В тебе сражаются две личности, и ни одну ты не хочешь принимать. Одна из прошлого...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Happy? Birthday...


Happy? Birthday...

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

12 ноября, утро
Морт и Наташа
Дом Морта

http://99px.ru/sstorage/56/2013/06/image_560206131425216198323.gif

0

2

- Ну Леона, ну пожалуйста!
Да кто бы знал, каких усилий мне стоит сейчас раздобыть дату его рождения! Это он обо мне знает, у него агентурная сеть, еще какие-то неизвестные простым смертным шпионские штучки, все дела. Бонд, нафиг. Джеймс, нафиг, Бонд! А у меня только Леона, которая, не смотря на всю нашу взаимную симпатию, наотрез отказывается говорить мне, когда у Морта День Рождения. Поясните вы мне, наконец, кто-нибудь, почему из этого нужно делать такую тайну? Можно подумать, все испугаются и убегут, узнав, что мистеру Эддингтону такого-то числа такого-то года исполняется энное количество лет!
- Ладно-ладно, но это в последний раз.
- Ну конечно. - Да-да, конечно, в последний, ага. Ровно до следующего раза. Потерпи милая, возможно, через годик, уже некому будет выпрашивать у тебя адреса, пароли и явки...

Зато в интуиции мне не откажешь - я задалась вопросом, а когда, собственно, мне вообще нужно его поздравлять, буквально несколько дней назад, и, как оказалось - не зря. Вчера, после долгих уговоров, Леона сжалилась и сказала, что праздник у него... та-да-да-дам! - сегодня. И это за день до моего развода...
Впрочем, вот это-то, как раз, очень, очень хорошо! Это значит, что полкило шоколадного мороженного, слезливая мелодрама про подростков, больных раком, которую я пересмотрела уже раз восемь наравне с "Достучаться до небес", да еще бутылка мартини - не дождутся меня в полупустом, так и не до конца отремонтированном доме. Подарком я озаботилась заранее, хотя до сих пор сомневалась в том, что он придется другу по душе. Сегодня же мне предстояло этот подарок правильно преподнести.
Почему, интересно, я так переживаю на тему этой и без того не круглой даты, которую Морт если и не пытается скрывать, то уж точно не афиширует? Ответ довольно прост - я боюсь, что не успею поздравить его с еще одним Днем Рождения. Возможно, у меня на это будет всего один шанс в жизни.
В любом случае, в первую очередь нужно добраться до самого Эддингтона, который в свой праздник предпочел не появиться с утра на работе - это я уже успела проверить. Впрочем, долго искать не стоит. С вероятностью девяносто семь процентов он дома. Еще три процента остаются на неизвестные помещения в компании неизвестных личностей. Я предпочитаю не учитывать эти три процента.
И я не ревную!
Ну... может только чуть-чуть.
Ай, да просто сегодня, в этот день, я хочу быть рядом с ним. Буквально два дня назад он меня чертовски напугал очередной своей экстравагантной, а главное - весьма травмоопасной выходкой. При всей моей любви к сеньору Монтанелли, мне хотелось свернуть ему шею голыми руками ровно с той минуты, как я узнала, что Мортимеру досталась пуля, предназначенная дону. Это происшествие еще раз убедило меня в том, что мне жизненно необходимо хоть раз успеть поздравить друга с праздником. И именно поэтому я битый час потратила на поиски ключей от его дома, которые так и не удосужилась отдать после выписки и той шпионской миссии. Это я хорошо придумала - забыть о них до сегодняшнего дня. Ай да я, ай да молодец.
"Итак, готова?" - стою и рассматриваю первое препятствие на пути к имениннику. Ворота. Довольно новые. Морт поставил их после того случая, когда я пробралась к нему в дом в первый раз. Разумная мера, но вот ведь незадача - у меня есть ключи. Тихонько отпираю замок и проскальзываю во двор. Все то же запустение. Ни намека на то, что за заросшим садом кто-то ухаживает. Кроме, пожалуй что, лопаты с уже подсохшими комьями грязи, прямо у входа в дом. Дом, к слову, тоже не сильно изменился - снаружи все тот же особняк из детских сказок с элементами ужасов. Внутри все тот же беспорядок и разгром. Судя по всему, Морт забил на столь неблагодарное занятие, как приглашение на работу новых горничных. Под ногами хрустит какое-то стекло, в углах пыль. И опять темно, как в аду для слепых. А еще тумбочка, мать ее, у него стоит не по фэн-шую! - матерюсь сквозь зубы и морщусь от боли в ноге, все больше склоняясь к тому, что, похоже, жертва моего праздничного настроения все-таки не дома, а где-то еще. Но надежды не теряю, продолжая продвигаться вглубь помещения. А вдруг?
Мне везет. Я нахожу тело там, где и в прошлый раз. Нет-нет, тело живо, хотя и выглядит весьма потрепанным. Я замираю в паре метров от "царского" ложа, склонив голову к плечу и вглядываясь в такое родное, и в то же время совершенно незнакомое лицо. Кожа бледная, какого-то нездорового оттенка. Волосы падают на глаза, но жутких синяков от недосыпа не скрывают. Впалые щеки, дыхание поверхностное и тяжелое. Да, парень, ты выглядишь еще гаже, чем тогда, когда я потащила тебя на пляж... Ну что, дубль два?
Но вместо того, чтобы, как планировалось, громко заявить, мол дескать: "Хватит спать, пора на подвиги!", я тихонечко, с каким-то щемящим чувством подхожу ближе и опускаюсь на край кровати, все так же глядя на Морта снизу вверх.
Если кто-то когда-нибудь спросит меня - как выглядит спящий гангстер и опасный преступник международного масштаба, я отвечу, что он выглядит, как уставший ангел, где-то по рассеянности позабывший свои крылья...
Аккуратно опускаюсь, ложась рядом, медленно протягиваю руку и убираю упавшую на закрытые глаза чуть выгоревшую прядь. Зрачки описывают круг, ресницы вздрагивают и лениво-дремотно приподнимаются. Я не могу сдержать улыбки.
- Доброе утро, соня. С Днем Рождения...

+1

3

Бесконечная череда лиц, характеров, образов, обликов - масок, какими иными словами ты не пытался бы их перед собой оправдать - как насквозь пропитанная нервозностью, усталым запыхавшимся бегом, скачкой перед часовым механизмом на бомбе, которая разнесет весь твой мир вдребезги, череда перемен, изменений, интриг, обмана, откровенной, в общем-то, лжи.
Лампа перегорела, перебой на станции, монстры идут сюда. Они скоро съедят мое сердце изнутри, напялят освежеванную кожу на себя, будут пить моим горлом и смотреть из моих глазниц... старик Стивен Кинг хорошо это знает. Они его съели еще в детстве. Меня чуть позже, но это уже безо всякой разницы.
У человека бывает множество способов, возможностей и, главное, причин для того, чтобы измениться раз или изменяться постоянно. Чаще всего человек по имени Мортимер Эддингтон был готов меняться именно в присутствии женщин, которых в его жизни всегда было много.
Несколько лет назад он приехал в Сан-Франциско с одной только целью, полной безрассудного риска и какого-то надломанного, детского упрямства, испокон веков ведущего человека к непоправимым ошибкам: он преследовал свое нелепое желание встретиться с женщиной, которая когда-то, почти сорок лет назад, произвела его на свет в местном родильном доме и нарекла ненавистным именем, дала ненавистную судьбу. Теодора. Оценщица ювелирных изделий. Напыщенная старая сука. Он подошел к ней на улице, попросив закурить - к своим годам женщина не бросила смолить те отвратительные вишневые сигариллы, к которым пристрастилась после рождения первого сына. Затем он спросил у нее время. Наконец, уточнил, как лучше будет добраться до цветочного магазина на Дюбус-авеню и пожелал ей самого хорошего дня. Узнала ли она его? Способности человека, подогреваемого страстным желанием, поистине безграничны: всемирная сесть интернет полна бесчисленного множества мануалов для тех, кто хочет самостоятельно и в домашних условиях научиться пользоваться театральным гримом, а магазины ломятся от силиконовых деталей для наиболее качественно проработанного образа, однако всего этого ему не требовалось. Рука итальянского хирурга сработала настолько складно, что родная мать не узнала бы его, даже подставив рядом две фотографии. Форма губ, носа, ушей, новые зубы, овал лица... Голос? Чтобы изменить свой голос и манеру произношения, достаточно сунуть за щеки тугие ватные тампоны или сбрызнуть на корень языка крепким анестетиком. Ему хотелось увидеть эту женщину в последний раз и забыть, наконец-то избавиться от всего пчелиного яда, которым она потчевала его с самого детства. Мать-кукушка. Он не испытал к ней никакой любви, никакой жалости, никакой привязанности. Эта женщина стала для него чужой. Он изменился не ради нее, не из-за нее, но все-таки изменился до полной неузнаваемости, потратив на это немало времени, денег и здоровья. Пожалуй, эта перемена была самой сильной из всех, что когда-либо с ним происходили.
Два года назад он был готов поднимать все свои контакты, трепать за горло тех полицейских, до которых хватило бы длины рук дотянуться, рвать удила, лишь бы добраться до той единственной женщины, без которой не видел своей жизни. Так ему казалось. Но, в действительности, так ли уж нужно было ему вновь сблизиться с женщиной, которая так искренне верила в то, что он, моральный калека, сможет измениться? Она верила, что есть такая хрупкая субстанция, как любовь и она делает с людьми удивительные вещи: тот, кто вчера ходил по улице с парабеллумом в одночасье сменяет его на лакированную трость и делает своим смыслом жизни ту самую единственную, ради которой он изменился. Он не изменился и, возможно, это была самая большая ошибка в его жизни. Или ошибкой была бы встреча, та, которая состоялась бы, не успей его отговорить самый верный из былых товарищей, к голосу которого он прислушивался даже чаще, чем к голосу собственного разума? Но, в любом возможном случае, он, не изменившийся ради нее тогда, изменился без нее теперь. Безумная влюбленность осталась за пределами нового мира, в котором больше не было места ни любви, ни привязанности, ни какой-то другой женщине, которая могла бы скрасить его быт. Изменение, потребовавшее огромного нервного вложения и недюжинной силы воли. Весомое. Тяжкое.
Разделение прошлого, настоящего и будущего.
Лиловые мшаники, тростники, тамариски.

Четыре с лишним года назад к нему на работу пришла устраиваться пламенно-красная женщина, с порога заявившая о собственной неприступности для его мужского естества, но с готовностью согласная бросаться в любую по сложности работу. Бесконечные проверки, череда подстав и практически невыполнимых задач, и все ради того, чтобы в один из дней обратиться к ней коротко и мягко «Лео», не боясь, что хоть одно слово из черных документов выйдет за пределы стен его офиса. Леона умела держать язык за зубами, а руку на пульсе. Неделя молчания вдвоем, короткие отблески огня за решеткой, постоянные дожди и тлеющие спирали от комаров, удушливый запах - она привыкла приходить в его дом, как свой, а он научился доверять ей. Для этого пришлось переступить через себя и изменить свои взгляды на новую жизнь. Изменение, последовавшее за изменением, которое неизбежно следовало из другого, самого первого, изменения. И, все-таки, он ничего не мог ей рассказать полностью. У него была неплохая интуиция и нельзя было посвящать Леону в свои дела больше, чем это уже произошло. К счастью, она знала необходимый мизер, вишенку на торте, но и этой вишенки хватило бы, чтобы ее респектабельный предки перевернулись в добротных дубовых гробах. Но на протяжении стольких лет эта женщина была ему гораздо ближе многих.
То, что не объясняют словами. Нет такой буквы в моем алфавите.
По логике вещей - по здравой логике вещей - уже тогда нужно было все бросать, скрываться, убирать перископы, ложиться на илистое дно, закапываться в него, как плоская рыба барракуда. Техника безопасности.
Просто не знаю, как объяснить тебе, Морти.
В таком случае нет никакого драйва. Пластиковый евростандарт, скучный, офисный, прописной. Нечем жить.
Смотаться в Эквадор или на Гонолулу.
Чтобы много выиграть, нужно все потерять. Гамбит.
Поэтому я кружил по мокрым пустошам средней полосы Америки, зная, что скоро меня ждет арест.
Долгий белый шум. Он заснул всего час назад, снова начав мучиться бессонницей, как мул оводом в жаркий день. Говорят, что от бессонницы не умирают. Бессонница - это просто симптом. Дело не в ней. Попытайтесь понять, что у вас не в порядке. Прислушайтесь к своему телу. Прислушайтесь к своему разуму. Выпейте две таблетки амобарбитала. Или забросьте в стакан с водой капсулу пентобарбитала. Капсулу туинала. Таблетку секонала. Сине-красный туинал, малиновый как помада секонал.
Подсознание - это отличное место, где можно прятать самые разные вещи. Названия таблеток от бессонницы и кровопотери, номер банковской карты и код от нее, название любимого блюда и любимого ресторана, в котором его готовят, остановку общественного транспорта, рядом с которой стоял твой первый дом, место, где зарыт твой кот и имя твоей любимой женщины. Женщины. В его жизни было достаточно женщин, в компании с каждой из которых приходилось меняться. В какой-то момент он сказал себе «хватит»: сказал точно также, как говорил «умойся» или «ты плохо выглядишь, приятель» своему отражению в зеркале, глядя в свой собственный затылок. Бессонница. Час теряешь, час выигрываешь. La petite mort. Кажется, французы так говорят?
В доме было неестественно тихо, так, как редко бывает в жилом помещении, в котором находится его владелец. Наглухо закрытые окна и двери, задернутые шторы, выключенный свет, выдранный из розетки провод старого зеленого телефона, с которого снова начала облетать, как чешуя, краска, выкрученный на нулевое положение вентиль газа на кухне. Тихое дыхание спящего под двумя одеялами человека - в последнее время ему было постоянно холодно, благодаря чему аномальная жара прошла мимо него, обошла стороной, как прокаженного. Одно из одеял было зимним, таким, как укрываются ближе к Канаде.  На тумбочке рядом - успокоительное, снотворное, обезболивающее. Шприц и ампулы. Лазарет на выезде.
Наверное, он слишком устал - врачи не желали отпускать его из больницы, но он кричал, что нужно кормить кота, глупая причина, было кого попросить, но он практически сипел, потому что горло опухло и отекло из-за ранения, говорить невозможно, дышать и то с трудом получалось. Старый кот умер. Просто умер, еще до того, как он пришел домой, практически приполз, под завязку накачанный теми лекарствами, которые уже через неделю сажают печень, почки и желудок. Всасываются в кровь. Чуткий, тревожный сон не был свойственен ему в последнее время, однако в этот раз хватило одного осторожного прикосновения, чтобы мужчина вынырнул из мелководного дрожащего сновидения. Несколько секунд Морт лежал, как спал. На спине, с ошалелыми, лихорадочно блестящими глазами, как в малярии: пустой взгляд в потолок, рука на груди, пульс скачет. Отпустило. Отхлынуло. Так странно, что кажется продолжением одного из его кошмаров: вот, на подушке рядом, на этой бесконечно широкой кровати прикорнула светлой головой певчая птаха, и смотрит глубинно, из души, ясными глазами, словно сказать что-то хочет. Должно быть за окном утро или, может быть, пасмурный осенний день, а она лежит рядом, теплая, близкая, руку протяни. Так светла, наивна и чиста. Женщина, которую он любил? Женщина, с которой он был рядом? Женщина, которую он встретил случайно и из-за которой вдруг враз, вдребезги, в кровавые лохмотья и сколы разлетелась его, ставшая привычной, жизнь. Фатальная перемена, от которой уже никак не сбежать. Изменения, которых не ждал, а страшился. Изменения, к которым тоже можно привыкнуть, точно также, как и ко всем предыдущим. Изменения, которые способны войти в привычку точно также, как в привычку входит все, что причиняет вред.  Чужая жена, мать, мечта. Natalis Domini, Рождество, благословение.
Наташа, — голос сиплый, шея перетянута бинтами натуго руками расстаравшейся медсестры, которая приходила вечером и утром, чтобы поменять послеоперационные повязки. Сегодня она не пришла или, может быть, он попросту не услышал ни звонка от ворот, ни звонка на мобильный телефон. Мужчина повернул голову в сторону девушки, поняв, что еще не в состоянии перевернуться на бок, и приветливо, насколько миг при всем своем внешнем виде, улыбнулся. Несмотря на страшную болезнь, Наташа выглядела свежей, ясной, так, что можно было и забыть о том, что в ее голове сидит и работает адский механизм. И о том, что он ничего не сможет для нее сделать. На секунду лицо Мортимера помрачнело, между бровей пролегла глубокая морщина, но он сумел быстро взять себя в руки, чтобы осведомиться с интересом, — с Днем рождения?
Этот день праздновать доводилось редко. Ни в детстве, ни сейчас, эта дата его не радовала, но если Наташа пришла, то, значит, для нее двенадцатое февраля все-таки значило что-то большее, чем для него. Морту не хотелось думать о том, в чем причина. Ему казалось, что он знал. Трудно было думать о чем-то другом и с каждым днем его все сильнее и сильнее гложило состояние совершенно чужой ему женщины. Дошло вплоть до того, что на кухне к холодильнику были приколоты телефонные номера и электронные адреса врачей-онкологов. Китай, Германия, Япония - он хватался за специалиста, не взирая на цену, которую он мог выставить, но все заканчивалось только тем, что Морт собирал эти контакты и отчего-то не предлагал их Наташе. Наверное от того, что несколько врачей сказали ему о невозможности сохранить ребенка. Или от собственной трусости?
Спасибо, — ему хочется податься вперед и обнять Наташу, но вместо этого желания он остается лежать на нагретом месте, под двумя своими одеялами, в домашних штанах и майке, которые забыл переодеть, когда ложился. Следить за собой совсем не остается времени, когда занять неустанным бдением за другими, — я рад, что ты зашла.
Вот и еще один миг позади. И жизнь идет своим чередом. И в доме тихо.
Ему хотелось, чтобы Наташа спала рядом.
Это было глупое желание. Ты просто слишком долго был один и, стоило хоть кому-то проявить к тебе какое-то внимание, так ты сразу размяк.
Иди к черту.

Мортимер зашевелился, пытаясь сесть, и вскоре с трудом поднялся вместе с одеялами, и привалился спиной к стене. Простреленное плечо тоже было перетянуто так, словно медсестра желала превратить его в недвижимый кокон лишь из-за того, что ей не понравилась кровь, которую она увидела вечером. Швы держались плохо из-за того, что он слишком рано встал на ноги.
Как ты себя чувствуешь? — переезд - хорошая перемена. У него тоже есть земля, имение за городом, но в него нельзя привезти свои вещи, свое тело, своего приемного сына. Хотя бы просто потому, что ничего из этого в полной мере у него нет, — сделать тебе кофе?
Тебе ничего не светит, Морти.
Я ничего и не хочу.
Не строй из себя невинность, мать Тереза в шлюшьих тряпках!

В его голове тоже адский механизм. Свое острое осиное гнездо, в существовании которого он никак не может себе признаться. Наверное, оно тоже способно привести к смертельному исходу, если вовремя не спохватиться.
Никогда не праздновал это день нормально, — с тортом, шарами и свечами. Мортимер смотрит на Наташу и старается улыбаться, с такого расстояния ему даже не нужно щуриться, чтобы хорошо ее видеть, — не везло. А тут ты.
С ней тебе тоже не повезло.
Молчи. Тебя нет. Тебя я не слышу.

Сюрприз, да? — и он все-таки улыбается, кутаясь в своих одеялах, как во втором, третьем коконе, ведь его все еще знобит и нужно делать утренник укол антибиотика, чтобы не пропускать режимную дозу, но шевелиться нет никакого желания. Он чувствует себя достаточно сносно для того, чтобы ощущать уютное умиротворение рядом с Наташей.

+1

4

В старом сундуке, пересыпанные нафталином, лежат марионетки. Их тела тонки и суставчаты, как фигурки диковинных насекомых, одежды нелепы и ярки, а лица... Лица прописаны с любовью и тщением рукою художника-шизофреника. Их гримасы столь естественны, что человек, ненароком вглядевшийся в них во время представления, начинает испытывать некое гадливое удивление. "Это что же получается - они, как живые?" - невольно думает он, выходя из пропахшего потом и дешевыми духами маленького полуподвального зрительного зала. Нет, они как мертвые. Их глаза давно остекленели в вечной, непрекратимой загробной муке. Их лица - как глупая пародия на похоронные маски откуда-то из срединного Египта. Их лбы бледны и высоки, а волосы тусклы. Нет ничего страшнее кукольного театра.
В старом сундуке, пересыпанные нафталином, лежат марионетки. Одну из них мне сейчас болезненно напомнил Морт.
И мне вдруг стало страшно от этого похоронного символизма, с его куклами, странными именами и неясными образами. И сразу же меня окутало чувство стыда за свой собственный подъем, за прекрасное самочувствие, за краткое состояние ремиссии и за эти глупые мысли о каком-то там празднике, о каком-то там чуде.
"Знаешь, мне больно на тебя смотреть..."
Физически больно, как будто кто-то вгоняет мне фантомное шило прямо в середину грудины, ввинчивает уверенной рукой, намеренный, не иначе, подвесить меня на цепочке на шею, как я ношу подаренное тобою кольцо. Такую боль испытывают родные обреченных на смерть людей. Когда ты всем своим естеством хочешь помочь, но ничего, совершенно ничего не можешь сделать!
- Не поверишь, у тебя сегодня День Рождения, дружок... - И я все равно улыбаюсь. Чувствуя, как куда-то вверх и в сторону ушел какой-то особенный момент, который я теперь никогда не смогу вернуть, сколько бы я не тянулась к нему пальцами сквозь время и пространство.
Я смотрю на этого немолодого уже мужчину, испытывая какое-то странное щемящее чувство, болезненное и в то же самое время - волнительное до дрожи, электрическим разрядом пробегающей по пальцам. Я смотрю на то, как он тяжело приваливается спиной к стене, стесненный броней тугой повязки. Мне стоит немалых усилий не поморщиться от этой картинки. Если мне так плохо, так как плохо было бы сейчас той, кого он захотел бы назвать своей женщиной?...
- У меня все отлично, и кофе я уже пила сегодня... - И снова хочется добавить в конце фразы вместо эфемерного многоточия какое-нибудь мягкое и затертое "родной" или "милый", чтобы дать понять... Что? Пока сама не определилась.
И я смотрю на него снизу вверх, все так же лежа на боку на краешке его кровати, подперев голову ладонью, и все никак не могу понять, где та тонкая скользкая грань между веселым и немного чудаковатым Мортом и загнанным в угол, почти задавленным обстоятельствами, своей памятью и чужой расчетливой злобой Лемуром. Я хочу вернуть первого, вытянуть из этого адского болота, снова поставить на ноги, чтобы видеть его улыбку, дурачиться и говорить обо всем на свете, но первый без второго не существует ни вообще, ни для меня в частности. Я слишком быстро и слишком рано смирилась с тем, кто такой мой милый друг на самом деле.
А потом я просто выключаю мысли, приподнимаюсь, опираясь на ладони, и дотягиваюсь до его губ.
Где-то вдребезги разбивается здравая логика и осмотрительность, но до меня не долетает даже ее звон.

Когда я отстраняюсь, а это, кажется, произошло через долю бесконечной секунды, мое лицо не выражает ничего такого. Ничего того, что сейчас творится внутри.
- А теперь вставай, мы будем праздновать! - Преувеличенно бодро восклицаю я, поднимаясь с кровати под аккомпанемент нахлынувшей тишины, - Тебе нужно принять какие-нибудь таблетки, сделать укол?
Запишите на мой счет еще одно отчаянное безрассудство. Когда-нибудь я расплачусь по всем долгам. Когда-нибудь... Возможно, уже совсем скоро.
- Я приготовила для тебя подарок, но не отдам его, пока ты не прекратишь изображать из себя несвежего зомби! Сам-то хочешь кофе?
Отвернись на секунду, глупая, глаза выдают тебя с головой!

+1

5

А ведь действительно, она права: поверить в то, что на календаре уже двенадцатое февраля, человеку, для которого жизнь остановилась двадцать седьмого июля около семи часов вечера, было действительно трудно - все, что происходило после этого дня, выглядело в его глазах яркими вспышками, от которых хотелось зажмуриться, нов  которые приходилось через силу вглядываться, стараясь не пропустить ничего из важного, иметь возможность совершить какие-то ответные действия, а не трепаться по теням оборванной игрушкой пуппи, деревянной, полой, наспех раскрашенной неизвестным мастером. Возвращаться в реальность из этого пограничного состояния - вся жизнь, несколько месяцев подряд как в полусне, на пыльном полуночном полустанке между Австралией и Аргентиной, не электричества, поезда не ходят по воде - было тяжело. И тяжесть эта отбивала всякое желание. Желание радоваться, упиваться маленькими человеческими радостями или огромными приобретениями, собственной безукоризненной мыслью или отчаянной наглостью, чужими подвигами или ошибками: амнистия в пожизненных тюрьмах, горящая синим газовым пламенем матросская тишина, идущие ко дну пароходы, прошлое, настоящее, все стороной. И, вроде бы, можно встряхнуться, отереть лицо сухой горячей ладонью, стерев липкую паутину, но нет желания. Нет биения. Дыхание останавливается, успокаивается сердце, дернувшись последний раз, конвульсивно, не больно, и замирает безжизненным куском мяса с кровью, что не может, не умеет испытывать каких-то чувств - разве есть какие-то эмоции у обычного кровяного мешка, что бьется зачем-то, мечется, горит. Да нет же! Есть.
Не буду спрашивать, как ты узнала, — мужчина улыбнулся и в уголках его глаз очертились мимические морщины - возраст не щадит никого, но, объединившись с десятком других бесконтрольных факторов, и вовсе зверствует на человеческой внешности.
Скажи, Морти, она похожа на Иви?
Нет?
Почему тебе так хорошо с этой девочкой?

С чего начать? Со своих личных чувств, с этого, с чувств к тому человеку, что был рядом в самые трудные моменты последнего года, здесь, близко, начать с каждой выписанной в том сборнике строки, вытканной, буквально вытянутой чернильными струнами из оболочки вен, выведенными с каллиграфической точностью на бумаге. С того, что в эти моменты все вокруг было настолько настояще, настолько живо, чтобы почувствовать себя не собственной тенью, кривым отражением в зеркале с потрескавшейся диафрагмой, а кем-то прежним, удачным, удачливым и по-своему счастливым, оказаться в ночном потоке теплого неона, пусть даже на строго ограниченное время. С чувства, горящего практически до того, чтобы перейти в режим мирного тления после яркого, но короткого замыкания. И в голове уже тесно от мыслей, они разбегаются, торчат в разные стороны, как нитки из заигранного кошкой клубка, а ребра сдавливает обруч, не давая вдохнуть, заставляя проникать воздух в легкие нездоровыми, болезненными рывками. Возможно, это называется «синдром навязчивых состояний», при котором человек не способен контролировать то, к чему стремится. Возможно, это называется «неумение строить свою жизнь, даже если этому нет никаких препятствий», с которым Мортимер так и не научился за свои годы - теперь уже сорок два - справляться.
Ты - ее новая проблема, придурок.
Да, у нее достаточно проблем без меня…
Так в чем же проблема, а, Морти? Пора перестать быть для нее обузой.

Несмотря на желание, мужчина не успевает ничего сказать: меткое высказывание застревает где-то в горле, теряется среди проволочных-топорщащихся мыслей. Новый, немой, лишенный интимности знак. Мягкие, теплые женские губы коснулись его, тонких, безжизненных. Всего несколько секунд, а словно взорвалась брызгами стального цвета незримая до сих пор ловушка. Кажется, дышать стало легче? Морт чуть подался навстречу этому прикосновению. Прикрыл глаза. Сколько целого мира способно уместиться в каких-то секундах, которые мы иной раз не замечаем вовсе?
Это не то, о чем я тебе говорил.
Это то, чего я хочу. Почему нельзя?

Наташа уже давно отстранилась, а затем и вовсе поднялась со скрипучей кровати, а Морт еще сидел на прежнем месте с тем потерянным видом, который давно стал ему привычным. В его голове царила неестественная, абсолютно глухая тишина, будто злосчастный кривой комок ниток-мыслей наконец-то сбрызнули водой и пригладили так, что теперь не разобрать вообще ни одной, но хотя бы перестал создаваться хаос. Потом отмер, горстью отер глаза. Он - вор и трус и с этим, пожалуй, уже стоит смириться.
Да, антибиотики.
Вор, потому что вот уже сколько времени ходит за Наташей и цепляет на лету ее слова, звук ее голоса, взгляды, жесты, может быть даже мысли, крадет их, оставляет себе чужое.
Уколы, — короткий взгляд на старые часы-будильник, притаившиеся в углу тумбы, — ближе к полудню.
Трус, потому что не вскочит сейчас с места, как бы этого не хотел, не сгребет тонкую фигуру девушки в объятья, чтобы не отпускать, чтобы признаться и остаться рядом не только в горести, но и в радости.
А я бы выпил, да, — чтобы подняться с кровати, Морту потребовалось приложить немало усилий, но от помощи он отказался наотрез: кое-как, неуклюже, сам выбрался из-под нескольких одеял, сел на краю, собираясь не то с силами, не то борясь с головокружением, и, наконец, встал на ноги. Бархатный нос кота ткнулась под колено, зазывая на кухню, хвост обвил щиколотку и мужчина резко опустил взгляд вниз. Показалось. Шутки проклятого подсознания и шутки стервозной изменницы-памяти: откуда коту взяться, если около веранды в землю до сих пор воткнута лопата. Убирать ее не хотелось, не было желания даже прикасаться к старой, потертой деревянной рукояти.
Встряхни головой. Морт покачал головой из стороны в сторону, разминая затекшую шею. Отвлекись. Поднял взгляд на Наташу, чуть улыбнулся:
Ты всегда приходишь вовремя, — с намеком на то, что уже в который раз девушка вытаскивает его из этого сырого гроба, в который он сам себя загоняет. Так, словно своей печали нет. А что он сделал в ответ? Что-то весомое, ценное, полезное? Да черта с два, — пойдем на кухню, праздновать.
Он двинулся было в сторону лестницу, но, проходя мимо Наташи, остановился, неловко замялся, открыто заглянул в глаза. Неудобная остановка для разговора, который едва ли что-то сделает лучше. Несвоевременная пауза для замечания, ответной реакции на поцелуй - в общем-то, действительно важное действие, связывающее людей в том или ином отношении. Щелкнуло что-то в голове, как хворостина надломилась, и, сделав шаг к девушке, Мортимер чуть наклонился, коснулся ладонью ее щеки. Легко коснулся поцелуем уголка ее губ, шепнул, таясь от призраков, которыми кишил дом:
Спасибо, — и, стараясь казаться приободренным, ступил на первую ступеньку старой деревянной лестницы. Держась за перила, сошел на первый этаж - теперь, в таком дурном состоянии, этот простой путь требовал гораздо больше усилий, — видишь, я почти не зомби?
«Спасибо».
Тревожится сердечный прибор.
Задержавшись на последней ступеньке, мужчина окинул взглядом гостиную. Ошметки прорезанного светом воздуха - на первом этаже разошлись из-за сквозняка шторы - волнуются, перегоняя внутри себя пыль, легко подкатываясь под ноги, телефон молчит куском зеленого безжизненного пластика, разбросанные вещи, невпопад стоящая мелкая мебель. Исключительно не праздничный антураж. Еще немного и дом будут продавать с молотка, не зная, что хозяин захерел где-то на втором этаже, забившись в свой угол и выползая из него только раз в день, чтобы поддаться процедурам или свериться с миллионными счетами, которые приходилось постоянно контролировать. Вон, лежит на столе газета, прижатая очками - новостные ленты еще долго не утихнут. Морт повернул в сторону кухни, шаркая по полу босыми ступнями, включил свет. Хотя бы в этом помещении царился более-менее сносный порядок: он подхватил здоровой рукой пустую бутылку из-под пива, бросил ее в мусорку, пройдясь немного подцепил за ручку чашку и отправил в мойку. Отер лицо чистым полотенцем, которым никто не пользовался уже изрядно времени.
В холодильнике у меня шаром покати, — он сдвинул в сторону незаконченную рукопись, короткий рассказ, который не набирал на машинке, как любил это делать в дань писателям минувшего времени, а написанный мелким убористым почерком, небрежно бросил поверх чистую, но старую салфетку, — хочешь выпить? — он указал рукой на стоявшую на подоконнике бутылку бурбона, опасно покачнувшись при этом жесте: несмотря на то, что Морт бодрился со всем старанием, лучше чувствовать себя он не стал, — мне нельзя, но тебе могу налить, — чайник зашумел, начав нагреваться на газовой конфорке, а мужчина осторожно сел на табурет, приглаживая встрепанные волосы правой рукой - туго перебинтованное плечо не позволяло активно двигать левой, и пояснил, — нет сил варить кофе. Пускай будет чай. Будешь чай?
Туман прошлого даже сейчас крутится рядом, проникает сквозь пол и стены, капает тяжелыми свинцовыми каплями с потолка. Он скручивается в душе ледяным, склизким телом, обвивает душу, давит, душит, бесит, уничтожает. Прошлое всегда где-то рядом и глупо было надеяться на то, что когда-нибудь оно оставит его в покое. Может быть, получится свыкнуться с его присутствием, найти что-то в настоящем, в будущем, что было бы стимулом продолжать барахтаться? Или кого-то? Мортимер исподлобья посмотрел на свою гостью. Усмехнулся.
Последний подарок на день рождения я получил в двадцать семь лет, — он перевернул правую руку тыльной стороной вверх, показывая старую татуировку, изображающую ворона с распростертыми крыльями. Точно такую же, как была у его приятеля Стэнли, — да и тот сделал сам.
Требовательный свист вскипевшего чайника. Развернувшись на табуретке, Морт поднялся - покачнулся, ни дать, ни взять, пьяный матрос на мокрой штормовой палубе, даже кофта такая же полосатая - выключил газ, снял полупустой чайник, плеснул кипятка в пузатую чашку. Вроде бы, тоже подарок, но никак не привязанный к дате. И еще раз с вопросом обернулся к Наташе.

+1

6

И, наверное, ничего не изменилось. Только сердце на одно мгновение запнулось о ступеньку "а вдруг?", но тут же выровнялось, давая понять, что сиюсекундная слабость преодолена. Пять минут, полет нормальный.
Все хорошо. И вовсе не хочется плюнуть на приличия, на принципы, на весь этот чертов мир, и забраться под это даже на вид тяжелое душное и теплое одеяло, обнять покрепче этого глупого-глупого и такого бесконечно одинокого человека, и прижаться щекой к его острому плечу, и замереть так навсегда. Превратиться в изваяние. А дальше хоть ядерный взрыв, который развеет два хрупких и несовершенных тела в мелкий пепел, хоть всемирный потоп, хоть зомбиапокалипсис. Плевать.
Но нет. Приличия, принципы - вся эта яркая мишура, или строгая дорогая обертка из все той же шуршащей бумаги из вторсырья - они сильнее. Сильнее меня, сильнее его.
Я не решилась преодолеть сопротивление растянувшихся секунд. Он не осмелился меня удержать. Или не захотел.
И гадкий ярлычок, шильдик, синтетический прямоугольничек сомнения, вдруг врезался острым углом прямо в душу. Кто сказал тебе, Наташа, что этот безумный проект, что этот странный в своей нелепости и киношной типажности мезальянс интересен еще хоть кому-то, кроме тебя самой?
Не стоит. Не нужно. Ни обнадеживать себя, ни озадачивать его. Не так ли было еще совсем недавно, но с другими? Почему ты, несчастная, решила, что в это раз будет как-то иначе? Откуда такие выводы? Откуда уверенность в том, что тут совершенно другое?
Степень доверия.
Это все, что я могу сказать в свое оправдание, вдруг четко и ясно понимая, через какую грань только что переступила, и на что сама же себе открыла глаза. Степень доверия. Уже давно никому другому я не доверяю так, как этому странному, утомленному своей насыщенной жизнью, буквально загнанному в угол человеку. А доверяет ли он мне? Морт уже несколько раз дал понять, что доверяет. Или это у него безрассудство так проявляется? Или это только верхний слой, и есть то, что он не доверит даже мне?
Даже мне.
Даже.
Господи! Да кем ты себя возомнила-то, дурочка?!
И пока этот нелепый и такой милый в своей нелепости человек выпутывается из кокона одеял, как неокрепшая бабочка-лимонница, пока он идет к лестнице, я лихорадочно переосмысливаю все то, что происходит между нами почти уже полгода. Какая-то странная, не признаваемая никем, кроме нас, передружба.
Недолюбовь.
За пеленой собственных размышлений, за этой прозрачной и не самой искусной ширмочкой, я не замечаю того, как снова стремительно сокращается расстояние между нами. В эту долю секунды, в момент, когда я чувствую прикосновение его сухих губ больше к своей щеке, нежели к губам, в голове у меня проносится вихрь разрозненных мыслей, ни одну из которых я так и не могу ухватить за хвост. Кажется, сейчас мне станет дурно.
- Спасибо. Видишь, я почти не зомби?
Я делаю вид, что вижу. Спускаясь за ним по лестнице и буравя взглядом его болезненно прямую спину. Наблюдая за его неловкими движениями, повторяя его маршрут. Делаю вид, внутренне ужасаясь тому, что вижу уже второго мужчину из близких и дорогих мне, кто хоронит себя заживо с поразительной успешностью, рискуя покинуть сей бренный мир раньше безнадежной меня.
- Ты же знаешь, мне тоже нельзя, - досадливо морщусь, но тут же извинительно улыбаюсь, - Конечно. Чай.
И вроде уже устроилась за столом, но зачем-то поднимаюсь, подхожу ближе и беру его за руку. Не для того, чтобы рассмотреть поближе татуировку, а чтобы... Чтобы что?
- Мою первую татуировку ты видел. - Юношеский порыв. Скрипичный ключ, крупно, на спине. - Планирую вот набить еще одну... - Задумчиво замолкаю, выпуская чужую кисть и так и не дождавшись ответного рукопожатия. - А у тебя есть здесь одеяла? На первом этаже? У меня появилась идея... - Многозначительно киваю на стол.
Лучший способ избавиться от неловкости - возвести абсурдность в абсолют.

Отредактировано Natasha Oswald (2014-12-18 00:20:35)

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Happy? Birthday...