Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » токсикоз ‡когда утро бьёт наотмаш


токсикоз ‡когда утро бьёт наотмаш

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

я в тоске
дымом в клубе бьёт наотмаш по башке
впустую потраченный вечер где-то и с кем
впустую убитая печень просит весну
но вот я вижу тебя, и к черту вину

играй
отведёшь не дрогнувшей рукой
на край
и с улыбкой скажешь: "дорогой,
взлетай!"

я в тоске
утро бьёт меня наотмаш
/c/

кто? бернадетт и хью
когда? конец октября 2014
где? паб и дом госпожи рикардс

Отредактировано Hugh Weller (2014-11-10 15:58:28)

0

2

Но если отдать человеку-«закату»
Кусочек тепла, что исчезло когда-то,
А не обвинять, что тоскливо на сердце,
Он тоже захочет и греть, и согреться.

И она опять встречает рассвет, подскакивая в кровати, но уже не в холодном поту и не с болью, стучащей в висках, а с предвкушением нового дня и новых открытий. Свое отражение в зеркале она все меньше расценивает, как жалкую пародию на саму себя, а улыбка на губах не такая вымученная и натянутая специально для тех, кто в конец усомнился в ее способности улыбаться. Кожа по-прежнему бледная, на щеках нет и намека на здоровый румянец, который ранее украшал и превращал тридцатилетнюю молодую женщину в восемнадцатилетнюю хохотушку. Тонкие запястье увешаны браслеты и громоздкими часами, а заметная худоба все еще прикрыта красивой одеждой.
Но женщина возвращается к жизни. Может, не к той, которой она жила раньше, но просто к жизни. И каждый новый день больше не был длительным мучением, бьющим по самому сердцу, здоровью и здравомыслию, а затем по душевному равновесию, когда суета сменилась тишиной. На прикроватном столике по-прежнему красуется упаковка болеутоляющего средства, и как только головная боль настигает резким неожиданным накатом, женщина сразу же тянется к таблеткам, ища в них единственное спасение. Она не думает идти к врачам. Боится того, что они могут сказать.
Бернадетт надевает платье до колен кремового цвета, медленно расчесывает белокурые локоны и рассматривает легкий макияж на своем лице, который нанесла несколькими минутами ранее, и теперь все пыталась удостовериться в отсутствии каких-либо заметных изъянов. Она старается не кусать и не облизывать по своей привычке губы, напомаженные алым цветом, чуть прикрывает глаза, рассматривает нарисованные с раздражением стрелки и темные оттенки теней, лежащие на веках. Кажется, что должно быть что-то не то, бросающееся в глаза только самой Берн, и со временем она начинает надумывать то, что какие-то изъяны все-таки есть. Кидает расческу на туалетный столик и хватается за кисточки для макияжа, но тут раздается звонок мобильного телефона, и женщина вздрагивает от неожиданности, бросая на столик все, что секунду назад держала в своих руках.
-Привет, дорогая…. Я приеду, да, буду на месте через пятнадцать-двадцать минут, - сказала блондинка своей рыжеволосой помощнице, оказавшейся на другом конце провода, и кинула коммуникатор в сумку, стоящую рядом.
С момента открытия бутика прошло чуть больше недели, и за это время не было такого утра, когда Берн не заявлялась на работу до открытия для гостей и покупателей магазина. И это больше удивляло ее, чем всех девушек и немногих парней персонала, которые каждый день делали ставки, появится ли их непутевая начальница в здании до десяти утра или нет.
В Бернадетт многое переменилось, несмотря на то, что с первого, и даже со второго взгляда на ней эти изменения незаметны. Маленький, озорной и любопытный ребенок больше не доминировал над разумной и самостоятельной молодой женщиной, которая могла жить так, как она хочет, но не переступать границы и уметь вертеться во всеобщем социальном круговороте. Ее безответственность сменилась желанием быть причастной ко всем делам, связанным с бизнесом, а не быть сторонником и наблюдателем, лишь изредка самостоятельно, и без чьей-то помощи, дергать за ниточки. И если в светло-голубых глазах пока нет того привычного очаровательного и притягивающего внимания блеска, то теперь в них есть какая-то осмысленность этой жизни, а не бесконечное желание и стремление искать что-то новое, не принимая во внимания старое и устоявшееся временем.
Она перестала быть дитем. В каком-то смысле это хорошо, но в каком-то…. Бернадетт всегда хотела оставаться в душе ребенком. Не становиться взрослой и холодной женщиной, а всегда иметь страсть к жизни и возможность жить так, как велит сердце.
Ребенок в душе Рикардс все еще жив, но ему бы помочь пробраться через всю ту тьму, что зародилась в душе американки за последнее время и после всех печальных событий.
Когда молодая женщина подъезжает к дверям бутика, она видит то, чего не видят другие. Те старания, которые она приложила для того, чтобы восстановить свой бизнес, заново отстроить стены магазина и вдохнуть в него новую жизнь. Она видит руины, которые когда-то чуть не похоронили под собой Бернадетт, и, кажется, это было так давно, словно не в этом году, и даже не в этом десятилетии. Девушки-консультанты и помощница Донна Спенсер встречают белокурую начальницу сонными улыбками, а Рикардс все не может отделаться от видений из прошлого, настигающих ее каждый раз, как она переступает порог бутика.
Не прошло и получаса, прежде чем молчавший сотовый телефон не принялся трезвонить, снова пугая Бернадетт, сидящую в тишине в своем кабинете на втором этаже здания. На экране высветился незнакомый номер, и блондинка долго думала насчет того, стоит отвечать или лучше сделать вид, что она ничего не слышит. Но какое-то сомнение и предчувствие, что этот звонок может оказаться важным, заставляет Берн провести пальцем по экрану и прислонить айфон к уху.
-Доброе утро, вас зовут Бернадетт?.. Простите за звонок в раннее время, но дело в том, что ваш друг находится в весьма… неудобном состоянии. Он сейчас в баре, и нам нужно, чтобы его кто-то забрал, ибо сам он не желает покидать наше заведение. Давайте я скажу вас адрес и…
-Как его зовут? – Рикардс прерывает низкий голос женщины другом конце провода, откладывая только что заполненные бумаги в сторону.
-Он говорит, что его зовут Хью.
Женщина назвала адрес, и Бернадетт, подхватив сумку, спустилась на первый этаж и вышла на улицу, объясняя Донне, что вернется, скорее всего, к обеду, и села за руль, выезжая в нужном направлении. Блондинка нервно закусывала губы и следила за дорогой, одновременно поддаваясь мыслям и воспоминаниям о человеке, которого кинулась спасать. Хью Уэллер, по ее мнению, был не из тех мужчин, что напиваются вдребезги просто потому, что желают этого после трудного рабочего дня или неудачных стечений обстоятельств. Решив, что дело серьезное, Бернадетт не стала медлить и размышлять, а просто сорвалась с места и поехала выручать своего старого…друга? Определенно особенного для нее человека.
Душный темный паб, в помещении не было никого, кроме высокой темнокожей женщины в брючном костюме и мужчины, вальяжно разлегшимся на столе, вытянув руки вперед.
Бернадетт кивнула владелице заведения и подошла к Хью, осматривая его с ног до головы, а затем произнесла:
-Ну, поехали, непутевый пьяница, пора выходить из темноты и возвращаться к жизни.
Рикардс удалось засадить Уэллера на переднее сидение машины, и, сама сев на место водителя, вырулила на дорогу и направилась в сторону своего дома, решив, что у себя привести в порядок мужчину и вернуть ему привычный вид будет гораздо легче.
Она не стала задавать лишних вопросов и расспрашивать Хью раньше времени, включив в салоне радио, чтобы тишина не создавала напряжения над их головами.
Бернадетт понимает это состояние. Именно поэтому она может помочь.

+1

3

Назавтра ты захочешь изжить себя со свету; когда не вспомнишь подробностей, когда проснёшься в беспомощной агонии, когда будешь полыхать синим пламенем от стыда.
Потеряешь остатки самоуважения, окончательно смешаешься с грязью в своих собственных глазах. Ты ещё не забыл, что означает это самое «самоуважение»? Хотя, погляди только на себя со стороны – разве же ты ещё можешь о чём-то помнить сейчас.
Но ты всё же понимаешь – понимаешь прямо сейчас, опрокидывая очередную рюмашку – какими будут последствия, когда ты придёшь в себя. Отдаёшь себе отчёт, хоть и не в своих действиях, но в том, что сжигаешь мосты – не «те самые», но куда более важные – и скоро не сможешь даже взглянуть на себя, так яростно будешь ненавидеть. То, кем ты стал, то, куда позволил себе опуститься. И пусть тех, кто будет знать о твоём дне, можно пересчитать по пальцам одной руки и ещё останутся лишние, отвечать ты будешь не перед ними. Захочешь провалиться сквозь землю, но ничего не сумеешь сделать – тебе придётся столкнуться с собой один на один.
А ты ведь даже не понимаешь, в своём гнусном и вязком исступлении, что именно пожирает тебя на данный конкретный момент. Едва ли рискнёшь задуматься и попытаться разложить всё по своим местам, расставить точки – слишком сильно ты хочешь избавиться от этой дыры в твоей груди. И от этого отвращения, что по твоей же вине теперь преследует тебя.
Огромная чёрная дыра зияет прямо по центру твоего туловища. И тебе кажется, что непременно её видят все окружающие – твои друзья, знакомые, коллеги, и даже незнакомые случайные прохожие на широких улицах этого города. Её не скрывает одежда, её можно увидеть, едва бросив в твою сторону короткий, мимолётный взгляд.
Ты переживаешь подобное не впервые – вспомни. Но тебе кажется, что в прошлый удар не был столь силён, столь разрушителен – или просто ты был моложе, а в твоей крови было больше энергии, и поэтому справился легче. Вспомни – тогда на свет появилась твоя дочь, и ты решил, что будешь бороться и искать в себе силы по самым затаённым уголочкам своего «я» ради неё. Вспомни, как потом, ты долгие четырнадцать лет жил в упорной надежде, которая доводила тебя до ступора, до отчаянной боли, до немого крика – так сильно ты ждал, свою маленькую.
Но тебе не нужно вспоминать о том, что теперь ты оставил её. Закрылся в свой замкнутый мир, превратился в ходячего зомби за считанные дни прямо на глазах своей солнечной малютки. И она достаточно взрослая для того, чтобы понимать, что это та самая всепоглощающая тоска снедает её любимого отца, но ещё слишком юная для того, чтобы пережить это в одиночку. Чтобы потерять того, к кому тянулась все свои годы, едва его обретя.
Ты оставил её, хоть никуда и не делся. А лучше бы – делся, лучше бы ей не видеть всего этого. И ты просыпаешься с этой грёбанной мыслью каждое новое утро; она пронзает виски тупой болью, от которой цепенеет всё тело, от которой кровь замедляет свой ход.
Чёрные мысли – в твоей голове, чёрная дыра – прямо по центру тебя. Поганый замкнутый круг, по которому ты слоняешься, словно по семи кругам Ада.
Из-за него, этого круга, ты оказался здесь. В затхлом, прокуренном баре – пропитавшись запахом этого места, придётся отмываться с неделю. Но тебя, сбитого с толку, обескураженного и даже напуганного, в какой-то степени, самим собой, это волнует в последнюю очередь.
Ты не стремишься кому-то поведать свою историю, тебе не нужно изливать душу ни одному из присутствующих здесь. Под утро ты – обессилен собственным самобичеванием. Распластываешься по столику и надеешься раствориться в дымке сигаретного смога. Раствориться вместе с той гадостью, которая превратила тебя в такое беспомощное существо.
Не обращаешь никакого внимания на то, что народу вокруг тебя не осталось и что хозяйка бара настаивает на том, чтобы и ты делал ноги. Но ты не можешь заявиться домой в таком виде – Эшли, должно быть, уже вернулась от подруги, у которой проводила на «девичнике» минувшую ночь. Однако слишком слаб, чтобы объяснять перед темнокожей женщиной, и потому просто отмахиваешься от неё, как от назойливой мухи, называя своё имя, когда она просит.
Проходит ещё немного времени – для тебя оно пролетает, словно секунда – и чья-то мягкая женская рука опускается на плечо, упрямо манит за собой. В сознание врывается такой знакомый, чертовски знакомый голос, и ты поднимаешь глаза на его обладательницу.
- Берна…адетт? – Произносишь ты ватным языком, но голос звучит вполне достойно и чётко. Могло быть и хуже, но ты, скорее, больше подавлен, нежели пьян. Выпивал и больше, бывало; только, разве что, преследуя иные цели. – Что ты здесь делаешь?
Послушно выслушиваешь её слова, и снова отпираешься, когда она говорит о том, что пора ехать домой. Домой – нельзя. Ни в коем случае.
- Нуунееет, Берн, янемогу домой. – Ещё бормочешь что-то об Эшли, о том, как виноват перед ней и о том, как терпеть себя не можешь за это. И ещё о том, что из-за неё ты не можешь сейчас поехать домой и поэтому лучше ты останешься здесь.
Но, в конце концов, уставший и вконец потерявший смысловую нить своего бормотания – предназначенного только для ушей Рикардс, разумеется, но как же тебе задуматься о том, что посторонняя хозяйка заведения тоже тебя слышит – ты сдаёшь свои позиции. Становишься слишком мягким и податливым, так что не доставляешь хлопот той, которая приехала тебя спасать и покорно выходишь с ней из душного помещения.
Свежий и прохладный утренний воздух бьёт в лицо, и ты жадно глотаешь его, будто желаешь надышаться вдоволь. Головокружение, только усилившееся на воздухе, даёт о себе дать, но ноги вроде слушаются достаточно для того, чтобы прошаркать в сторону машины и залезть в салон.
Ты молчишь всю дорогу. Смотришь впереди себя, изредка поглядывая на красивый профиль Бернадетт. Ведёшь себя мирно и только тогда, когда машина останавливается возле её дома, вновь предпринимаешь попытки перечь и говорить, что не можешь пойти с ней; говоришь, что это не удобно. И тяжело вздыхаешь, когда понимаешь, что деваться тебе всё равно некуда.

Отредактировано Hugh Weller (2014-11-11 19:59:18)

+1

4

Не ищи причины
В вине, коль пьян —
Виновно не оно.

Она не привыкла цепляться за людей. Но, Боже, как давно было время, когда еще молодая девушка поворачивалась спиной к близким людям навстречу огромному безразличному миру. Строила мысленно мосты с теми, кто дорог, но не настолько, как свобода. В голове сумбурность мыслей, а в сердце страстное желание забывать обо всем, что хоть как-то причиняло душевную боль и мучения, ведь она так привыкла бежать ото всех проблем.
Для Бернадетт не было ничего проще, чем сесть в машину и уехать, ведь с расстоянием уходит все, что наболело, накипело, прицепилось, с каждым километром все больше обрывая свои нити. Мир тогда казался таким большим, но доступным, и Рикардс была настолько уверена и ловка в этом самом мире, что и представить себе тогда не могла другой жизни.
С приездом в Сакраменто поменялось отнюдь немногое. Сократились расстояния между теми местами, которые женщина любит посещать, лица людей перестали мелькать перед глазами и забываться спустя некоторое время, и прежде блондинка не ощущала подобного комфорта, несмотря на все недостатки своего пребывания в родном городе. Бернадетт полюбила некое постоянство, полюбила постоянное место жительства и улицы, постройки, знакомые до боли. Она полюбила Сакраменто спустя много лет, увидев его глазами совсем другой человека, совсем другой Рикардс.
И женщина не могла точно объяснить свою привязанность к Хью Уэллеру, которого знала не так хорошо, как хотелось бы. Этот темноволосый рослый мужчина до сих пор остается некой загадкой, американка смотрит на него изучающим взглядом, когда случаются их редкие в последнее время встречи, и чувствует, как он ее держит в стороне. Когда-то Хью был увлечением и спасением от холодной по ночам постели, и пары стаканов виски со льдом хватало, чтобы развязать язык двум разным молодым людям, создать нужную, приятную атмосферу для дальнейшего времяпровождения. Короткие усмешки, вздохи, беглые слова, теперь уже все в тумане, покрытом временем, и кажется, что это было не с ними, не в этом десятилетии, не в этой жизни. И удивительно, как малознакомый мужчина может стать близким к сердцу человеком, несмотря на короткие встречи, холодные взгляды, напряженные разговоры.
Бернадетт чувствует на себе взгляд Уэллера и не поворачивается, тяжело вздыхает, свободно и без напряжения заворачивая за угол, выезжая на стоянку возле высотного дома. Хью молчит, женщина тоже. Они не находятся на той стадии отношений, чтобы понимать друг друга без слов, но им удивительно легко обходиться без лишней, ненужной болтовни. Этим двоим есть о чем поговорить, но не сейчас. Всему свое время.
Лифт поднимает мужчину и женщину к дверям на последнем этаже, они проходят вперед, в залитую утренним светом просторную, светлую гостиную, и на втором этаже слышится какой-то шум. Возможно, маленький Роланд в очередной раз решил устроить своей приемной матери «приятный» сюрприз, считая, что та нескоро вернется в дом, чтобы застать его за процессом подготовки безобидного детского розыгрыша.
-Я заварю тебе крепкий чай, - Бернадетт кинула сумку и тонкий кашемировый шарф на кресло. – А сейчас мы примем горячий душ, чтобы немного прийти в себя… то есть, не мы, а ты, не в этот раз - с усмешкой добавила блондинка, проводя сухими ладонями по своим распущенным волосам.
-Давай, пойдем, - Рикардс показала Уэллеру, в каком направлении на втором этаже нужно идти, чтобы попасть в ванную комнату, и попутно рассказала, что где можно найти. – Полотенце, шампуни, гели и прочее сам найдешь, только не бери мою мочалку, умоляю.
Бернадетт наигранно скривилась и отправила Хью за дверь ванной, и, возвращаясь обратно на первый этаж, собираясь заварить на кухне чай, встретила Роланда, вышедшего из своей комнаты.
Рикардс заметила его вопросительный взгляд, и какое-то время молчала, подбирая в голове правильные слова, которые не повлекут за собой очередной конфликт непутевой матери и ее приемного сына.
-Это кто? – спросил мальчик, складывая руки на груди. Честно говоря, ему было все равно на незнакомого мужчину, приведенного Бернадетт в дом, но паренек не мог не утолить свое любопытство, наблюдая за реакцией Рикардс на его короткий вопрос.
-Друг, - выпалила Берн, волнительно заламывая тонкие пальцы рук. – Он врач, - зачем-то добавила женщина, не зная, что еще сказать. – Хочешь, я вас познакомлю чуть позже.
Роланд задумчиво покривил нос, опираясь плечом о стену.
-Ладно, я только кое-что закончу, - Рикардс заметила, что руки мальчика были в краске, и маленькое зеленое пятно было на его пухлой щеке, когда он повернул голову в сторону окна. И еще женщина заметила, что Роланд стал говорить четче и быстрее, правильно выговаривал слова и не запинался на коротких предложениях. Дополнительные занятия с репетитором, которые выпросил сам мальчик, видимо, не проходили даром. Улыбнувшись, блондинка спустилась вниз, попутно собирая вещи, которые Хью раскидал, поднимаясь по лестнице.

+1

5

И всё-таки, какая же это ирония – что именно Бернадетт Рикардс примчалась спасать тебя из той дыры, в которую ты угодил, ведомый своим надорванным вконец сердцем.
Возможно, в этом и есть что-то здравое. Женщина, которой когда-то был так сильно увлечён и о вечерах с которой теперь вспоминаешь довольно спокойно – только теплота всколыхнётся где-то в области солнечного сплетения, когда пробежишь взглядом по её знакомому, даже родному силуэту. И улыбнёшься печально – ну, не сложилось, бывает.
И кто знает – здесь она для того, чтобы дать тебе понять, как же сильно ты недооценивал Александру и её колоссальное значение в твоей жизни, прежде, чем она исчезла. Или для того, чтобы дать тебе понять, что утерянная Фитцжеральд – это всего лишь очередной рубеж.
Очередной рубеж, который нужен пережить. В очередной раз. Ты ведь проходил через него уже – ни раз, и не два. Когда переживал предательство матери Эшли, когда выслушивал откровения самой Бернадетт о том, что между вами ничего не может быть, что она не готова к серьёзным отношениям и не видит в роли своего спутника, рядом с которым захочется остаться и не бежать больше вперёд, тебя. Но всякий раз ты был как тот стойкий оловянный солдатик.
И кто сказал, что будет справедливо, если твоя стойкость исчерпает именно теперь – когда ты нужен не столько себе, сколько маленькой девочке, наконец поселившейся в твоём доме? Ты ещё узнаешь о том, что она звонила тебе – как минимум три раза – но ты не слышал звонков.
В какой момент ты стал такой тряпкой, Уэллер?
Вода стекает по твоему лицу, шее, спине и груди, но не забирает за собой всего того отвращения, всей той безграничной злости, которые скапливаются в тебе, въедаются в кожу и перемешиваются с кровью. Сжимая челюсти до скрипа, под звенящий шум пульсирующих струн, ударяешь сжатым до белых костяшек кулаком в выложенную красивой плиткой стену. А потом снова, и снова, и последний раз только тогда, когда остаётся заметная, выбитая щербинка.
Проходит не менее двадцати минут, прежде чем ты закрываешь кран и перешагиваешь край ванной, чтобы ступить на холодный кафель, который забыл укрыть махровым полотенцем. Смятые брюки валяются здесь, прямо возле двери и из кармана выглядывает телефон, на котором помимо пропущенных звонков – одно сообщение.
«Пап, заходила от Эльзы перед школой домой, но тебя уже не было. Погуляла с Гизмо и ушла в школу. Как ты, всё в порядке? Я жутко соскучилась! Надеюсь увидеть тебя вечером, целую.»
Ты заставляешь её слишком много волноваться о тебе, идиот. И весь твой груз, так и не смытый под контрастным душем, вновь наваливается на плечи с новой силой, заставляя чувствовать себя не тридцати семи летним мужчиной, но старой, проржавевшей разваленной рухлядью.
В маленьком пространстве помещения уборной стало слишком душно, и ты спешно выходишь в прохладный коридор, накинув на влажное тело плотный мужской халат, найденный на крючке.
Свинцовая тяжесть в затылке даёт о себе знать. Голова стянута в тугой, невидимый металлический обруч, а виски пульсируют вместе с каждым ударом сердца. Бернадетт суетиться на кухне, и ты тяжело опускаешь на стол, запрокидываешь голову назад, облокачиваясь о стену.
- Эшли звонила. Три раза. А я не слышал. – Бормочешь, выдыхая из лёгких горячий воздух и не открывая прикрытых глаз. – Веду себя, как… Как...
Но не находится верного определения. Впрочем, слов и не нужно – здесь Рикардс поймёт тебя и без слов. С остервенением проводишь руками по лицу, взвинчиваешь мокрые и без того растрёпанные волосы и, резко выпрямляясь на стуле, открываешь глаза.
- Какой же я идиот, Берни. - Произносишь ты, тихо, на выдохе, и упираешься глазами в стол, на котором прямо перед тобой стоит внушительных размеров чашка с горячим чаем.
- Спасибо. За чай. – За всё. – То, что нужно. – Утопиться бы в этой чашке, да.
- Я нашёл этот халат там, на крючке. Надеюсь, ты не против. – Теряешься, о чём говорить, и даже – куда смотреть. Она сидит прямо перед тобой, а ты сверлишь глазами чёрную гладь в кружке, хватаешься на ручку и так, и эдак, выдавая наперёд свою неловкость.
А костяшки, которыми ты пытался выбить из себя закипающие негативные чувства, всё ещё кровоточат, не на шутку. - Чёрт.
Ухватив со стола нежно-розовую салфетку, прижимаешь её к руке, но тонкая бумага тут же пропитывается алым.
- Ничего страшного, скоро пройдёт. – Проговариваешь ты, всё ещё даже не решаясь поднять на Бернадетт глаз, хотя и знаешь, что это не так. – У тебя… У тебя есть бинт?
Казалось бы, только этого ещё не хватало. Но зато, в твоём рукаве есть хоть какая-то малейшая зацепка, чтобы уйти от объяснений и вполне себе очевидного и логичного разговора. Точнее, избежать его. На короткое время.

Отредактировано Hugh Weller (2014-11-23 19:52:15)

+1

6

Я думаю, что ты меня поймешь:
К плечу плечо — и ни тоски, ни стужи!
А если и поссоримся — ну что ж,
Разлука все равно намного хуже!

Сложно говорить о том, кем приходиться Хью Уэллер для Бернадетт, она сама не может этого понять. В ее душе буйное хитросплетение чувств, которые она испытывает к этому необычному человеку, и нет точного или обобщающего определения этих самых чувств. Мужчина появился внезапно, довольно быстро начавшаяся интрига тогда не могла перерасти в нечто большее, по большей части, из-за самой Рикардс, не готовой к отношениям с едва знакомым ей Уэллером. Удивительно, сколько времени должно было пройти, чтобы женщина осознала свою привязанность к Хью, в первую очередь, как к близкому ей человеку, несмотря на все невзгоды и сложные периоды в их совершенно разных жизнях.
Бернадетт мало что знает об этом мужчине. Она рисует в голове слепые, мнимые образы и принимает их за должную реальность, вот только эта реальность постепенно разбивается на кусочки, когда женщина узнает о Хью что-то новое. Как, например, ей никогда прежде не доводилось видеть его в баре, растрепанного, вдребезги пьяного, погрузившегося в свои размышления и тревожные мысли, которые, видимо, не удалось до конца усмирить алкоголем. Забыться на дне стакана после тяжелой рабочей недели – одно, но упрямо топить себя в спирте – совсем другое. Уж Бернадетт об этом знать не понаслышке.
Женщина спускается на первый этаж, по пути скидывая жмущие ей туфли, и, боже, как приятно ощущать отрезвляющий холод кафеля под ногами. Берн облегченно вздыхает и идет на кухню. С появлением маленького Роланда она стала казаться обжитой, и теперь нет явного ощущения пустоты и одиночества, отраженного в идеальной, непоколебимой обстановке, словно на выставке или в магазине мебели. Кое-где стоят немытые кружки и тарелки, с чем Рикардс каждый день приходиться бороться, пахнет утренним кофе и пшеничной кашей, сваренной по заказу мальчика. Полки холодильника забиты не шоколадной пастой и магазинными салатами, а вполне сносной и питательной пищей, как для женщины, так и для ребенка.
Только Бернадетт успела завалить зеленый молочный чай, как на пороге кухни появился Уэллер в мужском халате, бесцеремонно перевезенном Беном на случай, если он будет оставаться на ночь, а может, и на несколько ночей. Странно было видеть этот халат на Хью.
-Перезвони дочери и скажи, что с тобой все хорошо. Она волнуется, - Берн не знала эту девочку, но могла представить, каково ей было звонить несколько раз отцу и слышать бесконечные гудки в ответ на ее переживания.
-Ты кретин, Уэллер, - без стеснений говорит блондинка, ставя перед мужчиной большую кружку с горячим чаем. – Все проходят через то, когда хочется надраться до беспамятства, но поверь, алкоголь никогда не решит твои проблемы. И это говорю тебе я, а не мать или друг, который ни капли в рот не берет с девяносто третьего года. Ты ведь знаешь меня. Рассказывай, что случилось.
Возможно, было слишком рано для откровенных разговоров, они не успели перекинуться и парой фраз, но Бернадетт не могла поступить по-другому с человеком, который был ей по-своему дорог.
Женщина отвечает на благодарности беглой улыбкой, а затем замечает, как кровоточат костяшки пальцев на руке у Хью, и ее выражение лица сразу стало тревожным. Берн достала из шкафчика возле окна коробку с медикаментами, поставила на стол и присела рядом с Уэллером. Опираясь на личный многолетний опыт, женщина быстро обработала руку друга, ни капли не брезгуя видом крови.
-Что, все совсем плохо? – спокойно спросила Берн, не поднимая головы.
Ей хотелось поговорить. Как давно эти двое не сидели вместе, и как редки стали их встречи, если они не оказывались случайными. Кажется, в последний раз они виделись в книжном магазине…
-Есть будешь? Или смотреть на еду пока не можешь? – усмехнулась Берн.

0

7

Игры нет, тема - в архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » токсикоз ‡когда утро бьёт наотмаш