vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » - А жизнь - всегда такое дерьмо, или только в детстве? ‡- Всегда.


- А жизнь - всегда такое дерьмо, или только в детстве? ‡- Всегда.

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://funkyimg.com/i/Smgn.gif

Участники: Jack O'Reilly & Lissana O'Connell
Место: сиротский приют, Бостон, штат Массачусетс.
Время: май 1995 года
Время суток: вечер

Джеку пятнадцать, Джек внезапно лишился матери и оказался на попечении государства, которое плевать хотело на его нежелание жить на деньги налогоплательщиков.
Лиссе десять, Лисса выживает так уже несколько лет.
И нет разницы - тюрьма или приют, когда человек привык к свободе.

+3

2

- Вы только посмотрите, какая здесь грязь! – говорит женщина в дорогом брючном костюме из темно-синей ткани и проводит пальцем по кухонной полке, на которой валяются детские бутылочки, - Антисанитария, ужасные условия! Нет, здесь решительно нельзя содержать детей, особенно маленьких!
Тебе кажется, что слово «содержать» больше подходит для собак и кроликов, но ты молчишь, и, насупившись, глядишь исподлобья на офицера полиции, который стоит в полуметре от тебя. В твоем доме, который, конечно, далек от представлений о чистоте и уюте, но все-таки твой дом, и здесь не место копам.
- По нашим данным, О’Рейли занималась не только наркоторговлей, но и проституцией, водила клиентов прямо к себе домой, - роняет другой офицер, с гримасой отвращения на лице разглядывая застиранные занавески и облупившуюся краску на потолке.
- Какой ужас! – делано вскрикивает женщина в костюме, делая крюк по комнате, заглядывая за кресло, носком туфли брезгливо отодвигая в сторону бумажный пакет из магазина, а потом разворачиваясь к тебе, - Это правда, Джеки? Мама водила сюда чужих мужчин? Расскажи мне, можешь не бояться, она тебе ничего не сделает.
Узкие губы дергаются, искривляясь в презрительной усмешке, так, что из трещины начинает сочиться кровь. Губу тебе разбила не мать, конечно: она перестала поднимать на тебя руку после того, как пару лет назад ты дал сдачи, так что, это только результат уличных разборок. Ты молчишь, тебя бесит заискивающий тон, которым с тобой говорят, тебя бесит вообще все, что происходит, и ты мечтаешь, чтобы эта толпа уебков поскорее убралась из твоей – теперь только твоей берлоги. И пусть мелкого с собой забирают, ты с ним возиться не станешь, а о себе уж как-нибудь позаботишься, не привыкать.
Но вместо того, чтобы отвалить от тебя, женщина гладит тебя по щеке, так, что ты дергаешься, пытаясь избежать прикосновения, и она огорченно цокает языком.
- Посмотрите, до какого состояния она довела ребенка! Он боится людей, и, смотрите, явно недоедает! Нет, я, безусловно, забираю их обоих, и постараюсь сделать все, чтобы их матери добавили за жестокое обращение с детьми. Пойдем, дорогой, мы найдем тебе новый, хороший дом…
Попытка оттолкнуть ее руку быстро пресекается копом, который хватает тебя за острые плечи так, что на коже должны остаться синяки.
- Не дергайся, пацан, - басит он над ухом, - Мы тебе добра желаем. Может, из тебя хоть человека сделают в приюте.
Ты смотришь на него волком и пытаешься вырваться, но хватка слишком крепкая.
- Я не поеду в ваш хренов приют, - звонкий мальчишеский голос отдает хрипотцой курильщика, но звучит твердо, - Я буду жить здесь.
Офицер смеется, и от его смеха тебя резко начинает мутить.
- Да куда ты денешься, малец! Стив, забирай малыша, и идем к машине…

***

В приюте ты оказываешься в обед этого же дня, и успеваешь возненавидеть каждого, кто хоть как-то приложил к этому руку. Черт побери, тебе не дали даже попрощаться с твоей бандой, даже вещи собрать не разрешили толком: из нужного ты унес только то, что было у тебя в карманах. Мешковатая одежда надежно спрятала и полпачки сигарет, и потертую отцовскую зажигалку фирмы Zippo, и мелкие деньги, и самодельный кастет, и нож-бабочку. Последний, правда, у тебя отобрал офицер, каким-то хреновым неудачным чудом нащупав, пока ты сопротивлялся на выходе из дома. Ты зол. На него, на социального работника, которая вломилась в твою вполне себе приятную жизнь и поставила все с ног на голову, на директрису, заведующую приютом, которая с ласковой строгостью объясняла нелепые правила, на мать, которая, дура такая, попалась на сбыте «пыли», а еще на самого себя. На себя, потому что ты ничего не смог сделать.

Ты зол. Когда старшие парни подходят к тебе в столовой и заявляют, что ты занял их место, ты просто посылаешь их нахуй, хотя тебе даже не хочется есть, но это вопрос принципа.
Ты зол. Когда у тебя пытаются нагло стрельнуть сигарету, ты хлопаешь незнакомца по руке и просто уходишь, не желая даже разговаривать.
Ты зол. Ты ложишься на свою кровать до отбоя и заворачиваешься в тоненькое одеяло, игнорируя окружающих, которые говорят о тебе.

Ты зол. Ты чувствуешь, что тебя заперли в клетку и не собираешься с этим мириться, но для побега должно пройти немного времени. Для побега тебе нужно разведать обстановку и отвести от себя подозрения, а лучше – разжиться парочкой связей среди других подростков, но пока ты не можешь даже этого. Это тюрьма, просто названная иначе. И тебе тут во много раз хуже, чем бывало дома даже в самые плохие дни. Даже когда был жив отец, который грозился тебя убить и вполне мог воплотить свои угрозы в реальность, но ты все равно был на свободе и мог убежать в любой момент. Пересидеть бурю у Джейми на чердаке или на катке под трибунами – да мало ли мест, где ты с детства привык чувствовать себя уютнее, чем дома? Отсюда выхода просто нет. Ты зол. Ты в клетке. Ты начинаешь задыхаться.

Идешь в туалет только потому, что там есть окно, возле которого можно покурить. Это запрещено правилами приюта, но срать ты хотел на эти правила, этот приют и этих людей. Ты здесь не задержишься, надо только разработать план, а дальше уже дело техники. Щелкаешь потертой металлической крышкой с изображением ирландского флага, закуриваешь и выпускаешь облако дыма сквозь зубы прямо в приоткрытые оконные створки. Интересно, высоко тут прыгать будет? И куда двигаться потом, когда выберешься из здания?
Почти прижимаешься носом к стеклу, вглядываясь в чернильные сумерки. Где-то там, на северо-западе, твой родной район, твой покосившийся дом и нормальная, человеческая жизнь, без дурацких решеток на окнах. Кем нужно быть, чтобы приделать их даже на четвертом этаже, а? Этой директрисе бы на зоне работать. Хмуришься, выкашливаешь дым и пытаешься разглядеть, что там внизу, но больше видишь свое кудрявое отражение, чем что-то за окном. Голодные темные глаза, дымящаяся сигарета, разбитая губа, одежда, висящая мешком – ты выглядишь так же, как и любой другой подросток из бедного района, и как половина жителей этого чертова приюта. Только вот на плече, которого не видно за футболкой не по размеру, выбит клевер, и это означает очень многое. Ты – ирландец, ты никому не позволишь себя ограничивать.
Пошли все к черту.

Моргаешь пару раз и вдруг обнаруживаешь, что уже не один: за спиной стоят пятеро парней постарше, и ты сразу понимаешь, зачем они пришли сюда. Такие вещи учишься чуять очень быстро.
- Слышь, ирландец, - один из них сплевывает на грязный кафельный пол, и ты оборачиваешься, туша сигарету об подоконник, - Ты что-то сильно борзый для новенького. Тебе объяснить, где твое место?
Их больше, а твой кастет остался в тумбочке, и это очень-очень хреново. Но тебе не привыкать, и драться ты будешь все равно до последнего.
Даже если шансов нет.
- Иди нахуй, черножопый, - выдыхаешь вместе с дымом прямо ему в лицо, хотя он не нигер – какой-то метис или индиец, - Тебя не спросили…
Договорить тебе не дают: кулак главаря этих сиротских ублюдков врезается в скулу с такой силой, что ты отшатываешься назад и хватаешься за подоконник в машинальной попытке сохранить равновесие. Он тяжелее тебя килограмм на десять и старше года на два, но это не мешает тебе увернуться от следующего удара и зарядить ему локтем в солнечное сплетение, а кулаком в нос, так, что кровь брызжет фонтаном. Правда, больше сделать ничего не удается: старшие наваливаются всем скопом, и ты оказываешься на полу. Удары сыплются один за другим, и ты только стараешься прикрывать голову – чтобы не потерять сознание. Чтобы потом запомнить каждого и дать сдачи.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-02-07 12:34:58)

+3

3

Два года в коробе из стекла и бетона. C головой погруженная в разлагающеюся утробу сиротского приюта, будто в гниющее чрево давно погибшей матери. Вывернутая наизнанку. Выскобленная до оголенных нервов. Человек — мусор. Человек — недочеловек. Живое воплощение никчемности, впитавшее в себя весь яд безразличия взрослого мира. Ты лишь одна из множества таких же отбросов; закоренелых уголовников, дешёвых проституток, амфетаминовых наркоманов — вот твоё будущие. Выбирай, что больше нравится. За тебя судьбу решила неумолимая статистика. Ты, деточка, попала в группу риска, едва переступив порог этого заведения.
Единственный шанс вырваться из порочного круга, попасть в программу усыновления. Понравится одной из семейных парочек, что изредка приходят, рассматривая тебя, как уцененный товар в задрипанном секонд-хенде. Ты — б/у предложение. Смирись и натяни дежурную улыбку, невинно хлопая ворохам длинных ресниц. Может кто-то клюнет, захочет побеседовать. Тогда придёт старшая воспитательница; выдаст парадный наряд, заставит вычистить грязь из-под ногтей жёсткой щеткой, а потом отмоет худое лицо и подберёт взлохмаченный волосы, — у залежалого продукта обязательно броская упаковка. 
Вот и сейчас, ты стоишь напротив ростового зеркала, презирая напомаженного двойника смотрящего из его глубины. Опрятная, ухоженная, домашняя. От ванильного образа тянет проблеваться. Этот фантом слишком уютный, комфортабельный … не_существующий. Лишь  одна деталь убеждает тебя в том, что он реален — колкий взгляд зелёных глаз, будто застывший в изумруде. В нём пляшут неистовые черти, перебирая аккорды непокорной ирландской души.
Старая нянечка усердно затягивает жгуты твоих локонов в тугую косу, дребезжащим голосом сетуя на то, как сильно они выгорели на солнце. И ведь действительно, теперь они переливаются рыжеватыми оттенками, напоминая расплавленную медь, кудрявыми волнами выбивающеюся из прически. Она тщетно пытается забрать их под резинку, нещадно расцарапывая голову острыми зубчиками расчески. Ещё немного и ты закричишь от боли, но в комнату вовремя заходит директриса.
Они здесь.
Потенциальные родители.
Третья пара за минувший месяц.

— Какое у тебя интересное, необычное имя, — восхищается симпатичная блондинка, смотря поверх толстых линз нахлобученных на нос очков-половинок. — Оно очень тебе идёт. Ведь правда, Рой? Так и есть.
Её муж ссутулившись сидит с ней рядом, бросая многозначительные взгляды. Его влажная от пота рука, так и липнет под столом к твоему колену, вызывая истеричное желание помыться. Тебе хочется сорваться с места и убежать; запереться в ванной, тереть ноги мотком колючей проволоки, сдирая бархатистую кожу до бело-голубых костей, чтобы избавится от вязких отпечатков этого мужчины, едким никотиновым токсином впитавшихся в поры.
— Она такая высокая. Ей точно всего десять лет? — наконец говорит он, облизывая пересохшие губы.
Тебя заметно передергивает. Раздражение нарастает, уподобляясь электрическому разряду, блуждающему внутри лампы накаливания. Он явно не похож на доброго самаритянина, решившего свершить благое дело. Старшие девочки много рассказывали о таких извращенцах, которые приходят в детские дома, чтобы найти себе игрушку для жестоких утех. Кажется, они называли их педофилами, кичась своим богатым жизненным опытом и давая разрозненные советы. Тебе неизвестно, является ли Рой таковым, но его присутствие поблизости действует на нервы слишком сильно, чтобы добровольно вступить в лона его придурковато-идеальной семейки.
— Вы такая красивая пара, — елейной интонацией произносишь ты, слащаво растягивая пухлые губы в подобии учтивой улыбки. — Даже странно, что у вас нет собственных детей. Рой, ты — импотент? 
Внезапная грубость ставит их в ступор, плавно перетекающий в разочарование и гнев. Мужчина вспыхивает багровым румянцем яростной злобы, бессильно пыхтя от очевидного желания ударить тебя по лицу. Закрылки его ноздрей раздуваются, точно у быка перед тореадором. Того и гляди начнёт бить копытом, выпуская клубящиеся дымки пара. Забавное зрелище. Оно тебя веселит. Ты даже смеешься, потому что знаешь, что через две минуты, после всего, что ты сейчас им скажешь, женщина выбежит в слезах и муженёк отправится следом …

Finita la commedia.
Направляясь в общею спальню, начинаешь снимать с себя ненавистное платье ещё в коридоре. Доходишь до кровати в одних хлопчатобумажных плавках, порывисто стягивая с длинный волос чёрную резинку. В комнате никого, так-как все ушли в столовую на обед, поэтому ты не торопишься одеться. Просто падаешь вниз лицом на застеленное покрывало, утыкаясь носом в плоскую, жёсткую подушку. Её застированая до дыр старая наволочка воняет укусом и хлоркой: эти запахи успели стать родными, успокаивающими. За два года ты пристрастилась к ним настолько, что начала воспринимать как не объемлемое составляющие собственного аромата. Тебе кажется, что именно так должна пахнуть стерильная чистота.
Если бы не голод, разъедающий пищевод желудочным соком, ты бы предпочла и дальше притворяться окоченевшим трупом, валяясь без движения до тех пор, пока в комнату не зашёл бы кто-то из воспитателей. Однако спазм был чересчур настойчивым, урчание в животе — умоляюще громким. Слюна стала переполнять твой рот так интенсивно, что пришлось наплевать на горделивое уединение.
Присев на краю постели, достаёшь из прикроватной тумбочки растянутую футболку с эмблемой «The Rolling Stones» и потёртые джинсовые штаны, которые держатся на твоих  телескопических ногах, только благодаря до предела затянутому ремню. Одеваешься быстро. Знаешь, что рискуешь остаться без еды до завтра, если не успеешь набить карманы хлебными  корками. На полноценный обед рассчитывать глупо: в приюте, как в тюрьме — строгое расписание.
— Лисса! — окликает знакомый голос подруги, едва взбегаешь по лестнице на второй этаж. — Ты знаешь, что у нас новенький? Только сегодня привезли, а он уже успел нажить неприятностей. Шайка Тобиаса хочет его проучить. Сама слышала, как они говорили: «надо указать щенку его место».
Ты игнорируешь возбужденное бормотание Шайи, которая смакует каждую деталь разлетевшейся, как инфекционный вирус, свежей сплетни. Тебе она неинтересна. Какой толк волноваться о постороннем человеке? Рано или поздно, всё новички, только что попавшие в приют, сталкиваются с безжалостным «обрядом посвящения». Здесь умеют выбивать и спесь, и дурь. Редко когда рядом находится тот, кто может помочь … защитить. Даже взрослые предпочитают не вмешиваться, если только избиение не происходить публично.   
Не успеваешь ты войти в столовую, как неугомонная негритянка толкает тебя острым локтем в ребро, указывающим жестом кивая головой в сторону худосочного мальчишки, привлекающего тебя разве что кудрявой прической. Ублажаю подругу, проходишь рядом с ним, выхватывая из контекста общего образа нечто пугающее.
“У него взгляд бешеной собаки — злой и дикий, — проносится мимолётная мысль в  сознании, из-за которой ты не решаешься заговорить с угрюмым парнишкой. — Таких не излечивают, таких усыпляют.”

Сколько времени ты уже буравишь потолок непроницаемым взглядом? Прошел час? Два? Может больше? Кто знает. Слишком много информации вертится в голове, чтобы спокойно отдаться сну.
Шайя ходила за тобой по пятам целый день, рассказывая о том, кем является новоприбывший мальчишка, фонтанируя подробностями из его личного досье. Только черт знает, как этой проныре удается достать столько сведений о подопечных приюта. Наверное, опять лукаво расспрашивала миссис Риддли, делая вид, что пришла помочь ей с уборкой на кухне.
“Он тоже ирландец … ” — Поджимаешь губы так рьяно, что чувствуешь, как от натяжения лопается тонкая кожица и проступает капелька крови. Недовольно шипишь, морщишь курносый нос, кончиком языка слизывая маленькую каплю. Прислушиваешься к шорохам, чётко различая шепоток заговорщиков, собравшихся идти на дело.
И ты психуешь на саму себя, потому что поднимаешься вслед за ними; психуешь на Шайю, которая спровоцировала тебя своими россказнями; психуешь на этого новенького сукина сына, потому что вы с ним одной породы.

Старший ребята заходят в мужской туалет, а ты в нерешительности застываешь неподалёку. Грудную клетку сжимает страх. В памяти ещё свежи воспоминания о стычке с Тобиасом, после которой пришлось лечится в травматологическом отделении. Этот ублюдок сломал тебе два ребра, даже не посмотрев на то, что ты ещё совсем ребёнок. Он никого не щадит. Возомнил себя хозяином всех и каждого … Именно из-за этой причины, ты стоишь тут, в безлюдном коридоре уснувшего приюта — случившееся с тобой не должно повторится.
За дверью слышатся мальчишеские голоса: задиристая ругань и вспыхивающая возня. Тебе требуется пара мгновений для того, чтобы заставить себя войти внутрь. Сердце бьется как в лихорадке, но отступать уже поздно. Перед твоим взором предстает нелицеприятная, подлая картина.
— Так нечестно! — На удивление звонко вскрикивая, ты цепляешься за руку метиса, останавливая очередной удар, направленный в переносицу новичка. — Тоби, перестань, он даже сдачи дать не может.
Парень поворачивается к тебе разрисованным кровью лицом. Он задыхается от животной ярости. Широкая грудь судорожно вздымается верх-вниз, и это не предвещает ничего хорошего. Тобиас отталкивает тебя, шипя сквозь плотно стиснутые зубы:
— Пошла нахер, пока тоже не получила.
Один из его дружков, отпуская плечо кудрявого парнишки, надвигаясь на тебя сумеречной тенью. От испуга зажмуриваешь глаза, взмахивая ногой наугад. Сквозь фальцетное ругательство слышишь прямую угрозу, обещающею выкинуть тебя из окна. Открываешь веки, глядя на то, как бедный хулиган держится руками за пах, постепенно оплывая на колени.
— Вот чёрт.

Отредактировано Lissana O'Connell (2014-12-28 23:44:14)

+2

4

Если бы. Доводилось ли тебе хоть когда-то задумываться о другой жизни, Джеки? Мечтал ли ты? Допускал, что все могло повернуться по-другому, даже для такого, как ты? Без бесконечной борьбы за лидерство, за место под солнцем, да и просто за выживание. Без необходимости жить «по понятиям», без нелепой для посторонних ирландской омерты, без обязательства делить мир на черное и белое.
Если бы.
Если?
Если бы ты родился в нормальной, как шаблонно говорят газетчики, благополучной семье, все было бы иначе. Если бы ты с раннего детства привык к тому, что твой дом – это твоя крепость, в которой мать – прекрасная принцесса, а отец, разумеется, величайший герой, который сможет защитить свою семью и тебя от любой напасти; если бы ты подрабатывал разноской газет, если бы строил с друзьями домик на дереве и мечтал о собаке и о том, чтобы пригласить на свидание понравившуюся девочку из класса, если бы все сложилось как-то по-другому – твоя жизнь бы перевернулась. Впрочем, достаточно было бы даже пары каких-то незначительных факторов вроде отсутствия алкоголизма у матери или просто другого района – и ты бы уже пошел по пути, признанному обществом правильным. Без первой сигареты в восемь лет, без сломанной отцом в трех местах руки, даже без угроз вылететь из школы с последующей постановкой на учет.

Если бы ты родился в нормальной семье и был бы кем-то вроде Брюса Уэйна – нет, не какого-нибудь родственника Джимми, а того золотого мальчика из комиксов, который потом нарядился летучим грызуном и зачищал улицы Готэма, - если бы ты был им, то твое неожиданное, хоть и постепенное, сиротство, несомненно потрясло бы тебя. Ты был бы опустошен и потерян, тебе было бы плохо. Ты бы боялся за себя и за свою жизнь, и поломал бы и без того неустойчивую психику, оказавшись один на один с целым миром.
Если бы ты был кем-то другим, ты бы не выжил.
Но ты О’Рейли с Жемчужной улицы, и ты привык к тому, что мироздание не будет с тобой цацкаться.

Холодный кафель весь мокрый от протекающих труб и черт знает, чего еще, да и знать не хочется: острая, режущая ноздри вонь слишком характерна, чтобы задумываться. Тебе не до мыслей, они просто обрываются, разлетаясь ошметками по подсознанию; удары сыплются на твои спину, плечи, живот слишком быстро, слишком с большой силой, чтобы размениваться на детали. Ты рефлекторно сворачиваешься на полу, повторяешь позу зародыша, стараясь максимально закрыться, но даже не избежать боли – только повреждений. Все это уже было: в школе, на улице, дома. Все это уже было – и везде ты вышел победителем. Пусть не сразу, пусть пришлось подождать, перетерпеть, но месть – блюдо, которое подают холодным. Чтобы подняться, нужно упасть. Ты знаешь, что делаешь; ты привык к тому, что чужих не любят, ты привык к тому, что поначалу тебя считают лишним, выродком, отщепенцем, ты привык к побоям, привык к презрению и ненависти – точно так же, как привык платить за них той же монетой. И платишь вперед, и это не попытка нарваться на неприятности, а только максимальное их ускорение. Лучше чтобы сразу. Ты не намерен изображать запуганного щенка, когда вырос в волчьей стае.
Чей-то грязный кроссовок врезается в живот, заставляя охнуть и начать беспомощно хватать воздух ртом, ты кашляешь, и в лужах на полу алыми каплями расцветает твоя кровь. Ублюдки.
- Погоди, Майк, подними его, пока он не вырубился! – слышишь голос главаря где-то над собой, и он мгновенно приводит тебя в чувство, - Я хочу посмотреть в его сучьи глаза… Что, страшно? Хочешь к мамочке, пиздюк?
Две пары рук поднимают тебя с пола и слегка встряхивают, но едва только оказавшись на ногах и сфокусировав взгляд на говорящем, ты расплываешься в жуткой улыбке, обнажая окровавленные зубы. Полубезумной. Неадекватной. Такой, что стоящий впереди метис даже делает невольный шажок назад, но это тебя не останавливает: короткий рывок вперед – и ты выплевываешь ему в лицо свою же кровь, попутно бьешь кулаком в челюсть и пинаешь одного из парней по голени. Знаешь, что это больно, пусть у тебя и не так много сил, явно не достает веса, но ярости хватит на то, чтобы перебить всех в этом гребенном приюте. Ты бы мог. Ты не боишься смерти, ни чужой, ни своей.

…А не слишком ли это для твоего возраста, Джек? Что будет, если ты доживешь до тридцати? В какого монстра ты превратишься тогда?

Будь у тебя хоть немного больше времени, или будь у тебя твой кастет… Но все, что ты успеваешь – это пнуть другого парня, который тебя держит, когда на плечах снова смыкаются тиски чужих рук, а метис бьет тебя в живот, а затем в челюсть, возвращая удар с удвоенной силой. Голова дергается назад, в ушах повисает глушащий, противный звон, но сквозь него ты неожиданно различаешь какой-то посторонний звук. Голос?
Да ладно? Вряд ли кто-то из старших заговорил таким пронзительным фальцетом, но какую мелочь могло принести сюда в такой час?
Моргаешь, встряхиваешь головой, тотчас чувствуя резкую боль в затылке, и вдруг видишь, что на руке метиса висит какая-то тощая девчушка, вереща что-то про «нечестно». Ха. В другой ситуации ты бы с удовольствием и откровенно поржал над ее системой ценностей и картиной мира, но сейчас, потому что сейчас эта малолетка… вступилась за тебя?
Да ну нахер!
Только этого счастья тебе не хватало, но выбирать не приходится, и пока Тоби (хотя тебе откровенно похрену, как зовут этого мудака) оборачивается к малявке, хватка на правом плече вдруг ослабевает, и не воспользовался бы этим только идиот. И пока твоя хренова спасительница пинает одного из парней в пах, ты, вместо того, чтобы рефлекторно морщиться и сочувствовать ему, изо всех сил бьешь кулаком в переносицу тому негру, который держит тебя с другой стороны, и, кажется, даже слышишь хруст, отчего по коже прокатывается волна приятных мурашек.
Тебя не жалеют – ты не будешь жалеть их, да и в другой ситуации не стал бы; ты дерешься, как одержимый, и даже очень удачно толкаешь какого-то тощего блондинчика, чтобы тот, запнувшись, врезался в другого парня, и сшиб его с ног. Вовремя, как раз вовремя, чтобы малявка, которую собирались размазать по кабинке, могла свалить, пока цела, но вместо этого ты краем глаза отмечаешь, что она лезет в драку.
Ебанутая, что ли?
В туалете слишком мало места, чтобы тебя могли окружить все пятеро, но даже трое противников – это много. Ты знаешь, что проиграешь, но это не мешает драться с остервенением сумасшедшего, игнорируя и рассеченную кулаком бровь, и разбитые губы, и оторванный рукав футболки, и то, как обжигает воздух легкие, когда они касаются треснутых ребер. Где-то рядом мелькает тоненькая фигурка девочки, и вот ее ты почему-то не можешь игнорировать.
Благодаря ней ты все еще на ногах.
Из-за нее тебя все еще не оставили в покое.

И ты совершаешь ожидаемую ошибку: разворачиваешься и бьешь в висок парню, который держит малявку за грудки, намереваясь, похоже, сломать ей позвоночник об выступ в стене. Девчушка падает, мудак отшатывается, и в ту же секунду ты получаешь удар по уже треснутым ребрам и загибаешься от обжигающей боли крошащихся костей, выстанывая сквозь зубы какое-то проклятие. Больно, это всегда невыносимо больно, к этому тяжело привыкнуть, и ублюдки пользуются ситуацией.

Больше ты не видишь, что происходит с мелкой, но тебе и не до нее. Снова холодный кафель, только на этот раз удары намного сильнее и жестче. Ты сам виноват, что разозлил этих выблядков, но вряд ли сумел бы иначе. Когда дело доходит до защиты своих интересов, ты не особенно печешься о целостности шкуры. Давишься кровью и стонами, запихивая их поглубже в глотку, чтобы даже не пикнуть.
Удар.
Ничего, они свое еще получат.
Удар.
Ничего. Всему свое время.
Удар.
Ни-че-го…
Удар..

…Даже не слышишь того, что говорит этот Тоби перед тем, как тебя все-таки оставляют в покое: последний удар с ноги приходится по лицу, и после ты едва различаешь, где потолок, где ты, а где пол, жмурясь от пронизывающей голову боли. Какое-то время просто лежишь, стараясь отдышаться, кашляешь и шипишь от боли, потому что каждый вдох, да и любое движение, кажется, только больше дробит кости и разрывает мышечную ткань. Нос сломан, ребра сломаны, ты побит и жалок, словно убогая, покореженная неосторожным ребенком кукла, выброшенная за истечением срока годности. И ты был бы таким, если бы считал себя приютским, но эта тюрьма – лишь временное заточение.
Ты никогда не станешь здесь «своим», потому что не будешь второсортным товаром, от которого отказались за ненадобностью.

+2

5

В твоей крови вирус, именуемый — свобода. Генетическая мутация, доставшееся в наследство от непокорных родителей. Она циркулирует по венам, сосудам, капиллярам — распространяется по организму с каждым ударом мятежного сердца, мешая следовать правильному алгоритму, утвержденному гипертрофированными социальными нормами.
Твой внутренний механизм настроен по индивидуальной программе: без фиктивной морали, избитых клише и строгих правил. Ирландский набор хромосом ДНК не поддаётся стандартизированной калибровки. Его невозможно запрограммировать, подменить, подчинить — взбунтуется всё естество, переломив любого, кто рискнёт встать на пути.
Характер, заложенный предками, вскормленный горестными невзгодами, никому не удастся стерилизовать, приручив и одомашнив ради самовлюбленной забавы. Потому что воля не обнесена забором с колючей проволокой; воля не спрятана за тяжёлыми засовами и решётками; воля — есть сущность всего! Отобрать её можно, только вместе с жизнью.

Именно по этой причине, ты не спишь в своей постели.
Именно по этой причине, ты стоишь сейчас здесь.
Именно по этой, — в силу ребяческого возраста, пока ещё непонятной причине — ты не бросаешься наутёк, оставив новичка в беде. И дело тут даже не в патетичной омерте, переоцененном самопожертвование и прочей ереси. Просто переступив порог мужского туалета, ввязавшись в полуночную разборку, ты в очередной раз бросила вызов заведённому детдомовскому порядку. Отступится, значит проиграть. Продемонстрировать слабость. Уподобится тем ненавистным трусам, что пресмыкаются перед старшими ребятами, рассчитывая снискать их покровительства. Эти ничтожества омерзительны. И ты боишься стать похожей на них. Тебе кажется, что единожды сбежав от опасности, будешь бегать от неё всю жизнь. Уж пусть лучше изобьют до потери сознания, чем низведут к жалкому существованию позорной “крысы”.  Кости срастутся, синяки и ушибы пройдут, а уязвленная гордость ещё долго не даст покоя. Тем-более, рано или поздно, ты бы всё равно нарвалась на драку, так почему бы не заручится для этого благородным предлогом? 

Вдох-выдох.
По узким щёлкам ноздрей ударяет смрадное зловоние мочи, пота и крови — убийственный симбиоз, доведённый до безупречности духотой разгоряченной атмосферы. Рефлекторно морщишься, отчего по тонкому папирусу кожи бежит вздыбленная рябь морщинок, искажающая античные черты лица. Обострённое адреналином восприятие, играет злую шутку с возбуждёнными рецепторами. Тебя начинает мутить. Однако, рвотные позывы приходится подавлять в истеричной спешке, давясь сухим комком.
Сумеречная тень Митчела, — того самого пацана, который ещё пару мгновений назад скулил от боли в промежности, — угрожающе повисает над тобой, вызывая лёгкую дрожь в костлявых коленках. Лукавый змей испуга удушливо обвивает хрупкий хребет, вытягивая позвоночник в тугую струну. Внутренности холодеют раньше, чем ты успеваешь понять, что тело предательски пятится к выходу. Приходится приложить титанические усилия для того, чтобы не поступится собственными принципами.
Вдох-выдох.
Неумело сжимая кулаки, вызывающе вздёргиваешь угловатый подбородок, делая маленький шаг навстречу противнику. И тотчас жалеешь о совершённом идиотизме; Митч взбешённо хватает тебя за грудки, едва не вытряхивая из непомерно большой футболки. Пискляво взвизгивая, обхватываешь затылок пальцами, прикрывая лицо локтями в ожидании удара. Который, впрочем, не происходит.
Митчел, внезапно оцепенев, накреняется в сторону. А ты падаешь задом на мокрый, твердый кафель, сильно ударяясь копчиком. От болезненного ощущения на глаза слёзы наворачиваются. Приходится быстро их утирать, чтобы никто не увидел. Глупо, конечно, ведь сейчас мальчишкам похрен на такие мелочи, они слишком заняты мордобоем. 
Особенно кудрявый.
Он определенно ловит кайф.
Сука. Аж мурашки по коже.
Из какого адского пекла вылез этот чёрт?!
Прекрасный экспонат для местной кунсткамеры.
Поздравляю, Лиссана, ты нашла нового героя для своих кошмаров наяву …

Опираясь ладошками на стенку позади себя, пытаешься поднять на ноги. Периферическим зрением замечаешь, как Тобиас со своими шакалами гурьбой наваливается на новичка. Но, вопреки желанию, ничем не можешь ему помочь. Грёбаный Митчел приходит в себя гораздо раньше. Не повторяя прошлой ошибки, он сразу же бьёт тебя стопой ноги по щеке, инерцией опрокидывая набок. 
В голове нарастает тупой звон. Перед глазами всё расплывается. Теряя равновесие, ты на славу приложилась виском об косяк, но видимо подыхать ещё рано …
— Вставай, блять! — наматывая твои волосы на кулак, гнусаво командует парень, разъярённо дёргая на себя.
Чтобы не закричать, прикусываешь изнутри губу, чувствуя металлический вкус кровь во рту.    Тебя раздражает собственная беспомощность. Бесит унизительное бессилие. И в тот момент, когда ублюдок заталкивает тебя в кабинку, попутно ударяя физиономией об дверцу, ты мысленно утешаешься иллюзиями о неизбежном возмездии.
Этот позор не забудется.
Ты обязательно отомстишь.
Найдешь изощренный способ поквитаться. 

… облокотившись локтем на сидушку унитаза, порывисто выдыхаешь сквозь плотно сжатые челюсти. Разбитое лицо пульсирует ноющим спазмом, напоминая сплошной очаг воспаления. Под правым глазом наливается сине-зеленый перелив фингала, опухшее веко почти закрывает взор. Сломанный нос саднит и кровоточит, но в остальном тебе досталось меньше, чем в прошлый раз. Обошлось без переломов. Если не брать в расчет надломленную самооценку: ты даже сдачи ни разу не дала.
Блядь.
Обидно до слез.

“Сранные чмошники! Чтобы вас всех грузовик переехал. Я сбегу из этой каталажки. Вот увидите … свалю к чертовой матери. Лучше на улице жить, чем делить крышу с такими ушлёпками.”

— Эй, кудряшка, ты живой? — голос из пересохшей глотки звучит глухо и низко, едва не выдавая твоё подавленное желание расплакаться.
Прежде чем выйти к нему, натягиваешь перекошенную улыбочку, размазывая по горящим щекам кровавые сопли. Видок ещё тот; растрепанные в лохмотья медные волосы, сползшая с оцарапанного плеча футболка с эмблемой «The Rolling Stones», расплывшийся на пол лица нос … к зеркалу подходить страшно.
— А ты молодцом держался.
Вместо того, чтобы помочь ему подняться, присаживаешься рядом.
Торопится вам некуда. Медпункт закрыт до утра. Можно даже не рассчитывать на то, что кто-то из дежурных воспиталок откроет его раньше семи часов. Есть время отдышаться после бурного посвящения в лона местной «семьи».
— Как тебя звать? Я — Лиссана, но все каштанкой обзывают. — Запрокидывая голову назад, избегаешь прямого контакта взглядов, задумчиво расшатывая кончиком языка надломленный Митчем передний зуб. В душе материшь падлу последними словами, что успела выучить за два года в данном госучреждении.
— Курить хочешь? Вчера стянула пару сигарет у одного лоха. Думала обменять на жвачку. Видать не судьба. Могу поделится. Ну чё, так и будешь в молчанку играть? Мог бы спасибо сказать, что ли. Мне за твою ирландскую задницу ещё долго прохода давать не будут. Тоби дерзости не прощает. Да и ребят нашей породы на дух не переносит.

Отредактировано Lissana O'Connell (2015-01-11 03:36:52)

+1

6

Блять. Как же больно.
Вдох – и кажется, что в грудную клетку вместо прогнившего, вонючего воздуха сочится горячий ядовитый газ. Выдох – ребра стягивает острой резью, будто кто-то вонзает между ними «бабчку». Вдох – глаза слезятся, пересохшее горло першит, но если ты сейчас закашляешься, то просто сдохнешь от разрывающей мозг боли. Выдох – сглатываешь, но от вкуса крови уже мутит так, что хочется блевануть, было бы чем только. Вдох – задерживаешь дыхание, часто моргаешь, стараясь прогнать с глаз пелену, и предпринимаешь попытку перевернуться. Выдох – только когда поворачиваешься на здоровый бок, чтобы случайно не застонать от этих манипуляций.
Ты все еще не желаешь издавать ни звука, кроме тяжелого дыхания и шипения сквозь зубы, даже если тебе, может, хочется выть от боли. Ты не станешь, потому что это унижение и слабость. Потому что именно такой реакции от тебя ждут, как несколько минут ждали, что будешь умолять о пощаде. Хера с два, ты не сдашься, ни так просто, ни вообще. Приподнимаешься на локте, собираясь все-таки сесть, хотя понятия не имеешь, насколько еще усилий тебя хватит, но лежать на вонючем мокром полу, в грязи, крови и воде из протекающих труб, больше просто нельзя. Иначе тебя просто вывернет наизнанку, а ты и так почти противен сам себе. Встряхнуть бы головой, чтобы прогнать эти мысли – когда весь мир ненавидит и презирает тебя, согласиться с миром – значит подохнуть. Даже если мир сужается до размеров одного чертова приюта.
Ты предпочел бы, чтобы тебя сейчас не трогали. Вообще. Ни со словами сочувствия, ни с какой-то помощью, ни с задушевной, мать ее, беседой. Ты не настроен на то, чтобы видеть кого-то из ныне живущих, но мироздание не собирается прислушиваться к твоим желаниям – оно заставляет услышать хриплый детский голосок откуда-то со стороны кабинок. Значит, малявка не убежала.
Ну и дура.

Как она тебя назвала, блять? Морщишься, но спорить или огрызаться нет никаких сил. Да, у тебя кудрявые волосы. Да, это выглядит типа мило, если не состричь их под ноль, как ты периодически делаешь. Ну и че?
Постепенно переносишь вес тела назад, шаришь рукой, изо всех игнорируя то, как тянет поврежденные мышцы, и пытаешься отыскать какую-нибудь опору, но пальцы скользят по лужам на кафеле, и ты едва не теряешь равновесие, пока твоя «помощница» выплывает из кабинки. Смотришь мельком – видок у нее тот еще, но не идет ни в какое сравнение с твоим; достаточно того, что у тебя половина лица залита кровью из разбитой брови и губы, не говоря уже о прочих бонусах, типа свернутого набок носа. Ничего, не впервой, ты умеешь приводить себя в порядок без помощи врачей, тебе бы только сесть для начала, а там…
Пронзительная мигрень пульсирует в голове, не собираясь стихать, а вместе с ней сохраняется и звон в ушах. Уебок-Тоби ударил тебя слишком сильно, чтобы это прошло быстро. Знаешь это, а еще знаешь то, что никогда этого не забудешь, как и всего, что произошло сегодня. И то, что еще будет происходить, потому что одной дракой дело не кончится. Ты никогда не примешь их правил. Слишком гордый? Или просто ирландский придурок, а, Джеки?

Малявка за каким-то хреном садится возле тебя, никак не помогая, а только мешая, но ты все равно умудряешься выпрямиться и сесть на полу, каким-то чудом не потеряв сознание от резкой вспышки боли в голове. Ничего, ни-че-го. Ты сможешь, ты вообще что угодно сможешь, если только эта мелкая дура соизволит заткнуться, а не болтать без умолку какую-то херь, но куда там. Краем сознания отмечаешь, что она, похоже, реально тупая, раз не может сообразить, что ты сейчас не в том состоянии, чтобы вести великосветские беседы. Тебе насрать, хорошо ты держался или нет, в ее представлении. Тебе насрать, как ее зовут, и тем более – называют. Тебе нужно смыть с себя всю эту поеботу, вправить нос и покурить, а потом уже знакомиться, если уж на то пошло.
Неужели неясно?
Голос, как маленький молоток, безжалостно долбит прямо в центр мигрени, вызывая такие спазмы, что они докатываются до шеи. Болезненно жмуришься, окончательно отрываешь рукав от футболки, рвешь его пополам, пытаясь игнорировать назойливую болтовню, но она проникает сквозь установленную тобой невидимую стену, и делает еще больнее. Блядство.
- Бля, да заткнись ты хоть на секунду, - хрипишь, кашляешь и едва не стонешь от того, как отзываются на сокращение легких треснутые ребра, - Нахуй ты вообще полезла, жить надоело? Спасительница, блять.
Встать ты просто не состоянии: протягиваешь руку, мочишь тряпицу в лужице возле трубы, будучи уверенным, что это вода, и стираешь с лица кровь, стараясь не прикасаться к носу. Клокочущая ярость в груди постепенно сменяется усталостью и чем-то, отдаленно похожим на одиночество и толику безысходности. Зачем тебя запихали в этот гадюшник? Неужели ваше ебанутое государство всерьез думает, что здесь тебе будет лучше, чем в Городе, где даже в булыжник проявил бы больше заботы о твоей судьбе, чем все работники приюта вместе взятые?
- Уебки, - шипишь сквозь зубы, пытаешься ощупать нос, и краем глаза отмечаешь, что у малявки он тоже сломан.

Но ты ведь понимаешь, что девочка тебе помочь хотела, да, Джеки? Ты понимаешь, что она действительно теперь проблем не оберется? Глупая, но это все из-за/ради тебя. Многие бы сделали так, только скажи откровенно, особенно зная, что обречены на провал?
Ты ведь не настолько огрубел сердцем, чтобы игнорировать ее. Пока не огрубел.

- Слышь, мелкая, - ее имя слишком мудреное, чтобы запоминать и повторять его, особенно сейчас, - Как тебя, Лисса? Дай вправлю, пока не опух совсем, - киваешь на ее поврежденный нос, шмыгаешь и сплевываешь кровь на пол, - Если не боишься.
Конечно, будет больно. Но лучше сразу, чем потом. Лучше ты, чем чертовы медики.
Так тебе всегда казалось.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-01-11 16:47:54)

+2

7

Жалкое, мать его, зрелище.
Вонь в туалете страшная. Замечаешь её только сейчас, когда проходит первая волна героического наития, отступает адреналин и лихорадочная сумятица в мозгах. Сквозь опухшие щелки ноздрей, в организм вторгается специфическое аммиачное зловоние мочи, дерьма и затхлой сырости. Вязкое болото резких запахов делает воздух спертым и удушливым. Он растекается по верхнему нёбу горчащим привкусом, смешанным с металлическим послевкусием заглатываемой крови. Импульсы боли, как ударные волны от взрывов, расползаются от сломанного носа по всему перекошенному лицу, наконец-то заставляя тебя задуматься о последствиях спонтанного решения.
Блять.
Ведь из-за этого ублюдского новичка, Тобиас методично со свету тебя сживет. И никто не заступится. Всем будет насрать. Сама виновата. Не хер было изображать из себя спасительницу угнетенных. При следующей стычки, спросят с тебя, как с ровни: никаких поправок на возраст и пол — единые стандарты, мать вашу. Изобьют ногами, руками, всем что на глаза попадётся. Пиздить будут, точь-в-точь, как сегодня кудрявого. Да вот только ты ни такая крепкая, как он. Ты не выдержишь и половину того, что выпало на его долю. Сломаешь, как тростинка. Хрясь. Поминай, как звали. Очередная детская могилка проспансированная государством. Расклад, прямо скажем, патовый. А всё ради чего? Ради спасения какого-то мальчишки? Если так, то ты паршиво справилась со своей задачей, подруга. Помощи от тебя, совершенно очевидно, ни на грош было. Его всё равно отмудохали с  чувством, с толком, с расстановкой …
Для тебя остается загадкой, как этот доходяга ещё держится. По корчи на избитой физиономии видно, что мужественно терпит ни только физическую боль, но и душевые страдания.
Ты была на его месте.
Ты знаешь, какого это.
То, что паренёк не скулит от жалости к себе, заслуживает искреннего уважения. Ни многие держались также хорошо. Помнится, после первого “знакомства” с друзьями Тоби, ты ревела навзрыд, пока не надорвала связки, потеряв на неделю способность говорить. Адское тогда выдалось времечко: ты пряталась под кроватью, читала католические молитвы, вздрагивая при каждом шорохе, боясь снова попасть под горячею руку старшаков. Тебя чморили и унижали всё, кому только было не лень. А потом? Потом появилась Шайя. Она-то и втемяшила в твою податливую головёнку элементарные правила выживания. Именно благодаря ей, ты хорошенько усвоила, что никогда, ни при каких обстоятельствах, никому — нельзя показывать свою слабость. Как бы херово не было, как бы тебя не ломало, никто не должен видеть твоих слез! «Если уж совсем невмоготу, — смейся.»
Но что-то сейчас не хочется строить из себя сумасшедшую. Вполне достаточно того, что ведешь себя, как последняя идиотка, подчиняясь необъяснимым порывам благородства, которые никто не оценит. Уже днём весь приют будет смаковать свежую сплетню об избиении в мужском сортире. Интересно, какими лживыми деталями она обрастет?! Наверняка старшаки красочно опишут, как кудрявый молил о пощади, а ты тряслась от страха в стороне. Обычная практика. Они солгут, и всё поверят, как бы убедительно вы с пареньком не опровергали их слова.
Сука.
Сука.
Су~ука.
Ведь только тебе удалось занять свою нишу в приюте, а теперь опять в дерьмо с головой. Ради кого? Дура тупая …

Запускаешь трясущеюся от злости руку в карман штанов, яростно сжимая тоненькими пальцами алюминиевое распятие — дешёвый крестик, который отдал тебе седовласый детектив, снявший его с трупа твоей матери. Его заострённые углы врезаются в кожу, но теперь этот дискомфорт меньшее из твоих нынешних проблем.
Подтягивая тощие колени к груди, упираешься в них лбом, рассчитывая заглушить позорный всхлип, который так и рвётся наружу от обиды. Облизываешь разбитую губу, недовольно шипя на вполне ожидаемые, даже логичные упреки со стороны новичка. В конце концов, ты и сама толком не знаешь, что подвигло тебя на грёбанное безрассудство, но признаваться в этом не собираешься. Если он рассчитывает услышать, какой особенный и уникальный, то жестоко обломается.
— Захотела и полезла, тебе-то чё? — поворачиваешь голову набок, смотришь, как мальчишка  протирает лицо сточной водой. — Тебе не приходило на ум, что кто-то мог помочится в эту лужу?!

“Его сильно помяли. Может стоит разбудить кого-то из воспиталок?! Нееет. Они вопросами сыпать будут. Потом говна не оберешься. И чё делать-то тогда? Лучше б из кровати не вылезала … ”

Из задумчивости тебя выводит болезненный голос кудрявого.
Его предложение шокирует. Застаёт врасплох.
Несколько секунд ты тупо пялишься на него, упорно пытаясь раскрыть заплывший фингалом  глаз. Набухшее водянистое веко дёргает, тянет и обжигающе саднит. Воспалённая роговица предательски слезится, оставляя все попытки рассмотреть гримасу паренька тщетными. Не имея возможности определить, издевается он или нет, ты горделиво распрямляешь осанку, прибирая за ухо паклю каштановых волос.
— Я ничего боюсь! — пиздишь, как дышишь, а дышишь — часто. На самом деле, ты боишься многого, как и полагается десятилетнему ребёнку, только сознаваться в этом не хочешь. Стараешься выглядеть и вести себя так, словно уже взрослая. Надеешься показаться крутой. Этакой девицей без страха и упрека, которой всё по плечу. Именно поэтому приберегаешь собственным травмами, демонстративно делая вид, что они тебя совершенно не беспокоят: — Моя сопатка подождёт. Сначала надо тебя привезти в порядок. Тебе больше досталось. — Поднимаешься с холодного пола, тотчас протягивая ему руку, чтобы мог ухватится. — Пойдем, а то уже тошнит от этого места. Обопрись на меня.

Все тело ломит, но с окровавленных губ не сходит улыбка. Тебе так проще переносить усталость, разочарование и боль. Подменив одно чувство другим, ты продолжаешь жить, будто ничего не случилось. Если пойдешь на попятную, просто перегоришь от напряжения, и станешь той же размазней, которой была два года тому назад. Вот почему, даже с трудом переставляя ноги, ты продолжаешь идти вперед, оказывая посильную помощь новичку.
Главное доковылять до кладовой. Там схронка за стеллажами: о ней знают все, но никто не рискует соваться, так как это “общак” Тоби и его шавок. Наверняка там найдется парочка бинтов, а может и ещё что-то полезное. Старшаки — те ещё барахольщики. Если что-то где-то плохо лежит, непременно будет приватизировано ими.
— Может, всё-таки, кого-нибудь из взрослых разбудим? — гундосишь, остановившись у обшарпанной двери. — Они-то тебя точно мудрено подлатают.

+1

8

А ведь еще утром, когда ты возвращался домой после «культурных посиделок» в заброшенном гараже на окраине Чарльзтауна, где вы собирались своей «командой», все было так прекрасно. Все было как надо, и жизнь играла всеми возможными красками, бурлила вокруг тебя, в тебе, несмотря на серость и грязь рабочего района, взрывая подсознание радостным салютом абсолютного простого счастья. Один косяк на всех, несколько бутылок пива – и кого ебет, что вам нет даже шестнадцати? Еще утром ты чувствовал себя королем, и даже не задумывался о том, что кто-то может лишить тебя твоей привычной жизни. Еще утром все было легко и правильно, ты был на своем месте, был «пареньком О’Рейли», и пророчил себе прекрасное криминальное будущее, причем в скором времени. Свобода, деньги, Городские законы, выходы на мафию – все как у людей.
А теперь это будущее вместе с настоящим пошло по пизде. Блядство.
Ты не жалуешься, конечно, потому что чересчур давно для подростка привык решать любые свои проблемы самостоятельно, и ты решишь их, но стоит только задуматься о том, как легко и быстро гребаная система разрушила все, что было тебе дорого, чтобы захотелось разъебать чертов приют по камешку. И чтобы всех обитателей погребло под завалами к хуям собачьим.
Вдох. Выдох.
Кажется, что воздух сочится через трещины в ребрах, обжигая бочину холодом: мокрая футболка липнет к телу, так, что становится еще холоднее, будто мало тебе прочих бонусов.
- Ну и дура, - бросаешь, в общем-то, беззлобно, почти безразлично, - Хребет бы сломали – и все, гребаный овощ. Нахуя?
Но, если говорить откровенно, тебе уже насрать. Абсолютно. На все. На то, что ты можешь обидеть малявку неосторожным словом, на то, что вода, которой пытаешься умыть лицо, недостаточно чистая (пиздец, какая грязная, если точнее, но похуй), на то, что сам весь перепачкан в грязи и крови, как будто только что вылез из адского пекла, на то что побит, помят и унижен достаточно, чтобы начать выть и биться головой об покрытый разбитым кафелем пол. На то, что мелкая пытается строить из себя дохуя бесстрашную, но получается это у нее до смешного нелепо; на то, что теперь, вроде как, ты перед ней в долгу, хотя едва ли совместное получение пиздюлей может сойти за помощь, за которую принято платить той же монетой. Отдельно и в особенности насрать на этих уебков, которые так капитально отделали тебя, что и родная мать бы не узнала… Впрочем, она и так едва ли смогла бы узнать тебя: ты вообще сомневаешься в том, что она хотя бы иногда вспоминала о твоем существовании, если речь не заходила о том, что кто-то спер деньги из ее кошелька. И на нее, кстати, тоже насрать, тебя совершенно не волнует, сколько лет ей впаяют и выпустят ли когда-нибудь вообще. Лучше бы она сдохла за решеткой – с сыновней любовью дела у тебя обстоят так же плохо, как и у мамаши – с материнской. Испытывать признательность и уважение к человеку только на основании того, что когда-то этот человек был настолько туп, чтобы не предохраняться и потом обвинять в этом тебя всю твою жизнь? Пф. Много чести.
Но все это – никому не нужная лирика, особенно сейчас. Свои семейные проблемы и взаимоотношения с родителями ты не привык обсуждать даже мысленно, даже наедине с собой, да и сейчас тебе не до того. Наверное, даже подыхая, ты будешь думать о родне в последнюю очередь, и то если успеешь. Подобное жевание соплей не помогает удержаться на плаву, особенно в этом говоностоке, именуемом госучреждением.

Искоса смотришь на малявку, пока она в упор пялится на тебя, и пытаешься оттереть кровь с саднящей кожи. Смысла – ноль, делаешь только хуже, оставляя на щеках и подбородке грязно-красные разводы, и, в итоге, кидаешь тряпку куда-то в угол. Ну нахуй. Ты бы усмехнулся в ответ на слова девчушки, только вот губы ноют и кровоточат, поэтому издаешь какой-то невнятный булькающий звук и сплевываешь. Не боится, как же. Это сколько ей лет, десять-двенадцать? Даже ты, между прочим, боишься кое-чего, а ты-то намного старше ее, и хлебнул уже достаточно дерьма, чтобы здраво оценивать свои возможности. Конечно, не знаешь, что довелось пережить малявке, но подозреваешь, что жизнь ее недостаточно потрепала – иначе бы не лезла в разборки старших. Дура.
..Тебя что, правда так это раздражает, Джеки? Или только то, что теперь эта мелочь, получается, висит на твоей шее? И старательно делает вид, что это не так, и что в твоей помощи не нуждается. Ну не пиздец ли?
Точно ирландка. Ебанутая, точь-в-точь как ты сам.
Вообще она права, тебе досталось больше, раз так в восемь, но если уж ты делаешь ей такие предложения, отказываться и строить из себя мать Терезу кажется тебе совершенно идиотским поведением. Что, часто в этой дыре предлагают помощь старшие? Ты вот что-то не заметил, чтобы хоть кого-нибудь здесь волновало чье-то существование, кроме собственного. Или она католичка? Хреново. Мелкая гордая заноза, еще и верующая – просто полный комплект в дополнение к окружающему пиздецу. И где ж ты так накосячил, что теперь расплачиваешься, а?

Мысли мечутся в воспаленном болью сознании со скоростью перепуганных мотыльков, ты даже не пытаешься всерьез зацепить хоть одну: просто пару секунд смотришь на протянутую руку, прислушиваясь к ощущениям, а потом опираешься на нее, поднимаясь с пола и сразу стараясь отстраниться. Пошатываешься, хватаешься за стену и болезненно жмуришься. Еще не хватало использовать какую-то мелочь для передвижения, правда? Все тело ноет, кажется, что каждый позвонок спешит тебе сообщить, насколько сильно ему досталось и что он вот-вот сложится, как гармошка. От острой боли в ребрах начинают слезиться глаза, хмуришься и двигаешь к выходу из туалета, даже не споря толком, потому что тебя тоже тошнит, разве что неясно, голод тому виной, или запах, такой мерзостно-острый, что так и тянет проблеваться собственной кровью, которой в желудке скопилось и так слишком много. Лисса (или как там ее?) маячит рядом, стараясь, видимо, помогать тебе идти, но ты бы сказал, что твои ребра посылают ее нахер от всей души. Толку – никакого, во всяком случае, тебе так кажется; еще и улыбается, ненормальная. Видимо, считает, что так и надо переносить подобный пиздец – отчасти ты с ней согласен, но сейчас улыбка вызывает только раздражение. Ты-то не можешь и не хочешь улыбаться – хочешь только уебать Тоби стулом так, чтобы мозги на стенку брызнули. Без преувеличения, именно так.

Пока малявка двигает к двери, ты, усилием воли отделившись от стены, делаешь пару шагов к раковинам и заляпанному зеркалу, вернее, тому, что от него осталось. Наверное, его впаяли в стену, иначе хер знает, как оно до сих пор осталось в туалете, а не утащено кем-нибудь из приютских в спальни для собственных нужд. Косишься на свое отражение, в полумраке тянущее на качественного персонажа какого-нибудь ужастика, с трудом поворачиваешь вентиль и подставляешь разбитые костяшки под ледяную воду.
- Еще не хватало, блять. Больше мозг ебать будут, - фразы даются не без труда, свернутый нос и забитые кровью ноздри придают твоему ирландскому английскому непередаваемо французский прононс, такой, что становится тяжело разобрать, что за херню ты вообще несешь, - Сам справлюсь, в первый раз, что ли?
Верно, не первый. И сам знаешь, что далеко не последний.
Наклоняешься над раковиной, стараясь игнорировать головокружение, но пространство резко темнеет, и приходится схватиться одной рукой за бортик и упереться головой в зеркало, чтобы не упасть. Проходит, наверное, секунды две, прежде чем мир окончательно приходит в норму, и ты все-таки умудряешься смыть с лица следы позорного избиения и прополоскать рот. Вода отдает хлоркой и плесенью, от холода сводит зубы и почти пробирает озноб, но вместо того, чтобы свалить уже из сортира, вытираешь руки о джинсы, всматриваясь в отражение, берешься пальцами за свой длинный нос, и тянешь его вниз и вбок, до характерного щелчка внутри черепа.
- Бля! Сука… - шипишь сквозь зубы, жмурясь, моргаешь несколько раз, прогоняя выступившие слезы, и осматриваешь свое отражение еще раз. Ну, хоть что-то. Масштабы пиздеца немного уменьшились, а остальное заживет как-нибудь само собой. Если бы ты бегал по врачам каждый раз, когда ввязываешься в мордобой, то не вылезал бы из травматологии.
- Морду мыть не будешь? Тогда пошли, - разворачиваешься к мелкой, морщишься от боли в грудине и все-таки кривишь губы в усмешке, хотя тебе не хочется никуда идти – просто лечь, и чтобы никто не трогал, но слишком хорошо понимаешь, что даже эта простая потребность не будет удовлетворена. Не здесь. Не после сегодняшней ночи.
- Если про сигареты в силе – про нос тоже, - киваешь и слишком уж неторопливо добираешься до двери. Общество малолетки – не предел мечтаний, но выбирать не приходится. И вряд ли придется.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-01-22 16:55:30)

+1

9

Интересно, как бы сложилась твоя жизнь, если бы родители остались живы? Ты задавалась этим вопросом постоянно, фантазируя о том, как распахиваются двери и они входят в комнату, наполняя её мягким светом и теплом. В твоих расплывчатых воспоминаниях, давно затерялись четкие черты их лиц, а образы стали эфирно-зыбкими, но ощущение нежного трепета от лучезарной улыбки матери, всё ещё отзывалось где-то под ребрами, запертое в правом предсердии. Каждый раз прикасаясь ладонью к крестику, ты представляешь её своим ангелом-хранителем, стоящим за твоей спиной, уберегающим от бед и невзгод. Однако сегодня наивная детская вера не помогает спрятаться от удручающей реальности.
Как долго ты ещё сможешь храбрится?

С каждым новым вдохом ты чувствуешь, как отчаянье проникает в твоё маленькое тельце, чёрной фантомной сущностью отягощая мысли и эмоции. Деланная улыбка конвульсивно оползает с опухшего лица, болезненно сжимая разбитые губы в тонкую линию. Слабый огонек отрешенности от проблем угасает, отпечатываясь восковой гримасой мрачной задумчивости. К горлу подступает сухой комок, а по испачканным щекам медленно скользят крупные горошины слез, оставляя влажные борозды на воспаленной коже. Безмолвная агония пробивается наружу против твоей воли, несся губительную опустошенности. Держать всё в себе становится невыносимо сложно... 

Чтобы не разреветься перед новичком, ты начинаешь медленней дышать. Холодными, ломкими пальцами оттягиваешь строчную каемку футболки, прячась от зеркал, как от проходов в параллельные миры. Потому что, пока не видишь своё искореженное отражение,  ты — целая, а не разбитая, будто фарфоровая статуэтка, попавшая в руки капризному ребёнку. Не глядя на своё побитое лицо, ты ещё можешь вообразить, что всё ни так уж плохо: пульсирующие очаги боли скоро утихнут, опухоль сойдет и сегодняшняя  ночь растает, точно предрассветный кошмар, который вскорости окончательно забудется.
Только бы продержатся ещё минут десять-пятнадцать.
Не выставить себя на посмешище перед этим задиристым мальчишкой.
— Сам дебил! — неожиданно резко выпаливаешь ты, нахмуренно сводя тонкие брови к переносице, — если бы не понтавался, ничего подобного бы не случилось. А теперь нам обоим крышка.
Тонкий голос дрожит и срывается, обличая твой испуг перед неминуемой расплатой за дерзость. Ты слишком хорошо знаешь здешние порядки, чтобы надеяться на то, что старшие ребята пустят инцидент на самотек. Травля начнется с рассветом. Её не избежать.
Твой шаткий мирок рассыпается карточным домиком, угрожая похоронить тебя под завалами. Как только слухи облетят весь приют, и ты, и этот чокнутый ирландец, станете прокаженными. Никто не рискнет связываться с вами, боясь навлечь на себя немилость Тобиаса и его друзей. От тебя отвернутся все. Ты снова останешься одна … потерянная … никчемная … слабая …

Тело начинает бить нервная дрожь, а коленки подкашиваться. Чтобы сохранить шаткое равновесие, ты упираешься плечом в дверной косяк, направляя остекленевший взор к зарешеченному окну. Твоё желание выпорхнуть отсюда, уподобившись птице, покинувшей свою клетку, слишком явственно отражается на измученном лице, чтобы претворятся сильной и волевой.
Господи, ребёнок, да тебе всего десять лет! Кого ты пытаешься обмануть? Перед кем выделываешь? Этому пареньку откровенно плевать, какие эмоции вскипаю внутри тебя, рискуя вот-вот вырваться на свободу. Ему вообще на всё плевать. Он ничем не лучше Тоби. Все старшие ребята одинаковые — думают только о собственном благополучии, поднимая свой авторитет за счет унижения более слабых. Можно поспорить, что и этот новичок, рано или поздно, станет над тобой издеваться, как делают все остальные.
И да, ты злишься, буравя узкую спину мальчишки недовольным взглядом, пока тот старательно прополаскивает рот. Злишься потому, что уже успела накрутить себя, возненавидев каждого, кто старше тебя хотя бы на год.  Все они высокомерные и надменные придурки.
— Я бы не вмешалась, если бы ты не был ирландцем, — говоришь тихо, почти шепотом, не переводя внимания на собеседника. — Отец говорил, что заступится за своего — дело чести.
Отшатываясь от стены, ты всё-таки набираешься решительности, чтобы осмотреть масштаб своего бессмысленного героизма. Подходишь к соседней раковине, поворачиваешь оба вентиля, дожидаешься пока сольется застойная вода и ржавчина, и лишь затем подставляешь трясущиеся ладошки под согревающий поток.

“На физиономию хоть пакет надевай. Нас точно к директрисе потащат...” — сплевывая в водосток сгусток крови, думаешь ты, искоса поглядывая на татуировку клевера, виднеющеюся на худом плече кудрявого.
Где он умудрился её сделать? Вряд ли кто-то пустил его в специализированный салон. Может парнишка из какой-нибудь мафиозной семейки, вот и борзый такой?! Хотя какая к черту разница … Теперь он всего лишь очередной нахлебник, повисший на шее “благородного” государства. Ещё одно низшее существо, живущее за счет порядочных налогоплательщиков. Проще изъясняясь: отребье, которому и рождаться-то не стоило.

Осторожно умываясь, ты морщишься и шипишь, едва кончики пальцев дотрагиваются до мест ушибов. Острое жжение плавит саднящею кожу, будто вместо отчищающей воды, пор касается жесткая металлическая губка, пропитанная серной кислотой.
Кривя уста, ты плотно стискиваешь окровавленные зубы, да так сильно, что на высоких скулах проступают напряженные желваки. 
— Блинский блин, — раздраженно выдыхаешь, закрывая подбитый глаз. — Хоть бы на тупорылую башку Митча кирпич упал.
Ты обращаешься куда-то в пространство, просто сбрасываешь остаточный негатив, прекрасно осознавая собственное бессилие. Выпускаешь пар, если можно так выразится. Уж лучше высказаться, чем носить это дерьмо в себе. На языке крутится ещё много славных пожеланий, ждущих своей очереди, когда от их озвучивания тебя отвлекает усталый голос кудрявого.
— Я боюсь, что ты мне нос совсем оторвешь, но придется доверится, — честно признаешься, доставая из переднего кармана джинсов две помятые сигареты. — Держи. Хотя … — одергиваешь вытянутую руку в последний момент, любопытствующе наклоняя голову вбок: — может ты для начала скажешь, как тебя зовут? Знаешь ли, должна же я иметь представление, кого проклинать, когда меня из-за тебя будут пинать старшаки.

Отредактировано Lissana O'Connell (2015-02-01 15:46:38)

+1

10

Иногда кажется, что чернила под кожей, этот смутно-зеленый кривоватый рисунок на плече, до сих пор жжется, как в тот день, когда ты его бил. Чуть меньше года назад – ты слышал, что в Бостоне, во всяких крутых (специализированных – сложное для произношения слово, ты каждый раз рискуешь запутаться в слогах) тату-салонах, никто не станет с тобой работать, если ты несовершеннолетний. Нужно показывать паспорт или выглядеть достаточно старше своих лет, то есть, у тебя бы не было никаких шансов в любом случае, но Чарльзтаун живет по другим законам. Кажется, вы с пацанами тогда просто сперли ящик пива из лавки старика Тедди, и потом обменяли поило на рисунки на своих плечах – честный обмен, особенно когда речь идет об изображении национального символа. Четырнадцать лет – самое оно, чтобы начать забиваться, для кого-то это даже поздно, учитывая общее количество твоих ровесников, которые пошли по малолетке и обзавелись первыми рисунками уже за решеткой; Билли с Иден-стрит, например, до сих пор не вышел, а когда ты последний раз его видел, чуваку было чуть больше одиннадцати. Что бы сказала на это та баба в брючном костюме, которая вытащила тебя из Города и приволокла в эту дыру? Твоя жизнь, между прочим, была лучше и бла-го-по-луч-нее, чем у многих в Чарльзтауне.

Зато теперь в твоем существовании определенно наметился какой-то беспросветный пиздец. Не паникуешь, конечно, да и вообще не боишься, но с осознанием реальности все в порядке, и реальность эта складывается донельзя хуевая. Ни о чем не жалеешь, и не стал бы отматывать назад, чтобы как-то изменить свое поведение – это ни к чему. Ты бы не смог иначе, зажаться в угол и стараться издавать как можно меньше шума, дыша через раз? Да черта с два. Забитым зверьком ты никогда не был, и не будешь, и даже если малявка права – из-за твоих выебонов вам теперь придется несладко, не собираешься винить себя в чем-то. Ты разберешься как-нибудь, а она вообще сама полезла. За чужие проблемы ты не в ответе, даже если это – проблемы мелкой, ебанутой ирландки. Блять, да она сама по себе проблема! Бормочет себе под нос что-то про отца, лишний раз подтверждая твою теорию о том, что вас роднит нечто национальное, и это почему-то заставляет тебя задуматься. До сегодняшнего дня почти все ирландцы, которых ты знал, были Горожанами, потому что вы с пацанами не особенно-то и ходили за пределами Чарльзтауна. Нельзя сказать, что тебя радует это внезапное национальное родство с малявкой, пока что отчетливо понимаешь, что никаких бонусов оно тебе не даст, кроме нахер не нужной ответственности за чужую задницу. Потому что вы ж, блять, ирландцы, вы должны помогать друг другу, только вот ты далеко не в том положении, чтобы кому-то вообще помогать. Себе бы помочь, вцепиться зубами, ногтями в какое-то приемлемое существование, и удержаться, не поступаясь собственными ебанутыми представлениями о морали, гордости и чести.

Перспективы не особенно радостные, и ты при всем желании (которого нет), не можешь вообразить, как помочь и защитить эту ебанутую малявку. Даже если таскаться за ней, изображая из себя бодигарда… три хаха, Джеки, ты, со своими острыми плечами, торчащими коленками и побитой мордой, меньше всего тянешь на телохранителя. Но даже если бы ты решил таскаться за ней, это только усугубило бы ситуацию. Возможно, про малявку забудут быстрее, если твоя ирландская рожа не будет маячить где-то поблизости. Эй, ты что, всерьез обеспокоился? Какое тебе дело до ненормальной? Что бы она там ни вякала, по факту – не ты в ответе за ее подпорченное личико, потому что ты ее на помощь не звал. Более того, ты дал ей шанс съебаться, но она предпочла разделить с тобой пиздюли. Ее право, не твоя вина.

Чувствуешь на себе взгляд этой Лиссы, но это почему-то не вызывает раздражения. Пожалуй, ты слишком привлекаешь к себе внимание, особенно теперь, когда уебки так щедро разукрасили физиономию, чтобы жаловаться на то, что малявка это внимание обращает. Кажется, в небрежный, карандашный набросок тебя, недочеловека, тощего чарльзтаунского выродка, кто-то щедро добавил красных чернил, и они кровоподтеками расплываются по подбородку и скулам, добавляя тебе безумия. Безумия не по возрасту. Будто бы мало не-детски-колючего взгляда и оскала, который успешно выдаешь за усмешку, мало разбитых, сочащихся алой жидкостью губ. Во рту все еще вкус крови вперемешку с хлоркой, горло саднит, хотя ты, кажется, и не повышал голоса, а спину ломит при каждом движении, не говоря уже о ребрах, потому что о них лучше не вспоминать. Прислоняешься лопатками к стене возле двери, скрещиваешь руки на груди – осторожно, но все равно мажешь сбитыми костяшками по коже и мысленно материшься. Малявка умывается – и теперь твоя очередь следить за ней, и, признайся, увиденное тебя несколько забавляет. Лисса неплохо держится для своих лет, судя по помятости, ей крепко досталось, но она до сих пор не заплакала, хотя заметно, что балансирует на грани. Если ты сейчас заденешь ее слишком неосторожно – девочка соскользнет в истерику, и так, вон, голосок дрожит от сдерживаемых слез. Ты знаешь, каково это, правда не помнишь, когда последний раз плакал – ты же не девчонка и не ребенок, чтобы нюни разводить, да? Твой голос дрожит и срывается, когда ты пытаешься сдержать приступ гнева, но за попытками все равно неизменно следует вспышка агрессии, и ты считаешь, что это в порядке вещей. Просто ты немного импульсивен.

Сейчас на душе до странного спокойно, вернее как-то пусто и омерзительно горько, но эту горечь обиды на весь гребаный мир предпочитаешь игнорировать. Не время и не место, чтобы жалеть себя, да и сил пока достаточно, чтобы держаться. И даже кривить улыбку в ответ на слова мелкой про кирпич. Смешная, реально совсем еще дите, ты бы в ее возрасте бросался совсем иными угрозами и пожеланиями в адрес ниггера, и если бы в них фигурировали кирпичи, то исключительно твоей рукой направленные в его висок. Наверное, Лиссе больше повезло в жизни за пределами этого уебищного интерната, хотя это тебя, признаться, не волнует. Хватит того, что она ирландка – все остальное автоматически становится неважным, когда за тобой закрываются тяжелые приютские железные ворота, выкрашенные уже изрядно облупившейся коричневой краской.

Голосок малявки заставляет искривиться в усмешке еще сильнее, правда, не выходит сделать это мимическое движение легким и безразлично-ехидным. Тебе больно, все еще чертовски больно, и поэтому усмешка получается грустной и какой-то злой, но плевать.
- Глянь на себя, блять, хуже уже не будет, - ты чертовски доброжелателен, тянешься к сигаретам, но Лисса вдруг одергивает руку, и ты переводишь взгляд с сигарет на ее лицо. Смотришь в глаза, если быть точным – в один глаз, потому что второй едва виден, и приподнимаешь брови, но вопрос, который она задает, кажется вполне уместным. Ну ладно, будем считать, что пришло время для знакомства?
- Меня зовут Джек, - резко шагаешь вперед и выхватываешь обе сигареты из рук малявки, и усмешка перерастает в кривую, но довольную улыбку, - О’Рейли.
Помятые табачные палочки засовываешь в карман – на покурить будет время после, а сейчас у вас все-таки равноценный обмен, а наебывать десятилетку ты не намерен. Вместо этого кладешь руки на плечи девчонки и быстро меняешься с ней местами, вжимая худенькое тельце в обклеенную облупившимся кафелем стену. Это нужно, чтобы малявка не отшатнулась и не дернулась назад от боли, иначе испортит тебе всю операцию, а себе – лицо.
- Тихо. Не рыпайся, - приближаешься почти вплотную, слегка наклоняясь и в упор игнорируя фейерверк боли, искрящийся в районе треснутых ребер, и касаешься пальцами поврежденного носа. Пальцы у тебя цепкие, длинные, как сказала одна училка-яппи – музыкальные, но в рот ты ебал такие сравнения: пальцы как пальцы, с обгрызенными ногтями и ободками табачной грязи под каждым из них, - Будет больно.
О да. Пиздец как больно.

Обхватываешь маленький, уже начавший распухать нос, слегка сжимаешь, сквозь зубы матеря влажную кожу и кровь, которой наполнены ноздри, и резко тянешь, вправляя скошенный хрящ на место. Вторая ладонь, удерживающая малявку за плечо, автоматически взлетает вверх, и ей закрываешь девчонке рот, чтобы вскрик не услышали за пределами сортира. Не сомневаешься, что вас слушают, и почему-то не хочешь, чтобы кто-то знал, насколько вам хуево. Забавно, почему вдруг ты печешься о том, что подумают о какой-то мелкой ирландской дурочке?
- Во. Теперь пошли покурим, - быстро отстраняешься, словно боясь, что тебя уличат в какой-то заботе, вытираешь руки о джинсы и сплевываешь кровь в раковину.

+2

11

Решётка — тяжелые ржавые прутья, разрезающие жидкий свет придорожного фонаря, будто  верные апостолы ночного сумрака, своими длинными тенями хронометрично ловят ускользающие секунды. Их змеевидные чернильные силуэты, неуловимо медленно, стираются с поверхности потрескавшегося, испачканного липкой грязью и кровью кафеля,  грубым шлейфом призрачных полутонов оседая на твоём изуродованном лице, болезненно пульсирующем воспалённым жаром от раскрасневшихся ссадин и потемневших синяков.
Де-фор-ми-ро-ва-нная модель человека напротив, пойманная в ловушку поцарапанной амальгамой заляпанного зеркала, напоминает бесформенный кусок рыхлой глины, засохший в отвратительную маску-гримасу ужасающего чудовища. И, чёрт подери, как не прискорбно признавать, это — ты! Вернее, то, что от тебя оставили: растрепанная солома наэлектризованных волос, липнущая к тонкой огранки намокших античных скул; перекошенный набок маленький нос; мертвецки-бледные от холода губы, с расползающимися, точно швы затянутые неумелой рукой, паутинками кровоточащих ранок — сука, живое воплощение кошмара наяву.   
За несколько минут, которые, впрочем, показались тебе остановившейся вечностью, ублюдок-Митч уничтожил твою оболочку, раскрошил защитную скорлупу, как наждачной бумагой снял поверхностную шелуху миловидного детского образа, нарочито жестоко вывернув наружу твоё искореженное нутро. Моральный облик стал физическим, явившись во всём своём уродливом величии. От утренней псевдо-милашки, представшей перед потенциальными родителями, не осталось даже скомканного фантика. Интересно, увидев тебя такой, захотели бы они подать документы на удочерение? Ха, и ещё раз — ха! Нахрен им не сдался кем-то испорченный “товар”. Взрослые приходят сюда как в захудалый супермаркет, выбирая себе детишек посимпатичнее. Теперь, какое-то время, тебя будут держать подальше от таких, чтобы сохранить престиж благотворительного заведения. Да и плевала ты на всех с высокой колокольни. Так даже лучше ...

В перспективе, осталось продержаться всего восемь лет, чтобы стать совершенно свободной, наконец получив законное право распоряжаться собственной жизнью на своё усмотрение. Вот тогда-то ты расправишь крылья, выпорхнешь из этой бетонной коробки в манящею неизвестность, и обязательно отомстишь всем тем, кто потешался над тобой.
О да, ты никогда не забудешь причиненных обид, не простишь пережитых унижений, потому что такова твоя истинная натура. Окружающий мир жесток, а ты ничто иное, как его уменьшенная копия.
Восемь гребаных лет, если ты не дашь отсюда деру раньше.

Опершись костяшками ладоней на узкую кромку эмалированного умывальника, ты втягиваешь тонкую шею в приподнятые угловатые плечи, усилием воли стараясь унять мелкую дрожь, предательски поднимающеюся откуда-то со дна желудка.
Слова о философии отца, прозвучавшие всего несколько секунд назад, ржавым сверлом жужжат в дребезжащем мозгу, растягивая окровавленный рот в придурковатой ухмылке, добавляющей твоей избитой физиономии оттенков безумия. Тебя охренительно забавляет то, какой эффект они произвели на кудрявого парнишку, — он о чем-то задумался, даже не подозревая, что ты «прокатилась» ему по ушам.
Эгоистичный Маккилин никогда бы не сморозил такую карамельно-ванильную чушь. Ему всегда было насрать на национальную идеологию, не приносящею никакой материальной выгоды. Он был продажной сволочью,  переехавшей в штаты ради исполнения американской мечты. Ты видела его дома крайне редко, но даже тех коротких встреч, при которых он беспрестанной третировал мать, жалуясь на постоянную нехватку зеленных купюр, хватило тебе с лихвой.
Оказавшись в детском доме, отца ты вспоминала реже всего, отчасти виня его в том, что случилось с матерью. Но почему тогда, девочка, ты списала личные убеждения на него? Черт, неужели и правда побоялась, что этот нарывистый новичок решит, будто тебе есть до него какое-то дело? Ну разумеется … блять, как сентиментально …

— По сравнению с твоей рожей, моя ещё конфетка, — небрежно кидаешь в ответ мальчишке, кончиками пальцев сминая сигаретные фильтры. Тебя уже не столько интересует его долбанутое имя, сколько хочется потянуть время, чтобы успокоится окончательно. Текущие по щекам слезы теперь не унять, но их можно списать на подбитый глаз, окончательно заплывший фингалом. Главное перестать вздрагивать, запинаться и всхлипывать.
— Серьёзно? — склоняя голову набок, выдавливаешь из себя хрипловатый смешок, боязливо отшатываясь назад, едва ирландец выхватывает у тебя курево. — Идиотское имечко.
Действительно, какое-то оно дурацкое, слишком банальное и типичное, словно выбранное для ребёнка на отъебись. Такое же распространенное, и ничего особенного не значащие, как фамилия Смит для англичан. Либо его предки не имели фантазии, либо им было плевать на своего отпрыска с самого рождения. Хотя тебе-то, если честно, никакой разницы нет. Он, походу, очень даже доволен им, если судить по тому, как горделиво произносит.

Следя за шустрыми руками Джека, прячущими никотиновые палочки в карман потертых штанов, ты настороженно затихаешь, будто предчувствуя что-то неладное.
От его быстрого движения, вдавливающего тебя сведенными лопатками в стену, сердце резко ёкает в груди, тотчас одновременно отзываясь глухим стуком где-то в глотке и висках. Плотно зажмурившись, ты жалобно выкрикиваешь что-то нечленораздельное на ирландском языке, думая о том, что мальчишка решил врезать тебе парочку раз за то, что высмеяла его имя. Почему-то складывается стойкое впечатление, что он вполне на такое способен.
Рефлекторно вцепившись костлявыми пальцами в запястье О`Рейли, невольно привстаешь на носочки, будто пытаясь выглядеть выше, чем ты есть на самом деле. Озвученные команды и предупреждения пугают тебя до чертиков, и, стоит новичку ухватится за поврежденный нос, как ты начинаешь рычать, скрежеща плотно стиснутыми зубами.
Всё происходит за долю секунды: рывок вниз, затем — стремительно вбок.
Хрящ встает на место с характерным чавкающим щелчком, а ты заходишься сухим кашлем, смаргивая обильно льющиеся слезы. Горячий поток боли ударяет по сморщенному лицу, и тебе мерещится, что приблизительно так чувствует себя человек, получивший по нему кирпичом. Пахнущая табаком ладонь Джека спешно отстраняется от твоих губ, позволяя шумно выругаться в пустоту пространства.

Раз — сгибаешься пополам, утыкаясь лбом в коленки.
Два — бессильно топаешь ногой, только сейчас замечая, что стоишь, дура, босиком.
Три — игнорируя адскую резь в носоглотке, шумно втягиваешь ноздрями зловоние сортира, словно собираясь разораться на весь этот сраный приют, осыпая проклятиями всех и каждого в отдельности. Но вместо ожидаемого, что-то тихо бубнишь, выуживая из кармана засаленный платочек.
— Créatúir, — шипишь, как змея, вспоминая излюбленное словечко папочки, — я им ещё припомню. Вот увидишь.
Ты порывисто выпрямляешься, разгибаясь с эффектностью пружины, выскочившей из старенького дивана. Вымещая свою неконтролируемую злость на несчастном кусочке ткани, разрываешь его напополам, скручиваешь небольшие жгутики, заталкивая их в кровоточащий нос, только что любезно вправленный стараниями О`Рейли. Солоноватая влага лениво пропитывает белые волокна, окрашивая их в какой-то грязно-бордовый цвет, однако ты не замечаешь ничего, уставившись пристальным взглядом на мальчишку.
Где-то в глубине души ты понимаешь, что надо бы его поблагодарить, сказать спасибо, да только никак не можешь себя заставить. Губы вроде беззвучно шевелятся, а голос отказывается пробиваться наружу. У вас же, — как его там? — бартер: он помог тебе за сигареты. Всё честно. Никто никому не обязан.

— Угу. Пошли.
Ты толкаешь дверь ладошкой, выглядываешь в коридор, просовывая голову в узкий просвет образовавшейся щели. Прежде чем выйти целиком, надо убедиться, что поблизости нет ночной сиделки, сторожа или поджидающей своры Тобиаса, решившей тайком проверить, насколько хватить выдержки новичка, прежде чем он разрыдается от безысходности. Как-то совершенно не хочется, чтобы сегодня кто-то ещё доставал вас даже простыми разговорами. 
Тебе хреново, а Джеку — и подавно. К счастью ты знаешь место, где никто не будет приставать к вам, допрашивая о случившемся, и разглядывая каждую царапину, чуть ли не под микроскопом.

Приблизительно год назад, после сильной ссоры со своей лучшей подругой, ты впервые забралась на чердак. Никому не было известно, что он закрыт только на словах директрисы. Лично ты разузнала сей факт опытным путем: взбежала по скрипучей лестнице наверх, выискивая укромное местечко, чтобы побыть наедине со своими мыслями, посидела на ступеньках,  потом разозлилась — уже не помнишь, из-за чего именно —  и пнула дверь ногой, а та возьми да распахнись настежь. Любопытство взяло вверх, так что ты обшарила эту пыльную сокровищницу старой рухляди целиком, разыскав в самом дальнем углу покореженный вещевой шкаф, воняющий нафталином и дешевой полиролью. По наитию забравшись внутрь него, ты вдруг почувствовала себя в безопасности, защищенной от всего окружающего мира, пугающего своей  агрессивностью и злобой.
Прошло не меньше часа, прежде чем ты спустилась обратно, вернувшись в общею спальню. Несмотря на все желание похвастаться перед кем-нибудь своим открытием, ты сохранила эту тайну для своего единоличного пользования, потихоньку стаскивая в “убежище” всякие безделушки. Обустроила самое неприметное местечко чердака под шалаш, где хранила самые ценные для себя предметы, типа одноухого кролика Биффа, который перекачивал вместе с тобой в сиротский приют из полицейского приемника. Спрятала его там, после того, как мальчишки попытались смыть бедолагу в унитаз. Именно из-за этого случая, ты пообещала себе, что никому не покажешь своё логово. Но, рано или поздно, обещания приходится нарушать …

Ты крадучись перемещаешься по коридорам, скользишь беззвучно, точно тень черной кошки, заплутавшей здесь совершенно случайно. Не оборачиваясь назад, не произнося ни слова, движешься к намеченной цели, то и дело прислушиваясь к звукам спящего здания. Волей-неволей ощущаешь себя воришкой, вышедшей на дело, и это щекочущие нервы чувство придает недолгому путешествию до лестницы, ведущей на заветный чердак, некое сходство с увлекательной детской игрой.
— Только рискни проболтаться, — обращаешься к Джеку, хотя и не уверенна, что этот чокнутый идет за тобой по пятам.
Признайся, Лиссана, ты так увлеклась возвращением в своё секретное логово, что совсем позабыла, что направляешься туда в поисках укрытия, а не для развлечения. Нетерпеливое восхождение по ступенькам, яркое тому доказательство. Едва переступив порог, ступив на запылённые половицы, ты уже окунаешься с головой в мир своих фантазий, где это место — неприступная твердыня.
Не доставая О`Рейли никчемной болтовней, пробираешься к своему любому шкафчику, почти моментально исчезая в его глубинах. Садишься на кучу сваленный тряпок, вытаскиваешь из них плюшевую игрушку, довольно прижимая её к груди. Рядом стоит маленький джинсовый рюкзачок, и ты знаешь, что там лежит шоколадка, несколько ломтей хлеба, плюс яблоко — словом, всё, что удалось пронести из столовой в карманах.
— Кушать хочешь?

Отредактировано Lissana O'Connell (2015-02-14 17:51:43)

+1

12

А вообще-то малявка абсолютно права – имя у тебя идиотское. Не сказать, конечно, что тебя вообще когда-либо парило, как и почему родители тебя окрестили; по факту, единственным хоть сколько-нибудь волнующим вопросом всегда было «нахуя они это сделали?». Свое приобщение к католической церкви ты считаешь одним из самых бессмысленных решений, принятых твоей матушкой. Или папашей, тут уж нельзя быть наверняка уверенным – никогда не вдавался в расспросы, потому что не все ли равно, кто оказался настолько религиозно ебанутым, чтобы тащить тебя в церковь и там обливать водой, веря, что от этого что-то изменится в твоей прекрасно-дерьмовой жизни? Ебанутость же. Впрочем, искренне сомневаешься, что это было сделано в качестве прекрасного порыва бессмертной души одного из родителей – скорее просто потому что «так положено». Более того, ты уверен, что и имя они тебе дали по той же причине; будь возможность не париться с такими условностями, ты бы до сих пор откликался на «эй, мелкий пиздюк!», а так тебе, можно сказать, повезло – тебя назвали Джеком. Черт, более банального имени и придумать нельзя, только в одном Городе ты знаешь штук восемь таких же жертв оригинальности родителей! Мамаша с папашей назвали тебя просто, на отъебись, и в этом выражалась вся их к тебе родительская любовь, с момента случайного зачатия и по сей день. Правда, О’Рейли старший уже давно догнивает на кладбище, посему не в состоянии изменить своего к тебе отношения, даже при всем желании, зато матушка живет, и, надеешься, не здравствует. Христианские законы про щеки на тебе не работают – ты относишься к женщине, подарившей тебе жизнь (тупо забывшей про контрацепцию, чего уж приукрашивать), так же, как она относится к тебе. Слишком хорошо помнишь все ее вопли в пьяном угаре, из которых «да чтоб ты сдох, выродок», было, пожалуй, самым ласковым. Вот, вот еще одна из причин, по которой ты далек от католической церкви, как от гребаного Ватикана: понять, забыть и простить – это не по твоей части.

Тебя назвали Джеком просто так. Просто потому что это, видно, было первым именем, которое пришло предкам в голову, а может, отец в это время как раз накачивался «Дэниэлсом», и идея назвать сына в честь виски показалась ему забавной. Оборжаться же можно, ну! Ты бы не удивился, окажись все именно так. Конечно, есть еще второе имя, про которое ты вспоминаешь только тогда, когда приходится заполнять какие-то официальные бумаги, то есть, не вспоминал практически ни разу в жизни. Лиамом звали то ли твоего деда, то ли какого-то дядьку – вообще не ебешь, кто там был этот несчастный мужик, и именем, само собой, не пользуешься. Чтобы не путать тебя с остальными Джеками, когда нельзя использовать фамилию, Город придумал кое-что поинтереснее: он не дал тебе клички. На фоне всяких Рыжих, Шотландцев, Падре, Гашиша и прочих Городских джеков, ты остаешься собой, только собой, и уже этим нехило выделяешься. Джек – и все сразу поймут, о ком речь, в крайнем случае, можно прибавить адрес или фамилию – каждый Горожанин будет знать, о ком идет речь, несмотря на то, что тебе всего гребаных пятнадцать лет. Так что, бабка надвое сказала, насколько идиотское твое имя, а вот имя этой Лиссаны и правда странное. Ирландское, догадываешься, но подобными изысками Чарльзтаун не блещет: то ли с фантазией туго, то ли придумывать лень, то ли просто не хочется, чтобы будущий преступник выделялся из толпы простых обывателей, потенциальных жертв грабежа, воровства, наркоторговли. Думать о том, что твой сын или дочь пойдут по пути криминала – обычное дело, и заранее готовить его для этого - тоже. Занимаются же с детишками из богатеньких семей, чтобы они поступили в колледж, так чем вы хуже? Только вместо фортепианов и всяческих роялей в твоем детстве были навыки куда полезнее.

А вот эта Лисса точно другая. Может, ее предки перебрались в Бинтаун прямо с зеленого острова и (были?) такие охуенно повернутые на мифологии и истории, а может, оказались слишком хитровыебанные, чтобы назвать дочурку как-нибудь попроще. Например, Кристина – нормальное имя, да? Легко запоминается, легко произносится, стало быть, обладает всеми необходимыми характеристиками для Города, а это что? Нет, малявка точно не местная, да и была бы она из Чарльзтауна, ты бы ее знал, и пусть нахер идут все те, кто утверждает, что невозможно знать всех, кто живет в районе: пресловутые «два с половиной квадратных километра» - это херня, особенно когда тебе пятнадцать, и практически всю жизнь ты провел, шатаясь по узким Городским улочкам.

Ладно, малявка смотрелась бы в Городе странно, но не можешь не признать, что держится, в общем, молодцом. Для десяти лет и для девчонки – так вообще прекрасно; наверное, она не привыкла к тому, что ее так пиздят, или не привыкла достаточно хорошо, но операцию по вправлению носа пережила прямо-таки мужественно. И не кричала, хотя кто знает, какие бы звуки вырвались из этого перемазанного кровью рта, если бы не твоя ладонь. Вот когда вы вправляли нос Бэкки с Зеленой улицы, та верещала так, что старик Гэри решил, что вы ее насилуете, и запустил тебе в голову бутылкой. И попал же, старый пердун! На память остался тонкий шрам, сейчас спрятанный за кудрявыми волосами, но это все, конечно, к делу не относится: к своим пятнадцати ты и так покрыт мелкими шрамами, будто прошел через войну во Вьетнаме. Нормальная практика, и, похоже, теперь все только усугубится, хотя это совершенно не волнует – велика проблема. Лишь бы не сдохнуть, не сделаться овощем, как пару минут назад угрожал Лиссе. Молча наблюдаешь за тем, как малявка рвет носовой платок и засовывает в ноздри ошметки ткани, и усмехаешься – надо же, у нее есть платок! Был ли он у тебя когда-то? Ты вообще представляешь, что это такое, а?

Интересно, чего она так смотрит на тебя? Ждет каких-то слов поддержки? Тогда это точно не по адресу, с детьми ты возиться не умеешь, с маленькими девочками – особенно. Благо, что у тебя никогда не было никаких сестер, и шлюха-мать умудрилась залететь всего однажды, чтобы на свет появился твой братец, которого ты, на свое и его счастье, тоже больше никак не коснешься, да и не касался практически. Младенцев любят, так что, засранцу быстро найдут семейку каких-нибудь яппи, и пусть они увезут его куда-нибудь в прекрасное далеко, хоть на Аляску – лишь бы подальше от тебя. Все, хватит, ты не хочешь, чтобы что-то или кто-то вообще напоминал тебе о той семье, которая вписывается в буквы гребаной конституции. Потому что от нее один геморрой, какие-то нелепые, из пальца высосанные обязательства; этой семье ты вечно должен, вечно в чем-то перед ней виноват, даже если не делал ровным счетом ничего. Гораздо комфортнее и спокойнее тебе в большой семье Города и в твоей банде. Вот на кого действительно можно положиться, и ты скучаешь, черт, да ты готов скулить, если задумаешься об этом всерьез: без Города тебе действительно плохо, потому что Городу ты был нужен. Без него ты можешь погибнуть, но пока еще храбришься, сжимая зубы до хруста и кривясь в усмешке, глядя на помятое личико сумасшедшей ирландской малявки. А она забавная, Джеки, да? Корчит из себя что-то, хотя сама боится тебя – вон, как пискнула, когда к стене прижал. Но ты не хочешь и не будешь ее бить, потому что… Бля, да нахуя? Вы на одной стороне, похоже, и сторона эта крайне пиздецовая.

Выходишь из сортира вслед за Лиссой, пропускаешь ее вперед только потому, что она знает дорогу, очевидно, в безопасное место, а еще потому, что физически не в состоянии двигаться бесшумно и одновременно выбирать направление так, чтобы хотя бы не вписаться в стену. Мир вокруг трясется и кружится от каждого шага, голова пульсирует болью, ребра вторят ей слишком радостно, и, кажется, ты начинаешь волочить ногу – тяжело согнуть ее в колене, видимо, один из уебков пнул слишком удачно и сильно. Мысленно материшься, вслух только выдыхая сквозь зубы: понимаешь, что вам нужно двигаться как можно тише, и даже пытаешься оборачиваться пару раз, проверяя коридор за своей спиной, но от резкой боли темнеет в глазах и приходится хвататься за стену, чтобы удержать равновесие. Вот сейчас ты вполне согласен с малявкой: уебкам ты еще припомнишь сегодняшнее, припомнишь обязательно. Только ради этого можно постараться выжить, и им повезет, если найдешь способ расправиться с ними здесь, в стенах вонючего интерната, потому что там, на воле… Там ты будешь способен на гораздо большее, там ты будешь не один, и знаешь, что Город вступится за тебя, если потребуется. А еще Город надежно спрячет трупы, потому что трупы будут. О да. Кто сказал, что в пятнадцать нельзя всерьез желать человеку смерти? Ты это уже проходил, даже если тот случай на заброшке был случайностью, сейчас, с Тоби и его уебанами, повторил бы историю с искренним удовольствием... Ты не боишься себя, Джеки? Не можешь, не умеешь, хотя не мешало бы задуматься, но просто не способен, особенно сейчас. Довольно и зло скалишься – зубы все еще немного красные от крови, но в темноте коридора этого не различить, да и некому. Лисса крадется впереди, и ты просто следуешь за ней, стараясь не отставать и не издавая не звука. В принципе, это не так уж сложно: малявка основательно помята, поэтому не в состоянии бегать вприпрыжку, поэтому ты просто идешь, пока вы не добираетесь до лестницы, и вот тут ты уже не выдерживаешь.

- Ну ебаный в рот! – выдыхаешь тихо, но с чувством, потому что очень живо представляешь, чего тебе будет стоить это поднятие наверх (на чердак?), и напрочь игнорируешь смешные угрозы девчонки. Ты слишком занят, ты поднимаешься следом, стараясь не застонать, и у тебя это, черт побери, получается, несмотря на то, что приходится задержать дыхание и не издавать вообще ни единого звука. Не потому, что тут кто-то может услышать – просто из желания показаться сильнее, чем ты есть на самом деле. Чертов подростковый максимализм и зашкаливающая ни к месту гордость. Пожалуй, начни ты терять сознание, все равно бы промолчал. Придурок.
Лесенка действительно выводит вас на запыленный чердак, и пока ты оглядываешься, Лисса умудряется куда-то потеряться, и ты обнаруживаешь ее только по голосу, сидящей в каком-то кривом шкафу. Слегка приоткрываешь дверцу, молча смотришь на тряпки, рюкзак, какого-то потрепанного кролика, и шмыгаешь носом. Блять. А ведь она правда совсем ребенок, Джеки. Теперь до тебя дошло? Маленький, зашуганный ребенок, который влез по собственной глупости и, видимо, из-за какого-то тупого героизма, в чужую драку, и теперь нехило за это огребет. Не удивишься, если она про подобные подвиги в книжках вычитала, только вот на ваше дерьмовое существование это примерить не выйдет. Было бы неплохо ей все объяснить, пока не сдохла от такого отношения к реальности, но не тебе же это делать, да?

Внезапно озвученный вопрос застает врасплох, и ты удивленно моргаешь пару раз. А? Серьезно? Не удивляешься, что у малявки припрятана еда, зато несколько охреневаешь от желания поделиться с тобой. Хренов нежный ребенок, да как она вообще выжила? А вдруг ты редкая мразь, а она к тебе с такими предложениями, еще и чердак этот показала…
Но вместо того, чтобы как-то ухмыльнуться, уколоть, задеть, чтобы показать, что тебе-то не следует доверять, усаживаешься прямо на пол рядом со шкафом, и хрипло выдыхаешь сквозь зубы, сдерживая короткий стон. Вытираешь нос тыльной стороной ладони, смотришь на малявку и передергиваешь плечами.
- А есть че? – растягиваешь поврежденные губы в улыбку, гребаную спокойную улыбку, даже усталую, лезешь в карман за добытыми у Лиссы же сигаретами, суешь фильтр так, чтобы он не касался разорванной кожи, щелкаешь зажигалкой и переводишь взгляд на девочку, - Сама не куришь?

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-03-06 23:49:49)

+1

13

[NIC]Lissana O'Connell[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/hm5UM.png[/AVA][STA]призрак прошлого[/STA][SGN]А ведь волк остался бы в живых, если бы не заговорил в темном лесу с незнакомой девочкой в красной шапочке.[/SGN]

Пока все дети мирно спят в своих постелях, наслаждаясь волшебными сновидениям, ты сидишь на пыльном чердаке, чувствуя саднящие жжение свежих ушибов, и со свистом втягиваешь распухшими ноздрями спертый воздух.
Вправленная переносица ещё подергивается болью, но она уже не кажется такой колкой и нестерпимой. Мысленно  надеешься, что скоро эти неприятные ощущения и вовсе исчезнут. Тогда отпадет всякая необходимость прятать разбитое лицо в засаленную игрушку, чтобы Джек не заметил, как ты морщишься и вздрагиваешь, страдальчески поджимая липкие от крови губы.

Только теперь до тебя начинает доходить, что труднее всего не терпеть побои, а притворяться, что после них ты в полном порядке. Вот такая сложная и, в тоже время, абсолютно простая истина, оставляет выжженный отпечаток на твоём несформировавшемся самосознании, пульсацией сильной мигрени пронзая виски. Изученный сегодня жестокий урок жизни записан на подкорке, впрыснут расплывающимися чернилами синяков под кожу, озаглавлен в черном ящике памяти неброским выводом: «мир не любит героев» — подчеркнуть сказуемое, чтобы лучше усвоилось.

Стоило бы разревется в полный голос, выпустив наружу скопившийся комок обид и разочарований. Начать себя жалеть, заштопывая уязвленную гордость, давшую свежую брошь в защитной оболочке. Огрызками восковых мелков записать тех, кого ненавидишь больше всех в этом чертовом приюте, будто составляя список смертников, целей для неминуемой расправы. Вывести неровным, прерывистым почерком их имена на задней стенке шкафа-убежища, а потом — яростно зачеркнуть, истерично стереть маленькой ладошкой, оставив только грязно-серый развод на фанере и маслянистое ощущение на коже. В конце-концов, таков обыденный ритуал, ради которого ты приходишь сюда, прячась от посторонних глаз и злых языков. Если бы напротив не сидел этот кудрявый понторез, мастерски изображающий крутого Уокера, все пошло бы по заведенному сценарию. Без нелепого позерства и претензий на дешевый пофигизм.
Однако, ведь ты сама привела его сюда, побаиваясь идти в одиночку по темным коридорам, где могла поджидать шайка Тобиаса. Он послужил надежной успокаивающей страховкой, отлично выполнив свою негласную функцию. Лишь сейчас, когда волнение утихло, а мозги стали проясняться, ты наконец-то осознала природу своего поступка. Никакая это не забота о ближнем, а банальный страх за собственную шкуру. Ну что тут можно сказать? На ошибках учатся.

— Пошарься вот тут, — произносишь тихим, усталым голосом, старательно перебарывая непонятно откуда взявшееся смущение. Протягиваешь мальчишке грязный рюкзак, придерживая его за растянутую лямку, любопытно наблюдая за тем, как разгорается красный огонек на кончике тлеющей сигареты, зажатой между его полопавшимися губами.
Ты много раз видела, как другие ребята курят, выпуская изо рта клубящийся дымок, пахнущий отсырелым перцам. Они выглядели очень клево, даже несмотря на то, что зашкеривались по углам, пугливо озираясь на каждый подозрительный шорох, боясь попасться на глаза кому-нибудь из воспиталок. Но никто из них не смотрелся с сигаретой в зубах также естественно, как О`Рейли. Ему было плевать на последствия и запреты. Он получал заслуженное удовольствие. Расслаблялся после принудительного знакомства с местными порядками. В эти секунды перед твоими глазами менялась картинка восприятия: место неказистого, угловатого ирландского пацаненка, перенесшего серьезную взбучку, занимал непостижимый бунтарь, которому хотелось подрожать …
— Дай попробую.
Откладывая кролика Биффа в сторону, придвигаешься к самому краю шкафа, подбирая ноги под задницу, и тянешься холодной рукой к лицу Джека. Ты немного медлишь, прежде чем вытащить зажженную сигарету у него изо рта. Смотришь прямо в глаза, изучая реакцию. Немного нервничаешь, но всё-таки проворачиваешь свою наглую манипуляцию, поспешно отклоняясь назад.
Больше не тратя время даром, зажимаешь ещё влажный фильтр пальцами, подносишь к приоткрытым губам, чувствуя волнительную дробь сердцебиения, сглатываешь вязкую слюну и неумело затягиваешься, моментально заходясь глубоким сухим кашлем.
— Гадость, — кривя недовольную физиономию, ты возвращаешь отнятое обратно, искренне недоумевая, почему старшим нравится эта дрянь. Она ведь такая горькая и совершенно невкусная.

Отредактировано Nikita Blaine (2015-06-13 11:18:06)

+1

14

Кажется, ты можешь выдохнуть: чердак выглядит относительно безопасным, и раз уж малявка притащила свои смешные детские сокровища – рюкзак и этого блядского кролика, значит, старшаки сюда не заходят. Значит, тебе ничего не грозит хотя бы некоторое время, пока вы будете здесь. Нет, ты не боишься, просто не умеешь бояться каких-то подобных вещей, во всяком случае, боли и унижений точно, а пока чего-то посерьезнее эти утырки предложить не могут. Мудачье. Ничего необычного с тобой сегодня не случилось, никаких «новых граней мучения» и прочей херни, все в порядке вещей для твоей собственной дерьмовой картины мира. Привычка скалиться в ответ на боль настолько неискоренима уже к пятнадцати годам, что кажется, ты не имеешь шансов дожить хотя бы до двадцати пяти, но тебе плевать. Демонстративно, нахально, так, чтобы вздергивать подбородок и улыбаться, обнажая окровавленные зубы. И плевать в лицо обидчику, и ты бы сделал это снова, вне зависимости от последствий. Даже сейчас, когда едва стоишь на ногах, и действительно рад сесть, чтобы не нужно было держать шаткое равновесие поворачивающегося по часовой стрелке сознания.

А окажись ты в безопасности один, Джеки, что бы ты делал? Если бы перед тобой не сидела эта избитая девчонка, которая тоже так старается показать, что ей не больно, не обидно, не страшно думать о том, что произойдет утром, что теперь будет происходить в ее жизни и как скоро из ее тощего тельца вышибут дух за сегодняшний неуместно-тупой поступок? Если бы не она, что бы ты делал вдали от посторонних глаз? Зализывал бы свои раны, шипел, скулил и матерился от боли, пытаясь оценить степень повреждений, и обещал себе закопать каждого из уебков на заднем дворе еще до конца года. И верил бы в это, как веришь сейчас: злость, поднимающаяся из глубины, не дает оценивать свои силы совсем здраво. Ты не стал бы себя жалеть – это как подписать смертный приговор собственными руками. И сейчас ты просто сидишь, смотришь на нее сквозь слипшиеся ресницы и медленно дымишь сигаретой. Жаль, что палочка никотина такая короткая, точно знаешь, что ее не хватит – ты не сможешь расслабиться и перестать думать. Но, пожалуй, сойдет за своеобразную награду, подведение итога сегодняшнего дня. Выжил – молодец. Сколько таких дней впереди? Подозреваешь, намного больше, чем осталось сигарет в пачке.

Лисса протягивает тебе свой рюкзачок, ты в ответ вопросительно приподнимаешь брови, перемещаешь сигарету в угол рта, опуская тлеющий кончик вниз, так, чтобы едкий дым дешевого табака не разъедал слизистую глаза, и принимаешь ее условное «сокровище». Вот дурная, а, и сдался ты ей. Какого хрена вообще, зачем тебе помогать, ты же ей никто,  один мордобой не делает вас друзьям. Верно? Да и с чего тебе дружить с мелкой девчонкой, которая больше раздражает своей бессмысленной бравадой, так похожей на твою собственную, да? Но доводы подросткового максимализма и навязчивое желание показаться сильнее, чем ты есть на самом деле, остаются где-то за бортом. Ты лезешь рукой в рюкзак, слегка наклоняешься и на секунду жмуришься, чувствуя все то же блядское головокружение и резкую боль в затылке. Если тебя начнет мутить, можно будет думать о сотрясении, и это очень, очень херово. Но проблемы решаются по мере поступления, а пока судьба неожиданно дает тебе шанс не сдохнуть с голоду, и это тоже охуенный подарок.

Внутри рюкзака – несколько кусков зачерствелого хлеба, начинающее вянуть яблоко, какие-то пыльные сладости, и, наверное, что-то еще: ты не хочешь рыться и разбираться, тебе хватит и малого. Не в том состоянии и положении, чтобы привередничать, да и вообще не умеешь, не станешь это делать. Не так уж часто в твоей жизни бывало то, что можно назвать полноценным трехразовым, блять, питанием. Да и было ли в ней хоть что-то по-настоящему полноценное, укладывающееся в рамки условно-нормального существования среднестатистического гражданина гребаных Соединенных Штатов? Скорее нет, чем да, но ты все равно никогда об этом не подумаешь. Просто вытаскиваешь из недр рюкзака пару ломтиков хлеба, и в этот момент Лисса вдруг тянет перепачканную в крови ладонь к твоему лицу.

И это… странно? Ты слегка отклоняешься назад, непонимающе хмуришь брови, но все-таки замираешь и позволяешь ей вытащить сигарету у тебя изо рта. Довольно ебанутый для малолетки способ пробовать курить, ты бы даже сказал беспардонный, если бы знал это слово, а вместо этого просто наблюдаешь за тем, как малявка делает свою, видно, первую в жизни затяжку. И, конечно же, давится кашлем, а ты в ответ, не выдержав, смеешься, сухо, хрипло, почти кашляешь в унисон, чувствуя, как ребра мгновенно отзываются отвратительной резью. Машинально вскидываешь свободную руку, прижимаешь ее к боку и морщишься, тихо матерясь сквозь зубы. Ничего-ничего, кости зарастут, разбитые губы затянутся, синяки и кровоподтеки сойдут, но ты все запомнишь и вернешь в десятикратном объеме. Эта мысль дает силы и уверенность, и, наверное, подобным самовнушением занимается и мелкая. Разница только в том, что твои мысленные угрозы куда более реальны.

Перехватываешь возвращенную сигарету за фильтр двумя пальцами, усмехаешься, глядя на Лиссу, и коротко затягиваешься, пропуская отравляющий дым в истерзанные легкие. Если проявить капельку фантазии, можно представить, что он залечивает больные ребра, да и вообще, с сигаретой в руках мир кажется чуть менее дерьмовым, чем есть на самом деле. Нужно просто научиться различать его сквозь призму из сизого дыма.
- Ниче, привыкнешь, - отчего-то даже не сомневаешься, что Лисса начнет курить, потому что не особенно представляешь, как можно этого не делать, - Научу.

И зачем тебе это, Джеки, зачем? Но уже не хочешь задавать себе такие вопросы, разбираться в мотивации и отвешивать мысленные затрещины. Ты слишком устал для всего этого, и если уж малявка неожиданно оказалась рядом, видимо, с этим придется смириться. Делаешь еще одну быструю затяжку, выдыхаешь дым в сторону и откусываешь от хлеба приличный кусок, чувствуя, как желудок сводит голодным спазмом. Если Лисса почему-то помогает тебе, было бы глупостью этим не воспользоваться.
У тебя чересчур дохуя недоброжелателей, чтобы выебываться в вопросах дружбы.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-06-14 02:59:59)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » - А жизнь - всегда такое дерьмо, или только в детстве? ‡- Всегда.