vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » не опять, а снова


не опять, а снова

Сообщений 1 страница 20 из 38

1

Участники: Sophie Briol & Jack O'Reilly
Место: Сакраменто, дом-гараж Рэя
Время: 22 мая 2014 года, вечер-ночь

День, когда ты поняла, что он больше не вернется. День, когда из-за него ты чуть не погибла. День, когда его место занял кто-то иной.

0

2

Глухое металлическое звяканье крышечки, треск пламени, жадно пожирающего сигаретную бумагу и непонятную хрень, которую почему-то выдают за качественный табак. Зажимаешь сигарету губами, быстрым движением убирая зажигалку обратно в карман джинсов, прислоняешься задницей к теплому металлическому боку автомобиля, машинально оглядываешься, и только потом делаешь первую затяжку. Глубоко, жадно и резко, затем снова – выпустить дым сквозь сжатые зубы, прищелкнуть языком, разок оглядеть местность и сделать еще одну затяжку.
Язык обжигает горький дым, почти глотаешь его, загоняя в легкие, и чувствуешь, как терпкий яд растекается по альвеолам. Это уже вторая сигарета, в пачке еще семь, и, похоже, скоро настанет их черед.
Вот же блядство, а.
Никотиновая палочка замирает между подушечками пальцев, опасно накреняясь к грязному, тобой же заплеванному асфальту. Вокруг – почти ни души, а ты стоишь здесь уже… пожалуй, минуты три-четыре, но все равно успел возненавидеть и район, и людей, которые в нем живут. Если вообще живут: местечко похоже на абсолютную жопу мира, какие-то гаражи, рабочие строения, только теплотрассы не хватает – и будет почти твой родной, мать его, Бостон. И это бесит. И все потому, что сейчас ты не работаешь, иначе бы впечатления были совершенно иные. Сейчас ты просто выполняешь поручение Фрэнка, гребанное поручение, будто тебе снова восемнадцать и нужно заслужить доверие Семьи – и поэтому торчишь тут, как мальчишка-курьер, и пытаешься заставить себя делать то, что делать не хочется совершенно.
Ты понял бы, если бы нужно было убрать кого-нибудь. Кого угодно: какого-нибудь придурка, задолжавшего крупную сумму, какую-нибудь шлюху, отказавшую кому-то из Семьи, да хоть мать с тремя детьми – чтобы отомстить их отцу, или… Неважно. Тебе всегда плевать на причины, по которым люди, которых тебе заказывают, заслужили свою смерть. Тебя не ебет. Все когда-нибудь умрут, не все ли равно, почему? Они – всего лишь пушечное мясо, пешки, попавшие под раздачу, пока ферзи делят между собой шахматную доску.
Пха.
Сошло бы за философию, если бы ты в ней нуждался, но нахера, когда тебе просто нравится чужая смерть? Ты просто больной на всю голову ублюдок, Джек. И ты ловишь от этого кайф.
Недокуренная сигарета летит на асфальт, наступаешь на нее носком кеда, совершенно некультурно шмыгаешь носом, сплевываешь в сторону, проверяешь оружие, и, наконец, спокойным шагом двигаешь к месту назначения. Глок за поясом, надежно прикрытый клетчатой тканью рубашки, сойдет за гарант спокойствия, хотя ты сомневаешься, что придется пустить его в ход. Сомневаешься – и сожалеешь об этом, но приказ есть приказ. Просьба. Поручение. Один хрен, это приходится выполнять, и ты даже не пытаешься убедить себя, что смотаться на другой край города поздним майским вечером – это именно то, что сойдет за приятное время препровождение, но надеешься, что просто обнаружишь пустое жилище, покопаешься в бумагах, может, обнаружишь что-нибудь интересное, и свалишь в какой-нибудь бар. Поиск пропавших людей – не твой профиль, если только пропавшего не нужно нашпиговать свинцом.
Строение, к которому ты приближаешься, вообще мало походит на дом в привычном понимании среднего американца: ни тебе лужайки, ни белого забора, ни какой-нибудь идиотской клумбы и почтового ящика. Больше смахивает на большой гараж, переоборудованный под жилье, но, в общем-то, плевать. Ты уже рассмотрел его во всех деталях, когда проезжал мимо, и тебе показалось, что внутри никого нет.
Но "показалось" явно не тянет на выполненное поручение, а жаль.
Подходишь ближе, стараясь ступать максимально тихо, почти крадучись пробираешься вплотную, рука привычно тянется к пистолету и замирает, едва только чувствуешь оружие кончиками пальцев. На месте. Но чтобы снова ощутить себя посреди афганской пустыни, нужно что-то посерьезнее, чем простая проверка гаража на окраине города, а так все слишком… бессмысленно и фальшиво. Дешевая сублимация. Шаг, еще шаг: плотные жалюзи на окнах опущены, вокруг ни души: приникаешь к окну вплотную, и вдруг… различаешь слабые отблески света.
Опаньки.
Губы сами собой растягиваются в улыбку, широкую и нехарактерно-счастливую для ситуации и прохладной безлюдности переулка, хотя еще секунду назад ты был вполне серьезен, даже угрюм. Кажется, дело принимает более интересный оборот, чем ты рассчитывал. Кажется, тебе все-таки будет, что рассказать Фрэнку, а может, даже показать. Может, даже «кого».
Бесшумно движешься ко входу в жилище, поминутно оглядываясь и сканируя местность – чисто. Ни людей, ни машин, ни даже какой-нибудь захудалой камеры слежения. Похоже, тебе везет, как-то подозрительно везет. Глок перемещается в ладонь, мягко, почти бесшумно передергиваешь затвор и замираешь у двери, вслушиваясь в приглушенные голоса по ту сторону.
Раз. Два. Три.
Три каких-то мужика, один явно мексиканец – этот чертов акцент спутать невозможно. Возможно, их больше, а говорят только трое, но это не так важно, как то, что говорят они явно не с пропавшим Рэем, либо парень оперативно сменил пол, потому что четвертый голос явно женский, только вот слов не разобрать. Мысленно обкладываешь звукоизоляцию и того, кто ей занимался, трехэтажным матом, и, помедлив секунду, вдруг замечаешь, что дверь не заперта. Одно аккуратное, идеально выверенное нажатие на металлическую ручку – и между дверью и косяком образуется узкая щель. Голоса становятся громче, и ты весь обращаешься в слух, готовый в любую минуту развернуться и свалить отсюда к чертям собачьим. Или вышибить кому-нибудь мозги, в равной степени.

+3

3

Из протекающего крана стекает вода - капля в несколько десятков секунд, это отсчет моего времени. Сколько в моей жизни еще таких капель? Наберется хотя бы пол стакана? Кто-то выпьет мою жизнь и не заметит, а у меня эти пол стакана все, что осталось. Сказать, что жалею себя - нет. Скорее, я рада, что все произойдет сегодня. Если судьба будет благосклонна, они меня пристрелят. А нет, то...

Сто пять, нет, уже шесть, капель тому назад я вошла в твой дом. Только он был пуст и захламлен. Только он был уже не твоим домом. Здесь больше не стояла твоя любимая машина, привычный беспорядок, в котором прослеживалась четкая система, был нарушен кем-то. Даже мои вещи, которые имели свойство валяться где ни попадя, словно сами собой нашли новые места дислокации. Я вошла в твой дом, а оказалась в чужом гараже, но в первые минуты даже не заметила этого.
Иногда, заходя в какое-то помещение можно ощутить дух хозяина жилища. Твой дух, мой дикий зверь, убежал следом за тобой. Но и этого я не ощутила. Мне бы развернуться и бежать отсюда, мне бы забыть тебя, как забываются плохие сны по утру, мне обезопасить себя от тебя. Или от тех, от кого ты не сумел уберечь себя. Мне бы сделать хоть что-то. А я не делаю. Ищу тебя, слепо ступая на плаху следом.
В тот миг, когда я увидела их, во мне не проснулось настороженности. В твоем доме слишком часто встречались те, кого не стоит знать приличным девушкам. Я уже давно привыкла к ним. Привыкла смотреть на них свысока, зная, что ни один из них не получит и одного слова, брошенного в их сторону. Я - только твоя игрушка. Только твоя, была.
- Рэй? - Еще не понимая, что попала в ловушку, пытаюсь найти тебя. Но уже понимаю по их взглядам, что совершаю ошибку за ошибкой. Не отступаю, не делаю попытку позвать на помощь, лишь громче зову того, кому доверяла. Кому доверилась однажды и навсегда: - Рэйнард?! - Зову, понимая, что тебя нет. Как и не было вчера, неделю назад, две недели.
Только теперь я понимаю, почему ты просил не приезжать пару месяцев. Почему запрещал звонить, искать, ждать. Теперь мозаика стала на свои места - ты не вернешься. Может, тебя уже нет. А я наивно все так же жду тебя. Приезжаю в твой дом и попадаю вновь в клетку, которую на этот раз закрываешь не ты.

Из разбитой губы уже не струится кровь. Ровно пять капель упало с подбородка на платье, к чертям испортив его. И зачем я из раза в раз прихожу в твой дом в новой одежде, которую приходится выбросить сразу же, после выхода. Почему я не додумываюсь в очередной раз надеть дождевик, который потом отмоется.
Голова болит, губа и скула - саднят. Передо мной трое мужчин, которые явно убьют меня, как только я расскажу все, что знаю. А я думаю о платье, которое купила специально для тебя. Это болезнь. Ты - моя болезнь и погибель.

Кто-то ударил по голове, сознание отключилось, и было спокойно и легко. А когда мужская грубая ладонь располосовала губу пощечиной, я пришла в себя. Боль - лучше всякого нашатыря возвращает к реальности. Впрочем, кажется, происходящее дурной сон. Как ребенок верит во всемогущество своих родителей, так и я верю в твое. Ты же не мог просто так исчезнуть и оставить меня? Ты же не мог, зная, что они меня найдут, уйти?
Или мог?
Пытаясь проснуться, я молчала в ответ на все вопросы, которые задавали мне эти незнакомцы. Мне нечего сказать, и даже не потому, что я ничего не знаю. Мне нечего сказать, потому что я не предам того, в ком нуждаюсь.
Зависимость - именно это чувство до сих пор удерживало меня где-то рядом. Не любовь, а четкая уверенность в том, что без этого человека меня тоже не существует. Сейчас же, когда мне нужна помощь этого человека, который всегда был где-то рядом, его нет. И я не могу поверить в это. Не верю, жду, и потому молчу.

Очередной удар по лицу отключает мое сознание. Везет еще, что они только разогреваются и даже не думают о чем-то более изобретательном, чем удары и пощечины. Я выпадаю из реальности и счет моей жизни сбивается.
Открываю глаза, когда первый из трех, выплескивает мне в лицо стакан ледяной воды. Голова трещит, я больше не слышу капели воды из крана. - Я уже умерла? - И откуда появляются силы на шутки? Это явно злит второго, но он лишь отворачивается. Второй - не любит мучить женщин. Он вообще хотел бы выйти отсюда и отправится на поиски громилы-Рэя, а не издеваться над девушкой, которая ничего не расскажет.
Третий с характерным акцентом повторяет вопрос: - Где Рэй? Ты же понимаешь, что если ты нам расскажешь, у тебя будет шанс спастись? - Врет. Он знает, что врет, я знаю, что врет, да и они знают - обман в чистом виде. Мне уже от сюда не выйти, по крайней мере на своих двоих.
Рей, где же ты? Неужели, ты оставил меня? Неужели, лимит моих спасений на этот раз истрачен?
- Кончай с ней, она все равно ничего не знает. - Наконец-то не выдерживает второй. - Или можешь ее начать пытать. Только я тогда поеду, не хочу тратить время и рассказывать боссу, что мы упустили его потому что тебя возбуждает калечить телок. - Отворачивается и решительным шагом направляется к выходу из гаража. Первый пытается остановить его, окликнув: - Не нуди. Думаешь, он выбрал бы себе просто сладкую куколку, которая начнет болтать о нем только увидев нож? - Слушаю их разговор и начинаю улыбаться. Как же они ошибаются на наш счет. Хотя, так проще. И если ты никогда за мной не вернешься, то уж лучше пусть они убьют меня. Пусть...

+3

4

Ev sistr 'ta Laou, rak sistr zo mat, loñla
Ev sistr 'ta Laou, rak sistr zo mat…

Кажется, еще немного – и ты начнешь радостно насвистывать незатейливый мотивчик, черт знает, когда и где прилепившийся этим вечером. Наверное, кто-то в пабе решил показать свою любовь к чересчур известной в узких кругах песне, а тебе теперь мучиться, пока назойливая мелодия не покинет твою неспокойную голову.
Но повод радоваться действительно есть. Надо же, какое удивительное везение. Сегодня тебе действительно чертовски везет, даже с этим идиотским поручением – все равно жизнь подкидывает что-то интересное. Кого-то, в данном случае, целых троих. Минимум троих, правда, еще внутри какая-то баба, но она не в счет. В данный момент тебя интересуют только те, кто говорит, потому что тема их разговора тебе чрезвычайно знакома. Надо же, какие-то выблядки тоже ищут Рэя, стало быть, Рэя здесь нет, и можно было бы развернуться и свалить в закат, но ты все равно медлишь, продолжая слушать. Хотя, черт побери, слушать это свистящее мексиканское пришамкивание – насилие над слухом, хуже этого только хренов британский акцент. Речь англичан бывает вообще невозможно понять, и от этого англичане бесят еще больше. Правда, в случае с ними, возможно, присутствует некий генетически переданный национализм, но в целом все равно насрать. Совершенно неважно.
Когда поручение Фрэнка грозит вот-вот перейти в разряд нормальной работы, становится не до рассуждений об акцентах, весь мир сужается до отрывочных фактов, до силуэтов целей, которые ты почти видишь сквозь стены. Почти слышишь их пульс, почти ощущаешь биение сердец, мысленно предвкушая момент, когда оно прекратится. Трое, значит. Судя по всему, какая-то мелкая сошка без четкого представления о действиях, иначе бы не грызлись между собой, а уже получили бы от бабы необходимую информацию и пристрелили бы ее к чертям, чтобы не дерзила. Но вместо этого – болтают, и информацию получаешь ты сам.
С каждым произнесенным по ту сторону двери словом твоя улыбка становится все шире, губы ползут вверх, обнажая ряд зубов, а палец ерзает по курку, словно устраиваясь удобнее. Если бы какой-то случайный прохожий увидел тебя сейчас, он бы испугался, но в переулке все еще никого нет, к тому же, тут темно, как у негра в заднице, а ночь, как водится, всегда играет тебе на руку.
Пожалуй, Фрэнку будет интересно, что какие-то утырки по заданию какого-то «босса» ищут одного из людей Семьи, к тому же, бесследно пропавшего. Может, конечно, пропажу это не обнаружит, но зато наметится козел отпущения, на которого потом рухнет вся тяжесть вендетты, и, признаться, такой участи не позавидуешь, хотя ты бы на это посмотрел. Более того, ты бы в этом с удовольствием поучаствовал. Значит, стоит выведать, что этот перспективный «козел» из себя представляет, но тащить с собой для этого к Фрэнку каких-то баранов тебя мало прельщает. Это и не нужно. Ты, в отличие от них, умеешь добывать из источника любую информацию, какая только потребуется.
Один из троицы, похоже, решает отделиться: его шаги приближаются к двери, и ты вдруг чувствуешь, как на тебя накатывает удивительное спокойствие вкупе с абсолютной сосредоточенностью – редкое сочетание для нормального человека, но осознание того, что первая жертва собственной тупости и невезения (могли бы поставить кого-нибудь на стреме, в самом-то деле) все ближе, не может не радовать. Да что там, ты почти в восторге!
Эмоциональный экстаз.
Правда, второй ушлепок пытается его остановить, но тебя это не особенно заботит. Все, что ты выносишь из сказанного: телка, до которой они доебались – телка пропавшего Рэя. Мысленно делаешь себе пометочку, что надо бы и ее хорошенько потрясти на этот счет, но это позже. Куколка никуда не денется, а пока тебе чертовски хочется всадить пулю в чью-нибудь тупую башку.
Собственно, зачем же медлить?
Приоткрываешь дверь шире, проскальзывая внутрь, и почти нос к носу сталкиваешься со своей первой жертвой. Надо же, как быстро он успел добраться до выхода, на свою беду… Приветливо улыбаешься ему, мгновенно вскидывая глок, и пускаешь пулю ровнехонько промеж глаз. Красота. Глушитель смягчает звук выстрела, а ты смягчаешь падение тела, подхватывая его и делая еще пару шагов вперед, используя труп в качестве щита. Ага, и правда, трое, а с ними какая-то избитая красотка на стуле, и один правда мексиканец.
Чудненько.
Одариваешь этого самого мексиканца не менее добродушно-безумной улыбкой, игнорируя испуганное «ты кто, бля?!», и пускаешь тому пулю в глаз, а вторую рядом, для верности.

Ar sistr zo graet 'vit bout evet, loñla
Ar sistr zo graet 'vit bout evet…

Все происходит слишком быстро, чтобы они успели среагировать должным образом, хотя оставшийся конечно, выхватывает оружие, но пуля, выпущенная им, вгрызается в тело уже мертвого товарища, намного ниже, чем твое горло, куда он, видимо, целился. Удерживаешься от того, чтобы укоризненно поцокать языком – ты не герой крутых боевиков, чтобы ерничать в такой ситуации, да и настроение без того слишком хорошее. Вместо этого просто стреляешь придурку в руку, дважды, чтобы прекратил размахивать пушкой – его пистолет предсказуемо вываливается из ладони, и мужик начинает выть от боли. Ты его понимаешь, приятного в этом мало, но добавить не мешает: следующая пуля прошибает ему ногу, над коленной чашечкой, и теперь на полу валяются уже трое. Два трупа, один – будущий труп, голосящий, как рожающая доярка. Оглядываешься по сторонам – помещение зачищено, не считая подружки Рэя, и ты, в общем-то, чувствуешь себя превосходно. Удовлетворенно выдыхаешь, ногой отодвигая брошенное оружие подальше от корчащегося на полу придурка, и только потом снисходишь до разговора.
- Да заткнись ты нахуй, - дружески советуешь ему, погрозив глоком, и все-таки начинаешь насвистывать эту чертову мелодию, делая пару шагов по помещению в поисках того, что может представлять хоть какой-то интерес. И натыкаешься взглядом на девушку.
И замираешь, пристально изучая ее подпорченное побоями лицо.
Да ладно?
Ты что, помнишь, как ее зовут, Джеки? Ты вообще запоминаешь имена тех, с кем трахаешься?
-Со.. Софи? Это ты, пташка? – все-таки вспоминаешь, подходишь ближе и наклоняешься, упираясь ладонями в колени и заглядывая девушке в глаза. Совершенно спокойно, словно не ты только что пришил у нее на глазах двоих. Подумаешь, херня какая.
Впрочем, ей не привыкать.

Отредактировано Jack O'Reilly (2014-11-25 02:56:35)

+3

5

Потерянный ли счет времени, или само время решило дать небольшую фору девушке и разрешить ей пожить еще немного - узнать уже не у кого. Все происходит так быстро, как могло произойти лишь во сне. И в первые моменты Софи думает, что действительно еще спит, но вот-вот проснется. Стоит лишь закрыть глаза и подумать о том, как ей хорошо и мягко в кровати, о том, что тяжесть тела - лишь образ из сна. Но вот проходят минуты, а ничего не меняется. Открыв глаза, понимает, что все осталось прежним и неизменным. Тот же гараж, так же сплетены руки за спиной, то же болезненное ощущение от воспоминаний последних часов. Часа? Да сколько же времени прошло?
Подняв голову, Бриоль ищет силуэт Рэя, ведь кто, если не он решил ее спасти? Кому еще могла понадобится сломанная кукла, да еще и с клеймом принадлежности? Нет, здесь не могло обойти без знакомого и родного человека. Без его тяжелого, но верного удара по врагам. Его враги - ее враги. Она так привыкла.
Каково же удивление, увидеть не Бомани. Зажмурить глаза, а после широко раскрыть их, фокусируя взгляд на знакомой фигуре, но не той, которую ожидала. От чего-то захотелось грустно засмеяться, но даже на это не хватило сил. Единственный из оставшихся в живых мужчин отвратительно, словно раненный зверь, ревел. Единственным желанием на данный момент было - закрыть его рот кляпом или пристрелить, чтоб не мучился, но это было не в ее власти. И, кстати, даже не будь Софи связана, ей бы не удалось добить его. Все потому, что он - не ее жертва, а ведь было время, когда девушка тоже могла быть охотником. Не сегодня.
- Привет... - смотришь в знакомое лицо, но пока безрезультатно пытаешься вспомнить имя своего спасителя. Как же это было давно. Как же это было.
Ярко.
Да, другого слова и не подобрать. - Не надоело еще меня спасать? - То ли в шутку, то ли серьезно спрашивает, растягивая губы в улыбке. Из нижней губы все еще идет кровь. Точнее, она начинает идти опять.
Смешно вспоминать, но похожесть ситуаций просто ошеломляет. Только в этот раз она не обдолбана в смерть, а побита, хоть и не сильно. Впрочем, она уже и не вспомнит, как выглядела в тот миг. Может, в те дни ее видок был в разы хуже, может, сейчас даже с кровищей на лице на нее даже не так страшно смотреть.
Как же его звали? Как называла его ты?
И вместо имени - пробел. Будто в то время тебе не важно было его имя, но кое-что ты о нем помнишь. Ты должна была его бояться, но вместо этого между вами вспыхнула страсть. Ты должна была его избегать, но ты послушным мотыльком летела на свет его пламени. Как не сгорела то?
- Развяжешь? Мне бы умыться... - и все это так привычно и органично происходит, что нет никакой неловкости. Как совсем недавно не было страха. Рада ли ты, что осталась жива? У кого бы спросить ответ на такой вопрос. Рада ли, что спаситель в общем-то не чужой человек? И на это нет ответа. А что важней - почему этим знакомым оказался не Рэй.
Демоны в ее голове уже принялись нашептывать страшную мантру - кукла потеряла своего кукловода. Ножницы обрезали все нити, связывавшие вас. Ты, маленькая глупенькая куколка, возложила себя на алтарь и принесла бы в жертву, не окажись рядом его... Джека.
Точно, его имя всегда казалось тебе выдуманным. Слишком уж много Джеков живет в этом чертовом США, чтоб твой давний знакомый, который с легкостью убивает людей, тоже носил это имя. Впрочем, тебе ли не все равно, как его зовут? Сейчас тебя интересует только одно - что делать теперь.
Еще не освободившись полностью от оков, она чувствовала страх перед неизвестностью.
Ведь, Софи не вылечилась от своего заболевания в его лице, но осознала, что он ее оставил... будет ли она ждать Рэя? Будет. Вот только знает, подсознательно понимает это - он не вернется.
- Я тоже ищу Рэя, если ты хотел спросить об этом. - Зачем-то говорит, даже не дождавшись вопроса, который непременно должен был прозвучать. Рано или поздно. "Самой бы узнать."

+2

6

Удивительно, Джеки, правда? Удивительно, что ты в состоянии вообще что-то помнить. Что-то кроме скупых и жалких отрывков своей юности, что-то кроме удушающей гари и грохота лет, проведенных в горячих точках. Даже лица большинства целей для тебя давно превратились в одну массу, все сбилось в кучу и расплылось по полотну памяти уродливым, кривым пятном. Мужики, бабы, мелкие и невыносимые личинки – какая разница, зачем вести им учет? Это не укажешь в резюме, хотя иногда тебе бывает чуточку интересно, скольких всего ты положил за свои тридцать четыре года. Так, в порядке бреда, секундного любопытства под влиянием алкоголя или какой-нибудь забористой травки. Но ты не помнишь, сколько было целей, и точно так же не помнишь, сколько у тебя было женщин. Пожалуй, последних все-таки больше, особенно если учитывать всех этих дешевых шлюх, которых ты снимаешь в барах за пару коктейлей и ласковое слово на ушко. Они для тебя тоже совершенно одинаковы: блондинки, рыжие, брюнетки, высокие и миниатюрные, разукрашенные татуировками и с чистой, молочно-белой кожей. Какая разница, зачем вести учет им? Ты не в состоянии вспомнить почти никого.
А ее вот почему-то помнишь.
Взгляд глаза в глаза не рождает в голове вихря приятных воспоминаний: одни урывки, убогие ошметки мыслей и ощущений, обрывки картинок, словно снятых на дешевую кинопленку конца восьмидесятых. Какой это был год? Неважно, гораздо важнее то, что ты мог и должен был тогда пристрелить маленькую, до отказа накачанную наркотой девчушку, но вместо этого просто забил на нее. И в тот момент, когда понял, что не станешь убивать, тебя вдруг чертовски сильно к ней потянуло, хотя обдолбанная в хлам нимфетка могла бы вызвать отвращение. Но у тебя – нет.
Ты не помнишь цвета ее глаз (хотя сейчас видишь, что голубые), не помнишь вкуса губ или еще какой-нибудь романтичной херни. Но помнишь, что с ней было круто, все эти две… почти три недели. Секс был потрясающий, да и в принципе малышка оказалась тогда очень в тему, по всем пунктам.
Тогда.
А сейчас?
- Привет, - усмехаешься, и глаза медленно сужаются, будто бы снова в улыбке, но в руке все еще зажат глок, и ты, в общем-то, не торопишься его убирать. Более того, ты не уверен, что Софи («пташка» - подходящее прозвище восьмилетней давности) переживет сегодняшний день. Время покажет.
- Что-то я зачастил. Всегда будешь заваливаться ко мне на работу без предупреждения? – усмешка плавно преображается в дежурную широкую улыбку, вдыхаешь воздух полной грудью. Кровь, какие-то духи, шампунь и… и черт его знает, что, но тебе нравится сочетание. А еще тебе нравится, что она сидит связанная, и понять, почему, пока не удается. Но ты же чертов псих, Джек, разве твои желания и симпатии вообще могут быть мотивированы?
Два трупа, один тихо скулящий ублюдок, связанная, избитая «дама» и ты. Неплохая атмосфера для встречи двух старых знакомых, а. Это было бы неплохо запить парой стаканов хорошего бурбона.
Выпрямляешься, обходишь стул, оказываясь позади Софи. Пальцы касаются веревок, стягивающих ее запястья: мажешь шершавыми подушечками по нежной, покрасневшей коже, по шрамам и удовлетворенно цокаешь языком. Спасибо Фрэнку, однако, за такой роскошный подарок, и пропавшему Рэю заодно, где бы он сейчас ни был.
Воспоминания щекочут нервы. Наклоняешься, почти касаясь виском ее виска, и в этот момент слышишь ответ на незаданный вопрос. Умница, дочка, только папа тебя ни о чем не спрашивал, слишком уж ты много болтаешь для случайной жертвы. Едва ли это наивное доверие на основании секса в далеком прошлом, Софи не может быть настолько глупой, чтобы доверять тебе.
- Не знаешь, куда он делся? Но ты, типа, с ним? – негромким эхом отзываешься на ее слова, прислушиваясь к сердцебиению.
Она правда не знает? Немного притянуто за уши.
- А почему я должен тебе верить? – шепчешь, почти мурлычешь ей на ухо, и дуло пистолета мягко упирается в шею сзади.
Ублюдок, Джек. Ты, мать его, ублюдок.
Тебе нравятся такие игры, признай.

- Эй, О’Рейли! Я слышал, ты себе бабу завел, - голос одного из капо бостонской Семьи догоняет тебя уже почти у дверей, и ты оборачиваешься, безразлично пожимая плечами. Считать найденную в притоне девчушку своей женщиной ты не стал бы даже будучи ужратым в хлам.
- А если я тебе скажу убрать ее, что делать будешь? – капо не очень трезв, капо старается тебя поддеть, но вместо этого ты мгновенно расплываешься в характерной улыбке и делаешь шаг к нему.
- Сколько платишь? – потому что правда готов без всяких колебаний убить даже свою пташку. Потому что человеческие чувства тебе неведомы, потому что ты…
- Ну, бля, ты и чудовище, О’Рейли, - капо хохочет и снова прикладывается к бутылке Jameson-а, а ты только хмыкаешь в ответ, и на этом вы расстаетесь.

Флешбек длится от силы долю мгновения, и, не дожидаясь ответа, усмехаешься, убираешь пистолет и рывком развязываешь руки Софи. Если подумать, то врать ей нет никакого резона. Если бы пташка знала, куда смылся ее бойфренд, она бы не полезла к нему в гараж и не нарвалась на этих уебков, которые так разукрасили ее милое личико. Нет, тебе ни капли ее не жаль, разве что – с эстетической точки зрения, и то с большой натяжкой. Эстет из тебя, признайся, совершенно херовый.
- Есть варианты, куда он мог двинуть? – выпрямляешься и снова обходишь ее, приближаясь к столу и склоняясь над каким-то бумажками, словно надеясь, что там может крыться ответ, - Семья беспокоится.
Да, Семья беспокоится, и поэтому ты, как какая-то чертова охотничья собака, вынужден идти по следу. Впрочем, на что жаловаться? Не ты ли всегда слыл бешеным цепным псом? Не тебе ли это нравится?

Отредактировано Jack O'Reilly (2014-11-09 00:51:32)

+2

7

Любви не было. Это знал ты, это знала я. Была бешеная неконтролируемая страсть, на этом все. Потом, недели через две появился страх, с которым жить стало невозможно. Был ли ты первым, кого я так сильно боялась, сказать не могу, но не стал последним. Хотя, нет. Его я боялась лишь в самом начале, но этот страх притягивал меня, манил и теперь я больна. Я знаю это, он знает это, скоро об этом узнаешь и ты. Тебя же... возможно, будь я тогда чуть старше, возможно, очерти ты сразу границы. Покажи еще в первую встречу, что я ограничена тобой, кто знает как бы все закончилось. Но я испугалась и сбежала. А теперь во мне больше нет того страха, наверное, я даже желаю смерти. С каждым днем все сильней и сильней.
Убьешь меня?
- Только, когда буду уверена, что это будет сюрпризом. - Конечно, я шучу. И все дело даже не в том, что мне неприятно быть спасенной, или я стыжусь своего внешнего вида. Нет, сейчас я в мыслях о том, почему здесь ты, а не он. Ты. Ты. Ты... человек, от которого я сбежала не потому, что он мне надоел, а потому, что испугалась.
Джек, кто ты теперь? Стоит ли мне боятся тебя, стоит ли бежать без оглядки?
За эти годы произошло слишком многое, чтобы мы остались прежними, уж я так точно изменилась. Я больше не та маленькая пташка, которую ты знал. Которую спас. По-жа-лел.
Все так же ненавижу, когда подходят сзади. Как ты сейчас, как ты тогда. По спине пробегает холодок, и я не в силах сдержать себя - свожу лопатки, будто пытаюсь выровнять и без того ровную спину. Подтянуть тело, сгруппироваться. Вот теперь мне опять страшно, всего на миг, но даже этого хватает, чтобы вспомнить ощущения, которые заставили меня исчезнуть. И, знаешь, я рада, что ты не искал меня. Иногда вспоминая те дни, думаю, доверял ли ты мне, ведь я знала много о твоих делах, ты был в зоне риска, но никогда не угрожал. Знал, что я не скажу? Знал, что я испугана до чертиков?
Горячее дыхание, которое, кажется, способно опалить. Ты весь, как огнедышащий дракон, притаившийся рядом в ожидании. Я не вор. Я все так же - золото. - Он просил меня не приезжать. Ага, типа. - Никто бы не понял наших отношений с Рэем, а кому пыталась объяснить, крутил у виска. Он - болезнь, раковая опухоль, разрастающаяся по моему организму, чего скрывать? Мои пути к нему - шаткая дорожка в ад. Да-да, я добровольно на нее стала, а сейчас то ли мой шанс соскочить, то ли кратковременная передышка.
Закрываю глаза, в ожидании выстрела. - Я думала, это он пришел... - слова срываются шепотом, как предсмертный вскрик. Им не понять. Никому не понять. Убей меня. Сможешь? Мне все равно не жить теперь.
Убей...

Со стороны это могло бы походить на любовную игру. Со стороны наблюдатели могли бы поверить, что мы рады друг другу. Со стороны могло даже показаться, что ты и есть - он. Вот только никто бы и не стал задумываться, что это не любовь, а лишь игра. Если напрячь память, можно вспомнить парочку таких же, когда дуло пистолета упиралось мне в висок и ты просил... что же ты тогда просил? Сказать, что я тебя люблю? Или пообещать, что я уйду и не вернусь? Нет, я даже вспоминать не хочу. Я же действительно обещала, что не вернусь. Я же действительно сказала тогда тебе, что...
Кисти рук саднят. Больно. Бояться боли и упиваться ею - ощущения, которые попросту непередаваемо противоречат друг другу, но сливаются в мозгу. Мутит. То ли от ощущений, то ли от чувств. Но я еще держусь, даже отвечаю, потирая ушибленные запястья. - Он не посвящал меня в свои дела. Но, кажется, вот эти что-то знали. - Он бросил меня. Бросил. Бросил?
Встаю, и направляюсь в ванну. Мне бы бежать, выпрыгнув из окна, но я умываюсь и возвращаюсь. Семья. Рэй работал на нее, и я об этом знала. Впрочем, его работа никогда меня не касалась, я была умной девочкой, потому на глаза никому не попадалась. Но попалась так глупо сейчас. - Думаю, мы о нем не услышим. Он любит пропадать бесследно. Совсем, как я. - Раны на лице больше не кровоточат, но зато чувствую, как наливается синяк. Ох и красотка же я сейчас наверное. И платье, чертовски жалко платья.
- Я вряд ли смогу помочь тебе... - а на языке крутится вопрос - теперь и ты здесь, теперь и ты работаешь на семью? Вот только вопрос остается не заданным. А что дальше? Я могу идти? Или? - Ты будешь пыта... допрашивать его? - Легкий кивок в сторону того, кто бил меня. Хочется отомстить, например, отрезать ему палец. Хочется быть жестокой и жесткой. Он учил меня быть сильной, и уже почти готова остаться одна. Но нужно ли мне это?

Отредактировано Sophie Briol (2014-11-09 02:31:20)

+1

8

Она думала. Ишь ты.
Так и подмывает сказать «прости, что разочаровал». Сплюнуть эту фразу, словно яд, отвратительно-прогорклую, мерзкую, язвительную. Расплыться в иной, издевательской улыбке, возможно, ляпнуть что-нибудь еще, побольнее, с явным намеком на то, что ее мужик от нее свалил, и теперь пташке придется довольствоваться тобой. Она наверняка помнит, как вам было вдвоем, но можно и освежить девичью память. Так, чтобы задеть, чтобы на грани грубости – грани, которой, по факту, для тебя, выходца из трущоб, вообще не существует. Ты не способен сочувствовать чужим эмоциям, не способен на себе осознать чужую боль, разделить ее, но тебе хватает мозгов и восприимчивости, чтобы ее уловить. Считать безошибочно точно: Софи, похоже, чертовски привязана к Рэю. Любит? Возможно, особой разницы между привязанностью, любовью и подобными вещами ты не видишь, в основном потому, что на хую вертел и первое, и второе, и все остальное. Но, как бы там ни было, ты почему-то сдерживаешь свой порыв сделать ей еще больнее. Почему – загадка даже для тебя самого, но в этом, пожалуй, было бы мало проку. Тебе пока хватит одного раза, ты пока наигрался, да и в доведении женщины до истерики мало приятного. К тому же, здесь есть куда более интересный предмет для игр.
Он же там еще не сдох?
Судя по шевелению и стонам – нет, но это только временно. Косишься на часы на стене, прикидывая время: мужик точно не доживет до начала следующего часа, и мысль об этом снова рисует на твоем лице довольную полуулыбку. День, похоже, все-таки удался.
Хмыкаешь в ответ на слова девчушки, не отрываясь от изучения бумажек, но они оказываются абсолютно бесполезны, и все датированы прошлым месяцем, вплоть до штрафа за неправильную парковку. Вот же блядство, а. Краем глаза отмечаешь шевеление: Софи поднимается со стула и уходит куда-то, видимо, в ванную – слышишь шум воды, и на секунду тебе думается, что старая знакомая сейчас просто свалит под шумок. Как тогда, восемь лет назад, и поступит совершенно правильно. Ты даже не обидишься.
Как тогда. Тогда ты тоже не обиделся, когда обнаружил, что пташка упорхнула из клетки, пока тебя не было дома. Причем упорхнула далеко-далеко, насовсем, и даже не оставила прощальной записки или ужина в микроволновке. Она испугалась. Она не выдержала. Это должно было уязвить самолюбие? Ха. Тебе было плевать – ты пожал плечами, завалился в ближайший бар, снял там пару Горожанок, и до утра кувыркался с ними в свое удовольствие. Тебя не задел ее побег, разве что рассмешил, самую малость. И даже в глубине души, и даже если признаваться самому себе – все равно нет. Ты не любил ее, Джек, потому что вообще не способен никого любить.
Потому что ты бессердечная, жестокая тварь, и не питаешь на этот счет никаких иллюзий.
Софи возвращается в комнату, и вот это, признаться, немного удивляет: отрываешься от изучения бумаг и начинаешь изучать ее, с ног до головы. Да, видок не из самых роскошных, но в прошлую вашу первую встречу она выглядела еще хуже. Почему девочка не бежит? Неужели все еще осознает, что ты ее из-под земли достаешь и в землю же зароешь, если сдаст тебя федералам? Смышленая. Ты ведь ни разу даже не озвучивал подобных перспектив.
- Если его не убрали – уже хорошо, - может, ей больно думать о смерти Рэя, но против фактов не попрешь, а церемониться и утаивать правду ты не намерен и не привык.
Неопределенно хмыкаешь, бросаешь взгляд на будущий труп на полу. Вдох. Выдох. Быстро облизываешь пересохшие губы.
Покурить бы.
Глок отработанным движением отправляется за пояс, вытягиваешь из кармана помятую пачку Marlboro, щелчком выдвигаешь сигарету, подцепляешь ее губами, и, спустя пару мгновений, с облегчением выпускаешь изо рта первое облако никотинового дыма. Горечь пробирает насквозь и бьет в мозжечок бодрящей волной сигаретного яда. Так лучше, так намного лучше; крепость табака словно сцепляет между собой расползающиеся мысли. Ты не любитель решать детективные задачки и спасать чьи-то жизни; ты вообще ничего не любишь, кроме себя, никотина, алкоголя, секса и наркоты. И смерти, у тебя чертовски долгий и бурный роман со старухой с косой, и пока что ты можешь считать себя ее фаворитом.
- Не бросила еще? – вроде двигаешь к лежащей жертве, но делаешь неожиданный крюк мимо Софи, и останавливаешься слишком близко, в полуметре, протягивая ей пачку и оставшиеся в ней шесть сигарет. Щедро, очень щедро для беспрерывно курящего человека. Смотри-ка, а ты прям немного джентльмен, а, Джеки? И отпускать пташку не хочется, даже если она бесполезна, а раз упорхнуть самостоятельно не хватило духа, придется ей терпеть твое общество.
Мажешь взглядом по лицу, задерживаясь на губах, вдруг делаешь шаг вперед, вплотную, и касаешься угла рта быстрым, но плавным движением руки. Спокойно, небрежно, почти властно. Кончики пальцев снимают с поврежденной кожи капельки крови, готовых стечь вниз по подбородку. Это мало тянет на заботу, еще меньше – на нежность. Это вообще черт знает что, но ты просто действуешь в угоду собственным желаниям. Хочется ощутить мягкость этой кожи, хочется снова почувствовать тепло и отчаянно-быстрое биение пульса под кожей. Хочется – и ты делаешь.
Глубокая затяжка, взгляд глаза в глаза, пристальный, неотрывный. Она, однако, даже в таком состоянии очень хороша собой, даже спустя гребаных восемь лет. Дым покидает приоткрытые губы бесформенным облаком, но ты намерено выдыхаешь в сторону, не двигаясь с места. Проходит несколько секунд, и только потом губы снова дергаются, изгибаясь и обозначая на лице усмешку.
- А ты хочешь отыграться за испорченный макияж? – в голосе, искаженном из-за зажатой в губах никотиновой палочки, звучит насмешка, но ее даже нельзя назвать злой: два трупа и сигарета делают тебя слишком уж миролюбивым, - Валяй, - киваешь на мудака на полу, делаешь еще затяжку и отходишь к стулу, на котором сидела Софи.
- Только не грохни его случайно, пташка, - подтаскиваешь мебель ближе и усаживаешься, закидывая ногу на ногу, - Мне этот мудило пока живой нужен.

+2

9

Агата Кристи – Сказочная тайга
Смерть - как религия. Самая древняя и безжалостная Богиня, которая получит всех и каждого, но в свое время. Иногда ты, Джек, выступаешь ее проповедником, пастырем и самым преданным фанатиком. Убийства - твой крест, и лишь тебе его нести, ведь именно ты выбрал этот путь. Отдал свой рассудок, а получил взамен вседозволенность. Неплохой обмен, как думаешь? Сейчас ты проповедуешь о Ней, своей единственно Хозяйки - Смерти. Неосознанно, ты уже признаешь Рэя мертвым, а себя - единоличным владельцем его собственности.
Софи лишь пожмет плечами, будто бы ей совсем не важно - жив ли он, мертв. Ты не знаешь, но у них был договор, который они неоднократно нарушали. Уходя - уходи. Без оглядки или лишних слов. Развернись и выйди в дверь, окно, царство Аида. Не важно. Главное потом не передумать, не оглянуться, не потянуть за собой второго. Вторым всегда была она. Повзрослевшая, но все та же девчонка, что и десять лет назад, Софи не шла согласно своему пути, а непрерывно искала эту дорогу. Уже давно убедила себя, что ее путь рядом с ним. А ты как думаешь, Джек, ей стоит пойти следом? Ей стоит закончить здесь дела, и броситься под машину?
- Нет... - срывается тихое с ее губ, но ты уже и так рядом. Ты играешь с ней, словно с кошкой - вначале нужно дать себя узнать, чтоб рассчитывать на прикосновения. Впрочем, когда тебя это останавливало? Ты делаешь всегда то, что хочешь. И, она теперь играет по тем же правилам.
Тонкие пальчики выуживают одну сигарету, но не спешат подносить к губам, будто ожидают чего-то. Она раскусила твой план? Черт возьми, а у тебя вообще был когда-то план?
Когда твой палец еще не касается ее лица, но уже находится слишком близко, чтобы это могло показаться приличным, она не отшатывается, хотя ты оставил на это время. Стоит, словно оловянный солдатик, смотрит в самые провалы зрачков, будто бы пытаясь разглядеть в них себя. А потом, неожиданно и как-то совсем привычно - приоткрывает рот и слизывает свою же кровь с твоего пальца. Ловит взглядом твою улыбку и отворачивается, направляясь за зажигалкой. Это могло бы выглядеть эротично, если бы не взгляд ее отчужденных глаз.
Минутное помешательство? Вызов? Предложение игры? Тебе не понять ее мыслей, не узнать, зачем она это сделала и действительно ли в ее мыслях в тот момент был ты.
Чиркает зажигалка, ее фигурку окутывает белесым дымом, словно саваном. Может, она тоже одна из жриц твоего храма?..

Сигареты, говорят, успокаивают. Ты веришь в это, Джек? Посмотри, какой демонический огонек разгорается в ее глазах после каждой затяжки, что совершает ее тонкий разбитый рот. Как думаешь, она злится? Как думаешь, она сможет не убить своего обидчика?
Софи подходит к лежащему на поле парню и тушит о него сигарету. Окурок опускается в саму рану и исчезает в ней. Тонкие пальцы заляпаны кровью. Они дрожат, и вгрызаются в тело еще живого человека. Ей не нужны ответы на вопросы, потому что у нее нет вопросов. Она попросту хочет утопить свою боль в его крови.
Мужчина орет, пытается отползти, чем делает себе еще больней, пробует отгородится от нее. А когда девушка отступает, смотрит на нее ошалелыми глазами. Боль, она и в Африке - боль. К ней невозможно привыкнуть, есть шанс терпеть, но долго ли?
- Ты больная. - Выплевывает слова-ошметки тот, кто теперь оказался на ее месте. Софи же поднимает глаза, в поисках чего-то тяжелого, находит лишь гаечный ключ, но не идет за ним. Почему-то сегодня ей хочется быть ненормальной. Она хочет ощущать тепло тела, которому она причиняет страдания. Глаза же... самое страшное в ней - это ее глаза. Стеклянная пустошь, в которой пульсирует огонь.
- Ты так скучен... - хочется спросить о Рэе, но почему же его имя комом стоит в горле? А, Джек, как думаешь, она могла полюбить? Или он сломал ее и вылепил такой, какую ему было удобно держать рядом? Ответь, ты же должен понимать его, ты же так похож на него. Он тоже - Вестник Смерти.

Отредактировано Sophie Briol (2014-11-10 01:08:25)

+2

10

Твоя пташка изменилась, Джек. Сильно изменилась, и дело даже не в возрасте, который, так или иначе, нашел отражение на ее милом личике. Она выглядит моложе, чем должна, но все равно уже не та, которой ты ее помнишь. Сколько тебе тогда было? Даже не тридцатник, вроде, а Софи вообще была совсем-совсем крошкой, маленькой, невинной и чертовски напуганной. Она боялась тебя, и одному Дьяволу известно, какого черта на фоне такого страха она так тебя хотела. О да, ты помнишь, какой силы связь тогда установилась между вами. Ты хотел ее не меньше, хотя, казалось бы, она была далеко не первой твоей женщиной после войны, и какого хрена вообще ты так на нее запал – непонятно.
С другой стороны, когда тебя вообще ебало, на кого и почему у тебя встает? Все равно это всегда хорошенькие девушки, так стоит ли париться? Все в порядке вещей, Джеки, и этот маленький, запуганный тобой и жизнью ребенок, была всего лишь одной из многих.

Сейчас она другая. Не можешь сказать с абсолютной точностью, что именно теперь иначе, но даже в этом совершенно бесстыдно-эротичном слизывании крови с пальца, которое растягивает твои губы в еще более широкую ухмылку, а глаза заставляет хитро и недвусмысленно сужаться, было что-то…. Странное? Не от мира сего. Предположил бы, что девочка под чем-то – настолько мертвыми кажутся ее глаза, но не можешь с ходу припомнить ни одного наркотика, который давал бы такой эффект. Это отсутствие Рэя так на нее влияет? Забавно, неясно правда, как это можно использовать, но забавно. Язычок касается шершавой подушечки пальца, ты смотришь Софи в глаза и как-то до ужаса покровительственно и совсем уж с намеком мажешь свободными пальцами по ее подбородку, слегка приподнимая голову. Сейчас бы обхватить личико, притянуть к себе и поцеловать, в губы, чтобы ощущать не только запах, но и вкус крови из ее разбитых губ. Ты не скучал, да и вообще не любитель целоваться просто так, но почему-то сейчас тебе хочется. И стоило бы шлепнуть себя по морде пару раз: это не твоя баба, Джеки, не твоя! Но ты, в общем, никогда не был собственником и не претендуешь на единоличное обладание. Тебе просто хочется тряхнуть стариной.
Тебе просто хочется.
Самое нормальное желание после хорошо сделанной работы – расслабиться. Хотя, если говорить начистоту, работа еще не закончена и рано думать о каких-то поощрительных плюшках, но это лишь вопрос времени. Нет ничего сложного в том, чтобы заставить валяющегося на полу смертника рассказать все, что он знает, а потом передать информацию Фрэнку. Ты уже можешь считать дело сделанным, а значит – имеешь право немного развлечься и понаблюдать за действиями твоей пташки. Твоей?
Глок снова покоится в руке, но ты выглядишь совершенно мирно, развалившись на стуле, словно дело происходит в каком-то баре, а ты – работяга, пропустивший кружку пива после тяжелого дня. Зажатая в губах сигарета слабо дымится; периодически выпускаешь колечки дыма и щуришься, наблюдая за Софи. За тем, как ее тонкие пальчики сжимают никотиновую палочку, за тем, как огонек тлеющей бумаги отражается в мертвенно-пустых голубых глазах, за тем, как она движется: медленно, крадучись, словно кошка. Девочка повзрослела. Девочка, наверное, хлебнула сполна, чтобы стать такой – слишком уж спокойно воспринимает происходящее. Когда-то давно ее бы все это напугало, а сейчас?
Она толкает еще не потухшую сигарету в пулевое отверстие, оставленное тобой, и даже не морщится, когда мужик заходится в крике боли. О да, ему больно, ты отлично представляешь, насколько: губы изгибаются в одобрительной улыбке, хмыкаешь и стряхиваешь пепел прямо на пол. Молодец, пташка. Ты почти готов признать, что любуешься ей; в этом действительно есть что-то в высшей мере эстетичное, почти эротическое, хотя ты и не привык видеть в смерти красоту. Подобные тонкости тебя вообще не волнуют.
Прислушиваешься к диалогу, к обрывкам скомканных фраз, пока медленно и со вкусом докуриваешь свою сигарету. Порция медленной смерти, пока Софи развлекается с будущим трупом, хотя, признаться, постепенно это начинает надоедать. Наверное, потому, что она молчит и не задает ни единого вопроса о своем хахале, а тебе хотелось бы получить на них ответы. И если она сказала, что тоже ищет Рэя, то что это за хуйня?
Или она просто не может себя заставить спрашивать о нем? Тогда все слишком, слишком запущенно.
Блять.
Все приходится делать самому, а.
Бросаешь окурок на пол, привычно тушишь его носком кеда, передергиваешь затвор и направляешься к этой перемазанной кровью парочке.
- Наигралась, пташка? – почти невесомо проводишь рукой по спине, отстраняя девушку в сторону, - Тогда моя очередь.
Без предупреждения пускаешь пулю в уцелевшую коленную чашечку, и улыбаешься, слыша истошный вопль. Ничего-ничего, еще немного – и придурок заткнется навсегда, и мысль об этом, как что-то тягучее и сладкое, опутывает мозг. Опускаешься на корточки, в лучших традициях забытого прошлого, и недвусмысленно касаешься дулом щеки корчащегося в агонии мужика.
- У тебя два варианта, чел, - улыбка сошла бы за дружелюбную, если бы в глазах не начали плясать огоньки безумного удовольствия, ненормального наслаждения, -  Либо играешь в героя, и я отстреливаю тебе яйца, а потом вышибаю мозги, либо поступаешь умнее: рассказываешь мне, что ты знаешь о Рэе, какого хуя вы трое забыли в его берлоге, и остаешься жить.
Пауза, полная хрипов, стонов, всхлипываний и мата длится, наверное, секунд тридцать, и ты уже приподнимаешься, целясь придурку в пах, когда он, наконец, решается на предательство.
- Я ничего не знаю… - голос хрипит и сбивается, на лбу у мужика испарина вперемешку с пятнами крови, - Босс велел найти его и убрать, мы хотели, но ебаный взрыв… Может, он сдох там, не знаю… Нас послали проверить, а тут эта блядь… Сука ненормальная!
Ты косишься на Софи, ухмыляешься и вжимаешь пистолет в его щеку так, что голова отклоняется в противоположную сторону.
- Что за босс, как звать? – в голосе нет даже грамма металла, и вообще ты само дружелюбие, замечательный, добрый малый.
- Крошка Билл… Уильям, Уильям…не помню, он из приезжих. Я все сказал, бля, мужик, честное слово! Ты обещал…
Улыбка становится шире, ты похлопываешь его по щеке, вытираешь кровь с ладони об его же футболку и без лишних слов пускаешь пулю в висок. Идеально. Вот теперь дело сделано, осталось только прибрать за собой, но это после.
Вдох. Выдох. С улыбкой поворачиваешься к Софи, облизываешь губы и поднимаешься на ноги, таща из пачки еще одну сигарету.
- Тебе бы пока залечь на дно, они будут искать, - щелчок зажигалки, затяжка, медленный выдох – и облако дыма из твоих легких окутывает девушку, - Мой руки и поехали. Поживешь пару дней у меня, иначе я заебусь вытаскивать тебя из дерьма, когда работаю.
Это даже не приглашение – констатация факта. Почему тебя вообще волнует то, что будет с Софи – загадка даже для тебя, но предпочитаешь думать, что это дань установившейся традиции. Тогда, восемь лет назад, ты притащил запуганную малышку из притона в свой старый дом в Чарльзтауне. На две с лишним недели.
Почему бы не повторить?

+2

11

Софи слушала исповедь бандита не без интереса, хоть и пыталась это скрыть. Как бы там ни было, ей стоило знать - ждать или нет Рэйнарда, который снегом свалится на нее голову или не свалится. Почему-то мысль о том, что его больше не будет в ее жизни отдавалась гулкой и тяжелой болью. Она словно придавливала собой к полу, лишала надежды на любые движения. Словно от этого человека зависела еще и ее жизнь. И вот сейчас - она не понимала, как потечет ее собственная жизнь. Слова лишали ее жизнь смысла. Оставляя призрачную надежду, что он ее не бросит и вернется. Хоть яблоко этой самой надежды и было насквозь изъедено червяками.
Француженка как всегда все понимала правильно. Ей придется как-то жить. Может, искать, может смирится с потерей, но жить несомненно придется. А еще, сейчас ей необходимо не выдать себя. Дать понять Джеку, что этот парень, лишь один из всех парней в ее жизни. Что он не был гигантским Колоссом, к которому из раза в раз возвращалось ее тело, а душа уже давно не отлучалась от него.
Потерять человека в ее случае, потерять больше, чем себя. Это потерять и весь мир, и себя в этом мире. Потерять, но не подать виду.
"Они тоже не знают. Может... может, я знаю, где его найти?" Когда-то давно Рэй между прочим упоминал, что где-то в мире у него есть сестра. И пути к этой сестре можно попытаться найти в Городе Ангелов. Но не сейчас. Стоило подождать пару дней. Побыть не глазах у Джека, который не должен даже заподозрить, что она имеет хоть малейшее представление о том, где стоит искать. Вполне возможно, что Бомани попросту не хочет, чтоб кто-то его нашел. Вот только она уже давно не "кто-то". Она считает себя его частью, а потому, как ребро Адама, Ева, стремилась быть рядом с ним, так и Софи - стремится быть поближе к своему мужчине, из ребра которого была высечена.
- Как в старые добрые времена? - И голос почти не дрожит, когда Бриоль говорит о прошлом. Почти не заметно, что она разбита, и никак не может взять себя в руки. Почти не заметно, что в ней еще жива надежда, на встречу с тем, кого ищет Джек.
- Я быстро, еще мне стоит кое-что захватить из дому. - Француженка не спешит. Будто время более ничего не значит. Умывается, тщательно смывает с пальцев липкую кровь, счищает несколько капель с туфель, приводит в порядок прическу. После идет переодеваться. Платье выкидывает в урну, а надевает синие подранные джинсы, свободную черную футболку. Туфли меняет на кеды. В рюкзак скидывает немного косметики, документы и деньги. В общем-то, ничего больше ей не нужно. Почему-то ее не посещает чувство, что она прощается с этим домом на долгое время, если не навсегда. Это не просто гараж, на несколько месяцев этот дом стал ее домом, а теперь он пуст, и ей не стоит нарушать его одиночество. Без хозяина, гараж навсегда останется гаражом. Без него - это всего лишь здание.

- Я готова - Последний раз окинув некогда свои полноправные владения, тихо изрекает, оказавшись рядом с Джеком. Внимание и мысли переключаются как по щелчку тумблера. - Надеюсь, сейчас у тебя уютней, чем тогда? - Признаться, она плохо помнила обстановку его квартиры, но ощущение неудобства и чуждости того места, всплывало в памяти даже сквозь года. Конечно, весьма глупо было надеяться, что то отношение, которое было много лет назад можно вернуть. Да и кому оно нужно? Сейчас хотелось в его доме забыться. Алкоголем, наркотиками - не важно. Она была готова почти на все, только бы не прокручивать последнюю встречу с Рэ в голове. Тот холод и отчужденность. Ведь теперь все будто встало на свои места, или ей хотелось, чтоб так было.
Рука сама собой тянется к чужому мужчине, будто в надежде, что чужим он стал для нее только в призме лет, но не по ощущениям. Притягивает к себе и обнимает. Жест из прошлого. Поиск защиты. На языке так и вертится "прости", адресованное не Джеку... хотя, ему отчасти тоже. Она так и не объяснила свое исчезновение. Теперь же уже поздно. - Если твой бар так же полон, как и обычно, пришло время его опустошать. - Глаза блестели, будто она готова была расплакаться, но это был такой же блеф, как и вся ее жизнь. Слезы - это не то оружие, которое лечит от сумасшествия. А от ее сумасшествия, к сожалению, не лечит уже ничто.

+1

12

То, что отношения с этой девочкой всегда развивались вразрез с твоим привычным поведением, нельзя отрицать даже при всем желании, а ты не настолько ебанутый, чтобы обманывать самого себя. Все с самого начала пошло как-то не так, не туда, система твоего взаимоотношения с миром и другими людьми, бесполезными по факту, восемь лет назад неожиданно дала сбой. Кажется, какая-то шестеренка в бездушной машине по фамилии О'Рейли в определенный момент вышла из строя, обломав один из своих кривых, как бритва острых, зубчиков, и вместо того, чтобы пустить обдолбанной малолетке пулю в лоб и закончить на этом чистку, ты зачем-то потащил ее с собой. Практически за волосы выволок из вонючего подвала, даже тогда больше напоминавшего тебе кишащий крысами мусорный бак; привел в чувство парой неласковых тычков и затолкал в машину, чтобы потом спрятать (от кого, казалось бы? разве кто-то может быть худшей компанией, чем ты?) в своем полуразвалившемся, мать его, родовом гнезде. Называть так покосившийся двухэтажный сарай довоенной постройки - смешно настолько, что уже набило оскомину, но тогда ты особенно не парился над тем, где тебе жить и куда тащить эту куколку, да и она была не в том состоянии, чтобы возражать. Удивительно, что и никто из Семьи тогда даже не вякнул ничего против, хотя девчушка, между прочим, одним своим наличием ставила под угрозу твою свободу, и, с учетом той крови, которая уже осела на твоих руках к тому времени несмываемыми в глазах легавых пятнами - еще и жизнь. Одно ее чириканье где-нибудь в участке или по телефону доверия - и тебя бы закрыли, как минимум, как максимум - пустили бы яд по вене, навсегда избавив мир от твоего отравляющего жизнь "приличным" людям присутствия.
"Как в старые добрые" - говорит Софи, даже не спорит, и ты довольно скалишься, безошибочно улавливая легкую дрожь ее голоса. Кажется, у пташки все-таки сдают нервы, но сомневаешься, что причина тому ты и непривлекательная перспектива твоей компании на ближайшие несколько дней. Видимо, троица уебков все-таки подпортили ее моральное состояние, но жалеть девочку, ты, конечно, не станешь - сама виновата. Никто же не заставлял ее трахаться с Рэем, а если и заставлял, тебя это все равно не особенно волнует. У тебя есть только здесь и сейчас, и сейчас она с тобой, все остальное - никому не нужная херня.
- Живее, - бросаешь без какого-либо недовольства, выпуская из легких еще одно горячее ядовитое облако, и как бы даже пропускаешь мимо ушей слово "дом". Это этот, что ли, гараж - ее дом? Лучше бы вам пришлось куда-то заехать по пути, хотя ты терпеть не можешь лишние вихляния по городу, но все-таки думать, что пташка свила свое гнездышко прямо здесь, тебе не хочется. Впрочем, у этого тоже есть свои плюсы, но пока ты не спешишь к ним обращаться: нужно выждать и заново изучить свою старую знакомую. Если она действительно считает эту дыру домом, то ее отношения с Рэем были куда ближе, чем тебе показалось сначала; значит, ей может быть известно о нем что-то, что пташка не посчитала нужным озвучивать. Ты не обидишься, если так и есть, и даже не станешь вести себя с ней так, как вел только что с незадачливым придурком. Зачем? Проще будет накачать ее алкоголем и таблетками, чтобы вытащить всю информацию, какую только возможно. Необычайно гуманный метод для такого ублюдка, как ты, Джеки. Стареешь, что ли?
Пока пташка копошится в ванной, приводя себя в окончательный порядок, успеваешь докурить, вытащить новую сигарету, и, зажав ее в зубах, делаешь пару звонков, отчитываясь о своих действиях. Как бы сильно ты не психовал от необходимости вообще кому-то отчитываться, приходится признать, что в данной ситуации это - вынужденная необходимость, с которой лучше разобраться сразу. Работу нужно делать чисто.
Обходишь комнату еще раз, оглядываясь по сторонам, отгибаешь жалюзи пальцем, придирчиво изучая темную улицу, но ровным счетом ничего не собирается нарушать вашу атмосферу тепла и дружелюбия в компании трех свежих трупов. Сердце бьется уверенно и ровно, методично отсчитывая удары. Ты слишком спокоен и доволен собой сегодня, чтобы нервничать лишний раз; твое настроение сейчас просто невозможно испортить, и лучше не пытаться.
Шорох шагов за спиной заставляет обернуться, и ты только теперь обнаруживаешь, что так и не закурил, а тонкая бумага намертво прилипла к губе, и отделить сигарету, не повредив кожу, становится проблематично.
- Блять… - не особенно церемонясь, отдираешь бумагу «с мясом», слизываешь кровь, перемещаешь сигарету в угол рта и смотришь на Софи, щуря глаза в подобии улыбки, - Что-то не припомню, чтобы тебя не устраивала моя берлога… Хочешь номер в Рице, что ли?
Ухмыляешься, закуриваешь, свободной рукой держа верный глок, который так и не удосужился убрать, и собираешься было кивнуть на дверь, но пташка вдруг приближается к тебе еще сильнее, тянет руку и неожиданно… обнимает.
Опачки.
Это что еще за новости?
Впрочем, не ты ли сам еще несколько минут назад касался ее хорошенького, хоть и подпорченного, личика с совершенно не_дружеской не_нежностью? Вот именно, Джеки, вот именно. Если тебе можно – почему ей нельзя, если не прозвучало прямого запрета. Если ты не особенно против.
Ладонь ложится между лопаток, соскальзывает к пояснице, затем снова возвращается в исходное положение, и выше: запускаешь пальцы в мягкие волосы, слегка сжимаешь пряди - и смотришь в глаза, не моргая. И улыбаешься, ты вообще настроен слишком благодушно, чтобы хмуриться, даже несмотря на то, что Софи, похоже, с трудом сдерживает слезы. Плевать.
Вынимаешь изо рта сигарету и медленно касаешься губами лба девушки, ухмыляясь, как довольный, хитрый кот. Целуешь, слегка придерживая за затылок, но это секундное касание кожи вряд ли сойдет за что-то интимное – это вообще черт знает, что такое.
- Давай на выход, - почти неохотно разжимаешь объятия и награждаешь Софи шлепком пониже спины, не сильным, но достаточно звучным, а затем выходишь следом, гася за собой свет и прикрывая дверь.

…У тебя уходит чуть больше четверти часа, чтобы добраться до паба окольными путями, минуя редкие для такого позднего часа пробки. Делаешь это до профессионального привычно, за два года неплохо изучив Сакраменто, да и твоя малышка слушается тебя беспрекословно. Другая малышка сидит на переднем сидении рядом, но ты предпочитаешь больше ее не касаться: успеется еще, если захочешь. Когда захочешь.
Паркуешься на заднем дворе, вдали от посторонних глаз, и выходишь из машины, кивнув Софи. Не открывать же ей дверь, не строить из себя джентльмена, в самом-то деле. Достаточно того, что ты притащил ее домой, и через черный ход, минуя сам паб, завел в свою обитель на втором этаже.
Да, здесь действительно намного лучше, чем было в Чарльзтауне. Здесь ты чувствуешь себя дома, в любом состоянии.
- Спальня, - зажатым в руке глоком указываешь на одну дверь, затем на другую, - Сортир.
Оружие ложится на стол, ты споласкиваешь руки в маленькой кухонной раковине, умываешься, в упор игнорируя гору посуды, и достаешь бутылку виски, со стуком устанавливая ее посреди стола, как хренову рождественскую елку.
- Если хочешь пожрать, придется готовить, - у тебя, как и прежде, совершенно нечего есть, но это не может огорчить – усмехаешься и медленно расстегиваешь рубашку, стаскивая лишнюю при такой жаре одежду с татуированных плеч.

+1

13

Fleur – Искупление
Иногда мы теряем людей. Одни уходят как-то незаметно, растворяются в череде прожитых не с ними дней. Молча. Когда же мы вспоминаем о них, ищем, зовем, просим вернуться - понимаем, что обращаемся к пустоте, в которой не найти больше искомых. Они еще вчера были здесь, или нам лишь так казалось. Иногда это "вчера" было несколько месяцев назад, а мы попросту не заметили. Другие громко хлопают дверьми. Способ последний раз привлечь к себе внимание, и чаще всего он уже ничего не решает. Они уходят, а когда мы решаемся на то, чтобы все исправить, мы уже не нужны. Тогда, в тот самый громкий и мучительный момент нам стоило хорошенько подумать и ухватить за руку. Есть еще те, которые уходить не хотели, но мы сами выгнали их своим безразличием... а есть ты, Рэ. Человек, который всегда отталкивал, но за которого почему-то хотелось держаться. Человек, которого хотелось всегда иметь очень близко, держаться рядом, пусть и в тени. Хотелось быть нужной. Хотелось, наверное, слишком сильно, чтобы могло все получится.
Иногда мы теряем людей. Самое страшное в этих потерях, что память невольно возвращает нас в самое начало. В самую первую встречу, в те ощущения и слова. В какую-то надежду, в какую-то мечту. И мы тонем в этих чувствах. Карабкаемся, словно мухи, в тягучем липком сиропе воспоминаний. Не выбраться, только утонуть, только захлебнуться ими. Уйти на дно. Оставить там воспоминания, запереть их в сундуке и выкинуть ключ. И лишь иногда открывать запертые двери, смотреть назад, вспоминать и задыхаться. Каждый раз задыхаться в прошлом.
Стоит помнить - время лечит. Новые люди, новые события, новое. Все новое замещает собой те чувства, которым больше нет места в твоей жизни. Но, разве, не об этом ты иногда мечтала? Нет. В твоих мечтах все было несколько иначе. В твоих мечтах все было чуть-чуть больней. А самое страшное, что пока ты даже сама не понимаешь, как именно было в твоих мечтах, но точно знаешь - не так. Время, которое со временем спасет, сейчас станет твоим главным мучителем. Оно будет кидать тебе в лицо исписанные страницы того, что произошло и больше никогда не произойдет. Оно будет напоминать тебе, что сейчас ты не можешь быть счастлива. Запрещено.
Иногда мы теряем людей, чтобы найти тех, кого мы потеряли еще раньше... только почему никто никогда не предупреждает, что возвращаться в прошлое - отвратительный знак? Опасный и глупый. Старое не должно становится новым, пусть и хорошо забытым.
Сегодня ты допускаешь очередную ошибку, но разве есть в тебе силы бороться? Есть ли в тебе силы идти дальше? Есть ли в тебе ты сам?
Нет, ты просто откроешь бутылку рома и сделаешь большой горький глоток. Ты попытаешься скрыться за алкоголем. Утопить свою боль в бутылке. Хотя, у кого-нибудь подобное получалось? Люди слабы, замещают боль тем, что способно отвлечь их. Алкоголь, наркотики и другие люди. Особенно жалко других людей, ведь их в такой ситуации используют. Как алкоголь, как сигареты, как наркотики. Слышишь, Джек, и тебя придется использовать.
- А ты оптимист, - не хочется шутить, но говорить серьезно сегодня бессмысленно, - за эти годы мои отношения с кухней стали еще более напряженней. Потому, может закажем пиццу? - Только есть не хочется. Выпить всю бутылку, завалится пьяной на пол и забыться - главное и, кажется, единственное желание. Потому делаешь еще один огромный глоток, не закрывая крышкой протягиваешь бутылку хозяину дома: - ты со мной, или будешь пользоваться ситуацией и пьяной девушкой? - Это опять не шутка, слова звучат горько. В душе горько. В душе сквозняк.
Сядешь на стол, взглядом испытывая Джека на прочность. Знаешь, он тебе не поможет, как и ты ему. Вы как двое случайных попутчиков. Жизнь сводит вас, когда становится довольно опасно существовать тебе, а потом ты исчезаешь. Ты слишком боишься людей, слишком боишься к ним привыкнуть, ведь ничего худшего, чем потерять того, кто был твоей частью. Кто есть частью тебя, кто больше не хочет ею быть.
Ведь именно эти чувства ты и вынесла из гаража - тебя не хотят, от тебя сбежали, тебя оставили. Сегодня ты на поминках, хоть и понимаешь, что надежда еще жива, дышит, ждет скорой, которая застряла где-то в пробке.
- Никогда не понимала тебя. - Сорвутся тихие слова, которые ты оставишь без объяснений. Может, Джек никогда не поймет, что ты имела ввиду, скорее всего, ему попросту будет лень вникать в это. Но ты задумаешься об этом чувстве - непонимания. Оно оказалось таким же холодным и безразличным. В нем нет вопроса или желания узнать, в нем грубая констатация факта. Непонимание - это стена, и вы по разные стороны. Потому, ты сделаешь еще глоток, и решишь, что совершенно не знаешь, что дальше. - Неси меня! - Протягиваешь ему руки, показывая, что готова совершить подвиг и доверится. Куда нести? Да хоть куда. На диван, к примеру. Раз уж Джек сегодня притащил тебя в дом, то пусть и развлекает. Иначе, все будет действительно слишком уныло. Ты попросту начнешь тонуть в своем прошлом. Прошлом, которое болит.

+1

14

Воздух обжигает, а затем приятно холодит влажную от пота кожу – чертова жара Калифорнии, пожалуй, единственное, к чему ты до сих пор до конца не привык. Не жалуешься, даже самому себе, но где-то в глубине души не перестаешь материть этот блядский курортный климат. Требуется время, чтобы организм перестроился, но чтобы перестроилась психика, времени нужно вдвое больше. После холодного Бостона, после снега, после общественного катка, который заливали в Чарльзтауне во времена твоего детства, и где ты с пацанами гонял в хоккей... здесь жарко, слишком жарко, и алкоголь только усугубит ситуацию, но сейчас тебе, в общем-то, насрать: просто не та ситуация, в которой стоит заботиться о том, насколько привлекательно будешь выглядеть. Перед Софи? Пф, оставьте эту херню для тех, кто, может, окучивает ее с целью потрахаться, или, чем черт не шутить, завязать долгосрочные отношения. Тебе это не надо. Ты существуешь на совершенно ином уровне вашей совместной жестокой реальности.
Никаких слез, никаких сантиментов, никакой романтики и попыток показаться лучше, чем вы есть на самом деле.
Рубашка небрежно ложится на спинку стула, на который ты мостишься сам, устраивая ладони на столе, смотришь на свою пташку и кривишь губы в изломанной, ненормальной улыбке.
- Валяй, - пожимаешь плечами, достаешь из кармана джинсов телефон, подвигая его по столу ближе к девушке, мажешь ладонью по глоку, почти ласково, но все равно машинально, - Мне влом с этим возиться.
Тем более что ты, кажется, сегодня уже перехватывал какую-то ерунду из фаст-фуда, и пока что желудок, привычный к крайне ненормированному питанию, даже не напоминает о своем существовании. Но если девочка хочет есть – ее право, ты даже готов оплатить эту гребаную пиццу. Ты вообще, похоже, ведешь себя довольно человеколюбиво в ее адрес. Почему, Джеки? Ответь сам себе?
Не можешь. Наверное, это вопрос привычки, что-то сродни легкому отголоску ностальгии. Мы в ответе за тех, кого приручили, вытащили из притона и уложили в свою ебаную скрипучую кровать в обшарпанной спальне. За тех, кого трахали, за тех, кто смертельно боялся нашего горячего шепота у самого уха и ствола пистолета, прижатого к горлу.

Странное сочетание, как раз для тебя, Джеки: быть готовым в любую секунду пустить пташке в лоб пулю, но при этом испытывать к ней какую-то странную не_нежность, какая явно не вписывается в рамки отношений на одну ночь. Или на пару недель, уже не так уж важно. Софи слишком выбивается из всего, поэтому, наверное, ты в очередной раз вытаскиваешь ее из пиздеца и подпускаешь так близко, что затаскиваешь в свою берлогу. Просто потому, что где-то внутри себя чувствуешь, что так будет лучше для тебя самого, или для нее, или вообще. А еще потому, что тебе тупо хочется, а ты привык получать желаемое, особенно когда оно само плывет тебе в руки.
Принимаешь бутылку из рук и делаешь один щедрый глоток, неотрывно глядя на девушку. Глаза лукаво щурятся, ты улыбаешься, ты не можешь перестать улыбаться, чертов псих, когда тебе слишком хорошо. Как раньше, только теперь ты старше, богаче и… пожалуй, безумнее. Пташке бы бежать от тебя, и поскорее, но пока твоя душа стабильно зажата в тисках тела и болезнь не проявляет себя, усмиренная чужой смертью. Пока ты спокоен и удовлетворен сегодняшней «жатвой».
- Одно другому не мешает,, - с улыбкой бормочешь куда-то в горлышко бутылки, растягивая гласные, делаешь еще два быстрых глотка и возвращаешь тару обратно Софи.
Ты не особенно-то хочешь ее трахать. Конкретно в эту секунду, сейчас, тебе неохота напрягаться и заставлять свой организм делать хоть что-то помимо сидения на стуле и вливания в себя алкоголя. Отлично помнишь, что в прошлом тебе очень даже нравилось с ней кувыркаться, и далеко не только в постели, но сейчас почему-то не чувствуешь того мгновенного всполоха бикфордова шнура, за которым неминуемо следовал взрыв. Тот самый, накрывавший вас с головой, вместе, в алкогольном и наркотическом угаре, когда вы могли веселиться всю ночь, забив на все и вся. Но вместо вспышки – ровное пламя где-то в районе солнечного сплетения, и терпкий вкус виски только поддерживает это горение.
Ты хочешь ее, в теории, но не хочешь сейчас.
Пока тебя просто забавляет, что Софи, похоже, прекрасно осознает перспективы. А еще считает, что ты никак не сможешь обойтись без секса.
Охватываешь взглядом фигурку, разместившуюся прямо на столе, потом еще раз, и еще. Любуешься? Вроде того, но руки все еще лежат на столе, и ты даже не предпринимаешь попыток коснуться Софи. Успеется. Она и так напряжена, а нарушать устоявшееся душевное спокойствие чертовски неохота.
- Ну и радуйся, нахер тебе это? – черт знает, что именно пташка имеет в виду, но, в общем-то, тебя не ебет.
Если бы ты был забитым подростком, ты бы страдал, что тебя вообще никто не способен понять, но ты успел перерасти даже Иисуса, и поэтому насрать.
- Или думаешь подогнать мне анкетку, с целью узнать поближе? – кашляюще смеешься, вытаскиваешь из пачки сигарету, но едва только успеваешь закурить, как Софи вдруг тянет к тебе руки, и ты приподнимаешь брови в попытке осознать, что вообще происходит.
- Чё? – легкие раздирает кашель пополам со смехом, сигарета перемещается в угол губ, а ты плавно встаешь, проводя ладонью по бедру девушки, от колена и выше, касаешься талии, и щуришься, глядя в глаза. Легким движением большого пальца заставляешь приоткрыть рот, и почти аккуратно передаешь губам Софи свою дымящуюся сигарету, чтобы потом без видимых усилий поднять девушку на руки.
- Куда тебя нести, бля. Выдумала, - ощущаешь, как ладошки касаются горячей обнаженной кожи на твоих плечах и на шее, и от этого вдоль позвоночника прокатывается слабый электрический разряд.
Бля, да ладно?
А вот это уже не тянет на ностальгию.
Это уже что-то новенькое.
Плюхаешься на диван, устраивая пташку у себя на коленях, но не особенно ее держишь – кольцо рук вокруг талии можно разомкнуть без малейших усилий, стоит только захотеть. Ты не настаиваешь. Ты медлишь, хотя вы и находитесь опасно-близко.
Играешь или издеваешься, что сойдет за синонимы при нынешнем состоянии девушки. Кстати, было бы неплохо это состояние изменить, в любую из сторон: напряжение, которое исходит от Софи, начинает напрягать тебя самого.
- Есть будешь? – вопрос сойдет за неожиданный, но ты задаешь его совершенно спокойным голосом, неотрывно глядя в глаза, - Внизу паб, можно спиздить что-нибудь с кухни. Мой паб.
Да, представь себе, Джеки, ты почти о ней заботишься.
Один вопрос: нахер тебе это надо?

Отредактировано Jack O'Reilly (2014-12-13 05:25:04)

+1

15

Еще со времен вашей первой встречи ты запомнила одну истину - он не должен видеть в тебе и толику слабости. Ты - каменный монолит, который не пробить, как ни старайся. Лишь с виду ты вся такая ломкая, хрупкая и нестабильная. Изображая на публике роль пороха, никогда никому не признаешься, что они все ошибаются - цемент, вот твоя истинная сущность. Именно ее и требовалось вытащить рядом с ним. Отгородится этим щитом. "Ни тоски, ни любви, ни жалости" - мантра, которая монотонно бубнит внутри твоего сознания. Мантра, которую ты заучила, которой стала жить. Сейчас же, продолжая играть лишь тебе понятную роль, вспоминаешь, как быть каменной внутри.
Телефон исчезает в складках твоих одежд. Вряд ли, он понадобится для чего-то более серьезного, чем вызвать доставщика пиццы, скорее это делается инстинктивно, будто открывая для себя еще один путь к отступлению. Боишься его? Правильно делаешь. Только не заиграйся, он не должен понять, насколько сильно ты изменилась. Пусть лелеет надежды, что ты все та же глупая пташка, что однажды оказалась в его берлоге. Избежала участь быть съеденной, но слегка надломилась внутренне, Рэй же в итоге поломал окончательно. - Да, босс. - Смеешься лишь глазами. Тебе уже давно не до шуток. С того самого момента, как ты оказалась у него в норе. Все возвращается на круги своя?..

Почему же он так по-собственнически прикасается к твоему телу? Будто и не было тех лет, будто ты все так же наркоманка, зависшая на волоске от смерти, будто ему не все равно, кого трахать и сегодня почему-то безразличное "все равно" - это ты. Становится жутко неуютно и гадко от самой себя.
Горько.
От его пальцев, которые бесцеремонно открывают твой рот. От его сигареты, которую вкладывает в твои уста. От его сильных рук, что подхватывают твое хрупкое ломкое тело. От того, что рядом он. От того, что тебе это нравится.
Горько или все же гадко?
- Куда глаза глядят. - Обнимаешь его горячие плечи своими ледяными ладонями. Шепчешь в самое ухо, несомненно вызывая мурашки. Осторожно проводишь коготками по его печам. Ты играешь с огнем, провоцируешь то, что не понравится в итоге. Пытаешься дать повод поступить так, как не стоит, чтоб было за что ненавидеть и презирать.

Мягкий диван принимает вас в свои объятия, и на миг все забывается. Невыносимо хочется спать. Вот только он не опускает тебя на диван, а садит на свои колени, оковывает ладонями, смотрит в глаза. Не в силах отвести взгляда, чувствуешь себя кроликом, замершим перед удавом.
Отпусти-отпусти-отпусти...
Удивленно моргаешь, словно сама несколько минут назад не говорила о пицце. Киваешь как-то неопределенно, будто - да, можно, как хочешь сам. И в этот же момент резким рывком отсаживаешься от него довольно далеко. Сама не помнишь как, но отправляясь в путь к дивану умудрилась забрать с собой и выпивку. Делаешь глоток, выдох и следом за ним глубокий вдох.
- Зачем ты притащил меня сюда?.. - Джек не успел уйти, твой вопрос догнал его и огрел прямотой, словно лопатой в спину. - Будто, тебе есть до меня дело. Думаешь, я все же что-то знаю? Сознайся же! К чему весь этот цирк? - Ты не кричишь, но в голосе чувствуется такой надлом, будто эта вся ситуация тебя унижает. Будто он издевается, а не хочет помочь... хочет ли?
Или именно потому, что не понимаешь его причин и не видишь мотивов, думаешь о том, самом худшем исходе. - Я не знаю ничего, понял?! Ни-че-го... - а если и знаю, не скажу, - Не стоит этой притворной заботы, я не нуждаюсь в твоей жалости. - Слезы заблестели на глазах, но ты еще не плакала, скорее, погружалась в истерику. Что-то внутри протестовало этой идиллии. Вы слишком давно не виделись, чтоб он вот так просто смог тебе доверится - именно эта мысли и заела в твоей голове.

+1

16

Она сидит на твоих коленях, так близко, что ты ощущаешь аромат кожи. Знакомый и незнакомый, за прошедшие несколько часов он успел забить тебе ноздри так, что, похоже, уже не отделаешься, не вдохнув чего-нибудь другого. Раньше это был бы кокс – сейчас ограничишься сладковатым дымком косяка, который раскуришь в одиночестве. Почему не с ней? Не ответишь, хотя отлично чувствуешь, что твоя пташка уже не та, что была раньше, и это правильно: та ломкая, наивная девочка-наркоманка бы не выжила в этом мире, а раз Софи до сих пор держится – тут ты вполне готов ей даже похлопать, значит, все-таки чему-то научилась. Она изменилась, она повзрослела, и тебе, признаться начистоту, не особенно охота утягивать ее даже в это сладковатое, дурманящее марево забористой травки. Ты можешь, да, но, как и с сексом, пока не хочешь.
Или не хочешь совсем?
Черт тебя разберет, Джеки.
Она сидит на твоих коленях, так близко, как ты ее посадил. Ты чувствуешь хрупкость ее косточек под своими пальцами; она такая тоненькая, что кажется, будто можно сломать позвоночник, просто посильнее сжав кольцо рук. Кажется, одно небольшое усилие – и ты услышишь знакомый треск дробящихся костей. Одно усилие – и жизни в этом хрупком тельце больше не будет, и право решать, жить ей, или умереть, только в твоих руках. Как и раньше. Тебе нравится это, больной ты ублюдок?
Отчасти. Тебе нравится пугать девочку, хотя она и так достаточно запугана сегодняшним днем и твоим появлением, хоть и старается показать обратное. Смешно: ты видел достаточно таких, как она, за эти годы, и умеешь различать фальшь. И знаешь, что Софи вот-вот сорвется, потому что долго выдерживать это напряжение и страх у нее просто не хватит сил. Впрочем, если бы вел себя иначе, умел быть заботливым, мать его, или нежным, она сорвалась бы еще раньше. Простая психология жертвы, тебе ли не знать.
Пташка удивленно смотрит на тебя и не менее удивленно кивает, будто не она предлагала заказать пиццу. Кажется, напряжение растет, и она едва сдерживается – и точно, через мгновение Софи с проворством дикого котенка выпутывается из твоих объятий, отсаживаясь как можно дальше. Так, чтобы ты не мог коснуться, просто протянув руку.
Усмехаешься, смотря, как она вливает в себя порцию твоего алкоголя, и встаешь на ноги, направляясь к двери. По пути забираешь со стола глок, суешь его за пояс – полезная привычка никогда не расставаться с оружием пару раз спасала твою вшивую шкуру, да и оставлять пташку в комнате с заряженным оружием кажется несколько неразумным. Смотришь на рубашку, какой-то долей рассудка размышляя о том, что шататься по пабу голым по пояс, наверное, не очень по этикету, но тут же забиваешь на практически неведомое слово большой и толстый. Твой паб – твои правила, блять!
И когда уже почти подходишь к двери, голосок Софи вдруг врезается в спину, и, признаться, на долю секунды все-таки тебя огорошивает.
А вот и срыв, чудненько.
Оборачиваешься с улыбкой и скрещиваешь руки на груди, прислоняясь к двери. Если пташка хочет почирикать – пускай чирикает, ты слишком спокоен и доволен собой, чтобы затыкать ее привычно-жесткими методами. После тройного убийства ты вообще становишься почти похожим на нормального человека.
Ты молчишь, ты только улыбаешься, ожидая, когда она выговорится, а лучше выкричит все то, что у нее там накопилось, потому что возиться с нервами больше одного раза не хочется. Не намерен. Ты не относишься к числу тех, кто умеет и любит утешать чужую боль.
Ты не умеешь (со)чувствовать.
Но тут в голосе слышатся слезы, и вдруг понимаешь, что сама Софи не успокоится, и все это грозит перейти в полномасштабную истерику. А истерики ты не любишь, слишком сильно не любишь, словно подсознательно не разрешаешь никому выражать свои эмоции так, как делаешь это сам, заходясь в очередном припадке.
Поэтому – и только поэтому вдруг делаешь от двери шаг, за секунду оказываясь возле дивана, и смотришь на сидящую девушку с высоты своего роста, а затем вдруг наклоняешься, так, чтобы между вашими лицами осталось всего несколько дюймов.
- Чшш, - палец касается ее губ, слегка придавливая их, - Ты думаешь, я способен на жалость? – вкрадчиво шепчешь, словно разговаривая с добычей, и улыбку сменяет ломаная усмешка, но лишь на мгновение.

Три.
В глазах вспыхивает что-то звериное, почти безумное – твое.
Два.
Язык быстро мажет по обветренным губам.
Один.
Морщины становятся чуть отчетливей, щуришься.
Ноль.
Откашливаешься, моргаешь.

И вот ты уже снова улыбаешься, выпрямляясь, и машинально чешешь шрамы от осколков снаряда на боку, а затем усаживаешься на журнальный столик, заваленный всякой непонятной херней вроде чеков, коробок из-под китайской еды, гильз и прочего хлама. Садишься так, чтобы оказаться напротив Софи, и снова посмотреть ей в глаза. Неотрывно. Прямо.
- Помнишь, я не люблю действовать по плану? - снова улыбаешься, забираешь из ее рук бутыль и делаешь щедрый глоток, - Импровизация, пташка.
Пусть ты и думаешь использовать ее в своих целях, чтобы выйти на Рэя, если он еще жив (или мертв – без разницы) это не первостепенно. В первую очередь ты делаешь то, что хочешь.
Возвращаешь бутыль, и вдруг мажешь пальцами по щеке, мимолетно, задевая шершавыми подушечками нежную кожу.
Да, Джеки, она хороша.
Но не сегодня.
- Да не бойся, - голос звучит спокойно, и ты медленно отнимаешь ладонь от ее лица, запускаешь в волосы, и проводишь, почти мягко, - Я тебя не трону, не за этим вез.
Правда, что ли, Джеки? Не за этим?
- Просто как-то неохота, чтобы тебя пришили в ближайшей подворотне, мы ж так давно не виделись, - издаешь смешок, встаешь, наклоняешься и касаешься губами ее лба. Целуешь.
- Ты жрать-то будешь, нет? – вскидываешь брови, снова глядя сверху вниз, и разводишь руками, - Я гостеприимный хозяин.

Отредактировано Jack O'Reilly (2014-12-20 02:20:07)

+1

17

Ты проживаешь чью-то жизнь,
Ты взял чужие имена,
А раньше просто был инкогнито.
И соответствий прочих нет,
Тебе плевать на этот свет,
Ведь от него так много бед.
Ничего не говори, не подходи на выстрел,
Не смотри по сторонам, они и так уже близко,
И на глаза не попасться бы им,
И уйти незамеченным.

Пикник – Инкогнито

Палец Джека на твоих губах.
Это как удар в солнечное сплетение - лишает тебя всего воздуха одним махом. Ты его даже не выдыхаешь, а попросту давишься прозрачным густым киселем, который так необходим для жизни. Тонешь в нем, словно вот-вот упадешь в темное мягкое небытие. Это ведь даже не страх - быть остановленной на полуслове. Не начавшейся истерике. Это запрет. Это предупреждение.
Жизнь со зверем многому тебя научила, и сейчас ты понимаешь, что почти перегнула палку. Сколько не хватило до того, как вместо пальца, в тебя бы уткнулся пистолет? Хотя, он мог ограничится всего лишь одним ударом в правильную точку. Истерика закончилась даже не начавшись, так еще и парочку снов посмотрела бы. А потом, вы оба знаете, что потом ты бы сбежала. Значит, он этого не хочет. Может, этого не хочешь ты?
Нужно найти ту грань, за которую лучше не переступать и топтаться у самой черты. Провоцировать. Играть. Выводить из себя и останавливаться. Тебе нравится тонуть в этой опасности. Может именно потому тебе и был все эти годы так ценен Рэй? Он делал твою жизнь более ценной. Он грозил тебе смертью. Он обещал тебе эту самую смерть, хоть вы оба знали, что он никогда не исполнит своего обещания. Потому что ты нашла ту черту, которую никогда бы не переступила.

Отпускает, отступает, возвращает тебе способность дышать. Молчишь. Только взгляд испытующе ждет ответа. Он не может просто закрыть тебе рот и забыть ответить самому. Джек всегда знал чего хочет, либо делал вид, что знал. Хотя сам почему-то называл это импровизацией. Ты в свою очередь не могла позволить себе даже этого, потому что плыла по течению и подчинялась. Почти всегда.
Наклоняешь голову, как птица, на бок. Рассматриваешь Джека. Кажется, будто он не изменился. Лишь немного повзрослел, а глаза - все такие же жесткие и уставшие. Тебе никогда не нравился взгляд этих колючих глаз, когда они смотрели в упор. Он будто доставал длинную острую раскаленную иглу и пришпиливал тебя как бабочку. Высохни - будешь экспонатом. Быть экспонатом не хотелось даже сегодня.
Как можно что-то отвечать, когда внутри все вновь сжимается? Он так спокоен и даже доброжелателен, а ты прокручиваешь в голове недавние события. Его пальцы прикасаются к коже и тут же делается так больно. Это все воспоминания. Ты еще не веришь, что осталась одна, но что-то внутри уже тихо начало нашептывать тебе об этом. И даже не хочется отстранится. Упиваешься болью воспоминаний. - Я не боюсь тебя. - Проговариваешь одними губами. Услышал ли? Или понял и так. Прочитал во взгляде - это не страх, это боль.
Глаза сами собой закрываются, когда его губы касаются твоего лба, из глаз срывается слеза. - Я не боюсь... - говоришь более громко,чем раньше. И в этом предложении весь спектр ощущений. Нет страха за себя, нет страха перед ним, но есть некоторое отчаянье и океан боли. Возможно, произойди встреча не сегодня, как-нибудь иначе, они могли понастольгировать за бутылкой виски. Но не сегодня. Сейчас она повелительница боли и главная рабыня своих чувств. Своей навязчивой идеи. Своей болезни.
Отстраняется так же легко и быстро. Ждет ответа. Поднимаешь глаза, пожмешь плечами. - Есть мороженное или какая-нибудь врядная вкусная еда? - Слезинка скатывается со щеки очень быстро. Одна-единственная. Как не начавшаяся истерика, как бушующая внутри боль.
Откидываешься назад, тонешь в мягком диване. Сейчас ты ничего не хочешь. Только пережить сегодняшний день. Пережевать его и выплюнуть в корзину прочих дней. Возможно, посмотреть какой-то трогательный фильм или жесткое немецкое порно, что сейчас равносильно. Молчать. Закидываться всем, что только попадется под руку.
Готов ли Джек к такому подарку? К такому дню.
А мы ведь и правда слишком давно не виделись.

+1

18

Есть на свете вещи, о которых людям говорят еще в раннем детстве, силясь оградить их от отрицательного жизненного опыта. Не трогай горячий чайник – обожжешься. Не сиди близко к краю – упадешь. Не ешь незнакомые ягоды – отравишься. Не бери конфет у незнакомых дяденек – украдут. Не кури, не пей, учи уроки, слушайся маму с папой, не гуляй поздно вечером – да много ли примеров простейших детских инструкций? Через них, пожалуй, проходили почти все, даже ты, с твоим-то детством, где все шло наперекосяк. Даже ты помнишь что-то подобное, значит, подобное было и у Софи. И для Софи ты бы добавил в эти правила еще один пункт.
Не путайся с киллерами, малышка. Не играй со смертью.
Ты – отличный, практически энциклопедический пример человека, общаться с которым не надо, лучше вообще не встречаться, а при встрече бежать без оглядки. Ты будешь похлеще тех дяденек, которые раздают конфеты. Будь ты хоть немного нормальным, будь у тебя хоть капля обыкновенного человеческого рассудка, Джеки, ты бы боялся сам себя. Но нет, тебе весело и откровенно насрать, насколько пугающим ты можешь быть в своем безумии. Знаешь, что пугаешь людей. Знаешь, что Софи испугалась в тот раз. Тогда она не выдержала, и сейчас не выдержит, дай только срок.
Но почему говорит, что не боится?
Серьезно, что ли?
Тебе почти интересно, что такого произошло в ее жизни, чтобы пташка перестала испытывать чувство страха по отношению к тебе. К тебе, как к насильнику, хотя, видит бог, которого нет – ты ни разу в жизни не опускался до таких вещей, как банальное изнасилование. Не потому, что это претит твоим моральным принципам, а просто зачем? Зачем тратить силы на то, чтобы сломить сопротивление, зачем выслушивать слезы, мольбы, наблюдать истерики, ощущать себя животным, когда можно найти просто кого-то сговорчивей? Тебе никогда не было принципиально трахать вот конкретно эту женщину. Или почти никогда не было.
Со считыванием эмоций не возникает проблем, для этого не нужно пропускать их через себя. Ловишь вздохи, ловишь каждое, даже самое крохотное, изломанное движение, взгляд, стараясь понять то, что Софи не говорит вслух. Не для того, чтобы выставить себя охуенно понимающим и вообще лапушкой – кого тут обманывать, и ты, и твоя пташка, оба прекрасно знаете, что тебе совершенно насрать на ее проблемы. Но это заложено где-то в подсознании: ты хочешь ощущать свою добычу, хочешь читать ее, как раскрытую книгу. Чтобы управлять, чтобы быть выше, чтобы предугадывать малейшее движение. Чтобы убивать, хотя в этом пока нет нужды, и сомневаешься, что нужда появится.

Девочка не боится. Девочке больно, и, похоже, она совсем запуталась в собственной дерьмовой жизни. Вряд ли тому виной ты, Джеки, ты возник в ее печальном существовании всего пару часов назад и не особенно успел что-то испортить. Значит, дело в другом, возможно – в ее пропавшем хахале.
Что, прям любила? Похоже, понять такое тебе вообще не дано, и это славно. Умей ты любить, твое безумие убило бы и тебя, и абстрактно несчастную избранницу. Умей ты любить, ты бы был еще чудовищнее, чем есть сейчас.
Бездушного человека можно понять. У монстра с душой оправданий нет.

Увы, ты не можешь и/или не хочешь помогать Софи справляться со всем грузом тяжести проблем, которые, видно, рухнули на эти хрупкие плечики. Достаточно того, что притащил ее к себе, тем самым спас от слишком ожидаемой смерти где-нибудь в паре кварталов от конуры Рэя. Достаточно того, что ты не рявкнул на нее сейчас, не ткнул оружием в рот, заставляя запрокидывать голову, грубо не встряхнул, да и вообще ведешь себя почти ласково. Почти нехарактерно для такого ублюдка, как ты. Но Софи-то знает, что ты бываешь обманчиво-разным.
И что это всегда вводит людей в опасное заблуждение.
Она поднимает на тебя взгляд, и ты замечаешь, черт возьми, все-таки замечаешь эту одинокую слезу, которая скатывается по щеке. Только одну, в остальном глаза почти сухи, хоть взгляд и сквозит каким-то невыразимым одиночеством. Но ты все равно доволен положением вещей, и улыбка становится шире. Умница, девочка. Не сломалась, удержалась на краю. Протягиваешь руку и совершенно машинально снимаешь капельку костяшкой пальца.
- Вредного – дохера. Это ж паб, нарою что-нибудь, - хмыкаешь, слизываешь с руки соленую влагу, но не торопишься отходить. Тебе нравится смотреть на Софи, даже когда она такая.
Тебе нравится ее боль, если она не переходит грани.
Какая же ты все-таки мразь, Джеки.
- Не кисни. Надо – поваляйся в ванной, проревись, - так, чтобы я этого не видел, - Там теперь нет ни плесени, ни крыс, - издаешь короткий смешок, и глаза, кажется, превращаются в две черные щели, - Можешь взять мои шмотки и включить иксбокс. Расслабься.
Разворачиваешься и двигаешь обратно к двери, открываешь ее, и, не поворачиваясь, с улыбкой бросаешь через плечо:
- Или я тебя накурю, когда вернусь.
Дверь захлопывается с глухим стуком.
А может, не только накуришь. Потому что ты можешь и готов поступиться своим нежеланием ловить приход вместе, ради того, чтобы не видеть это скорбное выражение мордашки.
Потому что ты искренне считаешь, что нельзя так убиваться по (не)мертвому человеку. Жизнь – штука слишком непостоянная, а смерть, пожалуй, слишком непредсказуема.
И все люди – твари.
Стоит ли о них сожалеть?

Отредактировано Jack O'Reilly (2014-12-25 20:14:37)

+2

19

Боль, которая больше океана, не может быть выражена пятиминутной истерикой. Она не может утихнуть после часового рыдания в ванной. Она не пропадет даже через месяц. Но худшая боль в неопределенности, когда не знаешь чего ждать, да и вообще - стоит ли ждать хоть чего-то. Куда лучше было бы найти в гараже труп Бомани. Нет человека - нет проблемы. Было бы куда лучше умереть в том гараже. Нет тебя - нет чувств.
Но ты выжила, а он - возможно и нет.
И теперь внутри тебя не просто боль, внутри тебя смятение, надежда и недоверие. И это все слишком много для тебя одной. Возможно, для обычной "дамочки с проблемами" ей вполне и хватило бы недельного запоя, сопливых романтических фильмов и ведерка мороженного. Возможно, нормальная бы уже укатила домой, а лучше - собрала вещички и махнула на историческую родину, но это все было не о Софи. Не о той Софи, которой она была теперь.
Француженка утонула в огромном мягком диване, провалившись мысленно в те дни, когда все было чуточку проще и лучше. Попыталась вспомнить нечто хорошее, и внезапно осознала, что от хорошо становится лишь гаже и больней. Не так уж и больно вспоминать об унижениях, побоях или ранах. Нет, это все плохое память затирает ластиком, сглаживает контуры картинки. Возвращаясь в те воспоминания чувствуешь запах озона - то ли дождь вот-вот начнется, то ли ливень уже прошел. Воспоминания больше не отдают горечью, лишь неким разочарованием. Зато приятные воспоминания почему-то не становятся серыми и тусклыми. Они не выцветают сколько бы о них не думалось, сколько бы не возвращалось воспоминаниями. Наоборот, они лишь наполняются красками. Воображение дорисовывает то, чего, может, и не было, но вполне могло быть. И от этих теплых воспоминаний хочется выть волком. Кусать руки, чтоб никто не слышал, как это тяжело - помнить все те хорошие, приятные воспоминания.
Софи не рассчитывает силы и прокусывает руку до крови. Следы зубов и алые капли растекаются в слюне. Только почувствовав физическую боль, француженка смогла прийти немного в себя. Впрочем, в ее голове засела одна очень глупая мысль - боль лечит. А раз боль способна лечить, то самое время немного побыть доктором. Кто там говорил, что самолечение убивает? В ее случае - все возможно.
Зажигалка чиркает, огонек ярко взмывает вверх. Горит. Губы девушки тихо считают секунды. Когда доходит до минуты, пальцы ловко вылавливают сигарету. Прикуривает. Ровно два счета на вдох. Один на выдох. Сигарета быстро исчезает, но француженка не собирается скуривать ее до конца. Она в поисках боли, и огонь в данном случае - почти идеален.
Способен ли новый шрам загасить память и унять боль?.. Софи не думает, она попросту решает затушить сигарету о запястье. Сигарета уже опаляет собой нежную тонкую кожу, хоть еще и не оставляет шрамов, как раскрывается дверь. Пальцы вздрагивают, сигарета падает на руку, а после на пол. Новому шраму не суждено быть. - Черт... - Резкое, раздраженное. Бриоль не любит, когда смотрят на нее в такие моменты. Она позволяла лишь одному человеку смотреть или причинять ей боль. И сейчас чувство, будто ее поймали на горячем. Будто она преступница.
И в общем-то не важно, что это ее тело. И в общем-то не суть, что ей в нем жить.

Отредактировано Sophie Briol (2015-01-04 23:46:44)

+1

20

Пока ты спускаешься вниз, в голове нет ни единой мысли. Ни малейшего намека на рефлексию, на самокопание и навязчивые попытки разобраться в себе. Есть вещи, которые тебе категорически не свойственны, в любом состоянии, и это – одна из них. Ты не позволяешь никому лезть в свою голову, и не лезешь туда сам, словно заранее знаешь, что в этом невообразимом лабиринте из паутины фобий, осколков психологических травм и перекрестков покореженной души можно встретить нечто настолько ужасное, что оправиться после уже не выйдет. Словно каким-то участком подсознания отдаешь себе отчет в том, что нездоров, но не хочешь принять это окончательно. Как будто ты один из безнадежных больных в онкологическом отделении, которые предпочитают не знать всех подробностей, а заодно и того, сколько им осталось. Когда живешь в неведении – живешь по-настоящему. Знание собственной судьбы превращает жизнь в существование, в пустое, бессмысленное тиканье часов.

Ты не думаешь, почему поступаешь так, а не иначе. Почему ты притащил Софи к себе? Почему пытаешься делать вид, что заботишься о ней? Почему даже сейчас тащишься вниз, приветственно махнув рукой Тиму, сворачиваешь на кухню и замираешь на пороге, вопреки всем санитарным нормам и тому, что час уже очень поздний, а у тебя явно нашлись бы занятия повеселее? Почему позволяешь пташке воспользоваться твоим жилищем для того, чтобы зализать душевные раны, когда в состоянии добавить ей физических?
Ты не можешь быть привязан к ней – вы были едва знакомы, да и сколько их было в твоей жизни, вот таких пташек?
Списывать все на сиюминутное желание – слишком просто, но тебе довольно и этого. Ты знаешь, что никто из твоего ближайшего окружения не удивится, если найдет у тебя в берлоге очередную девицу модельной внешности. Более того, никто не удивится, даже если узнает всю подоплеку вашей истории. Просто потому, что ты достаточно ебанутый, чтобы позволять себе подобные выходки – кому какое дело? Точно так же, как никому нет дела, что ты в одних джинсах выперся в паб, мимо посетителей, и завалился на кухню, чтобы, прислонясь к косяку, попросить у повара «какой-нибудь вредной херни». Всем плевать, для кого и зачем ты это делаешь, а если и не плевать, то они весьма искусно маскируются, так, что плевать становится уже тебе. Идеальные взаимоотношения обоюдного безразличия.

Проходит, наверное, минут пять от силы, прежде чем тебе надоедает стоять в дверях и ждать, пока тебе выдадут обещанное сквозь мат блюдо с «чем-то». Ты успеваешь дойти до барной стойки, поприветствовать пару постоянных клиентов, налить себе рома, покрыть Тима трехэтажным матом за то, что опять разбавляет нормальные напитки, ублюдок, пригрозить пристрелить его нахер, если не прекратит, вернуться на кухню, попутно присвистнув вслед какой-то симпатичной девице, и только потом окончательно осознать, что лучше тебе вернуться к себе. Как бы ты ни был уверен в том, что Софи изменилась и теперь большая девочка, которая сама в состоянии справиться со своими проблемами, если бы ты был уверен в этом на все возможные проценты, то, конечно, не потащил бы ее за собой.
А бросил умирать. Верно, почему бы нет?
Ты же не привязан к ней. Ты вообще не можешь быть привязан к кому-либо.
Ты моральный урод.

- Занесешь, как готово будет? Че нет, че нет? Ничего с баром не случится, ты сам больше сливаешь, чем они выпьют, - рявкаешь на рыжего уже с лестницы, отбиваешь по перилам заковыристый ритм, в унисон звучащей в пабе музыке, и поднимешься обратно к себе. Почти перепрыгивая ступени – все-таки настроение у тебя весьма благодушное, да и поводов огорчаться пока нет, а при наличии трех трупов они вряд ли появятся. Во всяком случае, для этого нужно будет очень постараться. Открываешь дверь, нажимая на ручку и помогая себе коленом.
И замираешь на пороге.

- Э! – оказываешься возле дивана и Софи за доли секунды, наклоняешься, поднимая с пола тлеющую сигарету, бесцеремонно дергаешь девушку за поврежденную руку, поднося ожог ближе к глазам, - Ты совсем ебанулась?
Сигарета летит в первую попавшуюся коробку из-под китайской лапши, а ты отталкиваешь пташку от себя, так, чтобы она откинулась на спинку мягкого диван, и через мгновение наклоняешься сам, от души припечатывая девушку ладонью по щеке. Не в полную силу, конечно, но на бледной коже мгновенно вспыхивает алый след от удара, а ты придерживаешь Софи за подбородок, поднимая лицо к себе.
Глаза в глаза, как несколько минут назад, но теперь градус твоего настроения неуловимо меняется. Теперь ты уже не играешь.

- Я не для того тащил себя к себе домой, чтобы ты страдала тут подобной херней. Боли захотелось? Могу устроить, - ты шепчешь, почти шипишь ей в губы, придерживая голову за нижнюю челюсть и сжимая до боли, а когда девушка вдруг отводит взгляд, добавляешь еще одну пощечину, снова перехватывая лицо и обращая к себе, - В глаза смотри. Еще раз увижу или узнаю, что ты с собой что-то делаешь – все кости нахуй переломаю. Ясно?
И это действительно не фигура речи. Ты можешь. И ты сделаешь.
Отпускаешь личико, и без того подпорченное сегодня тремя ублюдками, отстраняешься и выпрямляешься. Облизываешь губы – кажется, ты был слишком близко и теперь ощущаешь ее вкус, знакомый, полузабытый. Блядство. Проводишь ладонями по лицу, стирая невидимый пот, вдыхаешь сквозь зубы и трешь носком кеда по следу от сигареты на полу.
- Еще и паркет мне изгваздала, блять, - бормочешь почти под нос, прищелкиваешь языком, оглядываешься, пока, наконец, не останавливаешь взгляд на Софи. Вообще-то ты все еще спокоен, но это не значит, что ты не можешь быть непредсказуемым.
- Давай прекратим делать хуйню, - произносишь ровно, почти примиряюще, оборачиваясь к девушке и садясь на край дивана, - Тим скоро принесет пожрать, а потом тебе надо бы поспать. Времени уже дохера, а денек явно был не из легких.

Касаешься пальцами ее локтя, вскользь, почти неощутимо, и заглядываешь прямо в глаза. Если ты способен на заботу, то, пожалуй, только на такую. На грани боли. На грани страха.
За гранью нормальности.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-01-04 10:32:13)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » не опять, а снова