно не нуждаюсь в них. Все мое детство прошло на звукозаписывающих студиях Амстердама. Вся юность - на разнокалиберных студиях Европы. Я чувствую эти стены, я даже вижу уже, как именно и что должно располагаться. И понимаю - вот теперь я нашла то, что искала. И Морт только укрепляет мою уверенность, поэтому когда он чуть разжимает пальцы, по всей видимости стараясь не причинить мне лишнюю боль, я лишь сжимаю свои сильнее, давая понять, что не хочу так быстро разрывать эту цепочку.
- Вложиться придется в любом случае. Карл говорил, что помещение почти пустое, так ведь, мистер Шульце? - Агент кивает и хмурится, опасаясь, что этот факт отпугнет придирчивую покупательницу, но я уже все просчитала в уме. Да, вложившись в эту студию, я обнулюсь полностью. Убью на нее все мои активы, возможно даже частично уйду в минус. Но я хочу рискнуть. Я не уверена в успехе, но я уверена в том, чего хочу. Более того, вложения в студию окупятся спустя несколько лет уже за счет того, что у меня есть клиентская база Диты, горящая желанием работать здесь, в США, выходя за рамки Европы. Гораздо более опасной кажется затея с продюсированием, но и здесь я полна надежд и идей.
- Кое-что из аппаратуры приедет из Амстердама. Не новое, но вполне качественное и устраивающее меня. Ремонт... Да, часть помещений придется переделать. Кое-где усилить звукоизоляцию, кое-где переделать планировку...
Теплая рука, высвобожденная из плена моих прохладных пальцев, опускается на плечо, заставляя невольно податься навстречу и чуть улыбнуться.
- Бывало и хуже, - говорю заговорщицким шепотом, ничуть не кривя душой. Токсикоза почти нет, и теперь уже вряд ли будет. Болезнь вообще редко дает о себе знать. Чуть чаще болит голова, чуть резче чувствуются запахи, но это пустяк в сравнении с тем, что может меня ждать уже через два-три месяца. - Не волнуйся.
Я уже не задаю вопросов, откуда он знает. Судя по всему, ему известно обо мне все. Или почти все. И мой диагноз, и мои планы, и даже, наверное, фиктивность моего брака. На счет последнего я не совсем уверена, но не исключаю, что он и это как-то прознал. И меня даже не смущает, что я, при этом, не знаю о нем ровным счетом ничего. Наверное, это глупая женская наивность, но лучше быть наивной мечтательницей, чем скептичной сукой.
Я не боюсь обжигаться.
Иногда мне кажется, что я уже ничего не боюсь. И если бы Морт предложил мне все бросить и сбежать с ним хоть к черту на рога - я бы без раздумий согласилась! Если бы ему пришло в голову взять меня с собой...
Ох уж эти глупые "если".
- Карл, покажите мне бумаги, они ведь у вас с собой? - Ну конечно же, с собой, в чем вопрос? Я неохотно высвобождаюсь из теплого дружеского объятия и делаю шаг навстречу агенту.
Приступ, как бы в насмешку, приходит неожиданно. Предугадать его пока нельзя. Это потом он и подобные ему сольются в одно полотно то усиливающейся, то отдаляющейся боли. Не сейчас.
Сейчас я, качнувшись, ловлю рукой и не могу поймать враз отдалившиеся стены коридора. Пальцы сжимаются на пустоте. В нос ударяет едкий смрад паленой резины, которого просто не может быть в холодном и сухом помещении. Комок тошноты подступает к самому горлу, заставляя схватиться за широкий ворот кофты, вдруг превратившийся в петлю из ремешка, привешенную к люстре в старой квартире. Мерзкие фиолетовые мухи, забившиеся под сомкнутые веки, взрываются, расцветая флуоресцентными фонтанчиками. Сознание, сжалившись надо мной, с громким щелчком отключается.

Я прихожу в себя минут через семь. Или пять. Или час. Не знаю. Голова болит так сильно, будто какой-то особо изощренный садист вышивал крестиком на моих барабанных перепонках. Перед глазами мокрая муть. Во рту - горечь.
Где-то еле различимо навязчивой мухой жужжит голос Карла Шульце, с которого разом слетел весь его дурацкий лоск. Голос с истеричными нотками взывает в пустоту о необходимости "срочно!", "немедленно!" вызвать скорую. В голосе страх. Страх чего? Заразиться? Вряд ли это заразно. Страх потерять клиента? Или просто естественный ужас человека перед превратностями судьбы? Страх смерти?
Надо мной склоняется фигура Морта. Глаза за стеклами очков кажутся озабоченными. Глубокая морщина пролегла на лбу, брови сдвинулись к переносице. Я понимаю, что серого тумана перед глазами больше нет. Две слезинки сбегают к вискам, прочерчивая мокрые линии. Так вот что это была за муть! Боль потихоньку отступает.
- Не нужно скорую, - саднит плечо - судя по всему, я ушиблась при падении, но в остальном я уже чувствую себя сносно. Кажется, я даже могу встать. - Со мной уже все нормально.

Отредактировано Natasha Hunter (2014-11-11 22:58:30)

+1

9

Игры нет, тема - в архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Chorus