Вверх Вниз
+22°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
Лисса. Мелисса Райдер. Имя мягко фонтанирующее звуками...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » держаться за воздух, за острые звёзды


держаться за воздух, за острые звёзды

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

воинская часть
Южная Каролина, Форт Джексон

Иса & Макс

http://f6.s.qip.ru/12aR7iGwd.png

http://f5.s.qip.ru/4xGIpLYv.png

24 декабря
лазарет, 4:37

Отредактировано Estelle M. Liberte (2014-12-09 16:40:41)

+1

2

zero 7 - in a waiting line

   К утру двадцать четвёртого декабря, за нашими спинами осталась ещё одна тяжёлая ночь. Такие ночи, как правило, выбивают из колеи всех тех, кто переживёт и доживёт до рассвета. Я спалась, наверное, только лишь тем, что меня было неоткуда выбивать.
   Я знала, на что шла, когда разговаривала с начальником части, посвящая его в свою историю – на фоне войны даже она казалась детской нелепицей – и в то, какие цели преследую, подписывая этот злосчастный контракт.
   Впрочем, здесь каждый день можно отнести к категории тяжёлого. За две недели, прожитые в Южной Каролине, я ни на грамм не привыкла к разрезающим воздух звукам взрывающихся снарядов, огнестрельных перестрелок, не прекращающихся на долгое время. Извечная возня раз за разом встряхивала меня за плечи, а я снова и снова ощущала себя пойманной врасплох, сбитой с курса. Словно всё вокруг – не настоящее, сон, в который не веришь.
   Вот только, это обман. Иллюзия, которая окутывала меня с ног до головы, и из которой нужно было бы поскорее выбраться, обрести реальность.
   Здесь всё по-настоящему, отсюда уносятся жизни, здесь ведут кровавые бои и здесь можно быть раненным так, что жизнь и смерть будут играть шахматы возле твоей койки, перетягивая на себя твоё шерстяное одеяло. Ирония судьбы, что я оказалась именно здесь, с моими-то хромыми жизненными позициями и подбитыми приоритетами.
   Минувшей ночью в наше хирургическое отделение доставили троих молодых бойцов, один из них скончался прямо на операционном столе – пуля прошла в критической близости от сердца и оставила слишком мало шансов. Второго подлатали немного и вскоре отправили в палату интенсивной терапии, заняв последнюю свободную койку.
   Жизнь третьего – вроде бы, самого молодого из них – наши хирурги отстаивали несколько часов подряд. На кону стояла его судьба, зависимая от того, насколько успешно пройдёт операция – пулю нужно было достать и спасти пострадавшие мышцы и ткани.
   Подобное происходит здесь каждую ночь. Словно гигантский и бесконечный конвейер человеческих жизней – жизней, которые кто-то своей злой волей лишил привычной священности. И в этом месте, не лишённом цинизма и жестокости, моя собственная жизнь должна была вновь обрести смысл, принять свои очертания. Как же глупо с моей стороны, но нет дороги назад.
   Но – вернёмся к раннему утру двадцать четвёртого ноября.
   Операция этого молодого военного заняла около трёх часов. В отделение его доставили поздним вечером, перетекающем в ночь. Диагноз – сквозное и проникающее ранение в верхнюю треть правого плеча. В начале четвёртого, перебинтованного мягкой повязкой, перевели в отделение, под опеку дежурной в ту ночь медсестры. Под мою опеку.
   Его зовут Макс Браун, ему двадцать шесть лет и мы были земляками. Вернее, жили в одном городе, ещё тогда, когда мир вокруг был целым, а не треснул на две кривые половинки.
   На самом деле, в мои обязанности не входило просидеть, не отлучаясь, возле его больничной кровати несколько часов подряд, трепетно следя за жизненными показателями. Вплоть до первых рассветных лучей. Вплоть до его пробуждения.
  - Хэй. – Тихо позвала я, привлекая к себе внимание, едва глаза его приоткрылись, щурясь от тусклого утреннего света. – Привет. Ты в лазарете, тебя доставили сюда после ранения.
   Наверное, было бы страшно, очнуться одному. Открыть глаза и не сразу сообразить, где ты находишься, не обнаружить рядом никого, кто мог бы ответить на вопросы и внеси ясность, даже не иметь возможности нормально пошевелиться – правая рука и верхняя половина торса стянуты тугой фиксирующей повязкой.
   - Как ты себя чувствуешь? Сильно болит?
   Нет, это не пустое проявление банальной заботы, мне нужно было удостовериться о его состоянии, чтобы к тому моменту, когда соберутся врачи, мне было, чем перед ними отчитаться за прошедшее дежурство.
   Всю ночь его лихорадило. И, в общем-то, я не обязана была до утра протирать влажный лоб уксусной тряпкой, в попытках снять упорный жар, но если и есть смысл моего пребывания в этом адовом место – то именно в этом он и заключается. Среди всех нынешних пациентов моего отделения хирургии, состояние Макса на данный момент было самым тяжёлым, поэтому мой выбор, кому дарить своё внимание и самопожертвование, пал на него.
   Хотя, на самом деле, мне хотелось никогда больше не подходить к его койке, потому что рядом с ним, все эти несколько часов напролёт, меня преследовали видения прошлого. Браун не занимал в моём прошлом много места – почти вообще его не занимал – но тем не менее, даже этой мелочи хватило, чтобы разбередить больное сознание.
   - Меня зовут Иса. – Я ненавязчиво представилась, но тут же закусила губу.
   Мне совсем не хотелось напоминать ему о себе и на подсознательном уровне я уповала на то, что он не вспомнит меня. Глупая надежда, всё те же попытки отречься от реальности, представить, что всё это дурной сон, от которого когда-нибудь проснёшься.
   Утекающее время размыло в моей памяти имена, лица, и не хотелось бы к ним возвращаться. Как балласт прошлого. Как напоминание о том, от чего стремишься убежать – убежать подальше и никогда не возвращаться.
   Какая ирония.

Отредактировано Estelle M. Liberte (2014-12-10 18:20:20)

+1

3

Muse – Muscle Museum

вверяясь будням-парусам,
я был никем и остаюсь им,
во мне ни радости, ни грусти,
во мне отсутствую я сам.


Понимал ли я, зрелый мужчина, спешивший разменять третий десяток своей никчемной жизни, всю серьезность той ситуации, на которую я добровольно подписался? У меня всегда было достаточно денег и связей, чтобы увильнуть от службы в вооруженных силах США, и долгие годы я именно этим занимался, откладывая «на потом» свой долг перед отечеством. Несмотря на то, что я никогда не был трусливым, подлым и ленивым, мне всегда казалось, что еще успеется, что  я еще обязательно смогу проявить себя на военном поприще. И вот этот момент настал. Он нахлынул внезапно, накрывая меня с головой, подобно детскому и капризному «хочу», когда я, замотавшись в круговороте неудачных событий своего существования вдруг понял – пора. Брак, разбившийся в дребезги об острые края недопонимания, неудавшиеся отношения, не сложившаяся любовь, путанные связи и сумятица в голове. Все это стало финальным сигналом, последний спасательным битом моего незримого Бога, роковым толчком, направившим меня на, как мне тогда казалось, правильный путь. Даже сейчас, не чувствуя почти ничего кроме сплошных очагов боли я не жалел о своем выборе. Я считал, что служба поможет мне повзрослеть, найти истину и постичь тайный смысл жизни, что там, где каждый твой шаг под надзором, а жизнь расписана до каждой доли секунды некогда будет валять дурака. Ничего подобного не случилось. Подписав контакт, я остался тем же Максом – веселым, ветреным, самовлюбленным, немного заносчивым и жутко жадным до всего нового. Первые недели учений мне казались такими захватывающими, что перебить впечатления можно было бы только полетом в открытый космос. Мы вставали в шесть утра, одевались, пока горит спичка (утрированно, конечно, но так же быстро), завтракали в общей столовой не самой вкусной едой, шутили, смеялись, знакомились; после обеда начинались учения. Для спортивного юноши, который провел в тренажерном зале почти все свои последние годы, почти ничего не казалось невыносимым. Стрельба из пневматического оружия, бег с препятствиями, полевые тренировки под чистым октябрьским небом. Сложнее всего давалась теория, те самые занятия, где нас собирали в больших римских аудиториях и заставляли слушать и записывать. Учеба всегда давалась мне легко, но вот заставить себя сосредоточенно слушать и конспектировать монотонные лекции мистера Паркинсона было невыносимо. Почти четыре месяца жизнь в казарме казалась мне бумажной, ненастоящей, словно меня отправили на продуманный и отлаженный аттракцион, в котором от посетителя требовалось лишь соблюдать распорядок, а в обмен на это он получал выплеск адреналина, спланированный досуг и множество новых друзей и приятелей. Мне все нравилось, если быть предельно честным! Все, кроме лекций мистера Паркинсона.
Еще у нас был медицинский блок. Девушек в военной части было мало, но те красотки, которых я видел, радовали глаз. Им бы по подиуму ходить, а не чахнуть в Южной Каролине, оберегая сон и покой таких бездарей, как мы. Несколько раз я даже пытался прикинуться больным: подвернуть ногу, сымитировать отравление, - чтобы познакомиться с ними поближе, но каждый раз проницательные девушки в белых халатах выдворяли меня из медпункта ни с чем. Затем, в декабре, все резко переменилось. Очередные «учения», как нас успокаивал генерал, оказались вовсе не учениями. И нас, зеленых сопляков, просидевших в военной части какой-то жалкий квартал, отправили на войну. «Война» - это слово все еще отдается в моей голове гулким эхо, словно пробиваясь в сознание через плотный слой белой ваты. «Война»… Сколько бы я не произносил мысленно его в своей голове, оно никогда не станет чем-то реальным, серьезным и пугающим. Я не видел настоящей войны никогда. Я до последнего не понимал, что люди людей могут убивать по-настоящему, что все это, - наши забеги с автоматами, прицельная пальба по мишеням, маскировка в окопах, - все это не шутки ради.
Когда я получил пулю, то последнее, что запомнил – небо, чистое голубое небо у меня над головой, а затем все потемнело, и я провалился в небытие раньше, чем успел осознать, что этот клочок неба мог стать последним, что я видел в своей жизни. Говорят, когда ты умираешь, то вся жизнь проносится перед глазами. Со мной ничего подобного не случилось. Я не успел вспомнить самых дорогих людей: мою маму, от которой всегда пахло дорогими духами и шелком, отца, недовольно щурившего глаза каждый раз, когда он уличал меня во лжи, старшую сестру Милу, руки которой всегда были мягкие и теплые, а улыбку дополняли озорные ямочки на щеках. Ни-че-го. Я просто быстро и самозабвенно провалился в темноту, запомнив только голубой лоскут над головой и обжигающую свинцовую боль, пронзившую мое тело. Стоит признаться, что я не был готов к такому повороту событий.
Когда я открыл глаза, то некоторое время рассеянный и приглушенный свет мешал мне сконцентрироваться и понять, где находится мое тело и в каком состоянии. Первое, о чем я подумал, и что привело меня в невероятное облегчение – я чувствовал свои ноги. И даже руки. А значит можно без страха смотреть на себя, надеясь на физическую целостность. Перспектива лишиться конечностей меня всегда пугала.
- Привет, - на моем лице появилась полуулыбка, полуухмылка, когда над головой раздался мелодичный женский голос. Мне не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, что его обладательница очень молода. Воображение, подпитанное лишь этой легкой вибрацией воздуха, рисовало ее очертания: нежная матовая кожа, пухлые губы, овальное лицо без намека на макияж и мягкие каштановые волосы, спадающие на плечи и достигающие пояса. Ах, медперсонал обычно ходит с собранными волосами, - сигналит воображариум и так же легко закалывает пряди ее волос тонкими шпильками высоко на затылке. Вдоволь потешив свои фантазии, я с трудом поворачиваю голову и облизываю пересохшие губы. Она оказалась почти такой, какой я себе ее и представлял. Добрые глаза, не то серые, не то голубые, сонный и измученный вид. Однако, не смотря на то, что облик девушки говорил о том, что ночь выдалась тяжелой, она была прекрасной. Я смотрел на нее не так, как смотрят на роскошных женщин у барной стойки, собираясь угостить коктейлем, я смотрел на нее как на ангела-спасителя. Видимо, сильно ударился головой во время падения. Если бы я мог видеть дурацкую улыбку, поселившуюся на моей бледной физиономии, то покатился бы со смеху. – Еще скажи, что я жить буду,-  не смотря на то, что голос мой был все так же вял и слаб, а на лбу выступила испарина, я старался не терять чувства самоиронии. Это же надо так облажаться и схлопотать пулю на первом серьезном задании. Теперь я точно прослыву никчемным солдатом и меня отправят домой как профнепригодного.
- Сколько я здесь провалялся? Рождество еще не наступило? – очень неосмотрительно я попытался подняться, совершая резкий рывок, но боль, молниеносно пронзившая правое плечо, поумерила мой пыл, заставляя лечь.
- Вот же, - дерьмо. Лучшего слово для описания ситуации не найти, но ругаться в присутствии леди я не мог, поэтому лихорадочно искал синоним, - отстой, - заканчиваю протяжным стоном, закрывая глаза. Да, я обещал родным приехать к ним на праздник, и мне бы не хотелось нарушать свое слово из-за какого-то там несвоевременного ранения.
- Нормально, - снова слабая улыбка. Как у любого бойца, у меня было очень размытое и пространное представление о том, что значит «больно» и «не болно». Пока я могу шевелиться и находиться в сознании, боль попадает во вторую категорию. Пережить можно все, кроме последнего, так я прочитал в одной из книг которые собирал в комнате у Табиты. Да, последнее мы, вероятнее всего, не переживаем, на то оно и последнее.
- А меня Макс, память в норме, это здорово, - снова улыбаюсь девушке, в этот раз удобно повернув голову на бок. Продолжаю разглядывать ее, не скрывая своего любопытства. Руки очень ухоженные, ногти аккуратно подстрижены, лака нет, почти под самое горло застегнут белый халат.
- Выглядишь хреново, ты уверена, что из нас двоих спать нужно именно мне? Отдохни, думаю, я не отброшу копыта за пару часов, - не смотря на то, что я не испытывал чувство голода, а тело пронзала усталость и сонливость, что-то подсказывало, что я смогу встать на ноги, и еще то, что ближайшие пару часов мне вряд ли понадобится что-то, что я не смогу сделать сам. Может, я просто храбрился, в конце концов, никому не нравится ощущать себя беспомощным инвалидом, зависящим от окружающих. Теперь я хорошо понимал свою племянницу.
Иса закусила губу, словно задумалась о чем-то, и сейчас, когда ее взор рассеянно блуждал по комнате, не устремляясь в конкретную деталь интерьера, она показалась мне смутно знакомой, и не смотря на то, что я списал это отрывочное воспоминание на сотрясение мозга, решил все же уточнить:
- Мне кажется, или я встречал тебя раньше? – совершенно точно встречал, только вот где? Память отказывалась работать в полную силу, заставляя меня снова закрыть слезящиеся от света глаза и обратиться к закоулкам воспоминаний. Где? Когда?

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » держаться за воздух, за острые звёзды