Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » shame


shame

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Участники: scar х michael stone
Место: квартира-больница.
Время: вторник где-то посреди июня.
Время суток: поздний вечер.
Погодные условия: не важны.
О флештайме: на сотой ее ошибке он будет там для нее.

http://sa.uploads.ru/UHDc9.png

Отредактировано Michael Stone (2014-11-24 04:13:50)

+1

2

http://sa.uploads.ru/kDJRs.gif http://sa.uploads.ru/TrIdm.gif

     Эта история началась давным давно — история моей жизни, которая напрочь пропитана одиночеством, ненавистью и жалостью к себе. Что же, надеюсь, хотя бы на этот раз у меня получится вызвать у вас эмоции отвращения, без этого гадкого желания обнять меня покрепче за плечи, прижать к груди и со словами «успокойся, маленькая» гладить по голове и убаюкивать. Я устала от этого, от понимающих взглядов и молчаливых кивков, сочувствующих речей, якобы искреннего желания помочь и быть рядом, но по сути, каждый просто ждет с моей стороны минутную паузу, чтобы сбежать из моего унылого окружения прочь.
     Я перестала злиться на близких, перестала злиться на подруг, которые ни разу не оправдали свой настолько важный для меня титул — я не осуждаю их, теперь нет. Никто не обязан быть рядом со мной, тонуть в этом дерьме и с каждым днем все больше убеждаться в том, какая все таки хуевая эта штука жизнь. Свалилась ли я в очередную депрессию? Возможно... Возможно будь я не в положении, я бы запросто залила это чувство тоски парой бокалов отменного виски — и тепло в груди, мнимое, алкогольное, пьяное, на какое то время все-таки заменило мне нехватку тепла настоящего, человеческого, любящего.
     Но я обманывала себя, лелеяла своего младенца, тешила и его и себя надеждами о том, что все будет хорошо, и он появится в настоящей и любящей семье. Верила, что Макс действительно сможет сыграть роль хорошего отца и мужа, что если стерпится, то слюбится, что я смогу закрывать глаза на многие вещи — на невзаимность, на непонимание, на то, что мы два совершенно разных человека, полярных, непохожих и чужих, а мои симпатии к нему, моя мнимая влюбленность — лишь чисто женская нужда в отношениях, в опорном плече под боком, в том, что я не останусь одна, и у меня будет у кого попросить помощи.
     Сегодня эти детские фантазии окончательно выветрились из моей головы. Я топала по холодным ночным улицам, хмуро кутаясь в шерстяной кардиган и не обращая внимания на то, что его автомобиль следует за мной по пятам. Я не оборачивалась, не хотела видеть его лицо и снова испытывать это гадкое чувство омерзения к самой себе. Глупая. Идиотка. Как ты могла вести себя так опрометчиво и верить, искренне верить, что после всего, что этот человек сделал тебе — у вас получится семья. Я ощущала себя старой разочарованной женщиной, которую дома ни ждет никто, кроме дюжины кошек, единственные существа во всем мире, которые любят меня просто так. И я, со всем своим багажом и отчаянием, готова бросится на любого мужчину, который проявит ко мне хоть чуточку внимания, хоть каплю желания проводить со мной время, быть рядом, да просто быть. И кажется, я начала путать искренние чувства с желанием просто перепихнуться на выходных. Именно поэтому я послала Макса, грубо, неожиданно для самой себя — но окончательно и бесповоротно. Он не тот человек, который способен вынести меня рядом с собой, любить меня, ценить, а главное — уважать. Он рядом сейчас только по тому, что я, пожалуй, единственная женщина, которая не подпустила его к себе добровольно. Которая отвергла его. Которая все еще тешит себя надеждами о прошлом и каждого своего мужчину сравнивает с первым. С Митчеллом.
     И я шла, сбивая каблуки о мостовую, матерясь на раннее закрытие метро, и не обращая внимание на растекшиеся под моими ногами лужи. Всего пять кварталов до моего дома, до моей новой съемной квартиры, достаточно, чтобы снова утонуть в размышлениях о своей жизни и понять, насколько она пуста и неисправима. Я сделала достаточно ошибок в своей жизни, чтобы сейчас снова мечтать о скоропостижной смерти. Я даже не смотрела по сторонам, уныло переходя широкие мостовые — глубочайшая апатия поселилась в моем сердце, и знаете, здесь и сейчас мне было комфортно в ее кампании.
     Что я успела понять и решить за эти недолгие полчаса пути в сторону дома? Многое. Например, что Майкл, мой будущий сын, не сможет изменить ход моей жизни. Его присутствие не принесет тепло, наоборот — глядя на него, обнимая его, даря заботу — я каждый раз буду вспоминать о той ночи, из-за которой он появился, и после которой все мои надежды и мысли о том, что настоящая любовь вечна и нерушима — канули в небытие. Что я буду все так же одинока и несчастна, что буду давить своим состоянием на ребенка, и он вынуждено будет расти в атмосфере скорби и уныния. Имею ли я право награждать невиновного человека таким будущим? Хочу ли я сама бросаться в этот вечный водоворот обыденных дней, одинаково несчастных, одинаково удручающих меня с каждым разом все больше и больше.
Звучит так эгоистично, так по детски, возможно, через несколько лет я пойму, насколько сильно ошибалась, или же пойму, что была чертовски права. Кто знает, как раскидает наши карты проказница судьба? На сегодня она уготовила мне игру в русскую рулетку — я, одна в четырех стенах, сидя на кухне, выпивая залпом бокал красного вина, с шальными мыслями в голове и с острым лезвиям в своих руках.
     Которая эта попытка по счету? Не думаю о цифрах, не думаю о том, получится у меня на этот раз или не получится. Просто делаю резкий разрез вдоль предплечья, наблюдая как почти безболезненно раскрываются чресла, выпуская наружу океан моих слез, алых, горячих, стекающих неровными каплями на пол, по моим ногам, оставляя на светлом ковре яркие следы моего преступления. Еще один взмах, затем снова — пока пальцы, измученные нервной дрожью, не разжали устало свою хватку, выбрасывая бритву на кафельный пол. Лишь слабость, слабость и безумная эйфория проникла в каждую клеточку моего тело — веки устало опускались на глаза, и я вяло сползла со стула, роняя со стола хрустальный бокал. Мысленно я успела лишь попрощаться с близкими, с людьми, которых действительно люблю и попросить прощения у Бога. Словно тот, в существование которого я никогда не верила, вдруг поверит в меня, и не даст моим усилиям избавится от жизни бренной, пройти напрасно.

+2

3

05.08.14
Блять, даже ноги негде поставить. Поебень ебучая. Скрещиваю накрест и продолжаю свою пламенную речь.
- Отче, если Бог есть, то почему же столько дерьма вокруг? Почему умирают хорошие, а выживают самые последние ублюдки? Где эта господняя правда и справедливость? Где?
- Понимаешь, Майкл, к сожалению, кроме добра есть и зло. И только в борьбе наши души обретают вечный покой, если не…
- Дьявол. Да во всем виноват дьявол, Бог не причем. Вы понимаете насколько это ересь?
- Пути Господни неисповедимы, будь терпимей.
- Вы смешны. Вы знаете это?
- Так почему же ты здесь, Майкл?
- Мне пришлось кое-что пообещать.
- Кому?
- Этому Вашему боссу, Боженьке. И я сейчас все больше понимаю, что я псих, раз верю во всю эту ерунду.
- Вера спасет всех нас, Майкл.
Майкл, Майкл, Майкл. Блять как же он заебал этим своим низким баюкающим голосом и манерой вещать, будто ведет программу – доброй ночи, дети. Сидеть здесь было как-то по меньшей мере странно и неуютно. Коморка для исповеди напоминала шкаф, а лавка была настолько неудобной, что можно было подумать, что она и есть наказанием за все грехи. В эту католическую церковь на углу пятой и седьмой я приходил не впервые, и каждый раз слушал от отца Антония ересь последней инстанции, которую совершенно не воспринимал и уж тем более не принимал всерьез. Его речи казались мне больше заученными фразами из старой книжки, чем чем-то, что являло бы собой хоть какие-то конструктивные мысли. Мысли священника, его личные, которыми он и должен был бы исцелять душу. На деле же все оказалось как-то так прозаично, что я еле-еле высидел первый свой визит, и чуть было не отказался от всего того, что почему-то стало навязчивой идеей. Но я пришел во второй раз и в третий. Вскоре это уже являло собой банальную привычку, а разговоры со временем перестали утомлять и превратились во что-то похожее на поиск истины. Истины, в которую я по-настоящему не верил, но почему-то шел за ней. В этот же раз я вышел оттуда в весьма паршивом настроении и удивился, как не разнес по пути какой-нибудь стол со свечками. Спалить церковь – это весьма в стиле семейки Стоунов. Но вместо этого я только пару раз пробубнил самые отборные и любимые свои маты и получил в свой адрес весьма косые взгляды монахинь, которые продавали библии у выхода.
- Это какой-то вселенский наеб, чтоб его. – Продолжил бубнить уже у входа, запаливая сигарету, но, все еще не спускаясь вниз по лестнице к своему автомобилю. Сделав пару затяжек, и даже не удосуживаясь выбросить сигарету, возвращаюсь внутрь. – Дайте мне это ваше пресвятое письмо. Мне нечего в туалете читать. – Протягиваю деньги и встречаюсь со стеной презрения. Мое счастье, отец Антоний стоял рядом и кивнул монахиням, чтоб те таки отдали библию. Я-то дал бы голову на отсечение – сделали они это с такой неохотой и отвращением ко мне, что мне самому захотелось им словами священника повторить – будьте терпимей, дети мои. Но я сдержался, хватит уже хамского поведения, а то еще и вправду выпрут прямиком в ад. – Спасибо, отец. – Машу ему этой самой библией и, не забирая сдачу, сваливаю отсюда как можно скорей. На улице же меня ждет еще один вечер еще одного вторника. Как же я не люблю вторники.

10.06.14
Возвращаясь в Сакраменто, я не ждал от него такого пламенного приветствия и уж тем более не мог предугадать всего того, что этот город решит мне подарить. Лучше уж бы заправская шлюха в Китае сифилисом наградила, чем этот злоебучий город принял меня так. Но в те первые июньские дни я все еще был весьма оптимистически настроен. Не блевал, конечно, радугами, но как-то вся эта шумиха родного улья эхом ностальгии и желанием верить в лучшее устойчиво закрепилась в моем сознании под знаком плюс. Даже семья моя меня не так уж и напрягала, а тетушке Патриции я выслал букет китайских роз и поздравил ее со своим возвращением, а еще напомнил, что на рождество я опять у них. Потом, я, конечно, позвонил и вежливо поинтересовался, не хватил ли ее бедную инфаркт из-за таких хороших новостей. Не хватил.  Но рада она не была, что меня еще больше стимулировало обязательно явиться к ней на праздники, я же не мог ее такого счастья лишить. И лимонный пирог у нее вкусный. Когда без мышьяка, конечно. В общем, все было не так уж плохо, и я упорно не замечал того, что творилось под моим носом. Скарлетт я видел такую, какой она была для меня всегда – хорошей девочкой в нашем стаде черных баранов. Я не хотел даже пытаться принимать тот факт, что все меняется и что моя маленькая сестренка превращается в совсем не ту девушку, которую я бы хотел и ждал увидеть. Мой самообман рано или поздно должен был бы разбиться на мельчайшие куски и то, что этот момент приближался семимильными шагами, я тоже не предчувствовал. Каюсь, как всегда был занят какими-то девушками, гонками, бухлом. Все то, что никогда не было важным для меня, но всегда занимало большую часть моего времени. А в тот день я вообще чисто случайно изменил свои наполеоновские планы выебать кассиршу с магазина антикварных товаров и очутился у квартиры Скарлетт как-то даже не имея цели ее посещать. Все же, мы, конечно, были достаточно близки как для Стоунов и их хваленого равнодушия даже друг к другу, но жили в разных концах города, а пересекались не чаще двух раз в неделю всего на пару часов. У каждого была своя жизнь, и это в принципе было бы нормально, если бы не тот факт, что это мы и что мы не умеем просто нормально жить. Иногда я понимаю, как все было бы проще, если бы, звоня раз в неделю, я слушал о том, как ее новый парень достал и как она на работе заебалась. Какое было бы счастье и самому отвечать, что сын уже второй день плохо спит, так как у него зубы режутся, а фотографии малого я уже выслал и моя жена приглашает ее на ужин в воскресенье. Ебать как бы круто это было на самом деле. Но потом я опять вспоминаю кто я, кто она и все становится на свои места – никогда у нас такого не будет. Мы не умеем так, мы не созданы для этого. Мы можем только разрушать, а не строить и это, к сожалению, именно то, что всегда оставляет нас в нашем круглом одиночестве и только друг в друге мы находим хоть и совсем хрупкое, но постоянство.
- Блять, Ска, ты там за телеком уснула что ли. – Колочу кулаком по двери, не щадя ни дверей ни своих рук, потом еще раз зажимаю звонок и тот издает протяжный вой, наверняка на всю ее маленькую квартиру. Стадо слонов и то, наверняка, тише приходит в гости. Но мне неведомы ни законы приличия, ни даже хоть какое-то терпение. Нет, конечно, она могла и не быть дома и я бы наверняка именно так подумал. Если бы случайно не приближаясь к подъезду, не проверил взглядом ее окна – свет горел, значит, дома.  Ну, или страдает хронической забывчивостью. Хорошо, что у меня были ключи и после двухминутных упорных попыток выбить нахрен дверь, я все же прислушался к тоненькому тихому голосу разума и начал искать в кармане связку ключей. И даже если она там ебется с каким-то ебарем и потому не открывает,  это меня не остановит и ей придется оставить сие занятие, ради своего любимого братца, у которого вдруг открылся шлюз большой семейной любви. В общем, башка моя гудела от догадок, а ключи в дверях упорно не хотели открывать свой сезам. Надо будет обязательно ее уговорить съехать отсюда и купить ей что-то поприличней, - еще подумалось, когда в очередной раз после моего негромкого почти “блять” ключ все еще не хотел поворачиваться. – Ну, наконец-то, – на выдохе произнес я, когда эти самые двери отворились, а с другой стороны послышался звук падающих на землю ключей. Видимо было закрыто изнутри, но меня же не остановить, когда мне что-то нужно. Заходя внутрь, я все еще не предчувствовал ничего плохого и даже как-то не удивился всему тому, что происходило. Совсем спокойно поднял ее ключи и поставил на тумбочку рядом, ногой при этом захлопывая дверь. – Скаааарлееееет, блондинистая ты часть Стоунов, какого хуя ты заставила меня проделывать этот весь концерт? – ору, пока разуваюсь, я ж приличный и воспитанный. Но в ответ мне только тишина. Все еще не до конца понимаю что происходит, но, все же, первые признаки дурного предчувствия дают о себе знать и улыбка с моего лица быстро слетает, некое беспокойство наконец-то с опозданием заполняет мою черепушку, пока я преодолеваю короткое расстояние между коридором и кухней, в которой собственно и горит свет. Из-за картины, которая передо мною разворачивается, комок в горле наматывая обороты сдавливает трахею и я понимаю что дышать мне практически нечем. Какая-то секунда-две-вечность немого ступора, зрачки расширяются, на лице застывает гримаса боли. – Черт возьми, Ска. – как будто со стороны слышу свой хриплый голос, мои движения кажутся мне какими-то совсем медленными. Будто кто растягивает время и как бы я не пытался быть быстрее – ничего не получается. Я сваливаюсь рядом с ней на колени и начинаю ее бессмысленно тормошить, хоть и понимаю, что делаю не то, что следовало бы делать, но она же блять такая бледная и эта кровь везде. Понимание того, что это не помогает, приносит еще больше страха, который парализует  совсем мыслительную деятельность. Единственное что крутится кругами в голове эта картинки всего этого промоченного кровью вокруг и четкий звук моих ударяющихся зубов друг о друга в нетактичном треморе. Но все же как-то из последних сил беру себя в руки и пытаюсь припомнить, что советуют в подобных случаях делать и как. Моя рука красная от ее крови тянется к артериям на шее, нащупать пульс получается не сразу и меня опять охватывает новая волна паники. Но как только редкие импульсы покачивания, совсем уже медленного, доходят до конца моих пальцев – надежда придает мне сил и немного утихомиривает меня. Я поднимаю голову и пытаюсь поймать глазами хоть что-то, что помогло бы мне остановить кровь. Ничего в глаза так и не бросается, так как мое внимание уж слишком рассеяно и сколько бы я не пытался сосредоточиться – у меня это не получалось и в итоге единственное, что пришло ко мне в голову являлось по сути весьма абсурдным вариантом, но на тот момент ничего лучшего я придумать не смог. Оставив на какие-то пару секунд тело (как же это страшно звучит-то) Скарлетт в покое, я стянул с себя свою когда-то белую рубашку, а сейчас уже с красными пятнами и начал разрывать ее на две части, зубами, руками, да чем угодно, лишь бы получилось. В итоге этими двумя частями я как мог, так и перевязал руки в местах их разреза. И только в этот момент понял самую главную свою ошибку – я все еще не позвонил в скорую помощь. Руки потянулись к заднему карману джинсов, сенсор упорно не хотел работать из-за липких от крови пальцев. Я еле-еле сдержался, чтоб к ебеням не разбить этот чертов телефон, но все же вместо этого обтер руку об джинсы и наконец-то набрал гребаные три цифры. Пока я пытался выдавить из себя объяснения диспетчеру, на автомате практически обнял Ска за плечи и прижал к себе, не замечая, что начал вместе с ней медленно покачиваться.  И как только услышал – машина уже выехала сэр, сохраняйте спокойствие, сразу же выпустил из рук телефон и уже обеими руками прижимал ее к себе. – Ты не можешь умереть, Ска. Не имеешь гребаного права.
Впервые во взрослой жизни по моим щекам стекали слезы.

Отредактировано Michael Stone (2014-11-24 05:14:25)

+1

4

А может, ну их к черту, эти условности? Не будем мусолить извечную и до конца избитую тему причин моего безрассудного поступка и поговорим о чем-то более приятном и симпатичном. Если изо дня в день повторять одну и ту же историю, упиваться фактами, искать в ней новые тонкости, определения или черты - история превращается в большое и никчемное НИЧТО. Чем больше ты страдаешь, чем чаще крутишь в своей голове мысли о пережитом, свои беды, падения, колоссальные жизненные ужасы, с которыми тебе пришлось столкнуться на своем пути и смело размахивая мечом на право и налево расправляться со всеми невзгодами, тем более ты становишься похож на разлитую на полу лужицу, состоящую исключительно из жалости к себе и нежелания бороться снова. Но дело в том, что я никогда не боролась до конца, не делала этого в полную силу, просто принимая происходящее как данное. Словно, я действительно заслужила оказаться в таких ситуациях, принять на свою грудь все мыслимые и немыслимые страдания, не сопротивляясь, призывая всевышние силы трепать меня снова и снова - ждать, пока я не разобьюсь о скалы реальности, разрывая свое хрупкое сердце на куски.
Однажды, я сама превратилось в пустое ничто, в моей груди не осталось ничего важного и стоящего, ни одной гребаной мысли, которая могла бы остановить меня, заставить одуматься и сделать еще один, неуверенный. но твердый шаг вперед - выйти на поле боя с жизнью, и в итоге, чудом выйти из нее победителем. Я не такой человек по натуре - в сущности, я слишком мягкая и деликатная, моя мнимая уверенность и внутренняя сила - всего лишь маска, которую обязывал меня носить род Стоунов. Для всех мы такие - великие люди, без сердца, не способные испытывать никакие эмоцие - сухие, жестокие, алчные. Но хромосомная цепь сбилась во время моего создания, и я приняла на свой лик самые нетипичные черты своего семейства. Я слабая, я чувствовала это всеми фибрами своей души, не предполагая, что мне придется справляться с таким окружающим равнодушием, с такими проблемами, с такими бедами, из которых любая другая вышла бы с гордо поднятой головой. Ну а я? Лежу сейчас на полу собственной кухни, в алом океане своей горячей крови, словно птица с подбитым крылом, что в добавок попалась в железный, крепкий капкан, и которая смирилась со своей участью. Вы победили, вы сломили меня, здесь, в этой квартире больше нет хваленой и великой Скарлетт Стоун, имя которой обычно звучит как назидательное. Как называл меня Митчелл однажды? Ты словно сделана из камня. Как говорил про меня Макс? Что я непредсказуемый океан, способный утопить любого своими безумными волнами, кто посмеет хоть на маленькую йоту задеть мое я. Что же, здесь и сейчас я доказывала им всем обратное - я слабая, дикая раненая кошка, которой хочется быть прирученной. Домашней. Принадлежать кому-то, кто больше никогда не посмеет злодейке-судьбе играться с картами над моей жизнью.
И я не слышала ничего, казалось, я уже отправляюсь в неведомый Лимб, собираясь принять на себя все негодование Господа Бога и отправиться на заслуженное место в аду, примерить свой личный котел и смириться с муками, которые меня в нем ожидают. Наверное. покажется странным, но ни черти ни демоны не пугали меня так, как возможность снова вернуться на землю грешную.
Ни стука в дверь, ни истошного грубого крика в свой адрес я уже не слышала. Лишь темнота и бредовые галлюцинации вперемешку с мыслями о вечном. Никто не должен был прийти сюда, ни один человек, я рассчитывала, что мое обескровленное тело будет найдено только после третей жалобы моей престарелой соседки о том. что из квартиры Стоунов несет отвратительным запахом разложения. Я не жалела ничего - ни своего, еще не устоявшегося бизнеса, ни ребенка, что отчаянно трепыхался в моей утробе, словно пытаясь избежать гибели вместе со своей бездушной матерью, желая вырваться из моего тела раньше условленного срока. Ни семью, ни друзей, которых у меня отродясь не было. Ни даже мужчины, любовь к которому сейчас умирала вместе со мной - медленно, редко, точно такими же были удары моего затравленного сердца.
Пустота.
Тишина.
Шум приливающейся крови к самому главному органу. Непонятная моему телу качка. Мнимые объятия, которые, скорей всего, я придумала себе сама. Теплые руки, по ощущению, чертовски родные, обнимали меня за плечи, отправляя вместе с собой в безумный и хаотичный танец, непонятный. но блаженный. На волнах мнимого удовольствиях, в плавных вальсирующих движениях следовать на встречу яркому свету было куда приятнее.
Впервые я открыла глаза только в машине скорой помощи. Меня словно резко выдернули из потустороннего миро резким и сильным толчком в грудь. Шумный выдох, больше похожий на внезапный всхлип, как-будто во мне зарождается очередная истерика, но не типичного для меня рода - с громкими слезами, с рыданиями смешанными с диким волчьим воем, но я молчала - тупо глядя на обшарпанный белый потолок, ощущая, как до моего притупленного сознания доносится звук медицинских сирен.
Пятна, яркие пятна перед глазами, чужие голоса, все та же родная ладонь крепко сжимает мои пальцы, и в попытке повернуть голову и увидеть своего ангела хранителя - я снова сваливаюсь в небытие.


- Хорошо, ты остаешься. Навсегда, на сегодня или на следующих пять минут. Ты остаешься.
В голове снова и снова повторяются эти слова, и я узнаю в них голос своего брата. Вот я, мне всего восемнадцать лет, стою на пороге его квартиры, рядом чемодан с наспех собранными вещами, на глазах все еще не просохли слезы, которые я отчаянно вытирала на сухо, не желая предстать перед Майклом в таком подавленном и разбитом виде. Я не собиралась давить на жалость, да и в таком случае, он точно послал бы меня к чертям собачьим, вызванивая отца и вызывая автомобиль, что отвезет меня обратно в родительский ад.
Он открыл не сразу, его потрепанный вид заставил меня улыбнуться, и зажав уверенность и внутреннюю силу в кулаках, я резво проскочила внутрь квартиры, оповещая брата о том. что с сегодняшнего дня живу с ним.
Его реакция была ожидаемой - он не был бы самим собой, если бы не устроил маленький бунт, маленького спонтанное представление, демонстрирующее его скверный нрав. Но я не собиралась сдаваться перед грубыми речами, перед этим надменным тоном. словно я маленькая избалованная потаскушка, которая просто умирает от скуки, и не знает, чем занять свое бренное тело на выходные. На самом же деле, это не первая моя попытка вырваться из под тирании отца, но тогда мои побеги были необдуманными - я просто уходила прочь, оставаясь то у подруг, с которыми у меня не было ничего общего, либо у Митчелла, которого и по этот день считала исключительно хорошим приятелем. Позже я возвращалась в родные края вновь, сталкиваясь с гневом отца, его редким, но болезненным рукоприкладством, терпела, и просто ждала, когда мою голову озарит более рациональная идея. Мне больше некуда идти, Майкл - мой последний путь спасения, дорога к становлению меня такой, какой я являюсь на самом деле.
Затем купания в белоснежной ванной, старший брат как следует намочил мою репутацию, сбивая с ног уверенный тон и желание остаться здесь всеми правдами и не правдами. Наверное, уже тогда мне хотелось бы знать о его искреннем ко мне отношение. Кто я для него? Обуза в виде младшей сестры, что никак не повзрослеет, или же он относится ко мне с таким же трепетом и любовью, где-то глубоко в своем подсознании называя меня родным и близким человеком.
- Хорошо, ты остаешься. Навсегда, на сегодня или на следующих пять минут. Ты остаешься.
Тогда, я добилась от него этой фразы, грубой, скомканной, но такой твердой и нерушимой. Я остаюсь. Навсегда, на сегодня или на следующие пять минут. Я остаюсь, и непроизвольно сжимаю его руку крепче, словно обещаю ему это.


Второе пришествие было на операционном столе. Медсестра нещадно разрезала на мне дорогое платье от какого-то крутого дизайнера, но это волновало меня в данный момент. Я смотрела, как она быстро и профессионально орудует ножницами, как анестезиолог пытается найти вену на моем локтевом сгибе, и в итоге ставит мне подключичный катетер.
- Группа крови?
К кому обращен был этот вопрос? Голос был не знаком мне, и я даже не стала искать его обладателя, вяло опуская веки и отдавая себя полностью в руки специалистов. Четвертая, положительная. Могу отвечать на ваши вопросы только мысленно. Что меня ждет дальше? Что будет со мной? Отпустят ли на воля, раскрывая двери моей придуманной клетки на распашку, или же обречат меня на будущие страдания в этом мире.
Все как в тумане - дают наркоз. И это последняя мысль в моей голове на данный момент.

спустя семь часов
Пытаясь пошевелить рукой, чувствую, что в ней находятся какие то трубки. Каждое лишнее движение отражается болью в голове, она нестерпима, но я все же открываю глаза. чтобы убедиться в своем местонахождении. Где я? Голубые стены вокруг, едкий запах хлорки и медикаментов. Я укрыта хлопковой простыней, и обнаженной кожей ощущаю ее прохладу. Приятное ощущение, словно остужающее меня изнутри. Мысли все еще затуманенные, но я пытаюсь подняться в постели, что получается у меня не с первой попытки. В итоге, я лишь жалко поднимаю голову, чуть подталкивая себя к изголовью кровати, чтобы усесться спиной на подушку и расширить свой обзор.
Рядом кресло, его пустота заполненная спящим мужским силуэтом, и я не сразу признаю в худощавой усталой фигуре своего брата. От его присутствия мне становится не по себе, горячий стыд обнимает меня скользкими липкими щупальцами за легкие, заставляя делать судорожные и частые вдохи. Нет. не хочу смотреть ему в глаза, не хочу, чтобы Майкл знал о том, какая я на самом деле жалкая и слабая. Он так часто сравнивал меня с нашей матерью, говорил о ней с восхищением, и сейчас, своим поступком, своим желанием броситься вниз, я точно разбила вдребезги все его представления о моем прекрасном облике. С другой стороны - у нас нету больше повода играть друг перед другом роли людей, которыми мы никогда не являлись. Хотя бы сейчас, пока я нахожусь в больнице, и он единственный человек, который оказался рядом со мной.
- Майкл? - Тихим шепотом пытаюсь добраться до его сонного разума, но мужчина почти мгновенно открывает глаза и прямо усаживаясь в кресле. Его взгляд колючий, черные глаза блестят в полумраке палаты, и я сжимаюсь в маленький комок, сотканный из унижения и жалости. - Что с ребенком?
Почему я спросила об этом в первую очередь? Почему я в принципе вспомнила о существовании неизвестного младенца, которого я так долго носила под своим сердцем. Здесь, под ребрами - пустота. В отчаянии и страхе, в ужасе от того. что я только что натворила - задрожала нижняя губа, а рука в панике упала на живот, словно некто маленький, слабый и ущемленный поступками и деяниями своего божества, мог мне ответить.

+1

5

- Не говори отцу, что я дома, окей?
Девчонка передо мной молча кивает. Я смотрю на нее и не могу понять – как она так быстро растет. В последний раз я видел ее где-то с год назад. Верно, на ее день рождение.  Тогда еще ребенок, теперь уже девчонка-подросток. Удивительная вещь  - время.
- Папа тебя убьет за это. – И тыкает указательным пальцем, значит, мне на мою шевелюру, которая сейчас имела цвет то ли флага организации педерастов, то ли радуги, кому как нравится.
- Ничего, тебе наследства больше достанется. – Подшучиваю, хоть и не знаю, поймет ли она. Мы с ней слишком редко видимся, чтоб она могла понять, что у нее брат долбоеб, да и маленькая еще, чтоб такое понимать. Но то ли я ее недооценивал, то ли совсем отстал от того какими дети являются в 13 лет, но ответ меня удивил.
- Дурак ты, Майкл. Я же тебя люблю.
И личико такое серьезное-серьезное. Я до сих пор помню ее этот осуждающий взгляд, будто говорящий – я тебя ни на какие деньги не променяю, не говори таких глупостей. Впервые я ощутил тогда то неловкое чувство, когда твоя сестренка младше тебя на 8 лет, оказывается, намного взрослей тебя уже в свои тринадцать. Я обнял ее тогда и проговорил, что тоже ее люблю. Таких сцен в нашей жизни не было много и не могло быть. Нас же учили сдерживать свои эмоции, а мы были не самыми плохими учениками. Тогда мы не знали, что нас ждет впереди. Я оканчивал университет, смиренно почти соответствуя статусу сына известного бизнесмена. Малкольм начинал работать у отца, а сестренка еще только-только начинала понимать, что вся эта ответственность в итоге больше обременяет, чем приносит удовольствия. Мы все не были близки и ничего, кажется, нас не объединяло кроме общей фамилии и редких приемов в нашем семейном особняке. Как только мы с ней смогли сойтись неведомое чудо из тех, которые показывал Копперфильд в своих представлениях. Вроде и иллюзия, но очень хочется верить. Постепенно, нечаянно и отчаянно отвергая друг друга, как-то вдруг нашлись вместе. То, что казалось ненадежным и невероятным, вдруг превратилось в единственную важную цель в жизни – защитить ее.
Но я облажался даже в этом.

Секунды перетекали в минуты. Время разливалось густым веществом в нескончаемый сосуд из моего страха потерять ее. Я ненавидел себя, эту комнату, этих людей за окном и весь мир в целом. Я бы променял свою жизнь на ее, будь только эти сказки о дьяволе реальными и сей бог темного царства предложил бы мне такую выгодную сделку. Но передо мной была пустота, много мыслей скомканных и неразборчивых даже для меня самого. А во главе – это ты виноват. И боль по всему телу, будто ее боль по моему телу. И больше ничего и никого. Я бы так хотел променять, но не мог. Мне было плевать на себя, всегда и я даже гордился этим. Я даже порой искал смерти, но все время, будто кто меня уводил в последний момент и не разрешал свалить отсюда подальше. Но я был уверен, что в один момент судьба наконец-то устанет от моих заигрываний со смертью и разрешит случиться тому, чего я так невзначай, но все же добивался. Я никогда не думал, что она придет за моей сестрой. Я никогда не думал, что мы встретимся с ней в таких ролях. Я никогда не думал, что начну ценить каждый гребаный миг. Еще пару секунд, пусть она дышит еще пару секунд-минут, еще немного и ничего никогда тебя у меня не отберет. Даже эта гребаная старая карга в капюшоне, попутавшая нас с тобой, даже она блять не отнимет тебя у меня. Потому что единственное, что я знаю, в этот раз я, наконец, сумел прийти вовремя. Пусть я виноват, даже вопреки моей виновности, в этот раз – все будет хорошо.
- Все будет хорошо. – Повторяю свою мысль, будто убеждая еще и себя и ее и всю эту комнату прямиком к небесам и обратно. Всех. У нас все будет хорошо. Я еще опять превращусь в плохого брата и забуду на день рождение поздравить, а потом обязательно надеру задницу какому-то твоему хахалю, потому что он мне не понравится чисто из-за того, что будет нравиться тебе. И у нас будет этих мелких гребаных историй больше чем много, гораздо больше, да так что костью в горле будет стоять этот быт и в дурацкую привычку превратятся звонки тебе по воскресеньям. Все будет у нас с тобой. Все будет, потому что мы ничего не потеряем. Потому что она будет жить, она блять должна жить. Сжимаю челюсти до боли, скулы ездят ходуном. Мне всегда не хватало веры. Я всегда забывал о ней. И сейчас убеждал себя во всем этом и понимал как никогда, что зря я так ею пренебрегал. Вера это то, что в конце дня спасает нас от всего того дерьма, которое вдруг наваливается большой волной сверху, когда ты и не ждешь этого. Вера то, что никогда не оставляет никого из нас, иначе бы уже давно затянуло и задушило бы это чувство отчаяния и собственной слабости перед обстоятельствами. Вера это не обязательно Бог и не обязательно церковь. Вера это для каждого гораздо более глубокое понятие, которое не имеет границ и конечных остановок на какой-то станции из точных определений. Моя вера даже не имела своей тени, моя вера была всегда слабой. И я понимал это. Наверное, потому, все сильней прижимая ее тело к себе, я вдруг вспомнил о том, что большинство в мире людях считают истиной. Я даже раскаялся в том, что сначала вспомнил дьявола и именно на его помощь ставил, но в тот момент, когда уже меня оставляли последние нити надежды, я обратился к тому, о котором никогда не вспоминал серьезно.
- Если ты блять там есть, - начал шептать про себя первые слова, которые совершенно не напоминали молитвы, я бы и так не вспомнил, учитывая, что никогда и не пытался учить или даже не знаю, слышал ли когда-либо, – если ты блять это видишь. Помоги мне и я обещаю, что попытаюсь в тебя поверить. Я блять поверю, слышишь. Только спаси ее. Пожалуйста. Спаси ее, спаси ее, спаси ее. – Повторять еще раз и еще раз, с какой-то злостью, оскалом в голосе, давая понять – хорошо, я сдаюсь, только не забирай ее у меня. Не забирай.
Потом я буду все это помнить будто в туманное утро посреди поздней осени. В белой тьме размытые узоры воспоминаний. Единственное четко запомниться только последнее мое обещание. Запомниться так ярко, что будет выделяться на фоне остальных воспоминаний из того такого страшного для меня вечера. Я буду пытаться его забыть, игнорировать и дальше спокойно себе проживать свою жизнь истинного неверующего. Но оно не даст мне так спокойно отделаться. Сигнальными огнями высвечиваясь, будет сжигать каждый мой прожитый час и превратится во что-то вроде наваждения. Паранойей в голове все чаще будут звучать мысли – “с ней что-то случится, если ты не попытаешься исполнить то, что пообещал”, “он заберет ее у тебя, и ты больше не успеешь”, “нельзя заключать такие сделки, слишком большая цена”. Отмахиваться от них придется постоянно и в конечном итоге все-таки сдаться и как-то проезжая мимо какой-то церквушки остановиться у ее входа, с мыслями  - в конце концов, это что-то новое, вдруг еще протащусь.
- Вам помочь, сын мой?
- Пляшите, падре, у вас сегодня джек-пот - неверующий пришел по веру.

36 шагов туда и 36 назад. Я измерил комнату ожидания уже столько раз, что, в конечном счете, даже вывел среднее количество шагов, которое мне нужно, чтоб пройти от одной стены к другой. Сначала я не замечал, что ходил. Все мысли были только о том как там она и не сильно ли я тормошил того врача при этом продолжая орать - Вы блять только попробуйте ее проебать. В итоге оказалось, что это вовсе не врач, а интерн и ему так не повезло, потому что его послали сказать, что ее жизнь вне опасности и все уже в порядке. Но я же блять не мог его слушать, меня блять раздражало, что меня тут эти часы держали в неведении и игнорировали любые мои каждоминутные попытки узнать что там и как. Я понимаю, что я заебал уже всех вокруг, но блять какого хуя ходить здесь с важным лицом и нихуя мне при этом не говорить? Это что блять было так сложно сказать пару строчек – она выживет.
- ЭТО БЛЯТЬ БЫЛО ТАК СЛОЖНО? – волнами в моих руках покачивалось тело худощавого паренька в синей хирургической форме. Потом как-то меня оттянули. Вроде вкололи успокоительное. Я свалился на кресло прямо там, в зале и просидел часа два вполне спокойно, практически инертно. Но потом опять встал и начал ходить. Медсестра уже было приготовила еще одну порцию чего-нибудь покрепче, конской дозы, чтоб я опять прям там, но уже наверняка свалился на пол и не шевелился, но когда поняла, что я уже не буйный, оставила этот подаренный ей врачом запасной вариант и решила и дальше углубиться в свое очень важное чтение очень важных медицинских бумаг. Я тем временем считал шаги. Один-два-три-тридцать шесть и обратно. То ли от новостей, то ли от укола, но мне полегчало, я даже вспомнил, что хочу жрать и ощутил голод, хотя покидать комнату и идти в столовую мыслей не было – я должен был дождаться, когда ее привезут в палату и я смогу ее увидеть. Иначе никак. Все остальное потом и как-нибудь позже. Сколько я так проходил – не знаю, но в какой-то момент меня наконец-то позвали. – Операция прошла успешно, с ребенком все в порядке. Вы можете ее увидеть. Я Вас проведу. - Я послушно, но весьма энергично поплелся за девушкой, которая, как в последствие, оказалось, была хирургом, проводившим операцию. Но это все было только фоном. Единственный человек, который меня волновал сейчас это Скарлетт. Она лежала такая маленькая в этом большой больничной кровати, к ней были подведены какие-то трубки, а рядом стояли мониторы. Все это напоминало какой-то идиотский сон и сейчас она должна была открыть глаза и начать петь какую-то песенку из мюзикла, а потом еще плясать и медсестра была бы такой грудастой и в общем дурацкие у меня сны обычно.
- Я же говорил, что все будет хорошо. – Я держал ее за руку и смотрел на ее бледное, погруженное в искусственный сон, лицо и пытался не думать о том, что с ней произошло. Она ведь в порядке и это главное. Все остальное потом.

Я не помнил, как уснул, но одно лишь произнесенное ее голосом мое имя возвращает меня в реальность с невероятной скоростью. Я усаживаюсь в кресле ровно, будто и не спал еще секунду тому назад. Наверняка на лице читается волнение вперемешку с неким, наконец наступившим, облегчением.
- Ребенок, какой нахрен ребенок? – и тут меня как током ударило. За все это время я ни разу не думал о том, что что-то может случиться с ее ребенком. Чистосердечно мне было наплевать. Мне было важно, чтоб выжила она, а ребенок, да у нее еще десять таких будет, это не важно, это во вторую, да даже третью очередь. В итоге я совсем забыл и сейчас пребывал в замешательстве. – Аааааа ребенок, - повторил еще раз с другой интонацией, уже утвердительной, - все хорошо с ребенком, мне телка эта... в костюме, говорила. Все хорошо, в общем. – Кусками я таки вспомнил, что мне об этом говорили. Мне врачи говорили, да. Или я это себе придумал? Какая разница, да? Главное чтоб она не волновалась, а так потом узнаю, действительно ли я такое слышал. Сейчас я поддакивал, убедил даже себя, потому что в другом случае она бы заметила фальшь даже в таком состоянии. А потом вдруг – Скарлетт, – беру ее за руку и такой неожиданно даже для себя выпаливаю. – Какого хуя ты это сделала? – и урок усвоил, проговорил тихо, мирно. Но глядя на нее с таким видом, будто уже выкопал ей яму на огороде в нашем семейном саду и блять туда ее закопаю, как только она поправится и сможет выйти с больницы на своих двоих.

Отредактировано Michael Stone (2015-01-31 21:53:04)

+1

6


     Иногда мне кажется, что весь смысл моего существования, моя истинная цель, которой я отчаянно добиваюсь с каждым своим обдуманным или нет поступком - является жажда драмы. Трагедии. Жажда каких-то ярких событий в жизни, перемен. когда все катится в тартарары, обращая все твое существование в полнейшее ничто. Обыденный и привычный лад вещей утомлял каждого, я всегда следовала своему мнимому плану, соблюдая каждую секунду указанного времени. Подъем в семь ноль ноль, пятнадцать минут на водные процедуры, зарядка плюс солнечные ванны, лишь затем получасовой завтрак, после которого можно посвятить сорок минут чтению английской литературы. Это по четвергам. И так каждый день. Приученная к порядку, привыкшая получать все и сразу и прямо сейчас, я, судя по всему, просто съехала с катушек, не осознавая до конца, что именно нужно мне для счастья.
     Я послала все к черту, когда мне исполнилось шестнадцать. Именно в шестнадцать впервые сбежала из дома, впервые оказалась в затхлом, накуренном помещении дешевого бара. Отважилась на опасное знакомство, которое в будущем перевернет всю мою жизнь, оставляя лежать на полу кухни с перерезанными венами, в смутном сознании переваривать все собою содеянное.
     Все кажется таким глупым и бессмысленным. Или же наоборот, словно каждая моя попытка изуродовать себя, испортить свое существования, разрывая брачные контракты, сжигая квартиры, разбивая машины - я становлюсь еще более красивой. Не внешне, изнутри. Сталкиваясь с проблемами - я взрослела.
     Не мои вечные драмы и трагедии стали основным фактором в решении покончить жизнь самоубийством. О нет, гораздо больше меня убивала мысль о том, что эта самая жизнь, реальная, настоящая, без уймы денег и связей, с настоящей любовью, друзьями и близкими, где ты сама можешь решать за себя, сама выбираешь во сколько тебе встать, что съесть на завтрак, и отправиться ли тебе на прогулку после тяжелого трудового дня - не принимала меня.
     - Посмотри где ты, а где я.
      Черт возьми, даже Митчел постоянно говорит мне об этом, словно ему доставляло удовольствие указывать мне на мое место. Так странно, словно он считал, что мое положение было на порядок выше и престижнее его. Он ни черта не смыслил в свободе, ни черта не смыслил в истинном удовольствии от жизни. Я была рабом, рабом системы, которую мой отец разрабатывал уйму лет, исправляя мелкие помарки и ошибки, воспитывая старших сыновей. Со мной было проще - покорная девочка, лишенная материнского внимания, алчно пытающаяся завоевать любовь отца. Я сама закрыла себя в клетке, а теперь рвалась из нее вырваться. Но все в округе твердили мне о том, что только здесь, за золотыми прутьями я окажусь в безопасности.
В безопасности от чего? От чего именно оберегают меня все эти люди?

     Затем больница, белоснежные стены, запах хлорки, который я обожала с детства. Встревоженные шаги вокруг моей постели, я все слышала, ощущала собственной кожей напряжение, что царило в моей палате - но не открывала глаза, у меня не хватало на это сил, не хватало сил даже чтобы просто бороться, бороться за жизнь. которая меня никогда не радовала.
     Сколько я так пролежала? В бредовом сознании, в невозможности здраво рассуждать на такие деликатные и важные темы. Не знаю, мои ноги затекли, но я все же смогла вяло пошевелить пальцами. Отлично, теперь можно попробовать и большее.
Приподнимаясь в кровати я увидела его. Спящего, безмятежного - спокойного. Наверное, бодрствующего Майкла я никогда не любила так сильно, как этого. Не было едких и хамоватых слов, вылетающих из его уст в мою сторону, он не глумился над моей очередной дуростью, он просто... просто был рядом, и я внезапно ощутила, как чувство благодарности наполняет мою грудь, отражаясь мягким полумесяцем улыбки на моих устах. Забавно, я все еще могу улыбаться.
     Но воспоминания о происходящем быстро накрывают меня шумной, тяжелой волной, заставляя буквально выкрикнуть его имя и вопрос о ребенке.
     Мои пальцы сжимают светлую простыню,я ощупываю свой живот - колыбель для нерожденного дитя и ругаю себя, ругаю по чем свет стоит, осознавая, что на свете не существует большей идиотки и дуры, чем всем известная Скарлетт Стоун. Я не имею никакого права поступать так с ним, он ни в чем не виноват - не виноват в том, что ему досталась чокнутая и закомплексованная мать, что его отец бросил его как только узнал о его существовании. У малыша никогда не будет нормальной семьи, этого наказания вполне достаточно. Я не должна была лишать его еще и жизни.
Слова брата меня успокаивают, ему пришлось повторить успокаивающие факты трижды, пока шок не отпустил меня, заставляя расслабиться и откинуться на подушку.
     - Слава Богам. - Смешно. Я бы посмеялась над собой, если бы наблюдала происходящее со стороны. Серьезно. Малолетняя девчонка бесится с жиру, в который раз танцует на острие ножа, и вдруг вспоминает о том, что теперь на ее плечах мертвым грузом устроилась ужасающая ответственность, которой, она, на удивление, была рада. Снова улыбка, и смех и грех, даже мысль о том, что возможно теперь меня точно загребут в психушку или лишат родительских прав заставляла меня беззвучно ухмыляться. Главное, что все хорошо. Возможно, может быть, этот младенец научит меня быть более трезвой и разумной. Научит меня жить.
     - Телка в костюме? Мой врач? - в своей мнимой эйфории, радости я совершенно забыла о том, что нахожусь не одна. Майкл гневно смотрел на меня, и единственным моим желанием сейчас было - провалиться сквозь землю. Я знала, ожидала, что сейчас на мою голову посыпятся вопросы, отвечать на которые мне совершенно не хотелось. Причины моего поступка слишком туманны и непонятны, чтобы называть их вслух. И нет, я поняла это не только сейчас, я понимала это изначально - но женская дурость, мое личное безумное сумасшествие не давало мне покоя - словно прыгнув со скалы я смогу что-нибудь изменить.
     В прочем, этот мой прыжок действительно заставил мои мысли перевернуться. Буду надеяться, что этого эффекта мне хватит надолго, что его будет достаточно для того, чтобы не плясать отчаянное танго с Люцифером вновь.
- Это ты привез меня сюда? - игнорирую его вопрос, опуская взгляд и смущенно потирая запястья. Касаюсь пальцами свежих швов, спрятанных под стерильной повязкой. Изучаю множество трубочек, подсоединенных к моим венам - словно я нечто инопланетное, словно я не существую в реальной жизни. Неприятно. - Как... Как ты нашел меня?
     Это кажется невероятным. Мы никогда не были заядлыми любителями семейных посиделок - мне казалось, Майкл давно вычеркнул меня из своего списка людей, с которыми ему нравится часто видеться. Мы не созванивались, не писали друг-другу глупых сообщений, мы могли не видеться годами и не слать весточки, а затем столкнуться в переходе или на пороге собственной квартиры, и осознать, что до сих пор близки, как никто другой. Не уверена, что мне хватало тех редких встреч, которые мы часто сами портили громкими и импульсивными ссорами. Так же, как не уверена в том, что могу поверить в то, что Майклу не все равно. Это... Нет, это не может быть правдой.
     - Не говори отцу, пожалуйста. Он, конечно, вряд ли спросит обо мне, но все равно. - пауза. Неловкая пауза, я не знаю что сказать, просто отворачиваюсь от его пристального взгляда, полная решимости не затрагивать тему, не говорить о том, почему я здесь оказалась. - Ты давно здесь? Со мной все будет в порядке, тебе не обязательно оставаться. Со мной все будет в порядке, я обещаю.
У него наверняка достаточно своих дел, вместо того, чтобы сидеть сутками напролет у постели непутевой младшей сестры.

+1

7

Уже здесь в больнице мне дали хирургическую футболку (или как это херь называется?), до этого я не замечал отсутствия какой-либо верхней одежды и даже как-то не сразу понял, когда мне протянули кусок ткани с какими-то успокаивающими речами о том чтоб я присел  и все будет в порядке и, может быть, Вам нужен психолог? Сами катитесь к своему мозгоправу – проорал я в ответ, но шмотье взял, так как внезапно до меня дошло, что светить своим торсом круто перед телками где-то дома, а здесь это выглядело так будто у меня эксгибиционистские наклонности. Натягивая на себя футболку, вдруг заметил, что джинсы и кеды все в крови. Опять заездила челюсть. Зачем, Скар, зачем? – еще один мысленный вопрос самому себе. Еще одной волной чувства вины захлебываться было так же тяжело, как и осознанием того, что это была ее кровь. Я был виноват в этом. Я не знал, что с ней происходит. Я даже подумать не мог. Жил в своем мире – празднике, притворяясь счастливым и слепо считал, что у нее-то точно все в порядке. Это же Скар – пробьется. Это у нее хватило смелости пойти против семьи и стойко выдерживать любые разговоры с отцом. Сделки с дьяволом – это по моей части, это я все время прогибался для того чтоб меня попросту оставили в покое, она же – ровно держа спину шла своим путем. Оказывается, я ни черта не знал о ней. Ни черта.
- Да, я. – глухо практически на автомате, чтоб не вспоминать еще такие живые события этого вечера. Не знаю, как на нее злиться сейчас. И вроде понимаю, что ей нужно вставить мозги обратно в ее черепную коробку, но с другой стороны – попозже, потом, когда она будет дома, когда ей станет легче. Я смиренно проглотил проигнорированный ею мой вопрос. Пусть будет так. Гнев не был подавлен, но заткнуть себя я сумел.
- Он уже едет сюда. Ты забыла, что ты Стоун?
Нет, не потому что Стоуны сплоченная семья. Нет, не потому что он о ней беспокоится. Нет, даже не для того чтоб узнать жив ли его внук. Просто кто-то обязательно уже проболтался прессе о пациентке. Так бывает всегда, когда у тебя фамилия одного из самых известных горожан. Я хотел бы ошибаться, я даже уверял бы себя в том, что люди не такие уж уроды, чтоб о подобном трепаться, но факты опережали все мои оптимистичные мысли. Естественно журналюг я не видел и уж тем более ко мне не допустили никого, кто бы мог хоть слово из меня вытянуть. Зато я получил звонок от ассистента отца. Он сообщал о том, что “мистер Стоун, осведомлен о случившемся и в скором времени отправится в больницу, чтоб решить все вопросы”. Его величество даже не имеет времени на то, чтоб лично позвонить сыну – чтобы не случилось, эта кривая субординация сохраняется. Мы чужие люди – это подчеркивалось всегда и будет в будущем, я не сомневался. В любом случае как раз до тех пор, пока мы не сдадимся. А сдаются все – любимейшая фраза нашего обожаемого отца.
- Но, может быть, тебе повезет, и он просто поговорит с врачами и журналистами. – Останавливаюсь, натягиваю ироничную усмешку. - Или только с журналистами.
Не знаю, стоит ли добавлять ободряющие какие-то слова. Все же не до конца понимаю ее страх того, что его величество узнает. Ничего он ей в таком состоянии не сделает, по крайне мере сейчас уж точно. Что будет потом – другой вопрос. Но неужели она настолько наивна, что считала, будто он никогда об этом не узнает? Вроде не маленькая уже – должна понимать, что наверняка за ней ведется слежка и удивительно здесь только одно – что нашел ее я, а не какой-нибудь частный детектив или того хуже – госслужащий, полицейский или мудак из охранной службы. Тот, кто не подчиняется правилам, еще не значит - свободный. Но время ли сейчас ей это объяснять? Конечно, нет.
- Притворись, что спишь, когда придет. – Внезапно опять мне кажется, что мы просто все еще дети. Я старший брат с ветром в голове, она младшая дочь, провинившаяся за какое-то баловство. И вот сейчас я подсказываю, как надо выходить из ситуации что делать, чтоб не получить. Как было бы хорошо, если бы не было на самом деле колючей реальностью. У нас больше этого нет, только осколки, да давящая на мозги полнейшая тьма впереди.
- Я привез тебя сюда и не покидал больницы, пока здесь врачи спасали твою хрупкую задницу. И не говори мне ерунды в стиле – иди домой и прочую хуйню. Я не послушаюсь. Да и… - я беспокоюсь о тебе. Но вместо этого: – Если я буду здесь – смогу от тебя отвернуть волну гнева на себя. Вот уж что у меня получается, так это злить нашего папашу.
Искупал ли я подобным образом свою вину? Нет, я не верю в искупление. Я просто знал, что сейчас мое место здесь. Просто здесь и все. Мне было плевать на свою усталость и некое нервное истощение, я даже не замечал по сути этого. Я спокойно опять погрузился обратно в кресло, вальяжно закинув ногу на колено и приняв ленивую горбатую позу.
- Давай сходим как-нибудь в дельфинарий или куда ты там хотела со мной в восемь лет? – перед смертью матери – опять не добавил, опять проглотил. Я не о том сейчас. Я о том старом обещании, которому никогда не придавал значения, а тут вдруг, даже не глядя на нее – вдруг вспомнил, наблюдая за тем, как за окном ветер колышет деревья. Утро было паршивое – ветреное. Я думал о том, что никогда не поздно выполнить то, что пообещал еще сто лет назад.

+1

8


     Очередной нелепый кадр моей никчемной жизни. Замедлим съемку - рассмотрим эту сцену более критично и разборчиво, попытаемся не упустить ни одну деталь, которая в очередной раз докажет о том, насколько жалкой и мерзкой может быть Скарлетт Стоун, когда совершенно забывает о прописанных в ее биографии и личном деле правилах приличия и хорошем воспитании.
Снова сорвалась с катушек - рванула с разбегу в самое пекло - заскучавшая принцесса, которой совершенно нет дела ни до кого, кто находится в ближайшем радиусе ее эгоистичной души. Ничтожество. Сидит на кровати, сжимает в мертвецки бледных руках накрахмаленные простыни, хватается пальцами за едва округлившейся живот, задает эти идиотские вопросы о ребенке - словно ей действительно есть дело до его состояния, до его существования, существования с ней. Отблески слез, как отблески изумрудных сережек, что некогда сияли в ее ушах. Она вся - сплошное сияние дорогих украшений, благополучия, богатства во всех его проявлениях. Кого она пытается обмануть этими жалкими всхлипами, виноватыми взглядами в пол, молчаливым, стыдливым присутствием в холодной палате? На данный момент ее явно больше волнует едкий запах хлорки, ударяющий в ноздри, нежели то, что прекрасная во всех отношениях жизнь ее катится в самое пекло. Пусть поднимет руку тот, кто действительно верит в этот концерт? Бедняжка Мэтью, совершенно запуталась, окончательно сбрендила, наивно надеясь на то, что очередная попытка попрощаться с жизнью наконец заставит близких обратить на нее внимание. Желание быть всегда в центре внимания, быть этим центром, привлекать чужие взгляды...
     Но насколько бы лживой и неправдоподобной казалась эта ситуация со стороны - в действительности чего мне хотелось сейчас больше всего на свете - оказаться одной. Выгнать взашей Майкла и его чувство сострадания и жалости ко мне - послать к хуям подальше, поглубже, пожестче - чтобы он валил на хер из моей жизни и больше не появлялся в ней таким неподобающим образом. Злость, гнев, ненависть. Не к нему, к самой себе - никто не должен видеть и знать мою истинную натуру - жалкой, потерянной девчонки, которая старательно пытается вылечить свою падшую душу алкоголем. Думаю, если бы во мне не таилось семя Митчелла - именно так бы я и сделала. Надралась в ближайшем пабе, затем возвращаясь домой по темным улицам ненавистного города. Туфли в руках, босыми ногами по грязной мостовой - забыв про идеальную прическу, аккуратный макияж и возможность попасть в объективы фотокамер. Я давно забила на свою репутацию, давно не думаю о том, как осудят и оговорят мой очередной поступок. Я не чувствую себя частью семейства Стоун. Я Скарлетт, потерянная и одинокая, и присутствие родного брата здесь, у моей больничной кровати не вселяет в мою душу никакого ощущения семейной идиллии. Вот это настоящий фарс.
     - Как - уже едет? - ошарашенная этой прямой новостью, я встрепенулась. Нашла в себе силы подняться на локтях - распахнутые от ужаса и страха глаза, дрожащие руки, ногами ищу выход из этой бесконечно длинной постели - плюю на многочисленные трубочки и провода, срываю с груди никчемные присоски, пока кубарем не сваливаюсь на пол, совершенно лишенная сил подняться снова. Я слаба, не только физически, но и духом. В носу свербит, к горлу подкатывает этот горький, сухой комок. Слезы. Я недовольно всхлипываю, когда брат грубо подхватывает меня на руки, заваливая обратно в постель. Как мешок с дерьмом, ей богу. В прочем, лучшего отношения я сейчас не заслуживаю. Возможно, я сама поспешила свалиться из его объятий, чтобы не слишком привыкать к его родственной любви. Ощущать кожей чужую заботу было худшим для меня испытанием.
     Но я не хочу умирать. Все таки эгоизм берет верх, и эта идея, эта новость, эта мысль проясняется в моей голове все больше и яснее. Не хочу - даже мое никчемное существование, серое, блеклое - ничто по сравнению с теми муками ада, что для меня подготовил Люцифер. Я с трудом верю в загробный мир, в бога, в прочие повести о великом спасении, но даже маленькая, ничтожная возможность оказаться в вечном пленении горящего котла мне совершенно не льстила.
     - Мне повезет, если у него будут дела гораздо важнее сбрендившей дочери, и он отправит вместо себя какого-нибудь официального представителя. - Такое возможно - хочется верить, что в Максвелле на ночь глядя вдруг не проснется любящий отец, и он не зажелает видеть в таком отчаянном состоянии свою дочь. В прочем, наша ссора, которая длится уже без малого больше года, должна отразиться в его сознании. Надеюсь, очень надеюсь, что он не захочет меня видеть вновь. Главный позор семьи Стоун. Не Майкл, не Малькольм - Скарлетт, которой не посчастливилось родиться девочкой, да и еще такой строптивой и непослушной. Мой развод с Брауном окончательно поставил крест на крепких семейных узах, моя беременность неизвестно от кого точно заставила отца вычеркнуть меня из всех завещаний.
     - Мне лучше уйти. - Снова скидываю с ног простыни, трепыхание загнанной птицы в захлопнувшемся капкане. - Я хочу домой, мне здесь не нравится. Давай уйдем. - жалобная моська младшей сестры. Только сейчас, бросив на Майкла отчаянный взгляд я почувствовала его волнение. Дикое, горячее, гневное. Он мечется по палате из угла в угол, пытается говорить спокойно - но все его повадки, движения, то, как он нервно сглатывает после каждого произнесенного вслух предложения выдавали его с потрохами. Ему есть до меня дело - и эта мысль жалила в самое сердце. Сгораю со стыда. Покрываюсь алой, пурпурной краской, разочарования своим поведением отворачиваюсь на бок, зарываясь в жесткие подушки.
     - Не смотри на меня. - глухой голос, мои слова тонут в перьях, точно так же, как я тону в море стыда и внезапно проснувшейся совести. Он нашел меня, протащил меня через ад, находился здесь, переживал - а теперь получает в ответ такое свинское отношение. Но я не способна на другое - мой брат давно выбил из меня ванильную дурь с желанием обнять и расплакаться в его плечо. - ИДИ ДОМОЙ. Черт возьми, просто уйди от сюда, понял? Хватит, все, я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Я привязана к этой чертовой койке, у меня нет сил даже дойти до туалета - со мной ничего не случится, уходи.
Истерика, женская, искренняя, настоящая. Вырывается наружу, скатываясь по горящим щекам тонкими линиями холодных слез. Я кричу на него, что есть сил - кидаю в его сторону подушкой, но мой снаряд не пролетает и полпути, приземляясь о мои колени. - Прошу, не надо. Я это заслужила, не надо отговаривать меня перед отцом. К черту это, пошло все к черту, лучше уже все равно не будет.
     Снова в подушку. Сложно дышать, но я зарываюсь в нее сильнее, пытаясь заглушить свои глубокие всхлипы. Нервы на взводе, моя чаша терпения и выдержки разбита, осколки все еще кровоточат под белоснежными повязками на моих запястьях. Сколько времени прошло с тех пор, как мой голос надрываясь изучал каждый угол этой жалкой палаты, пытаясь достучаться до здравого смысла старшего брата. Я никак не могла успокоиться, найти ту золотую середину, когда мы сможем поговорить нормально. Ну или же когда наше молчание излечит и прогонит давние обиды друг на друга. А затем его голос, свободный, звонкий, неожиданно громкий после длительной паузы. Дельфинарий.
     - Что? - я повернулась не сразу, чуть озадаченная столь неожиданным предложением. Затем усаживаюсь на колени, на самом краю кровати, на самом краю той пропасти, что была между нами. Мы словно чужие люди, которые по воле судьбы были вынужденны считаться друг другу родственниками. Но это не так - какими бы холодными мы не были, как редко не созванивались бы, виделись, поздравляли друг друга с дурацкими праздниками - мы были самыми важными и близкими людьми во всем свете. Он был для меня всем, в те самые восемь лет я не думала, что существует человек лучше, чем мой старший брат. Смелый, свободный, отчаянный. Он мог все, он может и по сей день. Он может быть плохим, может быть самым черным и отвратительным человеком в городе, быть тем, кому никто и никогда не будет рад - но в моем восприятии... в моем восприятии.
И я падаю вперед, обнимая его за талию, зарываясь носом в синюю хирургическую рубашку, такую смешную и нелепую, непривычную на его мажорском теле. Обнимаю крепко, скатываясь коленями с края постели, но не обращая на это никакого внимания.
    - Прости. - приглушенный шепот, еле слышный - от моего нежелания произносить это слово вслух. Но прости. Прости, что не оправдала твоих ожиданий, что не осталась все той же светлой и идеальной Скар, без проблем, без бед и разочарований. Прости, что я так же жалка и ужасна, как каждый в нашем семействе. Я не справилась. Я вляпалась по уши в дерьмо, и я не могу из него никак выбраться. - Мы найдем другую альтернативу дельфинарию. Лучше ты научишь меня кататься на своем Харлее.

Отредактировано Scarlett Stone (2015-07-02 22:05:47)

+1

9

---------
  Официальная от и до блондинка стояла на лестнице возле больницы. Черты ее лица были все еще идеальными, хоть и первые признаки старения, пресловутые морщины, сдавали ее с потрохами. Но, пожалуй, ее это не портило. Донна была хороша собой и в свои сорок с чем-то.
  Возле нее, с довольно напыщенным видом стоял мужчина, за 50-сят, в хирургической форме и белом халате поверх нее. Вид у него был такой будто только что он провел операцию по пересадке мозгов, первую в мире, завершившеюся полным успехом. Его гелиевая укладка поредевших волос сияла лоском и показывала как сильно его травмировало то, что он таки не нашел философский камень.
  Мэра города Сакраменто видно не было.
  Я натянул бейсболку еще сильней , мог бы полностью ею закрыть свое лицо – закрыл бы. Вместо этого на глазах очки-авиаторы, а на щеках щетина. Я был похож на скрывающуюся в Лос-Анжелесе звезду Голливуда, которая пошла за тестом на беременность и не хотела чтоб ее увидели фотокамеры.
  — В следствии кишечной инфекции неизвестной на данное время этиологии… — доносился громкий уверенный бас врача, который никакого отношения к лечению Скарлетт не имел. Он кажется главный здесь в терапии и каждый день проводит в тяжелой борьбе с бумагами, а не болезнями. Но выглядел внушительно. Ему кто халат томатным соусом забрызгал, сымитировав кровь – было бы в целом идеально. Но не додумались как-то.
  — Общее состояние средней тяжести, но усложняется в виду… — я слушал его отрывками, время от времени просто отвлекаясь. Здесь в тени от солнечного внимания журналистов, я имел возможность просто наблюдать и не обременять себя деланием вида, что я все слушаю и все подтверждаю.
  На мне была свежая футболка (с изображением кактуса и надписью - Канзас) и темно синие джинсы, мне подвезла их Донна. Я хотел с ней поговорить, но так и не получилось – только я кое-как привел себя в порядок, ей пришлось отлучиться сюда – ведь непосредственно разговоры с журналистами были ее целью визита сюда, а не помощь мне с одеждой.
  — А когда можно будет услышать непосредственный комментарий от мэра? — журналистка из наиболее популярного телеканала в Сакраменто, оттолкнув локтем свою конкурентку пробилась в первый ряд и протянула свой микрофон, успев еще произнести вопрос, камера поймала прямым планом лицо Донны. На нем читалась одна лишь уверенность и некая ожидаемость подобного вопроса.
  Стоит заметить – меня ответ тоже интересовал, хотя я и понимал, что ничего конкретного она журналистам не скажет. Об этом надо говорить с ней лично.
  Я ожидал, что отец появится. Я даже приготовил пару финтов, чтоб отвлечь его внимание от Скар. После того как я уговорил сестренку  хоть немного поспать, перед этим  солгав, что уйду домой тоже отдохнуть – я пошел ждать его у входа в отделение, заливая в себя дозу кофе и энергетика, который к своему удивлению нашел в магазине на первом этаже.
  Но он не пришел.
  Прибыла Донна с подручным псом Мартином. Передали мне одежду, побеспокоились о моем самочувствии. Мартин вытянул язык, чтоб лизать мне задницу, мне пришлось ногой заталкивать его обратно ему в рот.  С Мартином у нас вообще не залаживается. Не зря я жду Донну, пока тот спокойно расхаживает по больнице и мог бы поведать мне всю информацию сам и даже со щепоткой комплиментов и добрых искренних (!) слов в мою сторону.
  — Господин Стоун, глубокоуважаемый мэр нашего города, — я чуть было слюной не поперхнулся. Ну, надо же, надо же. Глубокоуважаемый! Ладно, это не ее вина, даю ногу на отсечение – его личное пожелание. Странно, что он еще до этого время какого-нибудь себе титула не купил – глубокоуважаемый граф фон Стоун – красиво-то как! — Отбыл с визитом к сенатору Калифорнии из-за проблемы развернувшихся пожаров на востоке штата… — понятия не имею правда ли это. Может быть, он со шлюхой где-нибудь на Карибах и прилететь не успел, а может и вправду на встрече с сенатором. Что одно, что другое было совершенно в его духе – променять внимание к детям ради очередного глотка славы и пачки Виагры.
  — На этом, я думаю, мы закончим.
  В этот момент кто-то из операторов вдруг стал пальцем показывать в мою сторону.
  Ну я и идиот. Надо было остаться в больнице, а не строить из себя шпиона.
  — Мистер Стоун, как вы прокомментируете слухи о том, что Ваша сестра пыталась покончить с собой? — все та же активная журналистка с идеально ровными зубами и огромным орлиным носом подбежала ко мне первая.
  Так хотелось послать их далеко-далеко в Гималаи, травку жевать.
  — Без комментариев.
Вежливо, не выдавая даже тени эмоции на лице, быстрым шагом продавливаясь вперед к дверям. Вдруг большой мощный мужик отгораживает меня от вспышек фотокамер. Донна послала подмогу – большой Боб знал свое дело.
  — Без комментариев — повторил я еще раз, когда какой-то журналист весьма грубо отозвался о Скар, это их методы. Это их методы. Это их методы. Хотелось вмазать по их методам.
  Такая нужная дверь уже была близко. Еще раз повторив все ту же фразу, я нырнул внутрь. Донна стояла с недовольным видом – она была против моей идеи подышать воздухом и сейчас все в ней кричало – я же говорила.
  — Где отец? — проигнорировав  все, я задал так интересующий меня вопрос. — Где отец? — еще раз повторил, когда понял, что Донна решает врать мне или говорить правду.
  — С Джессикой на Бали. Он уже летит…
  Кто бы мог подумать.
  Я сажусь на скамью. Впервые мне мой организм напоминает, что не спал уже две сутки – голова начинает кружиться и мысли все не складываются в одно. Мои ладони проходятся по лицу, так и застываю на несколько секунд.
  Ничего, Скар, мы прорвемся и без него.
  Мы прорвемся.

Отредактировано Michael Stone (2015-09-06 11:49:30)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » shame