Луиза откровенно забавлялась, чувствуя податливые мягкие губы незнакомой...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » You were from a perfect world, a world that threw me away today


You were from a perfect world, a world that threw me away today

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

jack o'reilly, winnie meyers
http://funkyimg.com/i/QcSG.gif
где-то в сентябре; дом, в котором живет Джек; ближе к вечеру;
***
— Мне скучно, — пожала плечами, как только он открыл дверь.
— И без тебя скучно. Привет Джек. — то ли для приличия, то ли правдиво, заканчивает, а потом проходит внутрь и обнимает.
Все ведь в порядке, так и должно быть?..
— Я сегодня еще не ела, — в холодильнике лишь мышь повесилась, а время неуклонно двигалось к вечеру.
Уже тогда Майерс заметила то, что ее заинтересовало. Но лишь закусила губу и снова посмотрела на Джека большими, по детски наивными, глазами.

+1

2

Накурено. Воздух клубится и переливается мутными волнами вокруг, опутывая плотным, уютным коконом эфемерного никотина. Какая это по счету сигарета? Пятая, девятая, тринадцатая? Наглухо закрытые окна создают эффект защищенности от ненужного мира за пределами квартиры, а заодно духоту, но обращать на нее внимание пока не получается. Главное – тепло, главное – тихо, и ни одна живая душа не мешает наслаждаться медленным самоубийством. Процесс можно ускорить, во много десятков тысяч раз, у тебя есть для этого все: от лезвия опасной бритвы до банальной пули, но торопиться не хочется. Расплавленная, расщепленная на крупицы смерть приносит особенное удовольствие.  Вдох – сигаретный дым проникает в организм, послушный твоей страсти к саморазрушению. Выдох – новое облако присоединяется к окружающим тебя, стряхиваешь пепел в банку из-под пива, зажимаешь оранжевый фильтр уголком губ, и снова дотрагиваешься до струн, извлекая из инструмента причудливый перелив звуков.
Плетеные металлические нити вгрызаются в пальцы, оставляя на коже вдавленные полосы. Ладонь скользит по грифу, поглаживая, почти лаская его; ты закрываешь глаза, продолжая по памяти воспроизводить незатейливую мелодию. Сигарета тлеет, струйка сизоватого дыма поднимается вверх, как жалкая табачная душонка, смешиваясь с окружающим многообразием растворенного в воздухе пепла. Слизистую глаза пощипывает, ты морщишься, отставляешь сигарету в сторону и откидываешься в кресле назад.
Сегодня ты делаешь только то, что тебе хочется, то есть, не делаешь ничего. Просыпаешься во второй половине дня с жутчайшим даже для ирландца похмельем, бесцельно шатаешься туда-сюда по пабу, о чем-то говоришь с Тимом, покупаешь какой-то девице коктейль, но перемигивание надоедает быстрее, чем доводишь начатое до конца, и вместо того, чтобы охаживать ее по всем фронтам, возвращаешься в свою берлогу на втором этаже, закрываешь дверь на засов и на несколько часов погружаешься в бессмысленное копошение в интернете. Припасенная банка пива немного смягчает раздражение и головную боль, а потертая временем гитара неплохо компенсирует отсутствие рядом какой-нибудь хорошенькой цыпочки. С гитарой говорить не надо.
Когда ты научился, как правильно хотя бы держать ее в руках? Сам не можешь вспомнить, это было слишком давно, в той части твоего прошлого, которую едва ли можно воспроизвести в иссушенном никотином мозгу. До приюта, до войны, даже до того, как впервые вогнал пулю в чужое тело и одурел от кайфа вседозволенности. До того, как стал тем, кем являешься сейчас. Когда-то девицы с заниженной планкой социальной ответственности даже велись на твое незатейливое бреньканье, и им было безразлично, сколько у тебя денег, вернее, что их у тебя в принципе нет. Когда-то ты даже умудрялся быть душой вашей безумной Городской компании, но это было слишком, слишком давно. От этого прошлого на память остались только шрамы да кое-какие нахер никому не нужные навыки. Например, этот.
Затягиваешься в последний раз – окурок отправляется в банку к своим сородичам; придерживаешь гитару за гриф, зажимая струны, поднимаешься с глухим «ох бля» и двигаешь к холодильнику с одной только целью: обнаружить, что там, кроме засохших остатков арахисового масла и заплесневелой кожицы лайма, нет вообще ничего. Кажется, желудок что-то обиженно ворчит, но ему не привыкать обходиться без еды, а тебе – тем более. Главное, что остались сигареты. Остались же?
Закуриваешь еще одну, бросая зажигалку на стол, но промахиваясь, так, что металлическая коробочка со звонким звяканьем летит на пол и отскакивает куда-то под кресло. Блядство. Прислоняешь гитару к стене, опускаешься на колени и шаришь рукой по полу. Потеплевший от твоих ладоней кусочек металла привычно и приятно ложится в руку, выпрямляешься, сдуваешь пыль и суешь зажигалку в карман, удовлетворенно улыбаясь. Надо бы пригласить сюда ту малютку-горничную, пусть уберет, потому что ты сам точно не соберешься. Потому что тебе, по факту, совершенно насрать, но вроде как надо же.
В дверь стучат, и ты неохотно поворачиваешься. Лицо кривится в гримасе отвращения, но стук очень уж знакомый, поэтому все-таки двигаешь к входу в свою берлогу, даже не потрудившись отыскать какую-нибудь футболку и накинуть ее на плечи. Плевать. Металлическая бляшка на расстегнутом ремне мерно звякает на каждом шагу, мимоходом мажешь взглядом по своему отражению в зеркале, машинально чешешь мелкие шрамы на боку, передергиваешь затвором верного глока и только потом подходишь к двери, заглядывая в глазок.
Заглядываешь и тихо материшься сквозь зубы. Но дверь все-таки отпираешь, предварительно сунув пистолет за пояс, и воззряешься на стоящую снаружи девчушку с высоты своего роста.
- Чего тебе? – сердито и совсем неприветливо, делаешь глубокую затяжку, выдыхая в сторону, но даже не надеешься услышать какую-нибудь внятную причину.
Куда там. Ты вообще не уверен в том, что этот чертов вечный ребенок может быть логичным и внятным хоть когда-нибудь.
- Эд работает? – в принципе, ты и так знаешь ответ на свой вопрос. Если бы Эдди была дома, девчушка не пришла бы к тебе, и не…
Блять.
И не обнимала бы. Она делает это каждый раз, но ты все равно каждый раз напрягаешься, потому что, как убеждаешь сам себя, не привык к этим соплям и нежностям. Но все равно отвечаешь на это объятие, машинально и немного неловко от неожиданности, похлопывая Винни по спине, и уже смиряясь с тем, что Майерс теперь не выставишь вон даже взводом солдат. Почему ты позволяешь ей это, а, Джеки?
Закрываешь дверь, открываешь окна, чтобы разбавить сигаретный кумар струей свежего воздуха. Забота? Пф. Оставьте это для мягкотелых придурков. Ты просто не хочешь, чтобы у малышки разболелась голова, потому что тогда придется возиться еще и с этим, а тебе влом. Потому что от нее же совершенно невозможно избавиться, чертов навязчивый ребенок.
- Я сегодня еще не ела, - роняет Винни, заглядывая в глаза, и ты кашляюще усмехаешься в ответ. Удивила.
- Ага, я тоже,  - хотя прекрасно понимаешь, к чему она клонит, на что бесхитростно намекает, - У вас опять дома жрать нечего?
Риторический вопрос. Тушишь недокуренную сигарету в банку, банка отправляется в мусорное ведро, а ты – в соседнюю комнату, чтобы натянуть на себя какую-то случайную не мятую футболку и взять наличку. Черт с ней, все равно нужно будет идти в магазин, рано или поздно, так что, сойдет за повод, чтобы вытащить свою тощую задницу из дома.
- Ладно, сиди тут, я сгоняю за едой, - подходишь к девчушке, заглядывая в детские, больше глаза, и без особой грубости (казалось бы, а вообще нахрена?) треплешь ее по щеке, - Твои маркеры на окне, бумагу возьмешь… И Винни. Не трогай пушки, блять. Узнаю – пристрелю нахуй. Поняла меня?
Оружие не лежит на виду, но она же залезет и найдет, если ей захочется. Машинальным движением заправляешь прядь ее волос за ухо, а потом наклоняешься и касаешься губами макушки.
Серьезно? Ты ее целуешь?
Неа. Просто закрепляешь сказанное, потому что ты не стал бы с ней нежничать – не резон.
Окидываешь свое жилище быстрым взглядом, шаришь по спине, проверяя оружие, на ходу обуваешься и выходишь, заперев за собой дверь.

+3

3

Сестры нет, кажется, около недели. В стареньком доме осталась только Винни, да ее животные. Комиксы. Книжки. Телевизор, который она не любит. Поедая сладкое и выкидывая крупу на подоконник, наблюдая за тем, как прилетают птицы и начинают клевать. Голуби ходят из стороны в сторону, а Торнадо стоит в сторонке, приняв стойку и потихоньку рычит на них. А что им до какого-то пса, а? Совсем другое дело – если бы тут была Полночь – она бы тут же окрасила землю в красный цвет, откусив паре птичек головы и раскидав перья по всей скудной лужайке, на которой не растет ничего, кроме травы. Как будто проклятье какое-то. В сериалах и фильмах показывают, что если похоронить труп, а на его могиле посадить семена, то цветы из них вырастут гораздо лучше, чем на обычной земле. Хорошему учат людей сериалы и фильмы. У Винни нет лишних трупов. У нее ничего нет сейчас, кроме книжек, комиксов и телевизора, который она не любит. Ну, и да, животных, которые носятся по маленькому домику, сшибая все на своем пути.
Она иногда ходит гулять, но ничего интересного найти не может. Так и возвращается через пару часов, вместо обычного целого дня и опять заваливается на кровать, расположив ноги на стене. Голова опускается с матраца и она смотрит на стену так, будто хоть там можно обнаружить что-нибудь интересное. Но там лишь скудные ободранные обои, да небольшие дыры. И все, больше ничего. И тогда она садится на полу, скрестив ноги, берет в руки коробку с красками и баночку воды, в которой стоят кисти и начинает разрисовывать скучный мир. Прибавляет яркости. Серость уже не кажется такой унылой. Под уверенными линиями фантазерки пропадают потрепанные цветки, которые были поклеены не пойми в каком веке.
А когда ей это наскучивает, она поднимается вытирая краску с пальцев о кожу на коленях, достает Лео из клетки, сажает его на плечо и выходит из дома. Она же давно не была у Джека. Она не первый раз об этом думает, но только сейчас все же решилась. Садится на остановке в автобус, делает одну пересадку. Вся дорога занимает не больше пятнадцати минут. Если идти пешком, то около получаса или сорока минут. Смотря как идти. Иногда можно растянуть до часу. Или двух. Ходить можно вечно, так и не придя к конечной цели.
Если Джек скажет, что он живет в каких-нибудь дорогих апартаментах, то не верьте ему. Если вы знаете его хоть капельку, то можно будет с уверенностью сказать, что он не тот человек, что ест на завтрак черную икру и потягивает виски большой выдержки, поглядывая на ночной город через свое панорамное окно. Джек живет практически над своим пабом. Поднявшись по лестнице, Майерс стучит в дверь.
Девушка знает, что сейчас последует. Он откроет дверь и будет смотреть на нее с высоты, будет груб и неприветлив. Это все уже давно пройдено, а у Винни давно выработался к этому иммунитет.
Мне скучно, — пожала плечами, как только он открыл дверь.
И без тебя скучно. Привет Джек. — то ли для приличия, то ли правдиво, заканчивает, а потом проходит внутрь и обнимает. И на это ей известна его реакция. Она даже не слушает, что он говорит. Вернее слышит, но не воспринимает. Какие-то вопросы, что-то там про Эдди, но кого это волнует?
Джек теплый и, не смотря на весь свой внутренний негатив, его очень приятно обнимать. Какие-то особые частицы и формулы, которые не понятны для Винни. Что-то особенное. Он напряжен, но все же обнимает ее. Так, как будто его обнимают первый раз в жизни. Будто он редкостный урод, который не ждет ни от кого добра. Майерс обнимает его каждый раз, а он еще не привык. Майерс вообще любит обниматься.
Они проходят в квартиру и Винни сразу же садиться на диван, болтает ногами и слегка морщиться от табачного дыма, который, на ее взгляд, скоро оживет и начнет жить своей жизнью. Кажется, это где-то уже было. Только там был туман. Плотный, сотканный из молекул, разрушающий и режущий. Табачный дым убивает, могла бы сказать Винни, но она ведь и сама иногда курит. В ее кармане всегда лежит помятая пачка сигарет. На всякий случай, скажет она. А вот зажигалки она теряет. И спички тоже.
Чуть покашляв, она поднимается на ноги и со своейственной простотой сразу же открывает холодильник, внимательно оглядывая содержимое. Закусывает губу, а потом поворачивается к Джеку. Говорит, что проголодалась.
У нас был рис. Но я накормила им птиц, — объясняет девушка перед тем, как он отправляется в другую комнату, — странно, им он не очень нравится, — говорит чуть громче, чтобы он ее услышал. Закрывает дверцу, тушит получше бычок в банке, чтобы не дымил. На столе рядом лежит один из кухонных ножей.
Я буду тише воды, правда, — этим она пытается сказать, что не будет баловаться. Смотрит в глаза парня, чуть улыбается, когда он трепет ее по щеке, а потом выдыхает. Говорит с ней, как с маленькой девочкой. А ведь ей почти под тридцать. Правда она не знает, доживет ли до этого возраста. Стоит ли игра свеч? Джек, тебе тридцать пять. Охуенно тебе?
Чуть прикрывает глаза, когда он касается лба губами и так стоит, чуть покачиваясь до тех пор, пока не слышит хлопка двери. Сколько у нее есть? Минут пятнадцать или меньше? И чем же ей заняться теперь? Рисовать не хотелось, пожалуй, это было бы слишком просто и скучно. А вот поискать те самые пушки, которые спрятал Джек – гораздо интереснее.
Если ты говоришь ребенку, что ему нельзя что-то, то он наоборот это захочет сделать. Винни просто знает, что ее никто не пристрелит за находку. Так, поругают, может руку поднимут и ударят. Пожалуй, к этому она привыкла, как и ко многому другому.
На столе лежит нож.
Винни скучно.
Ее логика не такая, как у других людей. Ножи, как и огнестрельное оружие – весело. Кровь обладает прекрасным цветом. Она завораживает. Отвлекает. Не дает думать о чем-то плохом.
Схватив со стола сигарету и зажигалку, девушка закуривает и выпускает к потолку дополнительное облако дыма. Монстр скоро совсем соберет свои частицы и начнет убивать. Скурив половину, она берет нож в свободную руку и садиться прямо на пол, посреди кухни. Винни до конца не понимает, что ею движет, она просто действует. Закатывает рукав на левой руке, прикус при этом сигарету и прикрывая глаза, чтобы дым туда не попал, а потом опускает голову и проводит пальцами по своим шрамам. Сколько их тут? Пожалуй, много. И, к сожалению, про историю одних из них она уже забыла.
Холодная сталь приятна. Она проводит ножом, словно балуясь. Улыбается, не замечая, как пепел падает с сигареты ей на колени. Не замечает, как доходит до фильтра и, лишь почувствовав неприятную горечь, кидает бычок в сторону импровизированной пепельницы.
Три глубоких вздоха, сильное нажатие и плавное движение вперед. От кисти в сторону локтя. На свежей ране моментально проступает темная кровь. Винни смотрит на нее, как зачарованная, а потом проводит еще раз и еще, чтобы крови было побольше. Она скатывается по руке, капает на пол. Винни крутит рукой в разные стороны, пробует алую жидкость на вкус, а потом снова режет в области запястья, надавив еще сильнее. Блеск в глазах Винни показывает, что, кажется, она нашла как скоротать время.
Винни не скучно.

+3

4

Когда шагами меряешь ступени, все еще в порядке. Запыленные подошвы красных кед со звездой на боку привычным перестуком скользят по металлической, обшитой деревом лестнице; перепрыгиваешь через две-три ступени, уже внизу нос к носу сталкиваясь с Тимом, который шел на кухню. Сталкиваешься и чуть не запинаешься об него, хватаясь за перила и шумно матерясь, так, что оборачиваются несколько посетителей. Не из постоянных клиентов – они-то давно привыкли к тому, как ты себя ведешь и каким образом иногда являешь себя посреди зала. Ловишь затылком несколько неодобрительных взглядов и даже оборачиваешься, награждая какую-то пожилую леди (серьезно? в пабе?) издевательски-угрожающей улыбкой, и удовлетворенно хмыкаешь, когда леди поспешно утыкается в свою чашку. Тим за твоей спиной издает короткий смешок.

Конечно, Тим видел, когда малышка Винни вошла в паб, видел, как она поднималась к тебе; не удивишься даже, если он высунулся из-за стойки, чтобы посмотреть на Майерс сзади, потому что там есть, на что смотреть. Конечно, Тим в курсе, что из себя представляет этот прелестный человечек с внешностью фарфоровой куклы. Конечно, Тим слышал ваш разговор у порога. Если задуматься, Тим знает слишком много о твоей жизни и людях, которые тебя окружают, часто – помимо твоей воли. Иногда тебе кажется, что это должно напрягать, и что надо бы припугнуть пацана, чтобы не трепал лишнего. Иногда. Но когда случаются ситуации, подобные сегодняшней, любые идеи запугивания превращаются в абсурд: ты только поворачиваешься к нему в ответ на смешок и только смотришь в глаза. Один взгляд – и бармен вдруг давится воздухом, поспешно отворачивается и уходит на кухню, бормоча под нос что-то вроде «бля, да я че, я ниче, я вообще ушел…». Верно, он и без того достаточно боится тебя, но пока еще все в порядке.
Все в порядке.

Пульс размеренно стучит в висках, почти совпадая с частотой шагов; руки в карманы джинсов, на глазах – солнцезащитные очки, хотя на улице уже начинает смеркаться, в зубах – дымящаяся сигарета. Когда-нибудь ты, наверное, попробуешь сосчитать, сколько штук выкуриваешь за день, когда станет совсем скучно, но пока есть дела поважнее. Да, ты сознательно травишь свой организм с восьми лет. Да, до сих пор не заработал рак, более того, вообще не испытываешь ощутимых проблем со здоровьем. Да, вот такой вот нонсенс, и все поборники здорового образа жизни, морали и прочей поебени могут свалить нахер. Твоя единственная болезнь носит психический характер, но ты не признаешь и этого. С тобой все в порядке. Было, есть и будет, что бы ни случилось, да? Потому что случилось уже все, что только могло, и ты как-то выжил. Как-то не подох, не загремел в психушку, а что до твоей несдержанности… ну, у всех бывают срывы, верно? Даже у Эррола, даже у него, твоего катастрофически спокойного братца-похуиста случаются моменты, когда он не выдерживает, преимущественно тебя, и, например, прописывает тебе же в челюсть. Но это не делает его психом, так чем ты хуже? В чем ваше принципиальное отличие? Ты не видишь разницы, и не увидишь, даже если тебя ткнуть в нее носом.

Путь до ближайшего супермаркета занимает минуты три, еще три уходит на то, чтобы размеренно, почти не торопясь, докурить сигарету и швырнуть окурок в покосившуюся урну. И даже попасть, но на это уже откровенно насрать: заходишь в магазинчик, цепляя кончиками пальцев корзинку, и двигаешь между заставленных всякой снедью стеллажей. Наугад скидываешь полуфабрикаты типа готовой пиццы, молоко, хлеб, сыр, даже какие-то хлопья, и почти на минуту зависаешь у полок со сладостями. Ты далеко не фанат шоколада и прочей лабуды, но там, в твоей квартире, сидит этот гребаный вечный ребенок, и ее очень удобно затыкать каким-нибудь шоколадным батончиком. Хмуришься, закусываешь губу, и, в итоге, сгребаешь в корзинку наугад штук десять каких-то неведомых тебе сладостей и двигаешь к кассе – так и быть, ты сегодня добрый. Вот только вопрос, почему? Разве есть какие-то причины для хорошего настроения, а, Джеки? Может ли оно вообще быть хорошим?

Ты сидишь без работы почти месяц. Без настоящей работы, разумеется – беготня по мелким заданиям Семьи и регулярное заливание в глотку виски у стойки своего паба за работу не считаются. Иногда делаешь вид, что помогаешь Эрру в студии, но сейчас, как и в Бостоне, больше мешаешься, чем приносишь пользу. Спокойная жизнь отравляет тебя, разъедает изнутри, и кажется, что эта нереализованная энергия вот-вот выплеснется наружу. Ты изнываешь от жажды действий, и никакой секс, никакая наркота, рок-концерты и классически-ебанутые выходки в твоем стиле не заменят того самого чувства, когда от прикосновения твоих рук перестает биться чье-то сердце. Ты предпочитаешь огнестрел, но сейчас с огромным удовольствием воткнул бы даже ножницы в чью-нибудь шею – только бы ощутить снова, как тело бьется в предсмертной агонии, только бы увидеть ужас в подернутых последней дымкой глазах, только бы услышать этот то ли стон, то ли всхлип из груди умирающего, обиженный и такой сладкий для твоих ушей. Ты действительно скучаешь по работе, и от этого нервничаешь. Но пока все в порядке, да, Джеки?
Все в порядке.

***

...Иногда тебе кажется, что внутри тебя, где-то под татуированной кожей, в глубине переплетенных мышц и сухожилий, живет какая-то иная, неведомая тебе сила. Будь ты фанатом комиксов или подобной хуйни – принял бы ее за суперспособность, которая обостряет органы чувств, но ты слишком далек от мира журналов и прочей бессмысленной макулатуры. Ты закрываешь глаза -  и кажется, что странное нечто внутри тебя приходит в движение. Кажется, что оно отчаянно требует выхода, как второе «я», оно бурлит под кожей с неумолимой силой прибоя, заставляя в кровь сбивать кулаки о стены и расхерачивать об пол очередную гитару, срываясь на крик от невозможности дать этому «нечто» волю. Иногда тебе удается наблюдать за ним будто со стороны: ты научился этому еще в Ираке, потому это было жизненно необходимо. Тогда казалось, что «другой ты» пересыпается под кожей горячей пылью пустынь, но сейчас все намного, намного серьезнее. Сейчас ты практически не в состоянии контролировать это, более того – ты не видишь смысла стараться.

Чувствуешь, как нечто под кожей приходит в движение, когда ты оказываешься снова на лестнице, возвращаясь в свою берлогу. Сжимаешь кулак, зубами прикусываешь оранжевый фильтр очередной дымящийся сигареты, и возишься с ключами, немного дольше, чем привык, и оттого непонятная субстанция становится ощутимее. Два оборота, характерный щелчок – и вот ты дома, не долго-то и отсутствовал. Надеешься, что за это время Винни ничего не…

Бумажный пакет выскальзывает из руки, с громким стуком падает на пол, едва только запираешь дверь и оглядываешь пространство кухни-студии. Мгновенно замечаешь сидящую на полу девочку, нож в ее руке и ярко-алую от многочисленных порезов кожу. Кровь, которая капает на пол.
Что, блять?! Что за ебаный пиздец?! Ты был готов к тому, что Ви что-то учудит, но чтобы настолько?!
Воздух обжигает ноздри и легкие, стремительно, в два шага подходишь ближе и опускаешься на корточки. Тебя резко пробирает дрожь: не от вида крови или чужого стремления сдохнуть – ты видел и того, и другого с избытком. Но тебя трясет – нечто под кожей снова движется, оно мечется по телу с беспорядочным безумием затравленного зверя, но ты только улыбаешься. Улыбаешься так, что лучше бы оставался серьезен.
- Винни, блять, - звучало бы вкрадчиво, почти ласково, если бы голос не начинал дрожать от плохо сдерживаемой ярости, - Ты что, блять, такое творишь?
Тихо-тихо, словно взрыва еще можно избежать. Разжимаешь ее тонкие пальчики, сомкнувшиеся вокруг рукоятки ножа, который ты почему-то не убрал перед уходом, и заглядываешь малышке в глаза. Улыбаешься, втыкая нож в круглую, потертую столешницу.

От ответа Ви зависит все, начиная от твоего психического здоровья и заканчивая ее же жизнью. Впрочем, уверен ли ты, что хоть что-то может остановить тебя? Сейчас, когда ты в одном шаге от края.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-02-19 11:06:34)

+3

5

Когда-то эти руки были чистыми, кожа гладкой и тонкие бороды шрамов не пересекали границы суставов. Когда-то, в далёком детстве и, хотелось бы добавить, что в то время и забот никаких не было, но зачем врать?..
Винни смотрит на свои руки, кровь с которых приятно стекает по коже своеобразным узором, а потом капает на пол и колени, где смешивается с пеплом от выкуренной сигареты. Вряд ли она думает о чём-то толковом, о чём-то точном, что можно хоть как-то разъяснить логически.
Улыбка касается её губ, она поспешно стирает пальцем пару капель с их поверхности, но скорее растирает по коже, словно неудавшийся арлекин, день которого был настолько плох, что ему хочется побыстрее залить горечь бутылкой водки и не идти домой, в пустую квартиру, где вместо обоев наклеены старые газеты; прочитанные вдоль и поперек заметки которых, он может повторить с закрытыми глазами и указывая пальцем в точное место их расположения.
Грустный арлекин, вынужденный постоянно улыбаться – разве есть что-то более разочаровывающее и ироничное одновременно? С маской из краски, в несколько слоёв, чёрным по белому или наоборот. С яркими красными линиями, которые стирают его сущность, превращая в кого-то другого, совершенно не того, о ком можно подумать, находясь в тусклой комнате, где вместо обоев наклеены старые газеты …
Винни помнит, как всё было раньше, когда не было этих борозд. С ветром и запахом леса. А ещё пролитыми слезами и синяками по всему телу.
Сбегая из небольшого домика на окраине деревни, схватив куклы и последние сладости из тайника. Вперёд, в лес, откуда по ночам разносится вой волков. Винни ведь знает, что они никогда не нападают просто так и не боялась, сколько бы учителя не пытались вбить обратное.
Винни покачивает головой и закрывает глаза, чуть откидываясь назад. Хватка пальцев немного слабеет и нож выпадает с рук на грязный пол, где уже и без того виден очередной её крах, смешавшийся с пеплом и кровью.
С каждым вздохом она уходит всё дальше, бежит в тот лес, пробегает по привычным местам, раздвигая хрупкими руками ветви деревьев в стороны. С кустов срывает ягоды, не забывая прижимать к груди потрёпанную куклу, которую ей кто-то подарил. Руки в лёгких царапинах, а под ногтями ягодный сок. А потом целый остров спокойствия на той самой поляне. Мама иногда говорила ей, что проводила в этом месте много времени. Но за всю жизнь Винни, она никогда не приходила её туда искать, если та убегала по ночам, сворачивалась у пня в клубок и закрывала глаза, прижимаясь лбом к шероховатой древесной поверхности пня.
Винни бежит к нему едва ли не в припрыжку, чувствуя, как бабочка скользит по её влажной руке. Задерживается на запястье, а потом улетает.
Винни не скучно.
Скоро придёт Джек и он принесёт что-нибудь вкусное. Он всегда так делал. В его пакете обязательно будут сладости, ведь девушка их любит.
И, насколько бы Джек не был бы ворчлив, он по своему оказывает свою чёртову заботу, за которую потом – она уверена – хлопает себя по лицу ладонью.
Джек никогда не был плохим рядом с ней, даже если поднимал руку. За свою жизнь младшая Майерс настолько привыкла к заносящейся ладони, что внутри неё уже ничего не сжималось от страха. Винни уже не боялась боли. И смерти, тоже.
Она сидит всё на той же кухне, с раскрытыми глазами смотря на потолок, не позволяя себе моргнуть. Прислушивается к тому, что происходит вокруг – за стенами соседей, на улице и внизу.
Ничего необычного.
Мир не начал трещать по швам и не выпустил наружу своё чёрное нутро.
Даже немного жаль.
Ведь, апокалипсис – это так интересно.
И весело.
Она наклоняется чуть вперёд, берёт нож в руку, и заинтересованно осматривает полученные порезы. Чуть прищуривается, улыбается чуть шире и начинает водить тыльной стороной лезвия по каплям крови, направляя их на новую тропу. Словно маленький ребёнок, она играется с собственным телом, надавливает на раны острым концом и тихонько шипит от приятной боли. Но не останавливается, а продолжает играть лишь с большим энтузиазмом, унимая дрожь в пальцах под стуки учащённого сердцебиения.
Глупая Винни, её ведь не погладят за это по голове и она не сможет услышать восторг в голосе Джека, когда покажет ему свое своеобразное полотно для рисунков. Ведь идти до комнаты за маркерами – слишком далеко. А трогать пушки Джек не разрешил.
Джек тоже глупый. Она ведь умеет с ними справляться.
И даже попасть в цель с одного выстрела умеет. Пара трупов тому подтверждение, однако они уже ничего не скажут – где их останки, не вспомнит даже Майерс.
Эта мысль вызывает небольшой смешок. Аккуратно Винни проводит по двум старым шрамам – воспоминаниям. Вот они. Вот эти люди, которые уже ничего не скажут. Интересно, помнит ли о них ещё кто-нибудь так же, как и она?
Жаль, что она не прихватила с собой комиксы. Или Торнадо. С ними бы время пролетело гораздо быстрее, чем без них. И, когда она уже начала об этом думать, то услышала шаги по лестнице. Замерла, а потом с силой надавила на кожу остриём, оставляя очередной порез.
О чём же ты будешь говорить мне?.. — шёпотом интересуется она и наклоняется пониже, слизывая с него капли крови языком, — о чём-то хорошем, или не очень? — Почему-то она чувствует, что сейчас ей может прийтись совершенно не сладко. Джек не поймёт. А нужно ли ей сегодня понимание?
Винни не уверена.
Дверь открывается, О’Рейли заходит. Винни слышит, как он дышит, хоть и не обращает на это совершенно никакого внимания. Чувствует его взгляд на себе, а потом…
Видимо он всё же увидел её. И ему это совершенно не понравилось – пакет выпадает из его руки и с мерзким шуршанием он встречается с полом, а через пару мгновений сам мужчина уже сидит перед ней и немного дёргано разжимает пальцы сжимающие нож. Винни не против – она поддаётся, но вот поднять лицо и посмотреть на Джека гораздо труднее. Сделав над собой усилие, она вскоре лицезреет его улыбку. Лучше бы она этого не делала.
Голос Джека пропитан чем-то странным, как бывает во время его вспышек. Как будто сейчас накинется и начнёт медленно убивать. А над криками – смеяться, получая истинное удовольствие.
Я не трогала твои пушки, — единственное, что она может сказать в своё оправдание. И всё равно до сих пор искренне недоумевая от его бурной реакции. Не заканчивать же жизнь самоубийством она собралась. Не сегодня. Так, развлеклась и убила скуку.
Однозначно, если бы Винни поменьше били в её жизни, то сейчас, она бы сжалась в комок от страха и панически уползла бы под стол, вцепившись в его ножки так, чтобы этот тиран и деспот ни в коем случае её не вытащил наружу.
Но вместо этого Винни… улыбается.
Как человек, совершенно лишённый страха и чувства самосохранения.
Прости, что испачкала твой пол, — улыбка слетает с её лица лишь на эту короткую фразу, как бы показывая всё сожаление, хотя на деле ей глубоко наплевать.
Она не понимает, что её ждёт и сейчас ей просто интересно заглянуть в пакет, с которым вернулся Джек. В нём должны быть сладости.
Вот только она не двигается с места.

+3

6

Запах крови такой насыщенный, что кажется, будто он насквозь пропитал воздух. Ее совсем немного, во всяком случае, гораздо меньше, чем тебе доводилось видеть в своей жизни, в сотни, тысячи раз меньше. Гораздо меньше крови, чем ты иногда оставляешь после себя, выпустив клочок свинца в крепкий череп очередной цели. В упор. Иногда ты даже смотришь на получившуюся картину ярких капель, разбрызганных по полу и стенам, иногда ты наслаждаешься этим; ты далек от эфемерных понятий о красоте, какие приняты у художников, но тебе это кажется привлекательным, насколько вообще можешь судить о таких вещах сквозь врожденную, абсолютную черствость.

Запах крови приятный, тяжелый и теплый, как еще живое человеческое сердце; тебе доводилось видеть его только однажды, еще в Ираке, когда твоему сослуживцу как-то особенно удачно разворотило грудную клетку, и синевато-алая сердечная мышца несколько секунд еще трепыхалась, засыпаемая горячим песком и колючей стеклянной пылью. Ты не маньяк, конечно, чтобы искать этого зрелища снова, оно дает тебе только знание того, как это бывает. И память, въедливую память, впитавшийся в подкорку запах чужой крови. Тебе нравится этот запах, нравится, как он скапливается солоноватой горечью у корня языка, ты наслаждаешься, не отдавая себе отчета. Наслаждался тогда – и можешь делать это теперь, на гражданке, где смерти, правда, слишком мало, до обидного, и приходится ее искать, чтобы она подарила тебе спокойствие. Там, в раскаленной солнцем и человеческой ненавистью пустыне, кровь и смерть была повсюду, и влияние оказалось слишком сильным. Путаешься в собственных эмоциях и ощущениях; ты не любишь кровь саму по себе, тебе не нравится смотреть на свою собственную, а уж ты насмотрелся на нее и продолжаешь смотреть слишком часто. Но запах, гребаный запах, к нему привыкаешь слишком быстро.

И как от всего, к чему привыкаешь, иногда от него тошнит настолько, что тянет блевать. Не от омерзения – от  раздражения. Он бесит, он выводит из себя, за секунды доводя до края.
Еще и эта глупая девчонка.

Даже не можешь сказать, что именно она делает не так, не считая того, что блять каждый ее поступок где-то за гранью добра, зла и банальной человеческой адекватности. Ты привык к тому, что Винни такая, ты ничему не удивляешься, тем более – ее ебанутости; практически сроднился со всеми этими ее блядскими привычками маленького ребенка, с назойливостью и внезапными визитами, с взглядами абсолютно ничего не выражающих глаз, с ебаными улыбками и с опустошением твоего холодильника. Ты привык, ты воспринимаешь это, как нечто само собой разумеющееся, но иногда малышке не везет.

Как сегодня, например.
И пусть она не трогала твои пушки, как ты и просил, но лучше бы это были блять пушки. Лучше бы она отстрелила себе нахуй половину головы и рикошетом пули разбила твою новую плазму, или еще что-то в этом роде, или… Хотя какая разница, это не имеет ни малейшего значения: нечто под твоей кожей незримо движется, перекатывается под нарисованными языками пламени и драконами на спине, вплетается в мышцы, пропитывает кости. Нечто перетекает внутри, как обжигающий, бурлящий яд, вползая по позвоночнику вверх и растекаясь по мозгу. Обжигает мысли, до предела обостряет все рецепторы – от запаха крови кружится голова, ты почти чувствуешь алые капли на языке.

Ты смотришь на подтеки на паркетном полу, на эту ебаную улыбку, совершенно некстати сияющую на личике Винни. Зря, очень зря, это огромная ошибка, как и извиняться за пятна, как и вообще извиняться: даже если бы она сейчас в ужасе попятилась от тебя, предчувствуя припадок и пытаясь закрыться руками, отгородиться мебелью, угрожать тебе чем-то, это бы все равно не помогло. Даже реши Винни воткнуть в твою ногу этот чертов нож, с которым она тут развлекалась. Она говорит – и этого тебе достаточно. Она просто нарушает блядскую тишину, хотя если бы не нарушила, ничего бы не изменилось. Ярость медленно пропитывает мысли, вытесняя рассудок; медленно, угрожающе-сладко, но слишком быстро, чтобы ты мог этому противиться.
Но ты и не станешь.

Говорят, что на больных не обижаются, мол, нельзя злиться. Ты знаешь, что Винни на самом деле серьезно больна, что у нее была очень тяжелая жизнь, да и сейчас не легче. Ты знаешь все это, ты знаешь ее слишком хорошо, ты должен проявить понимание и милосердие.
Ты ей почти как старший брат, ты должен держать себя в руках.
Ты должен.
И тебе абсолютно похуй.

- Ты блять издеваешься? – голос звучит еще тише, а интонация становится совсем уж опасно-вкрадчивой; тебе осталось всего пару секунд, - Пол блять испачкала?
Нечто под кожей резко вздрагивает, передергиваясь нездоровой агонизирующей рябью, ты сжимаешь зубы и вдыхаешь через нос.
Кровь режет слизистую металлической вонью, тебя почти воротит; в ушах начинает шуметь и что-то в мозгу резко вспыхивает пламенем.
Сука.
Ебливая тварь.

Первый, быстрый удар наотмашь по лицу получается даже не очень сильным - ты слишком неудобно, неустойчиво сидишь - но достаточным для того, чтобы Винни опрокинулась набок, прямо в лужицу собственной крови.
- Пол тебе блять, да? – шипишь, делая движение вперед и опускаясь на одно колено; пачкаешь и обувь, и джинсы, но тебе уже поебать на такие детали; поебать вообще на все, - Я тебе покажу пол, сука.
Сгребаешь ее за волосы, сжимая так, что, кажется, выдираешь их клочками, и тычешь девчонку носом прямо в расползающиеся по паркету подтеки. Раз, другой, третий, блять, чтобы поняла, какую хуйню сделала. Чтобы блять почувствовала, и только чудом не ломаешь малышке нос. Просто не успеваешь: жар бьет в голову ударной волной, ты рывком поднимаешься на ноги и тянешь Винни за собой. Прямо так, за волосы, и толкаешь в стену с такой силой, что со стоящего рядом стола падает стакан, вдребезги разлетаясь по заляпанному кровью полу.

…Рука нашаривает нож сама собой, даже не помнишь, что это ты воткнул его в столешницу несколько минут назад.
Да и какая нахуй разница.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-09-26 00:44:28)

+4

7

Яд просачивается сквозь щели в окнах и начинает заполнять помещение, выбивая пол из под ног. Ни о каких сладостях не может быть и речи – они рассыпятся зловонным прахом в тот момент, когда кто-то сторонний откроет дверь в квартиру и выпустит ядовитое облако наружу разрушать человечство. Запах крови заполоняет пространство наравне. Приятный, убаюкивающий, доказывающий, что всё вокруг не вечно и скоро закончится. Нет ничего бессмертного. Ни единое строение, ни единая картина. Книги умрут вместе с последним человеком. Всё, что общество так любит, умрёт вместе с ними.

Она попалась.
О, чёрт, как же крупно она влетела.
Винни не нужно смотреть в глаза Джека, чтобы понять, что творится у него не душе. Винни вообще не нужно смотреть на Джека – она всё прекрасно чувствует. Эта пульсация, которая исходит от его мозга, этот гниющий червь, который ползает у него под кожей. Стоит ему укусить такую же гниющую плоть Джека, как того сорвёт со всей цепей словно адского пса.
Она смотрит на его руки, как загипнотизированная, прислушивается к его дыханию и сердцебиению, разбирает шифр импульсов головного мозга.
Винни попала. Винни попала. Винни попала.

Винни, тебе пиздец.

Она бы испугалась. Она бы в ужасе закричала. Она сделала бы хоть что-нибудь, но не может этого сделать. Замерла в пространстве, прикованная ядовитым взглядом человека, который ей практически как брат.
О, если бы можно было просто испариться.
О, если бы можно было отмотать время назад и отправиться искать пушки.
О, если бы вообще не приходить к Джеку.
Винни, почему ты не жалеешь?
Почему ты не сожалеешь, маленькая бессмысленная дрянь?
Не вжимаешь голову в плечи и не пускаешь слёзы в глупом жесте раскаянья. Даже губы не кусаешь, обдумывая, как выкрутиться из ситуации.
Винни, неужели тебе настолько наплевать?

Голос Джека будто хочет пробраться в самое нутро и разорвать все органы, превращая их в кашу. Голос Джека выплюнул бы их наружу, а мысок ботинка – растоптал и втёр в пол.
Но не они ранят или приносят боль. Боль приносят удары.
Первый  – наотмашь по лицу.
Винни, наконец, обретает возможность двигаться, то только по заданной траектории.
Винни падает словно кукла, которую кинул старший брат в порыве ненависти к сестре. Боль – не такая сильная, как этого ожидала Майерс – опаляет одну сторону лица Винни. Вторая тоже краснеет, но не от переизбытка эмоций, которые должны по идее давно проснуться, а от собственной же крови, растёкшейся за то время, что она, с взглядом художника, выливала из своих тощих рук.

Единственный вопрос, который крутится в голове Винни: «за что, Джек? За что?».
За пол. За собственную тупость. За то, что она вообще есть.

За что, Джек? За что?

Ведь не за пол. И даже не из-за Винни самой.
А из-за того, что ты давно уже сошёл с ума. Тебе нужен был несильный толчок. Вот он, смотри. Что будешь делать дальше?
Джек, ты знаешь что такое безумие?
О, Джек, уж ты-то знаешь.
Уж ты-то, моральный урод, знаешь не понаслышке.
Верно?

Винни улыбается, слизывая свою кровь с губ. Металлический привкус, немного солёная. Вот цена очищения. Вот цена всему, что происходило раньше. Заплатишь, Винни?
Заплати за грехи Джека.
Заплати за грехи своего брата.
Заплати за грехи всех, кто живёт в этом мире.

Когда тебя бьют – смиренно прими свою участь. Особенно, если человек, который поднял руку, гораздо сильнее тебя. Винни знает, Винни привыкла. Винни научилась не издавать ни звука. Так, чтобы человеку не приходили мысли продолжить. Она не будет подпитывать его на большие всплески своими словами, своими криками, своими попытками отбиться.
Всё это уже проходили слишком давно.
Ваас умеет учить. А ещё ломать.
Второй – носом в кровь. Как и третий, четвёртый, пятый.
Она не знает, что неприятнее – то, как он накрутил с силой волосы на кулак или то, как он тычет её носом в её же кровь, словно глупого котёнка, нассавшего на любимый ковёр.
Кожу на голове неприятно жжёт, будто Джек уже точно выдрал пару клоков волос. Зато от этого жжения уже не болит щека. Теория о замещении в действии.
Но твою мать, как же постыдно и неприятно, и, блять, больно.
Винни сжимает губы, закусывает кожу с внутренней стороны щёк, дабы точно молчать; случайно прикусывает язык в кровь от очередного толчка в пол.

Джек прекращает, когда она уже заведомо попрощалась с носом. Ваас никогда не трогал лицо Винни. Говорил, что оно слишком красивое.
Джек прекращает, но это не значит, что он закончил. Он тащит её пару метров по полу, а потом швыряет в стену. Как котёнка, точно.
В глазах начинает темнеть, но Винни начинает учащённо моргать до тех пор, пока картинка не вернёт прежние черты. Голова раскалывается. Тело неприятно ноет. С губ Майерс всё же слетает стон. Она сползает по стене ниже и закрывает пальцами лицо.
В попытке стереть капли собственной крови, она лишь сильнее растирает её по лицу.
Ей хочется спрятаться отсюда подальше.
Ей хочется убежать куда подальше.

Винни, почему ты ничего не делаешь?
Смотришь лишь на свои трясущийся пальцы, жадно ловишь воздух в лёгкие, которые мгновенно опустели от глухой боли и обиды.
И только потом поднимаешь взгляд на Джека.

Горло судорожно сжимается, мешая Винни не то что восстановить дыхание, но и соображать.
В пальцах О'Рейли – нож. Тот самый, которым она терзала свою нежную кожу.
Различия между Джеком и Ваасом видны невооружённым глазом. Монтенерго контролирует себя в садизме. О'Рейли – нет.
Это значит только то, что Винни может прилететь пиздец в любой момент.

Джек, — тихо, отплёвывая кровь от прокушенного языка, Майерс то ли молит его остановиться, то ли торжественно просит продолжить.
В глазах пробегает волна ужаса, Винни вжимается в бесполезную стену, всхлипывая от ниоткуда взявшихся слёз, которые она тут же растирает по щекам грязными пальцами.

+2

8

[в архив]: нет игры месяц

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » You were from a perfect world, a world that threw me away today