Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » points of authority


points of authority

Сообщений 1 страница 20 из 21

1

http://funkyimg.com/i/SYsU.gif
Forfeit the game
Before somebody else
Takes you out of the frame
And puts your name to shame
Cover up your face
You can't run the race
The pace is too fast
You just won't last

Участники: Jack O'Reilly & Errol Shinoda
Место: школа при сиротском приюте, Бостон, штат Массачусетс.
Время: май 1995 года, четвертый день после появления Джека.
Время суток: около полудня.
Везение - когда кто-то вдруг разделяет проблемы, которые ты нажил исключительно на свою ирландскую задницу.



*спасибо Циссе за графику)

+2

2

Голоса. Мерзким, пронзающим мозг шепотом, они растекаются по пространству, опутывают, как щупальца спрута, сдавливают и затрудняют движения. Голоса мешают дышать, голоса играют на истерзанной психике, кажется, раскаленным железом приглушенных звуков бороздя по обнаженным нервным окончаниям. Они повсюду, от них нет спасения, и даже во сне, кажется, голоса не отступают, а только становятся тише, чтобы, с рассветом, вновь политься нескончаемым потоком. Обсуждения. Осуждения. Сплетен. Насмешек.
Ты ненавидишь, когда о тебе говорят, особенно когда говорят вот так. Пусть распускают сплетни, пусть боятся, пусть уважают, но до такого, увы, пока слишком далеко. Пока ты, упертый, как баран, новичок, тощий чарльзтаунский неудачник, и тебя не за что уважать. Шепот за спиной – потому что не все рискуют говорить что-то в лицо, ведь тебя уже считают ненормальным, и они совершенно правы. Для этого клоповника, этой хреновой крысиной норы, не отличающейся от помойки ничем, включая запах, ты – безнадежно больной, и вовсе не потому, что психика расшатана, таких же будущих маньяков здесь и так валом. Все гораздо прозаичнее: ты другой, Джеки. Ты выбиваешься из общей массы, ты не оправдываешь ожидания, ты вообще действуешь не так, как действовал бы любой другой воспитанник приюта. Плюешь на правила и авторитеты, забиваешь хуй на все, до чего можешь дотянуться, и гордо вздергиваешь подбородок, каждый чертов раз, когда к тебе кто-то обращается, или даже смотрит в твою сторону. В упор игнорируешь известную поговорку про плевок общества и скоропостижное утопление, а может, даже не знаешь такой: ведь Горожане не плюют в предателей и чужаков, Горожане загоняют им нож под ребра. Ты странный – а люди боятся странностей. Боятся. И ненавидят. А ты ненавидишь в ответ.

Время тянется мучительно долго, как будто кто-то нажимает на кнопку замедленного воспроизведения на видеомагнитофоне. Пространство кажется вязким, как патока – подобный эффект дают кое-какие таблетки, но сейчас все намного, в тысячу раз хуже, и сутки, как на какой-нибудь гребаной Венере, о которой ты однажды слышал по телеку, растягиваются до бесконечности. К концу третьего дня ты готов тихонько скулить и царапать стены, в надежде выбраться, но чертово здание сделано из крепких бетонных блоков, на окнах – решетки, а каждая дверь запирается на ключ. Первое впечатление оказалось слишком верным: это не дом ребенка, это тюряга в чистом виде. Выясняешь все очень быстро, потому что нечем больше заняться, и ты в одиночестве бродишь по коридорам приюта, шаркая старыми кедами по дырявому линолеуму, и даже не вздрагивая от случайного шума шагов. Ходить больно, хотя чего там – тебе больно даже дышать, и больно всякий раз, когда какой-нибудь долбоеб из компашки Тоби решает толкнуть тебя плечом. Кажется, что после случая в туалете, ты весь - один сплошной синяк, тело ноет и требует постельного режима, но вместо этого ты бросаешь на обидчиков ненавидящие взгляды, и толкаешь в ответ. Ты толкаешь, ты принципиально занимаешь «их» столик, ты огрызаешься и посылаешь нахуй любого, кто пытается диктовать тебе какие-то убогие правила поведения. Кажется, это даже обескураживает их в первый день, ублюдки глупо хохочут и несут какую-то херню про то, что слишком сильно приложили тебя головой о пол. Плевать. «Эй, ирландец! Скучаешь по мамке?» - разворачиваешься и с презрительной гримасой демонстрируешь недоноску средний палец. И остаешься безнаказанным, до поры, только окружающие смотрят на тебя, как на нечто среднее между колдуном в средневековье и просто ебанутым в край.
Ты посмел не принять их священные правила преклонения перед каким-то уебками.
Ты отказался бояться.
Конечно, революционного духа в тебе ни на грамм, и если бы к тебе не лезли, то ты, с большой вероятностью, вообще забил бы на все и вся, и только ждал, пытаясь хоть как-то разнообразить свое заключение чем-нибудь типа игры в пинг-понг. Плевать, что достается кому-то другому, и на передел власти совершенно насрать – это всего лишь приют. Власть здесь совершенно бессмысленна, и, выйдя через два с половиной года, ты не будешь иметь с нее никаких выгод. Впрочем, ты планируешь сделать это намного раньше. Здесь все слишком бесит, чтобы терпеть дольше, чем две-три недели. Максимум – месяц, больше ты просто не выдержишь. Ты сдохнешь от удушья, от этого спертого воздуха с отчетливым ароматом пыли, плесени и тухлой рыбы, которую запекают в сыре, чтобы отбить мерзостный запах разложения. Даже не можешь спать: не потому, что боишься, просто сон посылает нахуй тебя вместе с твоими попытками свернуться на жесткой приютской кровати так, чтобы треснутые ребра ныли не так сильно. Тебя, который несколько раз ночевал на теплотрассе, когда бухая в хламину мать выгоняла тебя из дома, чтобы покувыркаться с очередным хахалем. Но у вас с приютом индивидуальная непереносимость друг друга, и с этим нужно что-то делать, блять!
Только что ты можешь? Что ты можешь сейчас?

Недостаток сна восполняешь на уроках: просто кладешь голову на парту и дремлешь, пока не будит трель звонка или чей-нибудь тычок в спину. Благо, что училкам совершенно насрать, слушаешь ты их или нет, и это тянет хоть на какой-то бонус на фоне общего пиздеца. Ты спишь – и тебе снится Город. Даже забавно, ведь раньше ты презрительно относился к россказням о том, что настоящий Горожанин никогда не покинет Чарльзтаун, он всегда будет стремиться домой, и блаблабла; но сейчас понимаешь, насколько абсурдно сильно привязан к узким, грязным улочкам, на которых вырос, к покосившимся домам в колониальном стиле, к разрисованным граффити стенам, дырявому старому асфальту, и даже к промышленной заводской вони, смешанной за соленым запахом моря. Плевать на семью, на мать и мелкого брата, где бы они ни были, но ты хочешь домой.

Грохот отодвигаемого по полу стула вырывает тебя из блаженной дремоты, ты жмуришься, хмуришься и недовольно наблюдаешь за тем, как какой-то темноволосый парнишка заметно азиатских (японских?) кровей неохотно двигается в сторону доски, чтобы что-то решить, или чем вообще занимаются на этом уроке? Что это вообще за предмет? А, кого это ебет. Поднимаешь руку, но бабища у доски предпочитает тебя игнорить, и поэтому просто поднимаешься с места сам, делая вид, что это не составляет труда, и выходишь из класса, ощущая буравящие спину взгляды. Никому нет до этого никакого дела, а тебе - особенно.
Минуты три уходит на то, чтобы добраться до сортира, отлить и умыться в грязной, заваленной каким-то мусором раковине. Разбитая бровь и губа нещадно саднят от попадания хлорированной воды, но тебе нужно немного взбодриться. Шмыгаешь носом, сморкаешься, превозмогая боль, смываешь с пальцев кровь, и медленно выдыхаешь. Блядство. Как же это больно. А ты ведь почти забыл, насколько.
Хочется курить. Сигарет в пачке осталось ровно половина, ты расходуешь их экономно, потому что понятия не имеешь, где сможешь добыть новую дозу никотина, а спросить не у кого. Конечно, есть эта малявка, Лисса, но сомневаешься, что она знает. Во всяком случае, обращаться к детям за советом – это, мать его, последнее дело. Ты ведь уже взрослый, да? В ноябре тебе стукнет шестнадцать, если, конечно, доживешь, а по ощущениям – и того больше. Ты абсолютно самостоятелен с семилетнего возраста, не считая пары мелких деталей вроде номинального проживания в отцовском доме, и поэтому во всем разберешься сам.

Мысли обрывает звук шагов в противоположном конце коридора, и уже знакомые голоса. И смех, и ты отлично понимаешь, что будет, если сейчас не сольешься со стеной, притворившись деталью интерьера. Только вот ты не собираешься прятаться.
- Слышь, придурок, - это черный, которому малявка зарядила ногой по яйцам,  - Че, ходил поплакать в сортир?
- Да не, он уже себе наверняка вены резать пытался, столовской ложкой, - ржет его дружок.
Их всего двое, но оба выше тебя примерно на голову, и довольно быстро берут в кольцо, прижимая к стене. Ты молчишь, пока молчишь, чувствуя, как кровь из сломанного в прошлый раз носа стекает по носоглотке, оставляя во рту противный металлически-склизкий вкус. Плевать.
- Бля, вы че, пидарасы, хули доебались? – может, мат из уст другого пятнадцатилетнего прозвучал бы нелепо, но ты разговариваешь так всю сознательную жизнь и просто не умеешь иначе, особенно в ситуациях, подобных этой; слова звучат насмешливо и зло, как будто тебе нет никакого дела до того, что за ними последует, как будто ты вообще не испытываешь никакой боли, как будто ты вообще ничего не чувствуешь, - Так я не по этой части, ебите друг друга в жопы…
Договорить тебе снова предсказуемо не дают – кулак прилетает в живот и вышибает весь воздух, вместе с невысказанными проклятиями, и пока ты давишься стоном пополам с пожеланиями натянуть их обоих анусами на монумент Банкер-Хилл, негр с ноги открывает один из покореженных шкафчиков.
- Давай его сюда, Пит! Ублюдок сильно борзый, пусть посидит, подумает!
Всего лишь шкафчик, как в обычной школе? Ха. Это как-то даже гуманно с их стороны, не считая ударов по треснутым ребрам, от которых темнеет в глазах в прямом смысле этого слова. Но ты все равно не собираешься сдаваться.
Ты скорее сдохнешь, чем уступишь им.
Гребаная ирландская гордость.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-03-25 05:26:06)

+3

3

Проснуться не от того, что выспался и даже не от побудки воспитателем, а от гомона – это привычное дело в приюте. Общую спальню в которой жил Эррол делили с ним ещё шесть человек, а значит причин пошуметь хватало в любое время суток. В целом это мало волновало парня, при желании он мог отключиться практически в любых условиях, но сегодняшняя болтовня казалась особенно оживленной и прилипчивой, она закрадывалась в глубь спящего сознания и вытягивала в реальность.
«С добрым утром», - мысленно негодует Шинода глядя на настенные часы и замечая, что ещё нет даже шести часов. Если соседи проснулись в такую рань, то наверняка что-то случилось, что-то такое, что заставило оживиться жителей приюта – места в котором обычно ничего не происходит.  Эрр не сразу открывает глаза, какое-то время лениво лежит размышляя на тему того проснуться ли окончательно или попробовать подремать ещё немного, но очередная фраза одного из соседей решает все за него. Сегодняшний день все-таки начался и, похоже, что с сенсации местного разлива: в приюте появился новенький. И ладно бы просто очередной неудачник которому не посчастливилось попасть в стены обшарпанного заведения, так ещё ко всему «придурок» и «самоубийца», если верить словам сожителей. Эрр слушает воодушевленный треп парней и снова закрывает глаза, но уже не из желания уснуть, а в попытке представить, что их всех здесь нет, что в комнате тишина и покой. Никаких сплетен, никаких надоевших лиц, нет в этом мире и новичка который умудрился попасться на глаза, а следом и под кулаки здешних «главарей». Как же его все достало. Японец пытается отогнать мысли о том, что ему придется прожить здесь до восемнадцатилетния – ещё целые два с половиной года. Он пробует убедить себя в том, что все не так плохо и это место можно терпеть, но попытки самообмана совсем не греют душу. Эрр снова смотрит на компанию парней, обсуждающих события вчерашнего дня и сегодняшней ночи, один из них замечает его взгляд и машет ему, язвит на тему того, что пора вставать. Шинода безрадостно отвечает согласным мычанием и садится на кровати. Все тот же парнишка поворачивается к нему в пол-оборота и спрашивает видел ли он новичка вчера где-нибудь. Эррол не задумываясь отвечает, что даже не знал о его существовании, а мысленно добавляет пару слов о том, что лучше бы все так и оставалось. Как бы сейчас жители приюта о нем не отзывались, новенький наверняка быстро приспособится к здешним порядкам и сольется с толпой других сирот: выберет себе компанию среди неудачников или, наоборот, лидеров и начнет вполне обычную жизнь, если судить по здешним нормам. Рэйдену нет до этого дела, он не вошел в ряды ни одних, ни вторых, а остался в стороне – на той тонкой грани, когда тебе на всех плевать и им на тебя тоже. О своих стычках с «властью» ему вспоминать особо нечего, разве, что первые две недели они пытались доказывать силу и крутость, а он, даже, не пытался с ними спорить. Пусть так и думают, если хотят, а его оставят в покое. Ребят, в итоге, такой расклад устроил и о нем благополучно забыли, отвлеклись на тех, кто пытался показать, что думает по-другому. Так все осталось и до сегодняшнего дня – он не лез в их дела, а они в его. Но, новичок, похоже, не стремился позаботиться о собственном покое. Ребята оглашают последний факт – новость о том, что он - ирландец и переключаются с рассказов о личности на болтовню о том, что буквально несколько часов назад его крепко поколотили. Парень послал банду, а они показали как обычно реагируют на подобное поведение. На долю секунды становится интересно зачем он это делает. Неужели начинается новый раздел условной и бессмысленной власти? Эрр задает себе этот вопрос, а потом пытается отогнать его от себя подальше, если все действительно так, то ему действительно будет глубоко насрать на революционера.

В гудящей компании Рэй замечает двух человек живущих в соседней комнате, той в которую и поселили ирландца. Так вот кто поднял всех на уши и запустил процесс распространения сплетен. Наверняка парни увидели, что новичку плохо и сделали то, что должны были – не вызвались помочь, а поспешили рассказать всем о случившемся. Вся суть приюта, что уж там.
Ещё одной характерной чертой учреждения было то, что треп здесь расходился крайне быстро. К обеду того же дня новичок стал местной звездой, а к вечеру сплетни приобрели дополнительные факты которые, конечно, по большей части тянули на откровенный чес, и его уже перевели в ранг изгоев, тех, которых считают необходимым шпынять и перевоспитывать.
Неудивительно, что на следующий день в школе каждый пресмыкающийся перед главенствующей бандой житель приюта считал своей обязанностью зацепить ирландца, дернуть или окликнуть обозвав.
На уроках все садятся как можно дальше от изгоя, так будто он притащил на себе вшей или лишай. Эррол наблюдает за ним со стороны в течении всего учебного дня, оказавшись в одном классе не лезет знакомиться лично, но и не присоединяется к общему безумию – садится на старое место которое расположено всего через две парты от новичка. Он провожает равнодушным взглядом оскал парня, адресованный очередному обидчику, и отворачивается куда-то в сторону, когда школьники обмениваются взаимными факами. Сегодня уже третий день пребывания новичка в приюте и судя по тому, что обстановка только накаляется Рэйден понимает, что происходит. Тут точно дело не в попытке прославится или заставить мир вращаться в обратную сторону, тут просто кто-то оказался слишком гордым придурком. Шинода слышит глухой стук, а следом шипение с задней парты, той где и сидит Ирландец, которого, кстати, на прошлом уроке представили Джеком. Парень оборачивается и видит очередные попытки новичка защититься от издевок. От происходящего тянет проблеваться. В последний перед приютом год жизни Рэй хлебнул не мало дерьма, прочувствовал на своей шкуре бездомную жизнь, но он мог с полной уверенностью сказать: даже на улицах не живут по таким убогим законам. Если бы другие бродяги вели себя точно также как жители приюта, то он бы сдох в первый месяц. Но на улицах можно найти людей готовых помочь, да, держащихся только за свою жизнь, но куда более доброжелательных чем его одноклассники и соседи.

Во время урока у Джека появляется возможность отдышаться, передохнуть перед следующей переменой на которой его снова возьмутся чмырить. Эррол выкидывает его из головы и переключается на учебу. Конечно, он не ботан, тут таких вообще нет, но все-таки с большим удовольствием притворится, что ему интересно происходящее на уроке чем то что происходит вне него. За попытки состроить из себя старательного ученика приходится расплачиваться: он что-то отвечает и его быстренько перенаправляют к доске. Японец нехотя встает и плетется ближе к учительскому столу чтобы действительно начать грызть гранит науки. Училка начинает вещать что-то о важности алгебры и Рэй замечает, как выключается его внимание, он водит глазами по классу лишь бы не слушать наставляющие речи. В этот самый момент Джек выходит из класса, а следом за ним направляется один из приспешников «главаря». Шинода смотрит как за парнями закрываются двери и понимает, что сейчас будет происходить.
В этот самый момент улетучивается желание имитировать интерес к учебе, Эрр наспех отмазывается от полноценного ответа и вместо своей парты направляется к двери. Училка не интересуется куда он пошел, её вообще мало что ебет. Тут хватает церберов, но эта из той породы которой пофиг на юных отбросов общества.

Японец оказывается в коридоре и тихо закрывает за собой дверь, наспех окидывает взглядом помещение чтобы проверить свои предположения. И все-таки убеждается в том, что был прав. Черт, лучше бы ошибался. На другом конце коридора новичка уже пытаются прессовать. Судя по тому, что он все ещё сопротивляется и до сих пор не оказался в школьном шкафчике, то попытки не самые успешные, хотя и преисполненные стараний. Эрр срывается с места, подбегает к парочке ублюдков и их жертве, не теряя времени оттягивает одного от ирландца, а свободной рукой бьет ему в челюсть. Разговорам здесь не место – разве что тем матам которые сейчас плюет в воздух Пит. Пацан от неожиданности даже не сразу понимает, что произошло и получает второй удар, теперь уже адресованный под дых. Элемент неожиданности всегда творит чудеса, но его действие уже закончилось. Митч и Пит очухались и сориентировались. Черный начинает басить в то время как его друг складывается пополам и хватает воздух.
- А ты че лезешь? – вещает он, отпускает новичка и делает шаг в сторону Рэйдена. – Ты, походу, подзабыл что в наши дела нехуй лезть. – негр разминает кулак. Медлит, да ладно? Это он так пугать пытается сейчас или все ещё не может заставить крохотный мозг воспринять происходящее?
- Он вам нихера не сделал, - отвечает Шинода и не думает двигаться с места.
Митч начинает ржать и снова не спешит отомстить за побитого друга, Пит все ещё держится за живот.
- Съебись отсюда и мы, так уж и быть, сделаем вид, что не видели тебя.
Теперь уже приходит очередь Эррола улыбнуться; он ничего не отвечает, только отрицательно машет головой. Парень сам не понимает зачем сейчас разрушил собственную спокойную жизнь, но он точно знает, что по-другому бы поступить не мог. Он не один из них и их правил не принимал никогда.
- Сам виноват, - почти шипит мудак.
Он делает выпад, машет кулаками, но Эрр успевает увернуться. Хорошее начало, жаль, что не долгое – к Питу возвращается способность дышать, а вместе с этим и ярость. Парень накидывается со спины, блокирует возможность шевелиться, и японец все-таки получает свою порцию боли – удар от Митча рассекающий губу. Надо же, от возникшего повода начистить Шиноде рожу они даже на какое-то время забывают от существовании новичка.

Отредактировано Errol Shinoda (2015-01-25 12:16:37)

+3

4

Родись ты на несколько десятков лет раньше и на своей исторической родине – IRA заполучила бы в свои ряды, наверное, одного из самых преданных и ебанутых на всю голову борцов за свободу. Беспощадного к себе и к врагам, неутомимого и упрямого, как любой ирландец. Ты бы наверняка сдох где-нибудь во время уличной стычки, прихватив с собой достаточно англичан, чтобы тебя потом почитали как героя, и, может, даже назвали бы улицу в освобожденной Ирландии в твою честь.
Но ты родился на исходе 1979го в чертовом Бостоне, и застал только войны мафиозных кланов, в которые тебя, разумеется, никто не звал.
Ты родился в Чарльзтауне, и он вырастил из своего сына, беспризорника при живых родителях, еще одного упертого психа-Горожанина, гордого настолько же, насколько и неуправляемого, и возраст здесь не имеет никакого значения. Десять, пятнадцать, двадцать, тридцать или шестьдесят – без разницы, когда каждый, появившийся на свет из чрева города воров, как из огромного адского котла, остается собой до самой смерти. Каждый – как выпущенный под копирку винтик в огромном механизме под названием Город.
Ты из тех, кого можно согнуть, только сломав позвоночник.
Сопротивляешься молча и яростно, хотя, конечно, мог осыпать обидчиков трехэтажной бранью, но воздух слишком ценен и нужен для того, чтобы просто дышать. Пока каждый вдох-выдох дается с трудом, через силу, тебе не хочется раскрывать рот лишний раз, и тем более – размениваться на то, чтобы отправить уебков в пешее путешествие до хуя Тоби, чтобы они все втроем отсосали друг другу и отъебались, наконец, от тебя. Знаешь, что подобное предложение их взбесит, и ты бы все-таки рявкнул что-нибудь в этом роде, но предпочитаешь орудовать кулаками, ногами, и разве что не кусаешься – только скалишься, добавляя к и без того странному внешнему виду что-то совершенно безумное. Звериное. Пинаешь черного по коленке, но его дружок почти поднимает тебя в воздух: они все еще пытаются запихать тебя в гребаный шкафчик, вместо того, чтобы перейти к тупому и методичному избиению, и это предает тебе сил.
Как думаешь, на сколько тебя хватит, Джеки? Сколько ты выдержишь в подобном ритме постоянной травли, днем и ночью, без возможности укрыться, без шансов на поддержку, прежде чем твой рассудок окончательно даст сбой? Прежде чем сквозь резкую, самоубийственную гордость начнут пробиваться первые всполохи истерик, прежде чем ты впервые не сможешь сдержать слез от усталости и собственного бессилия? Пройдет три недели? Месяц? Может, полгода? На сколько хватит твоего ирландского упрямства, прежде чем они все-таки сломают тебя так, как им хочется?
А сломают ли?
Или ты правда предпочтешь сдохнуть, не дожив до шестнадцатилетия, в этих стенах, которые давят на рассудок похлеще всей этой травли?

Цепляешься пальцами за соседний шкафчик, стараясь впиться в щель между створками краешками неровно обкусанных ногтей, но нигер снова бьет тебя в живот, а затем по руке, и от боли ты рефлекторно разжимаешь пальцы и рычишь, истерично и зло. Они сильнее, их двое, и это до невозможности бесит тебя, ты чувствуешь себя беспомощным, как вытащенная на берег мелкая рыбешка, вроде тех, которых вы с пацанами в детстве ловили с чарльзтаунского моста на самодельные удочки. Мешковатая одежда не по размеру только усугубляет ситуацию, ты путаешься, выбиваешься из сил, стараясь сбросить с себя две пары рук, или хотя бы причинить кому-нибудь вред. Минимальный: пока ты разве что пнул их пару раз и почти случайно заехал Питу по челюсти кулаком, за что мгновенно получил удар по носу. Больно, это дьявольски больно, мать вашу! Кровь снова течет по губам, ты плюешься, скалясь, и радуешься даже тому, что запачкал нигеру футболку с символикой Red Sox, хотя на красной ткани почти не различишь пятен.
- Блять, да он реально псих, Митч! – в голосе второго презрение пополам с насмешливостью; парень пытается отвесить тебе театральную пощечину, но ты отклоняешься и мотаешь головой, неслабо цепляя его по лицу, и, видя кровь, практически срываешься на смех, но удар в живот, почти в солнечное сплетение, быстро перебивает все веселье.

Ты вполне готов к тому, что за эту выходку придется расплачиваться еще раз свернутым набок носом или доломанными ребрами, и даже не жмуришься, глядя на обидчиков с вызовом и безумной злостью, когда вдруг происходит нечто, чего ни ты, ни эти пидарасы не могли ожидать. Кто-то налетает на Пита сзади, рывком оттягивая его от тебя, и бьет, причем бьет так, что придурок складывается пополам, хватая воздух, а нигер вообще вдруг выпускает ворот твоей футболки и заломанную за спину руку, оборачиваясь к твоему… заступнику?
Что, блять? Серьезно?
Почти потеряв равновесие, отшатываешься назад, бьешься спиной о дверцу шкафчика, шипишь, жмуришься и рефлекторно вытираешь бегущую из носа кровь, на деле только размазывая ее по лицу. На этот раз в драку полезла даже не мелкая Лисса, да она бы и не смогла сделать подобное: перед двумя уебками стоит паренек, который учится с тобой в одном классе. Тот самый, который разбудил тебя минут десять назад своим рвением к учебе; ты его знать не знаешь, как, впрочем, и прочих обитателей приюта, и единственное, что можешь сказать – этот японец (японец?) за прошедшие три дня не сказал тебе ни слова. Это кажется удивительным, потому что только ленивый не посчитал нужным вякнуть в твою сторону какую-нибудь гадость, а этот… Этот молчал, и вот теперь решил вмешаться?
Тебе кажется, что у тебя начались галлюцинации.
Сглатываешь комок кровавых соплей, шмыгаешь поврежденным носом и во все глаза наблюдаешь за происходящим, несмотря на то, что можешь постараться съебаться отсюда куда подальше, пока эти мудаки заняты пацаном, который решил поиграть в сэра Ланселота, или как там его. С твоей точки зрения – абсолютная тупость, этот идиот явно наживает себе проблемы, которых раньше у него не было, более того – в упор игнорирует возможность убраться, пока ему дают. Это настолько сумосбродно глупо, что… Что напоминает твое собственное поведение, да, Джеки? Только вот ты ни за кого не вступался и не стал бы, верно? Только за своих, если бы дело происходило в Городе.
Но ты не в Городе, и «своих» здесь нет по определению, и ты отказываешься думать о том, что они могут появиться, потому что ты гребаный реалист и не умеешь мечтать о такой херне. Любой здесь продаст и предаст тебя, включая малолеток.
Только вот в ту секунду, когда нигер начинает размахивать кулаками, а его дружок хватает японца сзади, лишая возможности уклониться, ты вдруг отчетливо понимаешь, что никуда не уйдешь. Вопросы «почему», «зачем» и главный «бля, Джеки, ну нахера?» мгновенно отходят куда-то на третий-шестнадцатый план, и ты за доли секунды оказываешься рядом с дерущимися, чувствуя, как в груди вспыхивает яростное пламя. Упоение. Вцепляешься в шею Пита, душишь его, оттягивая назад, и бьешь по морде раз, другой, третий, ломая нос с такой силой, что парень воет, а ты продолжаешь его избивать до тех пор, пока не осознаешь, что он выпустил японца и вот-вот упадет сам под твоим весом. Отшатываешься в сторону, только в силу природной ловкости и какой-нибудь ирландской удачи уворачиваясь от кулака нигера, делаешь пару быстрых шагов по кругу, и едва не вздрагиваешь, когда вдруг оказываешься спиной к спине со своим чертовым «спасителем».
- Уебки мелкие, да мы вас порешим…. – гудит черножопый, лезет куда-то в карман, но у тебя нет ни малейшего желания ждать, пока он проткнет тебя какой-нибудь отверткой или хер знает, что у него там.
Оборачиваешь через плечо, как раз вовремя, чтобы заметить движение второго, и, повинуясь какой-то непонятной кривой магии этого уебищного места, вы вместе с японцем вдруг синхронно отталкиваете друг друга в стороны, и Пит, вместо вас, влетает в своего дружка, на полной скорости разъяренного человека впечатывая его в металлические дверцы.
От толчка теряешь равновесие, опрокидываясь на спину, и тебе кажется, что ты сейчас потеряешь сознание от дробящей ребра боли; грохот разрывает барабанные перепонки, стонешь, жмурясь, с трудом садишься, и совершенно не понимаешь, что тебе кричит этот черненький пацан с азиатскими чертами лица. Хмуришься и хочешь переспросить «че, блять?», но тот хватает тебя за футболку и заставляет подняться, чтобы потом потащить за собой куда-то по коридору. Кажется, он говорит что-то про «сваливаем» и «здесь сейчас будет куча народу», но ты не особенно отдаешь себе в этом отчета и просто стараешься не отставать: не доверять человеку, только что ради тебя ввязавшемуся в мордобой, нет никаких причин. Медлишь всего секунду – чтобы, из последних сил игнорируя боль, поддеть носком кеда и привычным в вольной жизни движением подкинуть в воздух лежащий на грязном полу складной нож нигера, а затем спрятать добытое оружие в карман.

+3

5

Говорят, новичкам везет. Но в этом месте не работают привычные законы, а тем-более справедливые. Приют живет по своему своду правил, которые нельзя не понять и не прочувствовать на себе. Это место как живой организм, борется за выживание и вынуждает делать тоже самое всех, кто так или иначе с ним связан. Если не сможешь принять возникшее положение вещей как нечто нормальное, то о спокойной жизни можно забыть. Некоторые правила можно удачно обходить, если делать это тихо (так как делал Эрр), но чужеродные элементы организм отторгает. Это очередная здешняя норма. Способов покинуть приют до совершеннолетия не так много и если в нем не прижиться, то надежды на хороший финал почти не остается.
Новичкам везет во многом, но ровно до тех самых пор как они переступают плесневелый порог этого заведения. Здесь удача резко обрывается, ведь, вы законченный неудачник если умудрились попасться на глаза социальным работникам. Все, кто находятся на территории здешней школы, да вообще всего приюта – гребанные никому ненужные неудачники. Не осознание ли этой самой истины заставляет местных подростков впиваться в глотки друг другу? Создать иллюзию важности может не каждый, но желающих находится достаточно. Эррол не разделяет их желаний, но отлично знает, как работает механизм. Он также хорошо осознает какие ошибки в приюте не прощают. И его бунт входит в их число. Только есть одна проблема: он не считает, что ошибается.
Шинода рушит свое спокойствие и буквально кровью подписывает соглашение на то чтобы стать таким же изгоем как новичок. У него есть немного привилегий: в приюте он уже давно заработал свою репутацию, изменить мнение о нем смогут не все и не сразу. Но, на деле, эти привилегии чушь собачья, ведь всем все равно заправляет компашка Тоби, которая и устроит ему сладкую жизнь после сегодняшней стычки. Зато он, как всегда, поступает так как считает верным сам.

Кулак Митча рассекает губу, тем самым выражает его несогласие с правотой Эррола. У каждого здесь своя правда, а из-за нее случались разборки посерьезнее, не только мальчишеские драки.
Шинода пытается высвободится из рук Пита, сковывающего его движения, для того чтобы не получить очередной удар от его дружка, но оклемавшийся гад держит изо всех сил. Теперь японец поменялся ролями с новичком: бессмысленно и безрезультатно предпринимает попытки вырваться и только получает очередной удар, который в этот раз приходится в область печени. Боль мгновенно расходится по телу которое совсем недавно не испытывало вообще никакого дискомфорта. Удар делается с такой силой, что если бы его не держал Пит, то он сам сложился пополам. Но возможность есть только закашляться скривившись от боли.
- Придурок, - довольно ржет за спиной светловолосый мудак сдерживая очередную попытку вырваться. В этот самым момент удается освободить одну руку и заехать ему с локтя в район солнечного сплетения, но, видимо, недостаточно точно и недостаточно сильно, если он все ещё держит с прежней силой.
Эрр бросает беглый взгляд в сторону шкафчиков, где только что стоял ирландец, но уже не застает его там. В долю секунды в голове проносится мысль о том, что парень все правильно сделал – смылся пока ещё может ходить. Хотя, это решение совсем недальновидное. Ручные псы Тоби все равно вернутся к нему через время, а потом проведают и наглого защитника. Даже если они так никогда и не заговорят с ирландцем Эррол не избавится от проблем, что только что нажил. За короткое мгновение парень уже успевает осознать, что, видимо, просчитал далеко не все возможные вариант, ведь, он не ждал, что новичок просто сбежит с места драки. Не рассчитывал на то, что пацан окажется обычной запуганной крысой. Шинода пытается повернуть голову чтобы увидеть не стоит ли ирландец вне поля зрения и, вдруг, делать это с удивительной легкостью. Хватка Пита ослабевает, блондин отпускает его, и Эрр расплываясь в кривой улыбке замечает присутствие новичка. Значит он просто не заметил, как тот переместился, значит ирландец оказался парнем что надо.
Джек лупит Пита и в это время разъярённый Митч пытается вступиться за дружка, новичок удачно уворачивается от удара, адресованного ему, и в этот момент оправляется Шинода. Японец в один рывок оказывается между ирландцем и негром, успевает пару раз заехать черному ублюдку по лицу. Кровоподтек на темной роже виден плохо, но Эрр уже понимает, что козел будет ходить с фингалом не меньше чем у него самого заживет разбитая губа. Удовлетворение не дает недоброй улыбке сойти с его лица. Он скалит зубы глядя на охеревшего Митча и на всякий случай делает несколько шагов назад, так чтоб тот не набросился на него прямо сейчас. Именно в этот момент чувствует, как упирается спиной к спине с новичком.
С одной стороны, нависает Пит, с другой Митч уже почти срывается на крик. Парни поворачиваются, становятся так чтобы оба могли видеть двух разъяренных приятелей. Бунтари тяжело дышат, их спины плотнее сжимаются во время вдоха, а на выдохе почти не соприкасаются; прихвостни Тоби выглядят не менее потрёпанными и зачем-то медлят. Взятая пауза не сразу становится понятна, но когда нигер лезет в карман, их планы раскрываются. Кажется, здешняя «власть» разозлилась не на шутку, если уж дело дошло до ножей. Прежде чем начать действовать, долго думать не приходится, вернее, на это вообще нет времени. Каждый из присутствующих с легкостью осознает, что ему нужно делать в этот самый момент, и Эрр с Джеком не исключение. Парны отталкиваются друг от друга и уворачиваются от выпада Митча. То, что он вписался в своего единомышленника становится понятно даже не переводя на них взгляда, по матам и стонам доносящемся со стороны. Шинода с трудом удерживает равновесие, остается на ногах, оглядывается по сторонам и с наслаждением запоминает как выглядит Митч и Пит смятые в единую поверженную кучу.

Тем временем на другом конце коридора слышится женский голос, взрослый и рассерженный. Шум, который они создали, конечно же не остался незамеченным. Видимо, кто-то из учителей все-таки решился оторвать свою задницу от стула и проверить что же происходит в коридоре. Лица женщины из-за плохого освещение не разобрать, но в этом нет необходимости, хватает её угроз на тему того, что она сейчас позовет охрану. Перепуганные прихвостни уже сваливают, а Эрр перемещается к новичку, который не спешит подниматься с пола и убираться с места драки. Пытается объяснить, что сейчас не самое подходящее время для отдыха, помогает подняться и слегка встряхивает чтоб тот наконец-то пришел в себя. «Нужно валить», - ещё раз пытается донести он до ирландца, но поняв, что воспринимают его сейчас не слишком хорошо, просто тянет за собой в нужном направлении. Похоже, что паренька и по голове хорошенько приложили раз он так подвисает.
Японец тянет новичка за рукав футболки направляя в сторону выхода из школы. Сейчас охрана все равно сорвалась со своего места чтобы разнять, на деле, закончившуюся драку, а значит входные двери остались без присмотра. Пройти к ним можно по второму коридору не наткнувшись на всполошившихся работников. Это парни и делают; через пару минут они уже выскакивают в школьный двор. Здесь он сменяет бег быстрым шагом и новичок следует его примеру. Подростки идут в сторону спортивной площадки: там сейчас пусто, а, значит, можно прийти в себя и спокойно поговорить.
Короткая дорога до спортплощадки проходит в молчании, только оказавшись на месте японец ещё раз оглядывается по сторонам чтоб убедиться, что тут они точно одни, и обращается к новичку.
- Я – Эррол Шинода, - он начинает с того с чего стоило бы начать все знакомство в целом и протягивает правую ладонь для рукопожатия.
На лице читается не только серьезность, но и доброжелательность. Нестранно, ведь, волей-неволей, а враги у них теперь одни. Эррол уже давно забыл, что значит словосочетание «свой человек», таких у него не было слишком долго, а в приюте, так вообще, никогда. Этого парня он тоже не может назвать «своим», ведь они даже ещё толком не знакомы, но ирландец точно не промах. А ситуация в которую он попал досталась ему незаслуженно.
Говорит ли в Шиноде чувство справедливости? Нет, скорее тошнотворная неприязнь ко всей сути приюта.

Отредактировано Errol Shinoda (2015-01-15 01:59:56)

+3

6

Ты помнишь, как это было в детстве, хотя и кажется, что этого самого детства у тебя никогда и не было. Кажется, что ты всегда был собой – угловатым, тощим подростком, вечно в синяках и ссадинах, вечно со сбитыми костяшками и злыми глазами, вечно огрызающимся на любую попытку подавить твое слишком уж гордое даже для ирландца «я». Кажется, что ты навсегда и останешься собой, что вообще не существует такой силы, способной тебя изменить, потому что слишком многие уже безрезультатно пытались, во всяком случае, тобой, в силу максималистически узкого мышления, все воспринимается именно так. А еще кажется, что ты просто не доживешь до какой-то иной цифры, отмеряющей прошедшие сквозь нутро годы. До шестнадцатилетия еще полгода, и провести эти полгода в приюте – значит, свихнуться окончательно. Значит – подписать себе гребаный смертный приговор, и дело тут даже не в ублюдках, которые считают себя местной мафией: ты просто задохнешься. Тебе нужна свобода, и даже если попытаться представить, что тебя, как и многих достойных Горожан, просто упекли в тюрягу за многочисленные преступления, легче не станет. Ты же знаешь, что это не так, у тебя просто нет фантазии, развитой настолько, чтобы воображать себя кем-то вроде Большого Мака, выбравшего сороковник вместо того, чтобы сдать подельников и отделаться условным. Понимаешь, слишком хорошо понимаешь, что государство не наказывает тебя – оно смешивает с грязью, приравнивает к прочему генетическому мусору, к отбросам, которых выращивает на деньги налогоплательщиков. Это мнимое участие, от которого тянет блевануть, как от тех слов, которые директриса пафосно вещала при знакомстве. Происходящее настолько гнило и фальшиво, что этого не заметил бы только слепой. Ты вызываешь отвращение у тех, кто должен о тебе заботиться, у тех, кто тебя окружает, у всех - кроме самого себя. И это душит. Чистая ненависть бы бодрила, она бы опьяняла, гнала вперед, заставляя вгрызаться в горло любому обидчику, но это тошнотворный симбиоз презрения, злости и желания сломать, который ощущаешь от каждого человека в приюте, путает и заставляет метаться. Словно зверя, посаженного в клетку.
Ты не показываешь этого, но не значит, что не чувствуешь. Как и с физической болью, душевные сломы, мучения, отрицание – все остается внутри, все не проходит бесследно.
…Ты помнишь, как это было в детстве, хотя можешь признаться себе, что такой травле не подвергался никогда, даже в школе. Никогда не был настолько чужим, и все, что нужно было сделать – это доказать собственную крутость. Стойкость, если быть точным, принадлежность к Городу, которую, по факту, никто не отрицал, так, пустая формальность, вроде традиционного посвящения. Но зато ты имел возможность посмотреть на ситуацию с другой стороны, когда в Чарльзтаун перебрался Джимми, и вот он как раз хлебнул сполна. Чертов сынишка яппи, сытый, холеный, его считали ублюдком, завидовали, презирали, били, хотя тогда, в «детстве», все это гораздо мягче. И тогда, в «детстве», ты был тем человеком, который вступился за новенького, предложил ему дружбу, подставил плечо, и после ни разу об этом не пожалел. Только вот ты не стал изгоем в своем чертовом ирландском гетто, наоборот – твое поручительство означало принятие Уэйна в вашу семью. Ты не взял на себя ничего, кроме ответственности за то, чтобы друг жил по понятиям, и Джимми сполна оправдал возложенные на него ожидания. Твое решение все приняли и поняли, кроме, быть может, его предков, но на них тебе всегда было насрать. Все было просто, все было кристально ясно.

А сейчас все запуталось. Ты не понимаешь, что происходит. Не понимаешь, что делает этот парень и нахера он это делает? Исходя из того, что успел узнать за неполные четыре дня, пойти против этих уебков – подписать себе приговор, и еще можно допустить, что мелкая Лисса, дурная и ирландка, просто сначала делала, а потом думала, но этот черненький не кажется тебе настолько ебанутым. Вы даже не знакомы, вы не пересекались, не встречались взглядами, и его внезапно проснувшееся благородство оставляет в твоей гудящей от падения голове звонкую пустоту отсутствия вариантов и один вопрос – нахера? Нахера было гробить собственную жизнь? Захотелось поиграть в героя? Так хреновая идея, он все равно тебе не помог, все равно ничего не изменилось, только теперь шпынять тебя будут не одного -  слабое утешение для треснутых ребер и едва не сломанного в очередной раз носа. Очень слабое утешение и совершенно херовая мотивация. Ты не веришь в то, что одноклассник может преследовать какую-то высшую цель типа справедливости, ты вообще ни во что не веришь в этом гребаном приюте. Даже собственным глазам.

Удивительно, что поспеваешь за ним, удивительно, что можешь бежать, хотя каждый толчок от пола отдается в ребрах слишком остро, но сейчас не до жалости к самому себе. Ты бежишь, отставая всего на полкорпуса, но все равно складывается ощущение, что вы бежите вместе. Что он позаботился о тебе, подсказав отступить. Что он не послал тебя нахуй за первым же поворотом, а вывел из школы, во двор, хотя ты, признаться, даже не успел заметить, как это произошло. Паренек сбавляет шаг, ты следуешь его примеру, совершенно машинально, и вы вместе идете в сторону спортивной площадки, такой же убогой и изгвазданной, как и все в этом гребаном приюте. Не особенно ориентируешься, но все основные строения успел запомнить, поэтому угадываешь направление безошибочно, и даже не спрашиваешь, на кой хер японца (решаешь, что он все-таки японец) понесло в те степи. Вы молчите, ты думаешь, вернее, грызешь себя изнутри таким количеством сомнений, которых бы хватило на целый Чарльзтаун. Не понимаешь, в упор не хочешь понимать, зачем он это делает?
Похоже, спортплощадка служит конечной точкой вашего маршрута, черненький останавливается, оглядываясь по сторонам, а ты, наконец, позволяешь себе почувствовать, насколько сильно, на самом деле, тебе досталось. Рукой машинально ощупываешь ребра, морщишься, утираешь кровь из носа тыльной стороной ладони и обнаруживаешь, что сорвал ноготь на одном из пальцев, пока цеплялся за шкафчик. Чудесно, блять. Как будто тебе было мало того, что ты и так едва ходишь, по факту, и с трудом дышишь. Как будто мало неприятностей на твою голову.
Прерывисто выдыхаешь, слизываешь кровь с пальца и шипишь от прикосновения языка к изодранной в мясо коже. Ничего, ты справишься. Конечно, ты справишься, сейчас залижешь свои раны, отсидишься где-нибудь до темноты, а потом вернешься в свою комнату. «Свою» - лишь условно, но все-таки одна-единственная койка закреплена за тобой чертовым «законом», который запихал тебя в этот гадюшник. И дело не в том, что ты хочешь воспользоваться милостью государства, предоставившего тебе спальное место – ты знаешь, что если будешь прятаться, то станешь трусом. Ты справишься, сам, без чьей-либо помощи. Черта с два, не сдашься, ни за что.
Даже если будешь совсем один, потому что ты и так один. Тебе никто не нужен. Ты не собираешься подставлять спину, чтобы эти уебки ударили тебя побольнее. Здесь каждый сам за себя и каждый прогнил, как та омерзительная картошка, которую впихивают воспитанникам вместо еды. И каждый норовит ухватить кусок побольше, чтобы хоть немного заглушить чувство голода, и никого не заботит, насколько жалкими выглядят эти подачки. Насколько омерзительно жалкими выглядят те, кто дерутся за них. Тебя от них воротит, от всех и каждого.

Опираешься на колени, тяжело дыша и подавляя в себе приступ тошноты, сплевываешь на грязный пыльный асфальт. Устал, ты чертовски устал, недосып и физическое истощение сказываются слишком сильно, и перед глазами периодически плывут лиловые круги, но только встряхиваешь головой, слегка покачнувшись и удержав равновесие. И в этот момент японец представляется. И протягивает тебе руку.
Как будто правда хочет быть с тобой знакомым.
Как будто считает тебя не изгоем, не ирландским выродком, суицидником, придурком, идущим вразрез со всеми правилами.
Как будто притворяется, что не сожалеет о том, что влез в драку.
Как будто хочет пожать твою перепачканную в крови руку.
Как будто ждет, что ты ему поверишь и доверишься.
Да сейчас, блять!

Косишься на протянутую руку, сплевываешь в сторону еще раз, силясь усмирить тошноту и избавиться от наполняющей рот крови.
- А ты, типа, местный герой? – голос звучит насмешливо и резко, ты хочешь оттолкнуть этого странного типа, представившегося Эрролом, как можно дальше и быстрее, до тех пор, пока он не успел понять, что ты уже ему доверился, - Типа идейный? Или тебе в кайф, что тебя бьют?
Пытаешься выпрямиться, но в глазах нехорошо темнеет, и вместо этого опускаешься на корточки.
- Нахуя полез? Я бы и сам справился, - прекрасно понимаешь, что это пиздеж, но чертова ирландская гордость затмевает рассудок на пару с боязнью предательства. За четыре дня приют почти превратил твою природную недоверчивость в подобие паранойи.
- Думаешь, получил раз по морде – и все, мы теперь друзья? А нихуя. Мне не нужна ничья помощь. И жалость свою засунь себе в жопу!
Внутренний голос подсказывает, что едва ли выживешь тут в одиночку, но ты предпочтешь сдохнуть, чем подпустить к себе кого-то, чтобы потом получить нож под ребро.
И не факт, что это фигура речи.

+4

7

Заканчивается суматоха, адреналина почти не остается в крови и даже дыхание приходит в норму. Вместе с этим просыпается ощущение боли. Начинает саднить разбитая губа. Эррол закусывает её на ходу, игнорируя волну неприятных ощущений и сильнее хлынувшую кровь, он делает это для того чтобы самому прийти в себя и до конца осознать произошедшее. Сегодняшняя драка закончилась для них очень удачно. Все-таки прихвостни Тоби не могли ожидать, что кто-то даже подумает вмешаться, а их природная тупость не позволила вовремя сориентироваться. Сегодня у бунтарей была фора, единичный заведомо удачный случай; в бедующем банда будет осторожнее.
Шинода облизывается и сплевывает в сторону собравшуюся во рту кровь, натягивает рукав толстовки на пальцы и манжетом вытирает окровавленный подбородок. Особого эффекта нет, ведь часть крови уже успела засохнуть, хотя немного это действие приводит лицо в порядок. Ребристая ткань неприятно царапает воспаленное место, но на дискомфорт плевать, также плевать, как и на то, что на теле ноют побои. Пока что это только пустяки, бывало гораздо хуже, Эрр бывал в состоянии более тяжелом чем сейчас у новичок. По ирландцу, кстати, заметно, что его отделали хорошенько задолго до сегодняшней стычки; настолько кидается в глаза, что достаточно одного беглого взгляда. Правда, Эрр не дает ему поблажки, разве что оказавшись на улице сменяет бег шагом, сейчас им нужно быстро добраться до площадки и только там можно будет расслабиться. Спортивный комплекс, который из-за его бедной комплектации так можно назвать чисто формально, находится в стороне, там до них не будет дела ни работникам приюта, ни кому-то ещё.
Черт, как же давно Эрру не приходилось думать о подобных вещах. Ещё пятнадцать минут назад спокойным местом была вся территория временного места жительства, проблема была лишь в том, что это спокойствие было омерзительным. Болото во главе, которого стоит компания мудил.
Социальные работника в первый день его пребывания в стенах приюта говорили о том, как круто ему повезло, теперь он не сдохнет где-то от голода, холода или куда более реальных разборок чем со здешними придурками. Они правы. Они правы до усрачки! Только дела совсем плохи если именно это и называется везением.

Рэйден прислоняется спиной к спортивным брусьям, закидывает руки за голову сомкнув ладони на затылке и наблюдает за новичком у которого наконец-то появилась возможность отдышаться. Весь его вид говорит о том, что парню совсем паршиво, но держится он молодцом. Те же Пит и Митч уже бы давно сдулись и ныли как пятиклассницы. Проходит чуть меньше минуты передыха прежде чем Шинода протягивает руку ирландцу, и неожиданно возникнувшая пауза заставляет японца напрячься. Да ладно, парень не может быть настолько идиотом чтоб сейчас оттолкнуть единственного вставшего на его сторону человека. Если он уже вляпался во все это дерьмо, то должен хотя бы догадываться, что дно ещё не близко, что все может быт гораздо хуже. Нет, это организует не Рэй, а новые «друзья» новичка. Все происходящее – только начало. Компания Тобиаса, конечно, умом не блещет, но фантазия у них хорошая, особенно касаемо унижения и изничтожения. У ребят нет тормозов или меры, у них принято доводить свои дела до логического завершения.
«Да ты и вправду ебанутый!» - кричит все сознание, кто парень открывает рот. «Заткнись, придурок,»- думает Эрр и его глаза сужаются до темных щелок. Негодование, непонимание? Он особо не отслеживает возникшую эмоцию и не пытается её понять, перекидывает внимание на настойчивое желание заехать присевшему на корточки ирландцу ботинком по лицу, чтобы все-таки не сделать этого. Не для того он вытянул больно гордого кретина из рук «власти» чтобы отметелить его собственноручно.
- Бля, - Рэй на выдохе тянет слово, в голосе звучит двоякое воодушивление. Это почти восхищение, тоже самое, что «ух ты». «Ух ты, с каким придурком мне приходится иметь дело!» или даже «Ух ты, да он в край ебанулся». Остается добавить лишь одно, - Что за херню ты несешь?
Больше слов не находится. На лице снова играет кривая улыбка. Жители приюта часто пытаются скрыть свои эмоции за подобными гримасами, делают это для того чтобы не сломаться, показать, что они сильнее чем есть на самом деле, но сейчас Эррол улыбается искренне, хотя и не добро. Ему почти весело от понтов, которые гонит пацан. Ещё немного пафоса, и он рассмеется русоволосому в лицо.
- Лучше бы волновался за то, что скоро тебе в жопу засунут что-то поинтереснее чем жалость, - Эрр делает акцент на слове «тебе».
Он снова возвращается ближе к брусьям и прислоняется к ним, опять промакивает кровоточащую губу рукавом. Японец осматривает свою одежду, кажется ничего даже не порвано. Точно уж свезло. Дотрагивается холодными пальцами до ушибленной скулы, на пальце остается тонкая полоска крови. Все-таки сука Митч умудрился и её рассечь, у черножопого тяжелая рука и сил хоть отбавляй. Шинода переключает внимание на себя забивая на истерящего одноклассника, пусть тот немного остынет. Но уходить Эррол не спешит.
Когда ирландец пытается встать Шинода возвращает взгляд на него. Смотрит сверху вниз с вызовом, но все равно спокойно.
- Кто тебе вообще дружбу предлагал? Сказал бы спасибо, что не сидишь сейчас с опухающим носом в шкафу, - слова не без вызова и не без лжи. Конечно, формально дружбу он не предлагал, но действия сделали это за него. Действия, вообще, куда лучше и полезнее пустой болтовни.
Ещё Рэй предполагает, что новичок вот-вот подавится его словами о необходимости чувствовать благодарность. Она подростку нахуй не сдалась, но задеть завышенную самооценку - это святое. Пусть хоть синеет и брызжет слюнями от возмущения, так даже весело.

Нахуй не нужна благодарность, но не дружба.
Шинода задыхается в приюте точно также как новичок, не догадывается об этом или, наоборот, осознанно пытается сделать вид, что ничего не чувствует, но уже не первый год терпит давление одиночества. «Кретин, вокруг тебя толпа людей», - фраза, на первый взгляд, умная, но, на самом деле, не уместная. Толпа чужих людей, живущих по неприемлемым принципам, вот кто его окружает. Недоверие – это первая и самая главная вещь в приюте. Никому нельзя доверять если ты дорог сам себе. Опыт только подчеркивает тот факт, что исключений из правил почти не бывает, потому Рэйден и не думает об этом по отношению к незнакомому ирландцу. Он не псих чтобы впадать в крайности. Он только лишь ведет себя так чтоб не вызывать у самого себя отвращение. И не уйдет с площадки до тех самых пор пока не почувствует отвращение к психующему пацану.
Возможно ли, что они действительно смогут поладить? Да, ровно с такой же вероятностью, как и то, что Джек договорится и все-таки получит по окровавленной роже ещё раз.

Отредактировано Errol Shinoda (2015-01-23 00:45:13)

+3

8

Кажется, ноет каждая клетка тела, и кажется, что так было всегда. За постоянными мигренями, ссадинами, синяками, гематомами и вкусом собственной крови во рту почти мгновенно забываешь, что когда-то была другая жизнь – свойство человеческого организма, который старается приспособиться. Старается убедить твое издерганное бессонницей сознание, что это – единственный вариант существования. Что иначе не было, что иначе не будет. Смирись, придурок, смирись и подстройся, пока тебя не растоптали. Только вот ведь хуйня – ты прекрасно помнишь, что все было иначе, и сейчас, оказываясь вне стен школы или главного корпуса приюта, ощущаешь это особенно остро. Слабый ветер касается щек, через разбитый нос втягиваешь воздух, испорченный металлом твоей собственной крови, и тебе кажется, что ты чувствуешь соленый запах океана вперемешку с запахом выхлопных газов. Если закрыть глаза, то можно хотя бы попытаться представить, что стоишь где-нибудь возле катка, и теплая мягкая пыль под ногами – это пыль Города. Представить, что это была только мелкая стычка, в которой кто-нибудь, например, Коннор со Школьной улицы, расквасил тебе морду, и что сейчас ты покуришь, а потом пойдешь к своим, сидеть на трибунах возле катка, который не заливают уже лет семь, и жевать пиццу. Представить, что нет никакого приюта, и что этого чертова японца тоже нет, вместе с его сраным, никому не нужным мнимым благородством.

А ведь он прав, Джеки, ты несешь херню. Причем абсолютную: слова, срывающиеся с твоего языка, эта концентрированная злость затравленного звереныша, бессмысленная бравада и пафос, которым ты никогда не грешил, если доходило до разборок – все это настолько нелепо и неестественно, что впору удивляться. Неудивительно, что Эррол (Эррол?) выглядит искренне непонимающим происходящего. Ты бы и сам удивился, окажись на его месте, правда вот на его месте ты никогда не был и не будешь, потому что считаешь себя не настолько ебанутым, чтобы заступаться за кого-то, не зная человека, а заодно не настолько гнилым, чтобы притворяться союзником, а потом ударить в спину. И плевать, что эти стратегии полностью противоречат друг другу – не задумываешься о подобном, просто некогда. Ты слишком устал, слишком измучен происходящим эти дни, чтобы вдаваться в подобные детали и всерьез анализировать чужое поведение. Все мудаки и уебки, все хотят унизить тебя, причинить боль и самоутвердиться. Нельзя размениваться на доверие, нельзя искать глазами тех, кто отворачивается или, трижды хаха, смотрит сочувственно на то, как тебе ломают кости. Нельзя думать о том, что что-то может измениться, что какой-то случайный человек подаст тебе руку и поможет встать. Гораздо проще оттолкнуть, облить дерьмом с ног до головы и навсегда пресечь любые попытки с тобой сблизиться. Гораздо проще получить еще одного врага – их у тебя и так весь гребаный приют – не велика разница, чем одного мнимого друга, который в любую минуту может кинуть. Вражда – это всегда надежнее. Ты предпочтешь ненавидеть каждого, не делая нелепых сентиментальных исключений.

Хотя, конечно, есть еще мелкая Лисса, но это уж точно человек настолько двинутый, что ты не в состоянии отнести ее к друзьям или врагам. Маленькая ирландка, ненормальная на всю свою маленькую головку, вместе с этой своей придурошной помощью, вызывает у тебя нечто среднее между абсолютным охуеванием от происходящего и желанием покрутить пальцем у виска, а после свалить куда подальше. Что от нее ожидать – непонятно, но ты почему-то уверен, что вот как раз она не станет тебя предавать. Духу не хватит, да и малая еще слишком. И вы все-таки одной крови, и, как бы наивно это ни звучало, ты предпочтешь поверить ирландцу – привычка внутри Города, искоренить которую слишком сложно. Когда-нибудь, и очень скоро, откажешься от этой нелепой расисткой теории, но пока тебе хочется верить, что Лисса не станет вести себя как говно.
А вот этот Шинода очень даже может.
И ты не видишь ни одной причины, по которой он может оказаться «своим».

Он что, угрожает тебе? Сужаешь глаза, так, словно предупреждаешь: еще одно неверное движение - и ты бросишься на него, как цепная собака, которую и без того слишком раздразнили. На деле это смотрится нелепо: залитое кровью лицо, кровоподтек на скуле, оставшийся после первой встречи с Тоби, и взгляд, которым ты пытаешься убить без малейшего шанса на успех. Тебе пятнадцать и ты уже не боец. Ты камикадзе, слишком уёбищно гордый, чтобы признавать, что тебе нужна помощь. Нужна даже для того, чтобы выпрямиться, чтобы подняться на ноги и дойти до брусьев, возле которых стоит японец. По периферии зрения мир неприятно темнеет, голова кружится так, что ты даже покачиваешься, сидя на корточках, жмуришься и пытаешься представить вертикальную линию – прием, который обычно помогает справиться с головокружением после того, как слишком сильно прилетает по черепу. От искажения и поворотов пространства начинает мутить, или это от голода? Ты, как какой-нибудь гребаный Дракула-онанист, последние сутки не жрал ничего, кроме собственной крови и сигаретного дыма, и это не очень-то тянет на достойную диету для растущего организма, да? Но тебе насрать, особенно сейчас. Лишь бы продержаться, лишь бы дотянуть…
А до чего, собственно, ты собираешься тянуть? Разве видишь какой-нибудь просвет во всем этом пиздеце в обозримом будущем? Считаешь, что сможешь что-то изменить?
Твоя проблема в том, что ты, как и любой ирландец, не строишь никаких планов – вы страшны своей импровизацией, но сейчас ты в этой импровизации почти жалок. Не думаешь о том, что будет завтра. Не хочешь думать, что едва стоишь на ногах, и что будешь делать, когда этот хренов заступник, наконец, оскорбится и отвалит. И какого хуя он такой упертый?
…Если бы ты мог задуматься, ты бы поразился его терпению, потому что сам давно дал бы себе по роже, или просто ушел бы, а этот Шинода стоит, прислонившись к снаряду, будто это вовсе не ему пару минут назад несколько раз прилетело от черножопого и второго, блондинчика. Будто это не он нажил себе проблемы совершенно тупым решением вмешаться в твою травлю. Будто это не его ты практически посылаешь нахуй прямым текстом.
Кстати, почему бы и нет?
Он хочет благодарности? Он ее получит.
И после этого, надеешься, свалит к херам собачьим из твоей жизни и с этой гребаной площадки, потому что ты уже просто не можешь, физически не можешь делать вид, что с тобой все в порядке. Что тебе не больно. Что ты в рот ебал всех и каждого в этом приюте.

- И че, я теперь тебе жопу лизать должен за то, что ты полез, куда не просили? Помощник, блять. Супергерой хуев, - сплевываешь кровь на асфальт и прикрываешь рот тыльной стороной ладони, сдерживая рвотный позыв. Отлично понимаешь, что японец прав, и что, в конечном итоге, тебя бы запихали в чертов шкафчик, или просто доломали бы ребра, запинали и оставили валяться на полу. Опять. Ты знаешь, что должен быть ему благодарен, но от одной мысли об этом начинает тошнить еще сильнее. Быть ему обязанным – да хрена с два! Доверять – да лучше сдохнуть!
Злость вспыхивает в мозгу со стремительностью лесного пожара  – на этого Шиноду или самого себя – уже неважно. Злость придает тебе сил: опираешься на колени и медленно поднимаешься, распрямляясь во весь свой абсолютно средний рост. Японец будет повыше, но сейчас это ебет тебя в последнюю очередь – шмыгаешь, ощупываешь нос здоровыми пальцами, осторожно запрокидывая голову, а после даже делаешь пару неторопливых шагов. Как будто ты расслаблен. Как будто тебе все равно.
- Хули ты смотришь? - делаешь в его сторону вполне себе твердый шаг и обнажаешь окровавленные зубы и издевательской усмешке. Той самой, которая бывает на грани истерики, - Пиздуй давай отсюда, спасатель, блять. Смотреть на твою морду ускоглазую тошно. Вали, сказал, пока не огреб еще раз!
Ты бы с удовольствием толкнул его в грудь, так, чтобы пацан потерял равновесие и отшатнулся. Или встряхнул бы за кофту. Или ебнул бы по металлическим брусьям кулаком, чтобы напугать, но все это требует движений, а ты с трудом сохраняешь вертикальное положение. Засовываешь руки в карманы, сплевываешь и щуришься. Если бы ты мог задуматься, то осознал бы, что ведешь себя, как последняя мразь, но ты просто не в состоянии.
Тебе нужно, чтобы тебя оставили в покое.
Желательно все.
В идеале – навсегда.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-01-24 12:08:32)

+4

9

Модно сходить сума по супергероям, выбери себе одного и бери с него пример. Мечтай стать таким же как он храбрым, сильным, непризнанно-крутым. Не будь слабаком, стремись к идеалам. К долбанутым мультяшным образам пропитанным тошнотворной положительностью. Модно косить под идиотов вроде Бэтмена, а на деле выглядеть ещё более жалким чем мужик в лосинах и маске.
Коллекционируй фигурки будто они сделают твою жизнь более стоящей.
Витай в облаках.
Развлекайся пока родители дают тебе деньги на новые выпуски комиксов.
Все это весело, если ты – идиот из среднестатистической «счастливой» семьи. Все это совсем не противно, если привык так жить. Кретином быть не больно, они не чувствуют пустоты вместо мозга и вполне комфортно живут. Да, именно живут, а не выживают как каждый гребанный воспитанник приюта. Но у каждого свое место и, даже если кого-то привычный порядок вещей не устраивает, то рыпаться смысла нет. Сиди и не ёрзай, ты в заднице мира, наслаждайся весельем. Может быть когда-то тебя усыновят взрослые придурки, которые хотят казаться той самой средней и счастливой семьей, может быть ты захочешь принять их жизнь и примерить улыбчивые маски, такие как у людей, рекламирующих молоко или новенькие автомобили. Правда, ты можешь все? По крайней мере тебе об этом говорили по телику, что стоит в холле жилого корпуса.
Ты можешь все, если ты не Эррол Шинода и не понял основные механизмы этого мира ещё не распрощавшись с детством.

Эрр равнодушно смотрит на манжет толстовки пропитавшейся кровью, он не супергерой и никогда не хотел им быть. Глупость миновала его, избавив от желания казаться справедливым и милосердным. Он не хочет подвигов. Шинода – обычный подросток, настолько обычный насколько может (бывший?) беспризорник, а здесь таких полно. Но он не настолько ебанутый чтобы заменять помощь подставой, увы, здешний стандарт в нем не уместился. Как жаль, иначе бы смог стать своим в приюте.
Испытывает ли он сочувствие? Эрр не думает на этот счет, предпочитает считать, что им движет здравый смысл. Новичка затравят, а если он не сломается, то сломают его сами, вполне реально, используя все существующие законы физики.
Один труп в стенах заведения, это не самая привычная вещь, но и не диковинная. Ещё одно уголовное дело не станет сюрпризом ни для здешних работников, ни для подростка на имя которого его заведут. Это похоже на отголоски сочувствия к новичку? Может быть, только Эррол не хочет заниматься самокопанием, не самое подходящее время для размышлений и поиска истины. Все слишком плотно перемешалось с дерьмом чтобы делить жижу на хорошее и плохое.

Взгляд ирландца снизу-вверх выглядит почти жалко, а не угрожающе. Не самая лучшая идея – настраивать против себя единственного человека, вступившего на твою сторону; она настолько же неудачная, как и пытаться запугать человека на порядок рослее тебя и здоровее. Парень пытается совершить две ошибки одновременно, и та самая, недобрая улыбка искривляет лицо японца именно в этот момент. Эрролу весело. Он не хочет продолжения истеричного концерта, но не может совершенно спокойно наблюдать за происходящим. Реакция одноклассника неприятна Шиноде, но никто и не ожидал от него адекватного поведения. Разве адекватный человек вообще попал бы в такую ситуацию? Все факты толсто намекают на отрицательный ответ.
Эрру не надо ставить себя на место изгоя чтобы понять его озлобленность на весь мир, да и нет желания копаться в чужих мозгах выискивая объяснение грубой реакции. Ирландец имеет полное право ненавидеть всех и вся, как минимум из-за того, что просто загремел в приют; долбанное чувств несправедливости дает ему эту возможность. (Обидься, оскалься. Можешь делать что угодно, телек говорит, что ты всемогущ.) У него забрали свободу, но не право выбора, также, как и у Шиноды. Эррол, в свою очередь, тоже будет действовать по-своему, и дальше продолжит гнуть свою линию. Кривую, даже ломанную. У него достаточно терпения, но есть ещё и ровно столько же самоуважения, поэтому японец не станет унижаться и не позволит унизить себя.
Все происходящее в приюте уже настолько надоело, что неволей он начинает смотреть на это с иронией. Хочется отвернутся и не видеть событий, повторяющихся из дня в день, из года в год, но этого делать точно нельзя, иначе пропадешь. Даже сейчас, когда кажется, что хорошо подумал прежде чем начать действовать, все равно все катится в тартарары. Жизнь смотрит на него с иронией и Шиноде остается делать тоже самое в ответ, главное не отворачиваться, чтобы не пропустить опасные моменты.
Может, услышать благодарность или хотя бы почувствовать намек на нее было бы хорошо, но Эрр прекрасно проживет без этого. Как-то, вообще, за последние годы пришлось подзабить на вселенское «спасибо», некому и не за что его говорить, не от кого ожидать, кроме редких исключение, настолько редких, что их во внимание взять трудно. Зато взамен благодарности пришла всеобщая гордость, каждый хочет уважения, не зря, ведь без него с дерьмом смешивают ещё быстрее. И проблема в том, что без него Эрролу тоже придется несладко, а значит, он не позволит ирландцу борзеть. Не хватало ещё чтоб какой-то новичок раскрывал рот, особенно после того как ему оказали помощь.
Уважение - это валюта, отчасти заменившая доллары. Пока мужчины в деловых костюмах делят деньги, парни в спортивных куртках воюют за своеобразную власть. И если банды про баксы не забывают, то клерки засовывают свою гордость в задницу, причем иногда делают это в прямом смысле слова. А жители приюта совсем не тянут на будущих банкиров и дипломатов, зато из них получаются неплохие шайки, одинаковые ценности пробуждают войну за уважение и в стенах госучреждения, здесь оно важности не теряет, даже, наоборот, приобретает дополнительную. Подростковый максимализм превозносит желание не терять признания, и оно перебивает другие потребности, перерастает в нужду, стоящую наравне с необходимостью выживать. В некоторых случаях оба явления действительно стают синонимы. Это и заставляет забить на многие эмоции и действовать так как велит необходимость. И пока одни борются со страхом стать отбросами другим приходится напрягаться чтобы держаться на уровне приемлемом для самих себя. Эрролу сейчас только хочется думать, что ирландец из вторых и просто поставил для себя слишком высокую планку. Иначе… иначе обидно будет осознавать, что вступился за дурака.
(Респект, почет, телек говорит, что с тобой будут считаться все, стоит только показать, что ты заслуживаешь.)

- Избавь меня от этого, - Шинода отвечает с брезгливой интонацией, нагло и спокойно наблюдает за подымающимся пацаном. Ну, что побитый ирландец сделает ему? Предположения только нагоняют ещё больше смеха.
- Я смотрю на то какой ты идиот, - очередной ответ не заставляет себя долго ждать. Провокация кроет провокацию, Эррол не трус и не чья-то шестерка чтобы поджимать хвост и сваливать при первом наезде. Если одноклассник не хочет говорить по-хорошему, то они пойдут по другому пути.
Японец дожидается пока парень закончит свое движение, остановится на месте и наконец-то заткнется, только после этого он отталкивается от брусьев и снимает улыбочку с лица, подходит к нему вплотную и сгребает за грудки.
- Попустись, чокнутый, - не повышая голоса говорит Эрр и сильнее сжимает футболку Джека, на лице уже нет того спокойствия, агрессия стерла его. – Если до тебя ещё не дошло, что вокруг творится полный пиздец, то ничем не могу помочь. Надо было валить, когда Митч и Пит выпустили тебя из виду, заныкался бы где-то и ссал от возможности встретить их снова. Я тебя даже бить сейчас не буду, руки пачкать смысла нет. Компания Тоби все сделает за меня, когда вспомнит о тебе.
Он встряхивает одноклассника и отпускает. Больше им говорить не о чем, Шинода разворачивается и уходит. Не боится, что новичок кинется в спину, едва ли ему вообще хватит на это сил. Ну, а если что пусть попробует, это будет даже забавно.
Эрр сплевывает в сторону и двигает к школьному корпусу.

Отредактировано Errol Shinoda (2015-01-27 00:55:51)

+3

10

Ирландская гордость? Ирландская гордость – это же почти что отличительная национальная черта, особенность, которая, сродни с блаблабла мифической устойчивостью к алкоголю, должна передаваться на генном уровне и ассоциироваться с зеленой страной, лежащей по ту сторону Атлантики. Клевер, трехцветный флаг, лепреконы, Guinness, виски, кладдахское кольцо и эта чертова невытравливаемая гордость на пару с зубодробительной упертостью. Вот и ты, пожалуй, впитал ее, что называется, с молоком матери, но на деле можешь думать, что просто вдохнул вместе с загазованным воздухом Города, и она въелась в прокуренные легкие, проникла в кровь, навсегда сдвинув рассудок куда-то в сторону самоубийственного упрямства и невозможности поступиться своими принципами. Даже когда они до смешного нелепы. Даже когда это может стоить тебе жизни.
Как в этом случае. Долго ли ты протянешь в одиночестве в замкнутом пространстве, где каждый второй норовит причинить тебе боль, и хорошо, если только физическую? Долго ли ты протянешь, когда против шайки, один из членов которой несколько минут назад собирался пырнуть тебя ножом, у тебя нет ничего и никого? Один самодельный кастет – привет из Города, куча упрямства и чересчур острый для смертника язык. И какой-то непонятный паренек, которого ты с таким упорством посылаешь нахер, но почему-то все еще безуспешно.

А ведь он прав, Джеки. Этот чертов японец прав, хотя знает тебя от силы минут тридцать, и ты даже не удосужился назвать свое имя, и похуй, что сегодня его озвучивала одна из училок. Забавно, что совершенно сторонний человек, разделивший с тобой только один мордобой, оказывается так ублюдски точен в своих выводах. Стоит удивиться и похвалить паренька за такое верное определение: обычно у окружающих уходит поболе времени, чтобы окончательно уверится в том, какой ты на самом деле, но хренов заступничек справляется намного быстрее. Он прав, Джеки, он прав: ты идиот. И речь тут, конечно, не об умственных способностях, потому что дураком ты никогда не был, и даже на фоне своей же шайки всегда выделялся в правильном смысле, но это абсолютно не мешало вести себя, как ебанутый. Идиот, гребаный ирландский придурок.
Глянь на этого местного Кларка Кента, и спроси себя: этот пацан, который едва ли старше тебя на год, добровольно влез в твои разборки и получил по морде, только для того, чтобы подобраться к тебе ближе? Зачем? На-ху-я? Для того чтобы гнобить новичка, достаточно быть просто одним из приютских отбросов, к которым ты относишь всех и каждого, без разбора. Для того чтобы иметь право травить тебя, достаточно просто находиться в одном помещении, делить с тобой соседние койки или пройти рядом в столовке, толкнув под локоть, чтобы ты уронил свой все равно пустой поднос. Никто не осудит, никто не станет препятствовать. Осознаешь ли ты это? Возможно. Где-то на задворках задавленного обидой и агрессией сознания, можешь осмыслить, что нужно быть абсолютным дебилом, чтобы выстраивать такие сложные схемы и подставляться под кулаки старшаков, только для того, чтобы еще раз поглумиться над твоей непробиваемой гордостью. Посмотри вокруг: разве хоть кто-то в этом говностоке тянет на гения преступных схем, и в особенности этот Шинода? Не Мориарти, одним словом. Или как там звали того чувака из книжки про английского сыщика, про которую вам что-то втирали в школе, и ты отдаленно запомнил пару имен, потому что делать было совсем нечего? Впрочем, похуй.
Но если дело обстоит именно так, почему ты не можешь себе позволить хотя бы допустить мысль, что один (на деле – два, считая Лиссу, но мелочь в расчет не идет, потому что она мелочь и ебанутая) человек во всем учреждении все-таки оказался не таким говном, как остальные? Себя же ты говном не считаешь, а, Джеки? Хоть и ведешь себя как говно. Если бы ты предлагал кому-то свою помощь, а кто-то послал бы тебя нахер, сколько зубов ты бы ему выбил?

Поэтому ты не удивляешься, когда японец все-таки отталкивается от брусьев и двигает к тебе. Гордо вздергиваешь окровавленный подбородок, щуришься и шмыгаешь, не вынимая рук из карманов. Тебе насрать на его агрессию. Ты ждешь, что он тебя ударит, потому что именно это идеально впишется в теорию о том, что пацан на самом деле желает сделать только хуже. Что он ничем не лучше остальных, и даже как-то не думаешь о том, что сам нарвался. Какой нормальный человек стал бы терпеть подобное, даже имея изначально иные намерения?
Поэтому не меняешься в лице, когда он приближается вплотную и сгребает тебя за грудки, и предпочел бы не шевелиться, но вместо этого вдруг вцепляешься в его запястья. Не пытаешься оттолкнуть или разжать пальцы, мнущие ткань футболки, просто сжимаешь, с такой силой, что должен оставить синяки. На лице – ни тени страха, только затравленная, гордая, самоуверенная злость пополам с обидой и немым вызовом в глазах: давай, ударь, ублюдок. Давай, добей, доломай ребра, каким-то чудом уцелевшие после всех этих замесов, чтобы больше даже не заикаться о том, что кому-то здесь можно верить. Чтобы не надеяться, как наивная малолетка, что в окружающем пиздеце может быть хоть что-то хорошее.
Щуришься, смотришь в глаза, тяжело дыша. Чокнутый – прекрасно. Это самое малое из того, что ты уже выслушал в свой адрес, даже как-то слабовато. Не пробирает. Кривишь окровавленные губы в усмешке, ожидая удара. Ты не удивишься.
Кто-то должен подписать этому месту, а заодно тебе окончательный приговор.
Ненавидеть – так до конца, без исключений. И сдохнуть в этой ненависти – плевать.
Ты ждешь удара и не боишься.

Но…
Но его почему-то не происходит, хотя японец мог бы без труда избавиться от твоей хватки.
Но он этого не делает.
И это удивляет тебя, настолько, что ты даже ничего ему не отвечаешь на полный агрессии монолог, просто смотришь в глаза, и лицо, кажется, почти превращается в маску. Что-то неладное происходит с твоей уже привычной мерзостной реальностью, что-то совсем странное, такое, что ты не в силах осознать. Не понимаешь, почему? И насрать на то, что там он тебе втирает про этих двух ублюдков, даже если это должно звучать обидно. Оскорбительно. Ты не слышишь толком, и приходишь в себя только на последней фразе, потому что спохватившийся наконец рассудок не может оставить все это без ответа. Вовремя, блять. Замедленность реакции на фоне недавней вспышки ненависти кажется чужеродной, но ты пытаешься ее преодолеть, наверстать упущенное. Хочешь сказать, что сомневаешься в том, что этот пацан смог бы как-то изменить твое положение в приюте и отношение к тебе этих ублюдков. Что в рот ты ебал его вместе с его помощью и благородным желанием «не марать руки».
«Как будто ты, супергерой хренов, мог что-то изменить».
Но с языка почему-то срывается не то, что должно было.
То, что на самом деле в твоей дурной голове, где-то там, под толстым слоем копоти подросткового максимализма и отчаянных попыток показать, что ты сильнее, чем кажешься.
- Как будто ты хотел это изменить, - выплевываешь со злостью и неприкрытой обидой прежде, чем понимаешь, что именно говоришь. Знаешь, что ублюдки вспомнят про тебя, и очень скоро. И знаешь, что пережить следующую стычку может быть катастрофически сложно, но ты абсолютно уверен, что это не может волновать никого, кроме тебя самого, да и тебя – лишь отчасти. А тут… Кажется, в подсознании что-то переворачивается, но вместо ответа Шинода встряхивает тебя, так, что переставшая было кружиться голова устраивает очередную карусель для реальности. И просто уходит.
Он уходит, а ты остаешься стоять, упираясь в колени и силясь унять рвотные позывы.
Что, блять?
Что это был за пиздец?!

Осознай, что только что произошло, Джеки.
Осознай, что единственный адекватный человек в этом гребаном приюте оказался действительно адекватным.
Осознай, что единственный человек, который по-настоящему вступился за тебя, наплевав на то, что наживает серьезные проблемы, действительно хотел тебе помочь.
Осознай своей ебанутой головой, что он пытался до тебя достучаться, но ты слишком непробиваем для здравого смысла.

…Помнишь, когда-то давно в вашу зачуханную Городскую школу, в рамках предвыборной компании или какой-то подобной херни, присылали всяких ученых теток-психологов, которые устраивали «ребятишкам» мудреные тесты? Малолетки рисовали какую-то хуету, а ты и старшие долго трахались с длинными опросными листами, отвечая на совершенно идиотские вопросы по типу «расположи эти цвета блаблабла». Тогда результаты вы получили на руки с наказом показать родителям, но ты, конечно, этого не сделал, потому что знал, что твоей матери к черту не сдался твой психологический портрет. И то, что у тебя проблема с доверием, и с контролем эмоций, и агрессией заодно. Твоей дражайшей матушке всегда было насрать на тебя и на любые твои дела, поэтому листок с отпечатанными результатами просто отправился в ближайшую канаву. Ты был уверен, что у тебя нет никаких психических неувязок, и уверен в этом по сей день. И проблемы резкой смены настроений вообще не существует. Ты нормальный, а всю эту психологическую херню придумали тупые яппи, чтобы прикрывать собственную уебищную никчемность надуманными болезнями.

Моргаешь, трешь глаза разбитой костяшкой, материшься сквозь зубы и смотришь вслед японцу. Чистая агрессия затухает мгновенно, словно ее и не было, оставляя после себя горькое послевкусие, тяжесть и какую-то мерзкую пустоту, от которой начинает сосать под ложечкой. Это не похоже на угрызения совести – с тебя будто сорвали очки, и ты перестал видеть мир в огненных цветах собственной ненависти. Вспышка растворилась в вязком холоде внезапно измененной реальности, послушная каким-то неведомым процессам в твоем поврежденном дурной наследственностью сознании. Мгновенно. Такое бывало, и ты привык к тому, что остываешь почти сразу после любой драки, и не всегда даже можешь вспомнить, что послужило причиной, но сейчас это имеет совершенно иные последствия. Теперь все так, как есть на самом деле: ты один, вдали от Города, у тебя почти нет шансов выжить, и человек, который предложил тебе дружбу и вляпался из-за тебя в дерьмо, сделал это не потому, что он дебил (хотя это не исключается) и ирландец, а потому что действительно хотел помочь. Понимаешь, Джеки? Ты не боишься мудаков, которые могут отправить тебя на тот свет, но сама ситуация выходит настолько дерьмовая, что становится тошно.
Как говно себя повел только ты вместе со своей гребаной ирландской гордостью.
Ты, хотя не хочешь быть один. Ты, хотя задыхаешься. Ты, хотя воспитан по совершенно иным законам.

Осторожно выпрямляешься, суешь руки обратно в карманы, и обнаруживаешь помятую, но целую пачку сигарет. Бездумно вытаскиваешь ее, щелчком перепачканных в крови и пыли пальцев откидывая картонную крышечку, вытягиваешь одну сигарету и поворачиваешься в сторону школьного корпуса. Ладно, тебе все равно подыхать, похоже, сегодня вечером, чего уж теперь, да?
- Эй! – несмотря на травмы и хрипотцу, голос звучит, как всегда, громко, достаточно для того, чтобы японец услышал. Услышал и обернулся.
- Ты куришь? – ты просто протягиваешь в его сторону пачку, глядя исподлобья. Извиняться не собираешься, потому что не считаешь себя виноватым. И говном тоже не считаешь, но где-то все-таки понимаешь, что поступил не совсем правильно. Что опять сорвался не там, где надо: когда эмоции перестают вышибать из твоей кудрявой головы здравый смысл, ты способен отдавать себе отчет в своих действиях. Иначе бы тебя не держали за вожака такие же обозленные на весь мир Городские малолетки, которых ты собрал в мелкую шайку. Иначе бы не считали настоящим Горожанином.
Город бы не понял такого, Город учит ценить дружбу превыше всего.
Хотя ты и сам себя не всегда понимаешь, но это уже детали.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-01-28 09:47:19)

+2

11

О произошедшем лучше не думать ни сейчас, ни позже, иначе станет совсем паршиво. Рука, в прямом и переносном смысле протянутая для помощь, оказалась проигнорирована. Нет, даже откинута и перепачкана в грязи. Стоило ли ожидать чего-то другого? Конечно, не стоило, но не всегда получается делать то, что нужно. От этого становится как-то совсем паршиво, на этот раз не только от окружающих, но и от самого себя. Надо быть сдержаннее, нужно было дальше держаться в стороне и не пытаться что-то изменить в своей жизни, ведь, ясное дело, в приюте исключений из правил почти не случается. Или даже совсем. Эррол жил здесь слишком долго для того чтобы сомневаться в дерьмовости всей ситуации, но зачем-то ухватился за иллюзию возможности. Ухватился, и сейчас кажется, что расплатится за ошибку сполна.
Когда посылают нахер нужно выглядит достойно. Вышло ли это у него? Можно на это надеяться, по крайней мере, он пытался. Не разочаровать себя, не дать новичку почувствовать свое превосходство. Как же дерьмово от того, что это все-таки пришлось делать.
А то, что будет дальше уже и не так важно. Пусть катится ко всем чертям Тоби со своими ручными псами; разборки – дело привычное, куда неприятнее подкрадывающееся чувство разочарования. Слишком знакомое, но, в тоже время, до этого бывшее чужим. Не подпускать к себе ничего настолько близко чтоб это могло эмоционально ранить, и всегда надеяться на худшее очень удобное, а однажды оказаться оттолкнутым кем-то, и разочароваться в человеке и в своих светлых порывах больно.
Эррол, как можно так глупить, ты же совсем не дурак? Неужели тебе было настолько плохо здесь, что решил поверить в незнакомого человека? Какого, скажи, хуя ты полез в чужую жизнь без разрешения на то? Значит, все-таки плохо? Ну так теперь будет ещё хуже.

Шинода не спеша идет в сторону школы, его плечи расслаблены и горделиво распрямлены, руки опущены в карманы потертых джинсовых брюк. Походка, как всегда, легкая, каждый шаг делается непринужденно, Эрр не пытается своим уходом показать что-то ирландцу, он думает, что тот вообще уже и не обернется в его сторону. Японец просто уходит прочь, ведь больше нет смысла говорить с психующим пацаном. На запястьях до сих пор видны красные следы от его рук, размазанная кровь и воспаление грозящее перерасти в синяк. Хватка у пацана крепкая, ну и срать, Эррол брезгливо вытирает кровь чистой частью рукава. Брезгливо не из-за ощущения грязи, а из-за осознания, что на нем остались следы прикосновений придурка, которые, к слову, все ещё пекут.
Ирландец вцепился изо всех сил, а Шинода предпочел никак на это не реагировать, продолжил говорить то, что не хотел держать в себе. Слова не самые осмысленные, зато они хоть как-то позволили выпустить пар. Пока он с силой сдавливал запястья и скалясь смотрел в глаза, на боль было вообще наплевать. Злость многие ощущение перебивает и притупляет, а его взгляд только подогревал агрессивный огонь в глазах японца, но не настолько чтобы можно было потерять контроль над собой. Бесил вызов в глазах пацана, обида и злоба в почти что зверином взгляде, но не настолько чтобы сделать то чего он явно ждал – ударить. Пусть жалеет себя сколько угодно, пока прихвостни Тобиаса ломают ему челюсть или ребра, Эррол же не даст однокласснику такой возможности, он не испытывает к нему ненависти чтобы дать повод обижаться на весь мир из-за ощущения несправедливости. Все эмоции умещаются в одном встряхивании, вот в него Эрр действительно вкладывает силу и злость. Не надо напрягаться и придумывать какие-то оскорбления, парится подбирая слова, можно просто прошипеть то, что лезет через искривленной злобой рот и поставить жирную точку одним движением. Так он и делает.
Эрр Рэйден не расходует сил на человека задевшего его. Слишком много чести. Он и так уже оказал ему большую и бессмысленную услугу – вступился, когда этого не стоило делать. Интуиция обманула вместе с привычными уличными правилами, а ведь они и вправду не на улице, а в стенах гребанного интерната. Остается делать выводы только глядя на поведение парня, а оно в лишний раз подчеркивает бессмысленность приложенных усилий. От этого не обидно и, даже не хочется ударяться в ненависть, просто как-то гадко.

То, что в итоге на все произошедшее говорит парень, звучит странно; фраза кажется слишком спокойной, не смотря на интонацию с которой она говорится. От новичка можно было ожидать каких угодно оскорблений, попыток унизит или оттолкнуть, но не этого.
Как будто он начал понимать, что Рэй хотел что-то изменить.

В приюте сложно изменить хотя бы что-нибудь, но в случае с Джеком кое-какие шансы ещё были. Можно было хотя бы разрушить его одиночество. Их одиночество. А забитый новичок у которого появился союзник уже не такой изгой. Да, в заведении очень странные негласные правила, но люди им следующие не настолько тупы чтобы никак не отреагировать на такое. Изгой, которого почему-то поддержал старый житель, выходит из поля слепой агрессии. Нечто необычное всегда заставляет мозги включиться, задуматься прежде чем задеть снова – так почему же этот неавторитетный, но очень даже реальный союзник возник.
Ирландец говорит так будто действительно способен воспринимать произошедшее с другой стороны, совсем не похожей на ту, что он выбрал изначально.
Будто до его сознания можно хоть как-то достучаться.
Будто эти слова самые искренние из сказанных.
И ощущение этого настораживает, заставляет убедить себя, что оно бредовое. Короткое предложение, услышанное сквозь злобу должно быть бредом, это случайные слова, которые просто неудачно сложились в предложение, Эррол игнорирует их. На все есть один ответ – та самая встряска, послужившая точкой для неприятного разговора.

В японце нет обиды на парня, тот попросту ему ничего не сделал, да и, вообще, это слишком неуместное чувство. Оно тесно связано с таким понятием, как справедливость. Люди обижаются, когда их обделяют, поступают с ними, как им кажется, несправедливо; Джек же вполне справедливо послал Рэйдена, прямо-таки по всем законам приютской справедливости. Но одноклассник задел, расстроил, разочаровал. Это бесспорно. Шинода ожидал признания поступка, не надо было долгих разговоров и какой-либо симпатии, либо же её проявления. Хватило бы принятия случившегося.
Рэй привык жить по своим понятиям, а в них не входила привычка набрасываться на людей предлагающих помощь. Поэтому он ожидал подобного и от окружающих, не мог подумать заранее, что кто-то следует совсем другим принципам. Наивное упущение, в следующий раз придется быть осторожнее, предусмотрительнее.
Достаточным казалось то, что они смогут просто обменяться парой слов и разойтись. Пусть ирландец не выразил бы благодарности, проигнорировал предложенную дружбу, но хотя бы осталось впечатление, что помощь была оказана не зря, будто она оставила хоть какой-то положительный след. Но такой поворот событий оказался слишком большой прихотью, Джек сказал, если не все, что мог, то, точно уж, достаточно. Это заставляет сожалеть о сделанном, думать, что стоило оставить все таким как было.

Когда Эрр отдаляется от спортивных брусьев, возле которых совсем недавно стоял, его настигает оклик. Голос ирландца звучит громко, он навязчиво врывается в сознание, хотелось бы не расслышать его, пойти дальше даже не думая о том зачем это сейчас было сделано. Наверняка же сейчас заорет в спину какую-то очередную херню, попытается договорить то, что не смог пока его держали за шиворот. Только совсем не интересно это выслушивать, Шинода игнорирует крик и готовится проигнорировать любые гадости, которые прозвучат следом за ним, но фишка в том, что они так и не звучат. Тишину нарушает только вопрос о том, курит ли.
Стоп. Что?!
Это происходит на самом деле и даже не кажется?
Парень останавливается и медленно оборачивается к ирландцу. На лице в этот раз нет каких-либо ярких эмоций, только равнодушие. Эррол смотрит на пачку так будто это привычное дело в приюте, как будто раздобыть табак здесь простое дело; хотя где-то в глубине и играет удивление. Любопытно как новичку свезло, раз при осмотре у него не нашли сигареты, но это не важно. Не хватало сейчас ещё думать о такой ерунде.
Шинода кивает и поворачивает в противоположную сторону от школы, обратно к ирландцу.
- Курю, - небрежно бросает он слово и возвращается к тем самым брусьям. Берет из протянутой пачки сигарету, прикуривает её от переданной из рук в руки зажигалки. В это время на лице остается все тоже самое равнодушие, сквозь которое можно прочитать и недоверие.
Одним из аргументов остаться стают сами сигареты, ведь их действительно достать не так просто. Кроме этого возникает желание понять, что же все-таки происходит. Может быть это опять зря, ведь что ещё можно ожидать от новичка? Кажется, чего угодно, только не чего-то хорошего. До сих пор остается впечатление, что у происходящего есть какой-то подвох, но не исчезает предчувствие, что нужно дать ситуации и самому однокласснику второй шанс. Стоит даже наплевать на то, что любви к вот таким вот попыткам все исправить никогда не было, слишком уж не хочется разочаровываться в собственных поступках.
Эррол Рэйден с удовольствием делает затяжку и, немного наклонив голову, вопросительно смотрит на паренька. Он не спешит говорить что-то первым, но не отказался бы услышать хотя бы какие-то объяснения из уст ирландца.

+2

12

Весь абсурд ситуации в том, что для государства, этого гребаного государства с его звездно-полосатым флагом, гимном и четвертым июля, вы все – дети. Каждый из воспитанников приюта, даже те, кому вот-вот стукнет восемнадцать, пока еще считаются не до конца людьми; даже те, на ком висит пара дел, даже те, кто, не задумываясь, выпустит кишки друг другу. И ниггер, собиравшийся пырнуть тебя ножом, и чертов метис-Тоби, который с радостью избил бы тебя (и, возможно, изобьет) до смерти, и этот странный японец с его ебанутым благородством, и ты, даже ты, молодой Городской ублюдок, который не допускает мысли о том, чтобы в будущем вести «честный» образ жизни – ты тоже всего лишь ребенок. Каждый здесь – надуманно невинное дитя, но по факту - неполноценный человек, заготовка, уродливая и нелепая, из которой вряд ли получится что-то путное для того же государства, которое за каким-то хреном решает, как распоряжаться вашими судьбами. Твоей судьбой. Удобно называть детьми, удобно лишать воли, прикрываясь добрыми намерениями. Система кажется прогнившей до основания, и то, что она до сих пор исправно функционирует, подминая под себя людей и ломая им кости, вызывает нервный смех. Это даже смешнее, чем позиция чертовой католической церкви и христианства в целом, для которого вообще все, все люди, отравляющие планету своим присутствием, даже самые мерзостные твари, законченные мрази – все дети божьи. Может, формулировка и звучит иначе – ты не особенно разбираешься, но ситуация всегда казалась тебе странной. До конца дней своих быть в положении тупого скота, неспособного принимать решения и отвечать за свои поступки? Нет уж, спасибо, но идите-ка нахер. Ты сам себе хозяин, и не ребенок, уже слишком давно нет.

Чересчур атеист для ирландца, но для того, чтобы вырасти неверующим в Бостоне, много ума не надо. Конечно, кое-кто из стариков Города и брюзжит на молодежь, которая живет неправильно, но лично ты просто не в силах совмещать в себе отчаянную привычку цепляться за жизнь и слепую веру в какого-то мужика на небе, который может решить твои проблемы щелчком своих божественных пальцев. Потому что нихуя он не решит. Ты пробовал молиться, конечно, когда был совсем мелким и наивным, но вот только боженька отчего-то не помог тебе, и за разбитую чашку ужратый в хламину отец все равно отпиздил так, что ты потом с неделю ходить не мог. Поэтому привык надеяться только на себя, и привык отвечать за все сам. Да, для чертовой страны ты все еще ребенок, по закону тебе даже пить и курить рано, но все же пьешь и куришь, а заодно чувствуешь себя много старше своих лет. Сколько тебе, Джек, как думаешь? По ощущением – почти тридцатник, хотя и ведешь себя как придурок-подросток, бесишься в своем максимализме, но, конечно, не осознаешь этого. Подобную придурь всегда можно списать на национальную особенность, а больше в тебе давно уже ничего не осталось ничего, соответствующего возрасту. В Городе всегда взрослеют очень быстро, а этот приют, похоже, только усугубит ситуацию. Если, конечно, ты вообще переживешь заключение здесь, которое даже за чертовы четыре дня успело что-то перекроить в твоем сознании: в первый вечер ты был готов поверить придурошной малявке, за каким-то хером ввязавшейся в разборку старших, а сейчас отказываешься воспринимать реальность, в которой хоть кому-то на тебя не насрать. То ли еще будет, да? И пусть строить планы относительно собственной жизни – это не по твоей части, сейчас, остыв до нужного состояния, отчетливо понимаешь, что все будет только херовей. Что таким темпом можешь начать бояться собственной тени, и вздрагивать от каждого шороха; так было когда-то, в глубоком детстве, когда бухой в стельку родитель все-таки заваливался в ваш дом на Жемчужной улице, и падал в кресло перед телеком, и тебе нужно было сделать все, чтобы не попадаться ему на глаза. Сейчас бы подобные проблемы вызвали кривую улыбку-оскал, но когда тебе пять-шесть лет, это кажется практически катастрофой, и то, что будет происходить в ближайшее время в этом приюте, обещает быть в сотни раз хуже. Пьяницы-родители – печально, но вполне приемлемо для жизни, таких семей в Городе хватает, и ничего, все как-то живут, а вот целый интернат, полный условных детей, и, ты уверен, взрослых, каждый из которых предпочтет видеть тебя валяющимся на полу в слезах, соплях и крови – это уже совсем-совсем херово. На одной гребаной гордости далеко не уедешь, но больше у тебя ничего нет. И не будет, причем в основном потому, что ты – идиот, Джеки.
Конечно, сам себе такого не скажешь, но отрицать этот факт было бы глупо. Поймешь это со временем, быть может, через пару-тройку лет, когда сможешь переосмыслить свои поступки. Если доживешь.

Щелкаешь металлической крышкой, подкуривая, вдыхаешь – дым привычно наполняет глотку, струится в легкие тягучей, отравляющей волной никотина; грудная клетка расширяется, отдаваясь резкой болью в ребрах, и ты прерывисто, судорожно кашляешь, хватаясь за бок. Блядство. Если так пойдет дальше, хреновы ублюдки лишат тебя последнего удовольствия, которое вообще доступно в этом гадюшнике, а если ты не сможешь курить, то точно начнешь выть и лезть на стены. К тому же, в пачке осталось не так уж много сигарет, и это серьезный повод для беспокойства, но пока сделать с этим ты все равно ничего не можешь, потому что на твои вопросы не станут отвечать. Тебе не станут помогать, а тупо сидеть и предаваться панике тем более бессмысленно, поэтому ты просто куришь, стараясь не втягивать дым слишком резко, не вдыхать слишком глубоко – как будто тебе снова, блять, восемь лет, и ты только учишься смолить, собравшись с пацанами на пустыре за катком. Стаж курильщика равен половине жизни; ты практически живая социальная реклама о вреде табака на детский организм или о важности влияния семьи на развитие ребенка, но для Чарльзтауна в твоем примере нет совершенно ничего особенного. Да, именно потому, что в Городе взрослеют слишком быстро, и большая часть так же быстро умирает; состариться, как правило, успевают только те, кого закрывают на долгий срок, все остальные либо спиваются, либо дохнут во время очередных разборок, или во время неудачного ограбления. Или просто по причине «несчастного случая», степень несчастности которого зависит от того, в какую махинацию с наркотой успел вляпаться человек. Как сказал тот неизвестный болтун, дававший интервью Глоуб, которое, наверное, прочел каждый житель Чарльзтауна, Город в прямом смысле пускает под откос жизнь любого, но делает это так, что ты до последнего вздоха продолжаешь гордиться, что ты из этих мест. Гордиться – и считать себя особенным, даже если всего лишь по-особенному ебанутый.
Как ты, например.

Рука, сжимающая сигаретную пачку, все еще вытянута по направлению к ушедшему японцу, хотя от напряжения мышцы начинают дрожать и ныть: не берешься сосчитать, сколько синяков и кровоподтеков оставили на одной этой руке четыре дня постоянной травли, но результат, в общем-то, налицо, каким бы странным каламбуром ни была эта фраза. Зажимаешь перепачканными в крови пальцами оранжевый фильтр, осторожно затягиваешься и выдыхаешь, поворачивая голову в сторону здания школы, и неожиданно обнаруживаешь, что Шинода, который, как ты думал, отныне и навеки решил справедливо обидеться и пойти-таки нахуй, все же обернулся. Боле того, он зашагал обратно, и это повергает тебя в еще большее удивление. Серьезно? Он так легко готов простить все, что ты ему наговорил (а наговорил ты кучу совершенно ненормальной хуйни, хотя вряд ли признаешь это), и просто вернуться из-за того, что предложили закурить?
Да ну нахер. Быть того не может.
Если говорить откровенно, ты совершенно не рассчитывал на то, что тебя вообще услышат, а услышав – не проигнорируют или не пошлют. Оклик был чем-то вроде запоздалой попытки наладить контакт, который сам же только что и разъебал без единой на то причины, кроме собственной придури. Самым ожидаемым действием был бы фак, показанный в твою сторону, и последующие попытки отыграться, отомстить, лишний раз ткнуть за то, что отверг предложенную дружбу. Ожидаемым – но далеким от реальности, потому что этот чертов Шинода вообще ведет себя так, что к хуям собачьим рушит всю твою устоявшуюся картину приютского мира. Что с этим делать – непонятно, и как реагировать – тоже.
Удивительно, но теперь на лице парня нет никакого намека на агрессию, хотя не прошло и минуты; он настолько спокоен и равнодушен, что ты только диву даешься, и это при условии, что ты сам остываешь, как и вспыхиваешь, за пару секунд. Щуришься, пытаясь защитить слезящиеся глаза от дыма, беззвучно хмыкаешь, получая вполне себе очевидный ответ, и старательно не показываешь, насколько поведение парня кажется тебе пиздецки странным. Японец вытягивает сигарету из пачки, опускаешь руку, пряча остатки курева обратно в карман широких джинсов, вместо сигарет извлекаешь потертую металлическую зажигалку Zippo с покарябанным изображением ирландского флага, и протягиваешь ее следом. Почти по-братски, а? Зажигалка досталась тебе «в наследство» от отца, хотя ты подозреваешь, что его бы факт твоего курения совсем не обрадовал, и не потому, что вредно, рано или блаблабла – просто папаша расценил бы это как дерзость, по одному ему известным причинам, а дальше все пошло бы по привычной схеме. Тьфу, блять. Хорошо, что этот уебок уже сдох.
Металлическая коробочка возвращается в ладонь чуть теплой от соприкосновения с ладонями Шиноды, молча прячешь ее к сигаретам, отворачиваешься и медленно затягиваешься, сунув одну руку в карман. Было бы неплохо сделать пару шагов до брусьев – какая-то точка опоры для неустойчивого сознания была бы совершенно не лишней, но двигаться без крайней необходимости не рискуешь, еще не хватало потерять равновесие и ебнуться на землю. Мало тебе того, что приходится наступать на глотку гордости, и, похоже, не в последний раз: японец внимательно смотрит на тебя, так, что ты замечаешь это даже боковым зрением, и явно ждет каких-то слов. И вроде бы уже поздняк мазаться, ты сам добился того, чтобы он вернулся, даже если на это не надеялся, но необходимость как-то объяснять свои действия вызывает тошноту. Морщишься, сплевываешь кровь в сторону и искоса смотришь на этого ненормального, потому что только ненормальный (или Иисус) предпочел бы вернуться к разговору с тобой. Чего ради он с тобой такой добренький? Или, если он со всеми такой, как до сих пор умудрился не подохнуть в этой крысиной норе, где каждый мечтает сожрать другого?
Еще одна затяжка – выдох, затяжка – выдох, стряхиваешь пепел на землю и машинально зарываешь его в пыль носком кеда. Молчание затягивается, но ты, блять, не имеешь ни малейшего понятия о том, как ведутся подобные разговоры. Виноватым себя все равно не чувствуешь – такой уж ебанутый характер, окружающим обычно предлагается либо смириться с ним, либо пойти нахер, но даже несмотря на характер говорить что-то нужно. И придется делать это самому.
- Ох, бляяяяять… - медленно выдыхаешь вместе с дымом, зажимаешь сигарету губами и смотришь на сорванный с пальца ноготь, свернувшуюся частично кровь и грязь, размазанную по коже, - Слушай…

Ай, как тяжело, да, Джеки? Тяжело объяснять то, чего сам не понимаешь.
Тяжело признавать, что был не прав хотя бы отчасти, тяжело настолько, что отказываешься осознавать это.
Тяжело пытаться восстановить самостоятельно разорванную связь, а по факту – расписываться в собственной нелогичной ебанутости.
Но тебе будет полезно, полезно разок затолкать в жопу свою гордость и научиться ценить кого-то, кроме себя самого. Даже если это будет один-единственный человек на всей гребаной планете.
Поэтому давай, придурок, выдыхай. Подбирай слова, ты же пиздец какой сильный – вот и справляйся с проблемами, которые сам себе создал.

- Короче, чувак… Вообще я в душе не ебу и не понимаю, нахуя ты полез, - слова даются с трудом, через паузы, заполненные сигаретным дымом; стараешься маскировать это абсолютно безразличным тоном, но получается херово, - И считаю, что ты ебанутый, раз ввязался во все это. Че-т сомневаюсь, что уебки так запросто про тебя забудут, особенно этот ниггер… Бля, чувак, ты неслабо ему в глаз засветил, красавец вообще! - неожиданно сквозь напряженную интонацию прорывается одобрительный смешок, кривишь разбитые губы в ухмылке и делаешь еще одну затяжку, шмыгая носом и снова сплевывая кровяной сгусток в сторону, - Но чую, тебя из-за меня будут пиздить с особой жестокостью…

Браво, Джеки. А менее очевидные вещи ты вообще способен воспроизвести, хоть что-то, что будет похоже на внятный человеческий диалог?
Повисает молчание, за которое успеваешь сделать еще пару затяжек, потереть ноющие ребра, выматериться сквозь зубы, и, наконец, повернуться к Шиноде, перехватывая взгляд глаза в глаза. Забавно осознавать, что человек, вставший на твою сторону, не только не ирландец, но даже какой-то не совсем американец, или черт знает, кто он и откуда на самом деле вылез. Не считая Джимми, ты не привык ждать поддержки от кого-то, кроме коренных Горожан, и поэтому ситуация кажется еще более странной, но выбирать не приходится. Шинода уже помог тебе, он уже откликнулся, уже вернулся – остается только мириться с тем, что старушка-судьба и пиздец-случай радостно подсунули в твою и без того нелегкую от рождения жизнь.
- В общем, чтобы не получилось, что тебе навешивают пиздюлей из-за человека, которого ты даже не знаешь, - кашляющее усмехаешься, вынимаешь сигарету изо рта, и, помедлив пару секунд, вдруг протягиваешь перепачканную в крови правую ладонь, смотришь на нее, опять материшься, вытираешь о джинсы и тянешь вновь, - Джек О’Рейли.

Вот так просто. Кажется, на большее ты просто не способен; достаточно того, что предлагаешь пожать тебе руку, хотя и не рассчитываешь, что это произойдет; достаточно того, что признаешь – у японца теперь будут проблемы, и проблемы эти исключительно из-за тебя. Чтобы вытянуть искреннее, но банальное «извини», нужно чуть больше времени, а еще твой реальный, осознанный страх потерять человека. Оттолкнуть его от себя.
И заодно чуть меньше дурацкого ирландского упрямства.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-01-31 22:28:00)

+2

13

Металический привкус крови во рту смешивается со вкусом табака, вызывая какое-то совершенно отвратительное ощущение, от которого начинает мутить. Эррол выпускает из легких дым и собирает побольше слюны, кажется, что она не перемешивается с кровью, а сразу выделяется солоноватой. Он сплевывает красную смесь в сторону и морщится. Мерзкое чувство. И что самое печальное, оно возникает не только в организме из-за ушибов и последствий, вызванных ими, а и в сознании из-за всей ситуации в целом.
Парень делает очередную затяжку, стараясь зажимать сигарету с той стороны рта, где губы не повреждены, и наблюдает за ирландцем. Гребанная ебанутая по всем параметрам ситуация. Все происходит так криво и нелогично, что охеревшее сознание отказывается адекватно воспринимать последовательность событий. Действовать приходится, скорее, не думая о каких-то результатах или ответной реакции, а полностью интуитивно, опираясь на эмоции. Нет времени оценивать варианты дальнейших действий, приходится просто что-то делать, доверяясь чувствам. А они так и тянут отставить на какое-то время напускную гордость, все-таки дать новичку этот самый второй шанс. Шанс, который, на деле, людям лучше никогда не давать. И, в принципе, сейчас это действительно можно сделать без вреда для самоуважения. Кажется, что до последнего держался достойно, а значит, сейчас можно позволить немного мягкости – продолжить дальше стоять в ожидании ответа на немой вопрос о том, что все-таки происходит и то том, зачем вернули назад.
Спрашивать себя – зачем вернулся, необходимости нет. Что-что, а это Эррол знает отлично. Смешно, но этот самый шанс получил сейчас не только ирландец, но и сам Шинода. Появилась возможность оправдать перед самим собой свои же действия. Убедиться, что не зря рискнул личной безопасностью и влез в чужие разборки.
Хочется верить в то, что у пацана все-таки было что-то наподобие истерики, которая уже стихла, и теперь он осознал всю ущербность своего поведения. Если же нет, и он снова станет вести себя как последний мудень, золотое терпение Эррола закончится. Японец всегда был спокойным и терпеливым, но и он не может находиться в таком состоянии все время. Более того, он уже балансировал на грани, когда держал одноклассника за ворот футболки и был близок к тому чтобы поплатиться с ним за едкие фразочки. Но тогда ещё можно было держать себя в руках, не прикладывая особых усилий, после того как развернулся и стал уходить, даже быстро вышло успокоиться, благодаря разочарованию, пронизавшему сознание. Но если ирландец снова выкинет какой-то хамоватый фокус, сдерживать себя уже не захочется. Хотя тогда это будет не его проблемой, в таком случае Эрру станет совершенно все равно на новичка и новые синяки на его теле, которые организует уже он.

Пока ирландец все также молчит, Шинода неприкрыто наблюдает за ним. Делает глубокие медленные затяжки, до отказа наполняя легкие воздухом пополам с дымом, и следит за каждым движением. Испытывающий взгляд – не самое приятное явление, но как-то плевать на это. Японец не просто ждет, когда наконец-то с ним заговорят, ещё он пытается понять почему вдруг все так резко переменилось, что пацан окликнув его, даже не попытался бросить очередные психи в спину, а предложил с ним перекурить. Странная реакция, она ничуть не логичнее его собственного выбора вернуться назад. Хотя, о чем здесь речь? Вся приютская жизнь посылает нахер здравый смысл.
Когда парень все-таки начинает говорить, Эррол замечает, что немного расслабляется. Спокойная, доброжелательная и даже слегка одобрительная (не послышалось ли?) интонация мгновенно снимает лишнее напряжение. Больше ненужно гадать, как же сейчас себя поведет новичок, похоже, что с этого момента ситуация обещает немного улучшиться. Вот только на этот раз преждевременных выводов Эрр не делает.
Японец все также спокойно смотрит на говорящего, вдыхает табачный дым ещё раз, задерживает его в легких прежде чем выпустить наружу, а на выдохе стряхивает с сигареты пепел. Его лицо не отражает особо никаких эмоций в этот момент, не смотря на то, что эмоциональное состояния понемногу улучшается. Кажется, он услышал, что хотел изначально. Новичок говорит очевидные вещи, но наконец-то становится понятным - он их принял. А значит, Шинода все-таки не зря вступился за этого придурка. И хотя бы теперь, он знает, что своими светлыми порывами не нажил себе врага. Абсурд, блять. Можно было бы сказать, что случившееся забавляет, только если бы не было так тошно.
Шинода коротко машет головой, когда одноклассник между слов называет его ебанутым, тем самым немо намекает на то, что у него все же были свои мотивы, которые возникли далеко не из-за ненормальности. Вообще, если так посмотреть, то на психа сейчас больше тянет сам ирландец. Это он умудрился в считанные часы нажить себе злейших врагов, за пару дней заработать далеко не самую лучшую славу, разошедшуюся по всему приюту, а потом ещё и кидаться на единственного человека, забившего на общее мнение. Конечно, Эррол не мог точно сказать, что у новичка не появилось в приюте каких-то друзей или соратников, он попросту не владел такой информацией, но опыт очень толсто намекал на то, что чудес не бывает. И в таком случае уж наверняка не его нужно называть ебанутым, а вот этого кучерявого Джека, стоящего напротив и с трудом подбирающего слова. А он в таком случае самый обычный интернатовец, заебавшийся смотреть на здешние прогнившие до основания порядки.
Когда же пацан заканчивает реплику, равнодушие немного сходит с лица Эрра, разбавляется улыбкой, в которой можно заметить некоторую удовлетворенность. А ведь вправду услышанным можно довольствоваться, особенно после того как напомнили о синяке, который поставил черномазому Митчу. Приятное, черт возьми, чувство мести, оно снова тешит японца. Он вздергивает уголки губ улыбаясь и пожимает плечами в ответ на все сказанное. Слов в ответ не находится, только жест, говорящий что-то вроде: «Такова жизнь». Ну будут пиздить, значит придется защищаться. Подумаешь, привычное дело. Зато куда непривычнее общаться с жителем приюта и не испытывать к нему отвращение. Может быть парниша ещё сломается, сдаться перед здешними устоями, но пока он кажется нормальным, не смотря на то, что – ебанутый на всю голову придурок.
Сразу после этого жеста снова нависает молчание, подростки безмолвно возвращаются к процессу курения, явно скрывая за ним растерянность. Эрр пускает сигаретный дым и перебирает в мыслях фразы, которые можно было бы сейчас озвучить, но каждая из них кажется натянутой и совершенно не нужной. Вообще непонятно, что нужно говорить в подобных ситуациях. К тому же, что-то подсказывает - ирландец сказал ещё не все, что мог. Может быть, все, что хотел, но недостаточно для того, чтобы окончательно задобрить Шиноду. И становится совершенно ясно - все именно так и было, когда тот все-таки заговаривает снова, завершая новую фразу оглашением своего имени.
Эррол удивленно вздымает брови, глядя на протянутую руку, ведь он уже и не ждал этого, давно забил на то, что его жесть проигнорировали. Парень вынимает со рта сигарету, выпускает облако дыма, продолжая все также смотрят на перепачканную в крови ладонь одноклассника. Действительно не верится, что Джек решил все-таки скрепить фактическое знакомство рукопожатием. Эрр встряхивает сигарету, аккуратно зажимает её указательным и большим пальцем левой руки, одновременно разжимая пальцы правой. За время всех манипуляций проходить не больше десяти секунд, какие-то жалкие мгновения, которые конкретно в этой ситуации, кажется, слегка затянулись. Он не сомневается в том, что хочет сделать, и не выбирает, он просто пребывает в легком шоке. Когда же правая рука освобождается от почти скуренной сигареты, он протягивает её к ладони ирландца и крепко пожимает.
- Сейчас я типа должен сказать: «Приятно познакомиться», - парень хмыкает, - Но наше знакомство слишком странное для этого. – проходит ещё пара секунд, и он расплывается в кривой усмешке.
Эрр отпускает руку Джека, быстро докуривает остатки сигареты и бросает её под ноги, вдавливает бычок пяткой кроссовка в песок, наблюдая за процессом. Затем он снова подымает глаза на одноклассника. На его лице все также остается улыбочка, больше нет той серьезности и отрешенности.
- Что от тебя хотели эти уебаны? - он задает вопрос, вглядываясь в лицо пацана. Для того чтобы понять, почему компания Тобиаса приебалась к новичку, много ума не надо, а вот что им было нужно на этот раз, уже не так ясно, хотя можно с легкостью прикинуть предполагаемый ответ. Но все-таки спросив сейчас, есть все шансы завязать диалог дальше, а ведь этого хочется.

Отредактировано Errol Shinoda (2015-02-23 19:52:47)

+2

14

Пауза затягивается. Пожалуй, затягивается слишком сильно, чтобы ты мог начать нервничать, хотя и не признать этого. Вернешься на исходную? Почему бы нет. Условия задачи до абсурдного просты: вот есть приют, гребаное госучреждение, такое же насквозь прогнившее, как и все прочие; вот есть жители этого приюта, живущие по собственным ебанутым законам «подчинись или сдохни»; и вот есть ты, который заперт в этом учреждении и не подчиняешься этим законам. Решения нет, а итог слишком очевиден. Непокорные платят жизнью, непохожих гнобят и давят до тех пор, пока они не сломаются, до изгоев никому нет никакого дела. Ты – кто-то вроде прокаженного, про которых написано в гребаной святой Библии, с тобой опасно водиться, даже касаться-то нельзя, чтобы не заподозрили. Чтобы не подхватить заразу. И если что-то внезапно идет не по плану, вразрез с установленными условиями задачи – это не более чем ошибка исходных данных. Математический сбой системы, который самоустранится, если на него правильно отреагировать. И ты отреагировал правильно, Джеки. Твоими чертовыми стараниями, минутной истерикой, Вселенная встала на место, а этот ебанутый японец вспомнил о том, кто ты есть. Вспомнил о том, что тебя нельзя даже касаться.

А как иначе объяснить твою протянутую в пустоту ладонь? Месть? Выглядит слишком нелепо, он же вернулся, когда ты позвал, хотя мог послать нахуй, и правильно сделал бы. Видимо, просто брезгует. Скашиваешь глаза на собственную пятерню – ладно, она до сих пор выпачкана в крови, характерные бурые и грязно-коричневые разводы тянутся по сбитым костяшкам, по запястью, но чтобы смыть с себя всю эту херню, нужно добраться до сортира, отыскать работающий кран и вытерпеть очередную порцию боли. Ноготь содран, а ледяная вода, стекающая по мясу – это пиздец как неприятно, но ты бы все равно не отказался от подобной возможности. Кажется, что засохшая кровь схватывается тонкой пленкой поверх кожи, стягивает ее и до ужаса раздражает, словно кто-то пытается лишить тебя чувствительности. Трешь лицо тыльной стороной свободной ладони, соскребая кровяную корку, отрывисто и нервно, почти демонстративно отвлекаешься от незаконченного рукопожатия, будто тебе на самом деле насрать, ответит на него Шинода или нет. Краем глаза ловишь на его лице удивление – ага, заебись, еще лучше. То самое «как, этот придурок еще смеет протягивать мне руку», тьфу блять, мерзко. На душе становится еще гаже, чем было прежде, хотя, казалось, что хуже уже не будет.

Как будто тебе дали надежду на то, что все будет иначе, и эта надежда оказалась полным фуфлом. Уткой. Дешевым и тупым розыгрышем, причем сделал ее таковым ты, Джеки. Понимаешь? О да, слишком хорошо понимаешь, и от этого пиздецки хочется размозжить себе голову об металлические брусья. Не потому, что чувствуешь вину или что-то такое – просто до тебя, наконец, доходит то самое мерзостное чувство абсолютной ненужности. Чувство, к которому надо бы привыкнуть за пятнадцать-то лет, и ты привыкаешь, потому что не представляешь себе другой жизни и кичишься тем, что тебе самому никто не нужен, но именно сейчас очередное осознание бьет неожиданно больно. Иди нахуй со своими попытками сблизиться, Джеки, иди нахуй. Всем на тебя насрать, и здесь, в приюте, еще больше, чем где-либо. Ты уже сделал свой выбор, верно? А сигареты… Бля, с каких пор курево – показатель?

Конечно, еще есть Город. Есть Джимми, есть Декс, есть ребята с района, с которыми ты вырос бок о бок, и хочешь думать о том, что твоя-то банда тебя не кинет, пока ты будешь мотать срок здесь. Только вот почему-то от мыслей о Городе становится только хуже, как будто глотку сдавливает тисками – не продохнуть. Четыре дня всего прошло, а от воспоминаний херово настолько, что хоть на стену лезь. Четыре дня – на фоне повсеместного приютского похуизма начинает казаться, что и Чарльзтаун забудет тебя, что пацанам тоже станет плевать, и хоть адекватная часть рассудка твердит, что это все чушь собачья, подсознательные страхи слишком сильны, и чем старательнее забиваешь их глубже, тем больнее тебе делается. От каждой гребаной секунды, пока твоя перепачканная, поврежденная ладонь замирает в воздухе, протянутая в пустоту, как отвергнутое предложение дружбы. Равноценный обмен.

Пауза длится секунд десять, но тебе кажется, что проходит вечность. Ты видишься себе нелепым придурком, нахуй растерявшим остатки гордости, и от этого образа начинает мутить по-настоящему. Сделать бы хоть одну затяжку, привести мысли и желудок в порядок, но не можешь заставить себя вдохнуть, и сигарета просто тлеет, зажатая в зубах, а пепел маленькими кусками валится на землю.

И ровно в тот самый момент, когда ты пробуждаешься от ступора и решаешь, что ну его нахуй, когда уже хочешь гордо вздернуть подбородок, сказать «окей» и засунуть руку в карман, несмотря на то, что содранному ногтю от этого будет пиздецки больно, Шинода вдруг протягивает ладонь в ответ, и крепко пожимает твою. И от этого простого жеста в голове словно что-то взрывается.

Ты отвечаешь на рукопожатие, не менее крепко, наплевав на то, как дико ноет больной палец, и даже умудряешься скрыть удивление, хотя мысленно искренне и от всей души охуеваешь. Слишком долгая пауза стирает из памяти то, как японец реагировал на все те слова, которые ты мучительно выдавливал из себя пару минут назад, но сейчас туман идиотизма отступает, и ты видишь картинку полностью. И тут, блять, есть чему удивиться! Начиная от того, как Эррол отреагировал на перспективу грядущих пиздюлей, заканчивая его абсолютным, тотальным спокойствием. И это спокойствие остужает тебя, как ведро ледяной воды, опрокинутой на голову, ты даже пару раз моргаешь, словно сгоняя с ресниц капли, и смотришь на пацана. Смотришь на его улыбочку, и сам невольно начинаешь ухмыляться, и если бы кто-то вдруг глянул на вас со стороны, то поразился бы сходству этих мимических жестов. Вы похожи на зеркальные отражения друг друга – вот же хренова странность, да?

- Че-то да, на приятное знакомство не тянет, - с усмешкой киваешь на разбитую губу Шиноды, и, наконец, делаешь затяжку, освободив ладонь. Курить-то тут осталось совсем немного, мысленно материшься, но все-таки заканчиваешь начатое удовольствие саморазрушения, и кидаешь бычок на землю, туша носком кеда. Привычным, отработанным за годы движением.

Что ж, диалог? На самом деле, ты больше чем рад, что Эррол начинает его первым, потому что все еще чувствуешь себя немного странно.

- Да хуй их знает, - отхаркиваешь кровь из разбитого носа и сплевываешь в сторону, мешая во рту металлический вкус со вкусом табака, - Понравился сильно, хотели замутить, а я, видишь, не по этой части…
Смех прорывается из глотки пополам с кашлем, разводишь руки в стороны, широко улыбаешься, словно в действительности ничего не случилось. Словно не ноют ребра, словно лицо не перемазано кровью, словно четверть часа назад не тебя ждала абсолютная безысходность жертвы тех, кто сильнее и тупее. Бессмысленная, демонстративная бравада, показательная смелость – отшучиваешься, чтобы не думать о том, чем обернется сегодняшняя драка. Чтобы показать, что не думаешь.

Но кашель становится громче, душит остатки веселья, ты вдруг сгибаешься, заходясь в коротком приступе и проклиная поврежденные кости. Кажется, кашляешь кровью – ничего удивительного, только вот становится резко не до смеха; вытираешь губы тыльной стороной ладони и исподлобья глядишь на Шиноду, даже не парясь из-за того, что от кашля на глаза выступили злые слезы.
- На самом деле… - голос хрипит, тебе бы не помешал хотя бы стакан воды, только где его взять? Ограничиваешься тем, что сглатываешь пару раз, морщишься, и все-таки выпрямляешься, в два мучительных шага добираясь до брусьев и прислоняясь к ним спиной.
Вдох. Выдох.
- На самом деле, их пиздец как бесит, что я не хочу жить по их ебнутым правилам, - облизываешь все еще перепачканные кровью губы и задираешь голову, как будто тебя всерьез волнует перемещение облаков по небу, - На задних лапках, блять, бегать, пугаясь каждого шороха. Да пошли они нахуй! – рефлекторно трешь ребра, как будто надеясь уменьшить боль, но это, увы, только иллюзия.
Странно, что тебя вдруг пробило на такие откровения, Джеки. Странно, что ты даже позволил этому японцу увидеть твою слабость, хотя едва ли смог бы скрыть ее. Как будто одно рукопожатие действительно что-то значило. Как будто ты, по глупости своей, решил ему верить.
Да ладно? Серьезно, что ли?

- Слушай, - да гребаный кашель, он почти выворачивает наизнанку, тебе приходится ухватиться за брусья, чтобы удержать равновесие; в горле слишком сухо, хочется пить, но даже не мечтаешь о таких изысках, - Ты давно тут? Реально связаться с кем-то снаружи? Не через… - невнятный кивок в сторону главного корпуса, где расположен кабинет администрации приюта, и новый приступ кашля.
Если ты сегодня не выплюнешь легкие, если переживешь (вы переживете?) последствия драки и следующие стычки, если наладишь связь с Городом и умудришься больше не посылать японца, то жизнь в приюте станет куда более сносной, а заключение – недолгим. Ты найдешь способ выбраться, и, пожалуй, прихватишь Эррола с собой.
В твоих глазах он действительно заслужил свободу.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-02-23 19:57:18)

+2

15

Кривая улыбочка становится шире, Эррол смотрит на ирландца и весело фыркает. Понятно, что он отшучивается от вопроса, и его ответ даже как-то забавляет. Вернее, не сам ответ, а то как он вписывается в ситуацию. Ирландец говорит так, будто ничего страшного не случилась, только одна обычная драка, ничем особенным не отличающаяся и не вписанная в пиздецки дебильную ситуацию. Будто действительно все обойдется парой-тройкой разборок и быстро закончится, как это иногда бывает за стенами приюта, но никак не внутри него. Будто чернокожий Митч не повторит попытки засунуть ему (им?) между ребер нож, пусть даже конкретно этот и просрал. Будто они сейчас переговорят и разойдутся, каждый по своим делам, а не останутся запертыми на территории гребанного приюта.
Интересно, а этот Джек вообще до конца осознает серьезность проблем, в которые вляпался?
Но так или иначе его слова не перестанут веселить Шиноду.
Вот только есть ещё одно «но». И оно не менее смешное. Ни Джеку, ни самому Эрролу не остается ничего, кроме как делать вид, что все абсолютно в порядке. Все хорошо. Просто есть проблемы, и их нужно решать, а так все отлично. Все просто заебись. Иначе думать нельзя, ведь если дать слабину прямо сейчас, настоящих проблем можно не выдержать и сломаться, как этого хочет компания Тобиаса. А никто из них двоих не горит желанием радовать ублюдков таким событием.

Японец смотрит на новичка и собирается ответить на его слова, но в этот самый момент пацан заходится приступом кашля. Он кашляет явно не подавившись табачным дымом, а из-за травм. Вот же блядство, они, кажется, не просто знатно его избили за эти дни, а умудрились переломать ребра. Тут даже не нужно особо думать, хватит жизненного опыта, которого для пятнадцати лет как-то слишком много. Если до этого болезненные движения одноклассника можно было списать на ушибы, то сейчас становится абсолютно понятно, одними ими не обошлось. Все веселье уходит не только с лица ирландца, но и – Шиноды. Теперь он, скривив губы, наблюдает за происходящим, забив на незначительную реплику, которая должна была прозвучать буквально только что.
Эррол не жалеет пацана, нет, он даже не считает должным делать этого. Жалость – это привилегия девчонок, он же – взрослый парень, слишком взрослый для того чтобы тратить свое время на пустые эмоции. Пускай работники приюта и не согласятся с его мнением, назовут его ребенком, тонко, но достаточно ясно намекнут, что нахер не сдалось его мнение, пускай. Ему же будет ровно также безразлично их мнение. Он чувствует себя старше своих лет, так будто проебал где-то десяток и не заметил, и на этом этапе жизни нет желания жалеть кого-то, ныть и сочувственно хлопать по плечу. Он только лишь понимает какого сейчас новичку, по себе знает, как хуево оказаться в подобной ситуации. Может вспомнить ощущения и делает это мимо воли, а от этого хочет помочь, но нет это не бессмысленная жалость, а самое настоящие сопереживание. Едва ли японец сможет подобрать одно это слово для того чтобы описать свои эмоции, но все действительно так. Свои до боли знакомые (ох уж эта двусмысленность) проблемы он встретил не в стенах приюта, а следом и решил их по-своему, но ему также хорошо известно, что бывает, если вовремя их не найти решения.

Шинода ждет пока парню станет немного лучше, сгибает пальцы правой руки, разрушая засохшую на нескольких из них тонкую корку крови, трет указательный палец, очищая от нее. Он чувствует, как на разбитой костяшке собирается свежая капля и начинает стекать вниз по тыльной стороне ладони. Не переводя взгляда, вытирает и её. Растирает по ладоням, пока не чувствует, что они становятся сухими. Да, отлично бы было умыться, вымыть перепачканные руки и не только привести себя в более-менее нормальный вид, но и избавиться от стягивающего ощущения, которое распространяется по перепачканным частям тела. Правда, сделать это прямо сейчас не получится. В школу лучше не соваться, охрана быстро загребет пацанов, явно участвующих в драке, в жилой корпус пока тоже лучше не лезть, чтобы не попадаться на глаза воспитателям, которые обязательно примутся орать и лечить мозги, а следом отправят в ту же школу, ведь учебное время ещё не вышло. Конечно, можно было бы проскользнуть, но тот факт, что сейчас все-равно идет последний урок, в лишний раз намекает, что проще дождаться его окончания и тогда спокойно двинуть в туалет жилого помещения.
Вот они прелести жизни в приюте во всей своей красе - не только приходится терпеть дерьмовые негласные законы местных жителей, но придерживаться реальных, прописанных в здешнем уставе. Хочешь смыть с разбитого лица кровь? Нет, милый мальчик, этого нет в правилах, придется подождать пока придет подходящее время. И вообще, милый мальчик, кто разрешил тебе драться? Сейчас же сделай вид, что ничего не случилось, иначе наживешь себе ещё больше проблем, и в этот раз ещё от воспитателей. В твоем личном деле не описана разбитая губа или треснутые ребра, а значит этого нет и на самом деле, тебе просто показалось. Вся правда на бумагах, остальное можешь засунуть себе в задницу.
Так даже если Джек надумает сунутся в больничное крыло, очень вряд ли медсестры возьмутся ему помогать, если, конечно, случай не будет настолько тяжелый, что придется госпитализировать. Другими словами, он должен нахер потерять сознание. Да и кому нужна их бесполезная, бессмысленная забота? Действительно, каждый сможет справится сам. По крайней мере, попробует.
А после обеда Джека и Эррола ждет маленький, но совсем неприятный сюрприз. К этому времени работники школы известят воспитателей, работающих в жилом корпусе, о случившейся драке. И уже те начнут искать виноватых, чтобы выполнить свой долг - вычитать и наказать. А найти крайних будет очень легко, факт участия в драке в прямом смысле слова отражен на лице у парней. То, что их не словили на месте, ещё не решает проблем. Снова-таки правила, работающие в городе, за стенами приюта далеко не всегда продолжают оставаться рабочими. Так и тот факт, что удалось вовремя свалить с того места, где наделал шума, не значит, что останешься без наказания.
И хоть даже наказания в интернате обычно попахивают тупизной, как и все остальное, что есть в заведении, но все равно как-то нет желания их получать.

Когда новичок находит в себе силы выровняться и стать рядом с Шинодой, прислоняясь к брусьям также, как до этого стоял сам японец, тот немного поворачивается к нему, становится так, что теперь брусья касаются не спины, а левой руки. Смотрит на парня, пока он говорит, глядя в небо, внимательно слушает и все также сохраняет серьезное выражение лица. Делает это непроизвольно, если бы задумался о том, что сейчас слишком серьезен, то попробовал сделать лицо попроще, но как-то само по себе не выходит. Он слушает и в конце фразы хмыкает; ирландец не сказал ничего нового, но зато подтверждил догадки о мотивах своего поведения. Значит, все-таки Эрр понял ситуацию правильно и, похоже, не ошибся во многих своих предположениях.
- Стандартный расклад, - он отвечает, а в голосе легко читается недовольство сложившийся в приюте ситуацией, - Каждый раз подобная хуйня с новичками, только другие обычно стараются сильно не психовать, чтоб потом в такое дерьмо, как вляпался ты, не попадать.
И можно было бы добавить про то, что есть другие способы, которые позволяют не прогибаться перед Тобиасом и КО, но оставаться целым, вот только как-то нет желания. Об этом потом, как-то в другой раз, когда все будет спокойнее. (Если будет). А пока задали совсем другой вопрос, и на него нужно ответить.
- В приюте – почти три года, - Шинода делает короткий кивок, с сожалением подтверждая правдивость своих слов, и замечает, что внутри царит такое ощущение, будто он только что сказал, какой срок мотает. Вот только хренов идиотизм в том, что за мелкую кражу в бакалейной лавке даже не вписали бы столько лет заключения в тюрьме, а в этом заведении придется сидеть ещё столько же времени. И нужно было попасться сраному торгашу не глаза.
- Связаться можно, ещё бы, - он снова кривит губы и делает неясный жест рукой, - В админке есть телефон, если влезть туда, когда никого нет на месте, можно воспользоваться им. Ну а дальше, хочешь встреться со своими с северной стороны приюта, там забор из металлических прутьев, хочешь договорись о встрече в гостевой. Такая херня тут тоже есть, другое дело, что ею обычно некому пользоваться. Если у кого и есть знакомые в черте города, то хуй большинство их них получит разрешение на посещение. Ну ты сам понимаешь. – Эрр приподнимает брови и слегка сжимает губы, но в этот же момент жалеет о сделанном жесте – разбитая губа сразу же отдает сильной резью.
Японец отвечает на вопросы одноклассника сразу же и не спрашивает ничего в замен. Этой информацией он может поделиться без проблем, в сложившейся то ситуации. А тот факт, что у ирландца есть люди, с которыми он может и хочет связаться, хоть слегка и удивляет, но не настолько чтобы об этом говорить. Да, в приюте мало людей, у которых вообще есть хоть какие-то связи снаружи, но случаются и исключения. Не странно почему им стал именно Джек, он вообще всем своим поведением выделяется из общей массы интернатовцев.

+2

16

Забавно, да? Как-то забавно и странно изменяется восприятие мира здесь, в стенах интерната, словно кто-то залезает в мозг и ворошит там огромным, ржавым ломом, переворачивая все вверх дном. Меняя абсолютно каждую, даже мельчайшие детали, меняя все, во что не удалось вцепиться когтями и зубами с первого дня, и от этих изменений правда было бы смешно, если бы не было так мерзко. Ты ведь никогда не отличался какой-то чрезмерной восприимчивостью к тонким материям, не следил, как на тебя посмотрели, с какой интонацией заговорили, какие слова употребили, если это, конечно, были не какие-нибудь терки, а говорящий не нарывался на твои кулаки. Вот тогда да, тогда ты мог радостно зацепиться за какое-нибудь резкое слово и ввязаться в драку; просто из-за одного слова, просто из-за тона, чтобы вовремя поставить мудака на место, потому что именно так тебя научил Город.

И все-таки, ты меняешься; неуловимо и стремительно, но именно сейчас вдруг ловишь себя на том, что за какие-то четыре дня начал вслушиваться не только в то, что тебе говорят люди, но и в то, как они это говорят. Как ведут себя. Как смотрят, как двигаются. Как будто ты этот чертов английский сыщик, не помнишь имя, ну и нахер. Твои мотивы совсем иные: подсознательно пытаешься найти и прочувствовать момент, когда мир вокруг обернется против, пошлет тебя нахуй, и случайный собеседник окажется уебком и предателем. Таким же, как остальные, и тебе просто придется бороться еще с одним человеком, выделившимся из общей, безликой и омерзительной приютской массы. Ты ждешь этого неуловимого момента, перемены, которая позволит тебе среагировать быстрее, чем опять сделают больно, и ударить первым, но вместо этого начинаешь замечать совершенно иные вещи. Против воли, но вслушиваешься в интонации японца, и чувствуешь, что они тебе… нравятся? Нет, серьезно? Но Шиноде явно не по душе установившиеся порядки – значит, он все-таки не один из компании уебков Тоби, и не был одним из, а сначала вообще улыбается в ответ на твои попытки отшутиться, то есть, бессмысленная попытка показать, что ты не боишься, находит отклик. Не насмешку, не непонимание и мысли о том, что ты совсем ебанулся – отклик. Улыбку. Пацан не смеется над тобой, он смеется над ситуацией, и это прямо как бальзам на душу. До конца не можешь поверить в то, что происходит, но начинаешь чувствовать что-то сродни очень странному сходству между вами. Хотя какое тут, блять, сходство: какой-то левый узкоглазый из приюта и ты, да?
Но…

Кашель душит, раздирая легкие, и кажется, что они трутся об поврежденные ребра, так, что сломы костей бороздят мягкие ткани. Что разрывают, и поэтому ты кашляешь кровью, хотя надеешься, что это все-таки кровь из разбитой губы, но не так уж важно, верно? Тебе пятнадцать, кто в пятнадцать думает о здоровье и о том, насколько крепко ему досталось в драке. Ты забиваешь на такие незначительные детали сразу, потому что не имеешь привычки и не собираешься себя жалеть. Знаешь, что жалость опасна, и стоит только на секунду дать слабину – и все, ощущение тотального пиздеца и собственной ничтожности накроет с головой. Так, что станет не продохнуть. Именно поэтому ты терпеть не можешь, когда тебя пытаются пожалеть какие-то посторонние, поэтому реагируешь всегда резко, грубо, срываясь на этих, блять, «сочувствующих», да даже нахуй их посылаешь – лишь бы отвалили и не обнажали перед тобой твои же слабости. Достаточно того, что кто-то видит, как тебе херово, и хватит на этом, ты не любишь подпускать людей ближе, не хочешь и даже не имеешь права. Ты же взрослый парень, ты Горожанин, какие нахер тут могут быть слезы и саможаление? Даже если все совсем пиздец, а у тебя все заебись, ну. Сейчас чуток отойдешь, перестанешь кашлять, и раком поставишь весь этот приют во главе с его охуенно заботливой директрисой. Ты можешь, ты сильный, сейчас, вот только минутку тебя не трогать, и…
…И поэтому ты отчаянно боишься, что стоящий рядом одноклассник решит сделать хоть что-то такое, что будет напоминать гребаную никому не нужную поддержку. Да хоть до плеча дотронется – тебе, в твоем нынешнем состоянии нахрен расшатанной нервной системы хватит и мелочи, чтобы взорваться отчаянной и злой истерикой подросткового максимализма. А ты понимаешь, что ваше перемирие слишком хрупкое чтобы его нарушать. И заодно вдруг отчетливо понимаешь, что не только не следует этого делать, но и не хочется. Тебе нужен хоть кто-то, Джеки. В одиночестве ты сдохнешь слишком быстро, а так будет хоть какой-то шанс, и дело даже не в количестве людей, которые будут травить, загоняя, как дикого зверя. Важно знать, что есть кто-то на твоей стороне.

Но Эррол тебя не касается, даже не говорит ничего такого, за что можно было бы на него сорваться. К слову – как и раньше, просто кое-кто ебанутый гордый ирландец. Но Шинода просто стоит рядом и смотрит, ожидая, пока ты перестанешь захлебываться спазмами и собственной кровью вперемешку с грязным, пыльным воздухом. Никак не может тебе помочь – и не лезет, черт побери, ну просто идеально. Только смотрит, и ты, мельком перехватив этот взгляд, замечаешь в нем какое-то… понимание? Что-то вроде того, как будто пацан сам через это прошел, и представляет, насколько тебе сейчас херово, и если не морально, то хотя бы физически. От себя, конечно, можешь добавить, что тебе бывало и хуже, но в ответ на этот взгляд почему-то не хочется ни плеваться, ни передразнивать, ни пытаться показать, что вообще ни разу не больно. Похоже, японец тебя действительно понимает и поэтому не лезет. И ты ему за это благодарен.

Нервно сглатываешь горькую слюну, быстро и отрывисто, дыша через раз, пропускаешь воздух маленькими порциями, и постепенно кашель стихает достаточно, чтобы ты мог соображать внятно. Голова начинает болеть, разрываясь острой мигренью в районе лба и висков, но это кажется сущей мелочью по сравнению с ребрами; сплевываешь в сторону и разворачиваешься к однокласснику, так, чтобы вы теперь смотрели друг другу в лицо. И, черт побери, вы опять похожи на гребаное зеркало, разве только с поправкой на то, что внешне разные, как пиздец. Единственное, что вас действительно роднит визуально – это следы своей и чужой крови на лицах и руках, но по какой-то причине вы еще неосознанно повторяете движения друг друга. Если бы ты мог посмотреть на вас со стороны, ты бы удивился сходству. Снова.

Три года? Он сказал, три гребаных года? Вскидываешь брови и тихо присвистываешь, попутно растирая ноющие костяшки. На лице – выражение сочувствия пополам с восхищением, почти как к человеку, который мотает большой срок. Прикидываешь кое-что в уме, и получается, что Эрролу, скорее всего, здесь сидеть еще столько же, сколько он уже отсидел, и это… да, это пиздец. И хотя ты привык к людям, которые половину жизни провели за решеткой, тюрьма – это все-таки другое. Тюрьма – это наказание, а жизнь здесь, в этом чертовом клоповнике, вроде как считается за благо. Ах, какое охуенное, блять, счастье, государство взяло вас под крыло, теперь вы ни в чем не будете нуждаться! Если вообще выживете, конечно.  Пока что гораздо больше шансов подохнуть в одном из многочисленных коридоров, получив нож в бочину, и никто даже жалеть не будет. И искать будет некому, потому что никто не станет – всем насрать. Блять, да даже в тюрьме отношения теплее, чем в этом гребаном приюте. И как японец умудрился прожить здесь три года, и вон, выглядеть до сих пор нормальным и целым?

Пока Эррол отвечает на твой вопрос, молча стоишь и слушаешь, машинально покусывая поврежденную губу. Каждое касание зубов – новая капля крови, но делаешь это неосознанно, даже не чувствуя боли. Изредка облизываешься, щуришься, цепляясь взглядом за характерно-азиатские черты лица. Он не похож на тех узкоглазых, к которым ты привык: их валом в Чайна-тауне, но у этого Шиноды даже глаза какие-то не очень узкие, и вообще он весь странный. Но все это сейчас неважно, гораздо важнее информация, которую от него получаешь. Шмыгаешь разбитым носом, снова плюешь в сторону, слегка кивая: конечно, ты понимаешь, что ни о каких официальных встречах речи не идет. Да и кто бы пустил твоих ребят в эту гостевую, послали бы нахер, даже если бы они добыли это гребаное разрешение. Тебе вообще важно не повидаться, а получить кое-что снаружи, и для этого вариант с забором подходит как нельзя лучше. Остается только вызвонить кого-то из пацанов, а там они уже сами разберутся, где и что достать. В том, что не подведут, не сомневаешься: в Городе вообще не принято сомневаться в своих.

- Покажешь потом, - отрывисто киваешь; фраза относится ко всему сразу, и нет, ты не спрашиваешь и не просишь – ты просто говоришь, отчего-то не сомневаясь, что Эрролу тоже будет не лишней твоя встреча с друзьями, - В админку реально можно забраться? Мне на разговор хватит пары минут, - коротко ухмыляешься, вспоминая свою команду, и снова возвращаешься к реальности. К дерьмовой приютской реальности, мать ее.

Бездумно запускаешь руку в карман, вытаскиваешь потертую зажигалку и вертишь ее в руках, между пальцами, изредка щелкая металлической крышкой. Поворот – щелчок. Поворот – щелчок. Как будто это «бабочка», но суки копы отобрали ее еще в первый день, и без оружия ты чувствуешь себя почти неполноценным. Ничего, если удастся дозвониться до Джимми, тебе подгонят и новый нож, и вообще все, что ты только попросишь. Например, сигареты: хочется курить спокойно, не считая каждую жалкую порцию никотина и не нервничая от мысли, что скоро курева совсем не останется. Подобное положение вещей вообще бесит больше всего, не считая наличия в приюте Тоби и его уебков. Ты же свободный, блять, гражданин свободной страны, ты хочешь курить, когда тебе захочется, и имеешь на это хреново право! Разве нет?
Кстати.

- Еще будешь? – достаешь из другого кармана помятую пачку и протягиваешь ее Эрролу, исподлобья глядя в глаза, и едва заметно улыбаешься, - Слушай, ты торчишь тут три гребаных года, и что, ни разу не пытался сбежать? В смысле, это же не Алькатрас, блять, должен же быть способ. Не расстреливают же они тут за попытки побега, верно?

Ухмыляешься, губами зажимаешь фильтр, вытягивая еще одну сигарету из пачки, хотя в горле и так першит, но внезапно начинаешь хотеть курить еще и еще. Острое чувство кратковременной свободы, оно обрушивается из ниоткуда, и физически нуждаешься в том, чтобы удержать его как можно дольше. Как будто нет никакого приюта. Как будто вы с Шинодой просто курите за школой, и потом сможете делать все, что вам заблагорассудится. Как будто ты все еще в Городе, и, что странно, этот японец как-то удивительно легко вписывается в картину твоего воображаемого Чарльзтауна, хоть она и живет всего пару минут. Пару минут свободы, пока тлеет сигарета.

+3

17

Не обратить внимания на реакцию пацана на слова о сроке, проведенном в стенах приюта, трудно; его выражение лица мгновенно меняется, а следом ещё звучит этот короткий и тихий свист. Происходящее тянет на выражение какого-то восхищения. Оно и не странно, обычно новички с уважением относятся к людям, способным ужиться в происходящем пиздице и не сдохнуть за год и больше. Относятся, если эти самые «выжившие» не пытаются испортить или даже прекратить их собственную жизнь.
Вот только Эррол не видит особых причин чем-то восхищаться. Годы в интернате ничем особым не блещут, они, наоборот, слились в один цельный пласт, который кажется абсолютно ровным и одинаковым со всех сторон. День сменяет день, но слабо отличается от предыдущего. Вчера ты вставал в семь утра, как и прописано в правилах, потом, умывшись, плелся на завтрак и в школу, после - на обед, затем имитировал жизнь и какие-то типа твои и типа важные дела, а после был ужин, ещё пара рандомных событий и отбой. Неважно уснешь ты по команде в десять, или тебя опять заденет какая-то приютская шумиха, клавшая на порядок сна, но завтра все равно придется проснуться и повторить священный ритуал, смахивающий на ту херню, что творилась в фильме про неудачника телевизионщика и сурка, когда день мужика повторялся по кругу. Сложно припомнить название, хотя, кажется, он как-то так и звучало. «День сурка»? Да, его даже довелось видеть и не так давно. Ведь даже в интернате есть выходные, во время которых иногда случаются бонусы в виде разнообразия и таких вот кинопросмотров. Вот только вопрос в другом: выходные то от чего? От рутины, которая даже в субботу и воскресение находит место в жизни?
Восхищаться совершенно нечем. Умение подстраиваться под ситуацию – далеко не самая кайфовая вещь. А сочувствовать… с сочувствием все тоже уже ясно, его можно просто засунуть в задницу и прокрутить там пару-тройку раз.

Интересная вещь - за всеми размышлениями, которые, на самом деле, умещаются в пару секунд, прорезается одно очень странное ощущение: Шиноде начинает казаться, что вот прямо здесь и сейчас он переосмысливает свое собственное поведение. Ещё чуть-чуть и до него абсолютно точно дойдет, что влез в драку не только, потому что пожалел новичка, но и от того что где-то мелькала надежда все-таки обзавестись приятелем или даже другом. Вот же гребанное светлое чувство, такие обычно до добра не доводят. Но он повелся на него. Видимо, слишком уж нужен оказался кто-то, кто разделит приютскую жизнь не чисто формально, а по-настоящему, пускай, потребность и не осознавалась с самого начала, но нужен. Пускай. Нервы то уже давно сдают именно по этой причине.
И если все-таки светлые порывы до добра не доводят, то сейчас происходящее все больше тянет на что-то хорошее, а, видимо, и на исключение из правил (хотя выводы ещё делать рано). Дерьмо уже хлебнуть успел, но ситуация как-то очень стремительно стала налаживаться. Разговор плавно развивается и Эррол утвердительно кивает Джеку на слова о том, что, да, он покажет и админку, и где можно встретится с людьми извне.
- Забраться не такая уж и проблема, главное - время выбрать подходящее. Но и это не вопрос. – он говорит с абсолютно уверенной интонацией, ни разу не сомневаясь в собственных словах. И ведь действительно не стал бы плести до этого чушь, в которой сам не уверен. К слову, не трепать языком без дела - это привычка, которая развилась ещё в детстве, а на улицах только крепче въелась в сознание.

Замолкая, Шинода чувствует, что на разбитой губе снова собралось довольно большое количество крови, опять вытирает её манжетом толстовки, уже местами затвердевшим, и облизывает поврежденное место. Больно, вот же херов Митч. Бля, а ведь он уже давно не конфликтовал с компанией Тоби. Как-то совсем непривычно и странно вспоминать какого это находиться в контрах с местной шайкой.
Сплевывая в сторону, Эрр замечает протянутую ирландцем пачку, согласно мычит на предложение снова закурить, легко улыбается одним лишь неповрежденным уголком губ и берет одну сигарету. Прикуривает от протянутой зажигалки, пока ирландец задает ещё пару вопросов, а потом делает медленную затяжку и начинает отвечать на них, так и выпуская дым вместе со словами.
- Не расстреливают, - улыбка становится шире, а между слов проскакивает смешок, - Но копы обычно очень быстро находят и возвращают тех, кто попытался съебать отсюда, - прежде чем продолжить японец ненадолго замолкает, затягивается ещё пару раз, задерживает дым и очередную реплику внутри себя, а потом все-таки озвучивает вторую часть ответа, - Я же сам не пробовал этого делать. Вообще с удовольствием рванул, только если бы было куда.
Парень вдыхает никотин и дым, а потом коротко машет рукой с зажатой в ней сигаретой. Такие дела. Ему действительно некуда идти. Весь Бостон его дом, но и нигде в этом городе нет своего места.
Конечно, можно незаметно выбраться на волю и даже какое-то время успешно миновать копов, но только стоит ли риск того, чтобы снова оказаться на улице и вернуться к проблемам о насущном вроде отсутствия денег, еды и ночлега? Как-то бессмысленно выглядит попытка что-то менять.
Шиноде удавалось выживать на улицах почти полтора года, он научился неплохо справляться с такой жизнью, в том числе пережил одну зиму, что не так и просто, ведь Бостонский климат далеко не самый мягкий. Он действительно привык к свободе и тому, что сам отвечает за свои поступки и решает, что вообще делать. Он привык к правилам, по которым живут другие бездомные, а от этого приютское подобие нормальной жизни раздражает его сильнее, чем многих других. Но есть ещё одна немаловажная деталь – как бы в приюте херово ни было, здесь выживать куда проще чем в переулках Бостона. Вероятность, что засунут нож под ребра приблизительно такая же, но с голоду здесь точно не сдохнешь, также как и не замерзнешь насмерть от того, что на улице снега по колено, а температура воздуха по ощущению переваливает далеко за минус десять.
Рассказывать об этом новичку особого желания нет, поэтому Эррол обходится только тем, что сказал и продолжает курить с невозмутимым видом, подчеркнуто указывая на обыденность и нормальность вещей. Может быть такое, что когда-то они действительно начнут неплохо общаться, и тогда японец расскажет немного больше о своей жизни, ну а пока пусть одноклассник думает себе, что хочет. В принципе, простора для полета фантазии в сказанном хватает.
Хотя можно поступить даже ещё лучше для себя - перевести тему. Так будто сказал что-то действительно весомое.
- А ты, кстати, как тут оказался? – он в лоб задает вопрос, на который сам не захотел бы отвечать. Собственно, делает это для того, чтобы и не пришлось. Мало ли, что новичок захочет узнать. Для того, чтобы этого не случилось и существует правило, что нападение – лучшая защита, его  никто не отменял. Почему бы этим не воспользоваться?

Шинода шмыгает носом и стряхивает собравшийся на сигарете пепел, ждет ответа от ирландца, но переводит взгляд с него в сторону. За спиной у пацана виднеется школа, а на её фоне вдруг начинают маячить люди. Значит, уже закончился урок; а для кого-то, как для них, - и учебный день; кто-то же только вышел во двор на время перемены. Так или иначе, но становится людно. Видно, что несколько компаний движется в сторону спортивной площадки и скоро нарушат спокойствие и тишину, что царили вокруг все это время.
Парень кивает ирландцу, таким образом обращая внимание к происходящему и призывая обернуться. Им нужно, если не валить куда-то, где сейчас будет меньше людей, то хотя бы быстро докурить, чтоб вокруг не собралась компания желающих даже не стрельнуть, а отжать оставшиеся сигареты. Жаждущих раздобыть курево хватает, а с Джеком точно никто церемонится не станет. Впрочем, больше им в этот момент не угрожает ничего. Ведь это самая обычная перемена.

Отредактировано Errol Shinoda (2015-04-28 22:20:04)

+2

18

Эрролу хочется доверять.
Эта мысль могла бы прийти внезапным осознанием, чем-то вроде резкой вспышки молнии посреди дождливой ночи, или постепенным, планомерным выводом ко всем предыдущим действиям. Ты мог бы осмыслить каждый, даже самый незначительный поступок Шиноды, каждое его слово, каждый шаг, все, что успел увидеть и узнать за этот час с лишним, пока вы знакомы. Чертовски насыщенный час, если посудить, или прошло немного больше: он успел помочь тебе, ты успел его послать, он успел уйти, ты успел его вернуть, и вот теперь вы стоите здесь, посреди спортивной площадки, по-братски разделив скудные запасы сигарет, словно знаете друг друга вечность. Да, тебе бы хотелось доверять Эрролу, но сам себе ты в этом не признаешься. Не потому, что пытаешься обмануться – просто всеми силами (или наоборот машинально?) затираешь собственные ощущения и эмоции, загоняешь их в привычные рамки подростковой сухости. Ты не думаешь о том, что чувствуешь, потому что тебе, вроде как, некогда думать о таких нелепых вещах. Может быть, потом, а пока даже мимолетное ощущение какой-то духовной, тьфубля, близости, какой-то слабой надежды на то, что твое убийственное в прямом смысле одиночество завершится, настойчиво и неосознанно забиваешь уверенностью. Уверенностью в себе – в первую очередь, показной уверенностью в будущем – следом.

Медленный вдох, пропускаешь пыльный бостонский воздух сквозь уголек тлеющей сигареты и жадно хватаешь его, глотаешь, как живительную влагу. Горло стягивает горячей резью – вынужденно сглатываешь несколько раз, чтобы прогнать ее и не закашляться. Порция никотина постепенно снимает головную боль, оставляя небольшие очаги в висках, и, кажется, даже мир вокруг перестает кружиться. Это приятно – делаешь еще затяжку, надеясь добиться большего эффекта. Жаль только, что сигаретой не залечить треснутые ребра, и они продолжают ныть, отдаваясь в позвоночник периодическими спазмами, но это ерунда. Пока есть сигареты, жизнь не может быть настолько уж херовой, даже если ты по уши в дерьме. А ты застрял в нем по самую макушку, и с каждым днем (а с твоей ебанутой гордостью – с каждым часом) ситуация только все больше и больше катится в ебеня. Не считая странной малявки и вот этого Шиноды.

Тебе только хочется доверять Эрролу, но пока ты ведешь себя так, словно уже доверился ему, причем давным-давно; словно расслаблен и показательно небрежен к этой вашей неожиданной беседе. А ведь он первый человек, не считая мелкой Лиссы, кто вообще с тобой заговорил как с равным, а не осыпал насмешками и не шушукался за спиной, неся всякую херь. И это после того, как ты его еще послал в пешее путешествие до ближайшего детородного органа. Нет, он определенно ебанутый, на всю голову ебанутый. Все еще не понимаешь, зачем ему все это? От начала до конца, от вмешательства в чужую драку в коридоре, и до инструктирования тебя по поводу звонков. До формальных обещаний помочь, провести, показать все, что тебя интересует. Зачем? Ты ведь явно не из тех, дружба с которыми может быть хоть сколько-нибудь выгодной, особенно в этом гребаном приюте.
Хэй, Джеки, ты что, всерьез сейчас подумал о слове «дружба»?

Сжимаешь оранжевый фильтр губами и резко, жадно втягиваешь горький дым, обжигая небо. Вкус крови мешается со вкусом табака и застывает где-то у корня языка прогорклым комком. Не смотришь на Эррола, придерживаешь сигарету пальцами, указательным и большим, чуть отдаляешь ее от губ, выдыхая дым тонкой струйкой в сторону, и делаешь еще затяжку. Слышишь голос, отчетливый и спокойный, прямо-таки дружелюбный, но не поворачиваешь головы, даже не поднимаешь взгляда, как будто тебе не так уж важны ответы японца, хотя, конечно, ловишь каждое слово и все равно замечаешь, что он улыбается. Ухмыляешься в ответ краем рта. И слышишь смешок, и внутренне радуешься, что твоя попытка разрядить обстановку удалась, хотя все еще продолжаешь делать вид, что тебя больше интересует сигарета, а все эти жизненно важные вопросы – так, херня какая-то. Зачем, почему? Кто тебя разберет, когда ты сам не всегда понимаешь, по какой причине действуешь именно так, а не иначе. Наверное, ты просто опасаешься, что задаешь слишком много вопросов, и что это выглядит… правдиво? Да, что это выглядит, будто ты, измученный невозможностью говорить хоть с кем-то, изо всех сил сдерживаешься, чтобы не начать засыпать Шиноду нахер никому не нужным словоблудием. Болтливость – удел девчонок, и срать, что это считается национальной ирландской чертой.

Значит, можно попытаться сбежать. Хмыкаешь себе под нос, куда-то в облако сигаретного дыма, которое ленивыми клубами окутывает твое помятое кулаками старшаков лицо. То, что копы быстро возвращают беглецов обратно в эту хренову дыру – не неожиданность, но и не проблема. Главное для тебя – это отыскать лазейку, а потом добраться до Города, и там уже ты сможешь затаиться, затеряться на узких улочках и чердаках заброшенных домов, так, что тебя никто и никогда не найдет. Твоя банда, разумеется, прикроет, да и никто из Горожан никогда не сдаст своего человека, что там – никто даже не станет говорить с легавыми, а тем более - показывать им, где ты прячешься. В Городе ты будешь в абсолютной безопасности, дома, где никто больше не посмеет пытаться втоптать тебя в грязь. Лишь бы вылезти из этого клоповника, а дальше уже как-нибудь справишься. В Чарльзтауне тебя ждет целый дом, твоя команда и сравнительно стабильный источник заработка, достаточный, чтобы не сдохнуть с голоду. Спрашивается, что такого охуительного может дать тебе приют, чего не можешь взять ты сам? Образование? Ха. Да в рот ты ебал их книжки и занудные лекции, улица дала и даст тебе намного больше, чем восемь лет за партой  и изучением событий Гражданской войны. Тебе есть, куда бежать и к кому возвращаться. Твоя жизнь и прежде никогда не напоминала жизнь ребенка из слащавого рекламного ролика каких-нибудь хлопьев, и ты уверен, что с отсутствием матери не изменится практически ничего. Разве что никто не будет ебать мозги без всякого повода и подозревать в воровстве. И кидаться бутылками, и гнать из дома, когда приходит очередной клиент, и требовать, чтобы ты возился с мелким – черт, а ведь жизнь действительно обещает быть не просто сносной, но и счастливой! Нужно рвать отсюда когти, и поскорее.

И ты чувствуешь, что Эррол сбежит с тобой. Ему некуда идти – пф, херня какая: Город обязательно примет его, если ты этого захочешь, а ты почему-то хочешь. Даже сейчас, уже сейчас, хотя вы едва знаете друг друга, но раз уж японец заслуживает право на свободу в твоих глазах, то почему бы не помочь ее обрести? Тебе даже не особенно важно, почему так вышло, что ему некуда приткнуться, кроме приюта. Вариантов действительно много: быть может, Шинода из тех сирот, кто совсем сироты, может, он бродяга без места жительства, а может, ребенок каких-нибудь пиздецки неудачливых иммигрантов – видно же, что ни разу не американец на морду. Все это не так уж важно, пока тебе хочется ему доверять.
И кажется, что можно.
Пока никто не доказал обратного.

Ты бы, пожалуй, и спросил его, кто он, откуда, почему попал сюда, и как, блять, до сих пор не сдох в здешних условиях тотального пиздеца. Может, спросил бы даже, кто его родители, и действительно ли он японец, хотя фамилия, наверное, все-таки очень характерная – но ты не особо разбираешься в таких тонкостях. Ты бы спросил, как пацана загребли в этот гадюшник, и почему ему некуда бежать, ты бы спросил… Только вот негласные правила приюта схожи с тюремными, и этот странный для сытого общества этикет не позволяет лезть к Эрролу в душу. Здесь не принято расспрашивать о прошлом первого встречного, как и рассказывать первому встречному о себе, и ты не питаешь никаких надежд, обходясь собственными домыслами. Не все ли равно, как и почему Шинода оказался здесь? Это не изменит твоего к нему отношения, которое отчего-то сделалось слишком определенным. Определенно положительным, и можно было бы начать злиться на себя, но сил уже не осталось. Пусть он окажется единственным нормальным человеком во всем этом окружающем говне, пусть. Пусть ты не обманешься в своих ожиданиях, которые так тщательно отрицаешь. Ради этого ты даже готов соблюсти один пункт гребаных приютских правил, единственный пункт, хоть немного понятный тебе самому.

Но в этот момент Эррол вдруг задает вопрос тебе, вопрос, от которого ты сам только что отказался из вежливости, блять. Вот так просто, вразрез со всеми правилами – даже поднимаешь взгляд, на секунду задерживая его на глазах пацана. Серьезно, вот так в лоб? Он берет и посылает нахуй все правила, обычаи, да что там – нормы извращенной приютской морали, и как бы ни был неприятен прозвучавший вопрос, ты внутренне даже восхищаешься, что Шинода вообще его задает. Что отказывается от всех этих ебанутых норм, и тем самым пиздец как напоминает тебе тебя. Вы похожи.
Да ладно, вот это уже действительно странно!

Сужаешь глаза, усмехаешься – отвечать-то не хочется. Не потому, что стыдишься чего-то: перед теми законами, по которым ты рос, ты чист, невинен и вообще совершенно обычный, среднестатистический (то самое слово, которое вечно используют по телеку во всяких плохо понятных тебе аналитических передачах) Городской подросток. Любому, кто скажет, что твоя мать шлюха, ты рассмеешься в лицо, потому что это правда, поэтому на реакцию странного японца, в общем-то, насрать. Но ты все еще осторожничаешь, подсознательно, машинально, внутренне все еще опасаешься, что, как любят болтать легавые, каждое твое слово будет использовано против тебя. И неважно, что искренне считаешь невозможной попытку задеть с помощью твоего недавнего, но чертовски неудачливого прошлого – все равно бы не хотелось, чтобы о тебе знали чересчур много. Достаточно того, что ты ирландец и ты в гребаном приюте. Разве мало?

Но пока весь этот ворох мыслей и непонятных ощущений проносится через сознание, Эррол вдруг смотрит куда-то через твое плечо и коротко кивает, достаточно, чтобы внимание мгновенно переключилось, а ты, превозмогая боль, обернулся, проследив за его взглядом.
А. Значит, этот ебаный учебный день все-таки закончен, и можно выдохнуть. А еще можно двинуть в корпус, добраться до сортира и смыть с лица и ладоней красновато-бурую корочку крови, от которой кожа начинает чесаться под теплыми лучами майского солнца. И неплохо бы сделать это скорее, пока до вас не добрались какие-нибудь местные уебки рангом поменьше тех, что были в коридоре, а ты совсем не расположен к тому, чтобы терпеть чье-то присутствие. Кажется, что сейчас вполне готов к тому, чтобы броситься на каждого, кто только обратится к тебе, даже если это будет сравнительно нейтральное «эй, ирландец».

- Блять, - звучит с чувством и даже какой-то усталостью: куда ж тебе надо съебаться, чтобы хоть недолго побыть в состоянии покоя?
В три быстрые затяжки докуриваешь сигарету – пламя с тихим, жадным треском пожирает мягкую бумагу и плохой табак, - а затем кидаешь ее на землю, придавливая ногой.
- Пошли? – киваешь в сторону жилого корпуса, практически выкашливая это короткое предложение, и радуешься, что Шинода тебя слышит, или что понимает, даже не слыша.

Вы направляетесь к зданию, и ты, честное слово, пытаешься не отставать, хотя сейчас, наверное, можно было бы попросить японца сбавить темп, но ты скорее сдохнешь, чем признаешь, что тебе тяжело. Сдавленно и хрипло выдыхаешь, суешь руки в карманы широких джинсов и незаметно как бы прижимаешь локти к ноющим ребрам, будто это может облегчить боль. Шмыгаешь носом, идешь, несколько секунд глядя под ноги и соблюдая тягостное молчание, и неожиданно произносишь, когда вы почти доходите до корпуса:

- Социальная служба, - и в этих двух словах столько отвращения, ненависти и горечи, что впору удивляться, - Приперлись ко мне домой, когда дура-мать загремела в тюрягу, типа помочь. Благодетели херовы… - зло сплевываешь в сторону и мельком глядишь на Эррола, - «В приюте из тебя сделают человека», - передразниваешь, кривляясь, сплевываешь еще раз, чувствуя на языке соленый вкус крови, стекающей по носоглотке, и коротко подытоживаешь, красноречиво взмахнув рукой, - Уебки.

Все-таки ты все ему рассказал, но, что удивительно, не чувствуешь какого-то тяжелого, мерзкого ощущения, будто совершил пиздец какую ошибку. Тебе почти делается немного… легче? Тьфу, вот же бред, а. Разбитые губы даже подрагивают, пытаясь изобразить на лице что-то вроде улыбки, но кожу стягивает, и в итоге ты просто хмыкаешь. Собираешься задать встречный вопрос – вроде как теперь имеешь право, и хочешь, чтобы все было равноценно, но в этот момент вы как раз заходите в корпус и успеваете пройти два десятка футов по обшарпанному линолеуму коридора, когда вас вдруг настигает гневный окрик.

+3

19

Лучшая защита – нападение, и это правило совершенно точно никто не отменял. Оно работает одинаково хорошо в любых ситуациях, даже когда просто хочется перестраховаться в том, чтобы тебя не коснулось какое-то неприятное событие. Например, вопрос о том, как оказался в стенах приюта.
Сейчас слегка ошарашенный взгляд ирландца только подтверждает выигрышность комбинации. Изменения в мимике его лица отражают отголоски реакции на заданный ему вопрос на эту тему. По ним можно судить, что с наглостью не прогадал, ведь последнее, что сейчас возможно услышать – аналогичную фразу в свой адрес. Нет гарантии, что одноклассник не решит переспросить тоже самое через время, но дополнительная вероятность того, что о себе не придется рассказывать ничего лишнего, все-таки появляется.
Парень явно не ожидал такого поворота событий, а Шиноде это только на руку. И то, что он усмехается - совсем отлично, видимо, удалось не перегнуть палку с рискованной темой.

Пока ответ не прозвучал, оба детдомовца курят дешевые и крепкие сигареты. Пока Джек не спешит рассказывать правду, Эррол переключает внимание на вышедших из школы людей, обозначивших конец урока. Ирландец вполне может воспользоваться сменой обстановки для того, чтобы перевести тему и не отвечать, в таком случае Эрр не станет напоминать, о чем они говорили несколько мгновений назад, ведь своего уже добился – оградил себя от возможности оказаться на его месте.
Совсем не хочется делиться сокровенным, и риски здорово заставляют напрячься. Черт знает этого ирландца и то насколько он любопытен. С ирландцами, как слышал Эррол, вообще способны справиться разве что черти.

- Идем, - негромко соглашается Шинода. Он докуривает остатки сигареты, бросает окурок под ноги и наступает на него, вдавливая подошвой кроссовка в пыль.
Пока спортивная площадка только наполняется людьми, японец с новым знакомым быстрым шагом уходит с её территории. Отсюда до жилого корпуса идти около десяти минут – если брать в учет, что территория приюта не очень большая, это расстояние кажется значительным. Всю дорогу парни молчат. Эррол предполагает, что Джек, видимо, все-таки решил не рассказывать о причинах попадания в приют, и прекрасно понимает его.

Скоро они оказываются внутри старого жилого корпуса, не обменявшись за время пути ни словом. Не сговариваясь, поворачивают в ту часть коридора, которая ведет к сортиру. В здании стоит полная тишина – почти все воспитанники ещё находятся вне его стен, воспитатели же где-то затерялись, занятые своими делами. По коридору эхом расходятся шаги, и когда ирландец вдруг начинает говорить; его голос тоже отражается от стен тихими повторами последних слогов.
Шинода слышит два слова: «социальная служба», - и с ходу понимает, что пацан все-таки решился ответить на давно заданный, почти забытый вопрос. Он слушает ответ, хоть и на ходу, но внимательно, а на его лице снова без труда читается понимание. Его история была совсем другой: не было дома, не было матери – ни дуры, никакой. Не было ничего подобного, но он тоже слышал нахер ненужное обещание «сделать человеком» и так же не горел желанием, чтобы его выполняли.
Эмоции Джека ему вполне ясны, слово «уебки», которое одноклассник бросает в завершение короткому рассказу, доказывает это предположение.
Информация получена и на неё теперь что-то нужно ответить. Только вот что?
В голове буквально шумит ветер, пока он старается подобрать нужные слова, но промолчать нельзя. Нужно скорее что-то сказать, пока новичок не решился задать точно такой же вопрос ему самому. Да, нечестно, но изначально речь шла только о том, что лучшая защита – нападение, и нетипичное поведение парня не должно разрушить тактику.
Эррол облизывает разбитую губу, в этот момент старательно думая над контр фразой. Раз секунда, два секунда. Лихорадочное мышление будто даже замедляет ход времени. Три секунда. Нельзя так тупить. Ещё одна или две секунды, и ирландец наверняка задаст логичный, но нежелательный вопрос.
Четыре секунда. Сука, да почему его неожиданное желание ответить вышибло все адекватные реплики из головы. Нужно просто ещё раз перевести тему и все будет в порядке, каждый останется при своем. Ну почти.

Похоже, больше не остается времени на размышление.
Ровно в этот момент за спиной слышится спешный и тяжелый цокот каблуков. Не оборачиваясь Шинода понимает, что где-то позади торопится их нагнать сегодняшняя дежурная по приюту – немолодая светловолосая женщина с отвратительными синими следами варикозного расширения вен на ногах и дурацким именем Белинда. Эхо её шагов каждый раз разносится особым грохотом по коридору, и любой житель приюта способен узнать Белинду по одному этому звуку, кажется, стук каблуков её любимых туфель (которые она носит уже больше года как сменную обувь, почти не снимая) звучит так грубо именно из-за того, что болезнь ног мешает ей нормально ходить. Эта черта добавляет ей лишней омерзительности, даже поверх тех фактов, что своими жирными варикозными ногами она светит с ранней весны до поздней осени, предпочитая с первым потеплением одеваться в платья и юбки, и что она практически не умеет разговаривать спокойным тоном – чуть что сразу же переходит на полу-истеричный ор.
Белинда никогда не выбирается из-за дежурной стойки просто так, если она пришла, значит - обязательно прихватила с собой проблемы.
- Пиздец, приехали, - раздраженно цедит сквозь зубы Шинода, - Наверняка уже знает о драке в школе и прицепится с наездами.
Как только парень полушепотом обращается к спутнику, женщина разражается криком. Она зовет именно их, понятно, хотя имен и не называет. Больше и некого. Она бесит одним своим присутствием. И хотя лишает необходимости продолжать с Джеком тему попадания в приют, не приносит своим появлением радости.
Лучше бы рассказал о жизни до приюта в красках и хронологической последовательности, чем выслушивал хотя бы минуту её ора.

- К кому я обращаюсь?! – продолжает громыхать дежурная, сотрясая мощным голосом сонное пространство приюта, - Я второй раз просить не буду! Остановитесь, ублюдки малолетние!
Женщина бросает пару ласковых вслед школьникам и останавливается. Грохот каблуков отражается последней волной эха от стен и стихает, на смену ему приходит её тяжелое и рассерженное пыхтение. Она ещё не видит разукрашенных свежими синяками и кровоподтеками лица Эррола и Джека, но уже злится так, будто лично видела их драку. Собственно, она о драке, наверняка, толком ничего и не знает, кроме того факта, что та было совсем недавно; но отменный видок парней расскажет ей все сам, даже то, чего не было.

Тяжелое дыхание за спиной не оставляет ничего, кроме как необходимости остановиться. Это за забором – на Бостонских улицах смена обычного шага быстрым решала проблемы с разгневанными коровами вроде Белинды, даже на бег не приходилось переходить, если до этого не украл у неё кошелек. Тут же сваливать было некуда; парни застряли в клетке с разъяренной коровой, которая будет опаснее любого быка.
Как только дежурная перестает идти по коридору, останавливается и Эррол. Если не послушать её, то будет ещё хуже, а им и так сейчас придется несладко.
Он останавливается, но не спешит обернуться. Слегка закатывает глаза, прикидывая насколько тонов повысится её крик, когда она убедится в том, что злилась не зря, и предположение о виновниках драки было верным. Он ясно представляет, как воспитательница назовет их ещё несколькими красочными эпитетами, которые не смотря на то, что они запрещены уставом, так любят местные работники. И буквально видит разборки с завучем по воспитательной работе, а потом и назначение исправительных работ.
За-е-бись расклад.

Рядом с ним стоит Джек, который поступил также здраво и остановился. И если в течении нескольких секунд не случится ещё чего-то необычного, то начнется реальное веселье – аттракцион неслыханной щедрости пиздюлей под спонсорством великих и могучих Соединенных Штатов Америки.
Жаль, что сейчас не поможет правило с нападением вместо защиты. Все-таки оно не настолько всемогущее: с Джеком сработало, с прихвостнями Тоби сработало, а Белинда выглядит исключением из правил.
И вот же хрень. Если воспитатели накинутся на них двоих, то про Митча и его дружка нахер забудут в эту же минуту, стирая из памяти и реальное количество людей, участвовавших в драке. Такая вот справедливая Америка изнутри.
Хочется послать все куда-то очень далеко и забыть, как страшный сон. Как же заебал гребаный приют.

+2

20

Тяжелые шаги путаются с шепотом идущего рядом Шиноды, и ты досадливо морщишься, потирая переносицу. Только этого не хватало, вы же почти были у цели, почти съебались, у тебя даже планы были, как пережить остаток дня, надо было только залечь на дно, чтобы зализать раны, а потом…Но хуй тебе, Джеки, а не спокойствие, только не здесь, и, похоже, не сегодня. А может, вообще никогда – грешным делом начинаешь думать, что окружающий пиздец никогда не рассосется, хотя и гонишь эти мысли, но они возвращаются. Опять проблемы. Как будто тебе их было мало за четыре дня.

Тебе кажется, вселенная над тобой просто издевается. Серьезно, подкидывает одну херню за другой, словно желая посмотреть, как ты выберешься из очередной лужи дерьма, куда тебя с таким навязчивым упорством макают обстоятельства. Не хочешь и не будешь думать о том, что виноват сам – во всем или хотя бы отчасти. Не приемлешь иного поведения, кроме того, которого придерживаешься в приюте сам, потому что уверен, что иначе просто нельзя. Или ты харкаешь кровью в адрес уебков, или подставляешь им жопу, и третьего просто не дано. Тюремные порядки, впитанные вместе с воздухом Города, переплетаются в голове с собственными понятиями, и все это отражается, как сквозь очень кривое и очень херовое зеркало на нынешнюю твою реальность. Конечно, рядом с тобой идет этот японец, который, похоже, живет как-то иначе, потому что не тянет на шестерку Тоби, и на забитого отброса среди приютских отбросов – тоже. Но для тебя это не повод думать над своим поведением, блять, ты бы, может, и подумал, но уже поздно. И не потому, что против тебя уже весь этого гребаный приют – а потому что вас настигает крик. Ты жмуришься.

На свете не так уж много вещей, которые ты категорически не приемлешь, или лучше будет сказать, что терпеть не можешь. До ненависти, до дрожи. Тебе пятнадцать, с половиной, и к этому возрасту ты, как любой подросток, отчетливо можешь обозначить, что тебе нравится, а с чем пусть идут нахуй. Без полутонов, без исключений и послаблений – возрастной максимализм на пару с воспитанием на Городских улицах делают свое дело. Есть вещи, за которые ты без предисловий дашь в морду, есть вещи, за которые пошлешь нахуй вне зависимости от последствий. Не так уж и много, на самом деле, того, что не укладывается в рамки твоего понимания.

Когда к тебе лезут в душу и ждут жалоб – раз. Ты не привык раскрываться перед кем-либо, и особенно бесишься, когда этого пытаются добиться искусственно. Можешь, конечно, рассказать всякое, под пиво, в хорошей (значит – своей) компании, так, чтобы все это звучало как шутка, несмешная и злая. «Один раз отец так нажрался что чуть не ебнулся с лестницы хахахах, но сука, ухватился за меня, а мне было семь, ну не дебил ли, руку мне в трех местах сломал, а потом удивлялся, хули я такой хрупкий. Неудивительно, что он сдох – настолько тупые не живут долго». Но это никогда не будет выглядеть жалобой, потому что ты ненавидишь тех, кто попусту жует сопли, вместо того, чтобы действовать. Или вместо того, чтобы помалкивать, если действовать уже поздно.

Когда тебя жалеют – два. Впрочем, первое вытекает из второго, и ты мгновенно начинаешь психовать, едва только чувствуешь, что кто-то начинает проявлять к тебе фальшивое, слащавое сострадание. Типа той работницы соцслужбы, которая приперлась к тебе домой и начала сюсюкать. Блядство, ну тебе же не пять лет! Да и в пять лет с тобой никто не говорил так, тебя никто не жалел, ты воспитан так, что не нуждаешься в жалости в принципе. Ты сильный, ты взрослый, и не пошли бы они нахуй со своими «сюсюсю, бедный мальчик»? Дура тупая.

Когда на тебя пытаются надавить – три. Особенно когда манипулируют, ты чувствуешь это очень четко, и закипаешь почти мгновенно. В компании это оборачивается чьим-нибудь сломанным носом (если не успеют вовремя оттащить) или просто отборным матом, таким, что у неподготовленных яппи уши в трубочку свернутся и задымятся. В школе, той самой, обшарпанной чарльзтаунской, ты просто хлопаешь дверью кабинета и сваливаешь, ясно давая понять, что на хую ты их всех вертел. Впрочем, здесь ты делаешь и будешь делать то же самое, вне зависимости от последствий. Тебя уже не переучишь, ты в этом совершенно уверен.

А еще ты ненавидишь, когда на тебя орут, и это, пожалуй, может идти четвертым пунктом. И не так, когда вы с пацанами можете повышать друг на друга голос (то есть, поливать друг друга матом до тех пор, пока не охрипните или кто-нибудь кому-нибудь не ебнет), и не так, как кричит старый Ли, когда ты в очередной раз тыришь из его магазинчика сигареты. Но звучащий за спиной возмущенный ор пробирает до костей, и тебе кажется, что треснутые ребра начинают ныть с удвоенной силой, возвращается мигрень, а к ней, кажется, прибавляется зубная боль. Ты медленно, но очень нехорошо раздражаешься, шумно выдыхая через неоднократно поврежденный нос.

Эррол останавливается, и ты машинально следуешь его примеру. Хмуришься, облизываешь поврежденные губы, прикрываешь глаза, пытаясь выровнять дыхание. Знаешь, что ничего хорошего эта баба не сулит, причем знаешь даже без подсказки Шиноды – тут бы и дурак разобрался. А ты не дурак, несмотря на то, что ебанутый ирландец, и пытаешься найти в себе силы, чтобы не обернуться и не заорать в ответ на те ласковые слова, которыми вас поливают в спину. Осознаешь, что сделаешь только хуже, причем не только себе, но и новоявленному союзнику, и если на себя как-то плевать – все равно уже пиздец, то окунать японца башкой в дерьмо почему-то не хочется. Это вроде как твои собственные проблемы, да? Несмотря на то, что он сам выбрал ввязаться в эту драку в школьном коридоре. Но ты же ему не обязан, ведь правда?

Не замечаешь, как настойчивые попытки сдержать себя в руках, сменяются на лихорадочный поиск вариантов. На вас обоих – следы драки, если слишком свежие, чтобы их можно было скрыть; у тебя в карманах – сигареты, зажигалка и трофейный, блять, нож. Если вас обоих сейчас загребут, вы (вы?) лишитесь и курева, и оружия, и, скорее всего, вляпаетесь по-крупному. Вроде как здесь обходятся без телесных наказаний, но исправительные работы, в твоем понимании, намного хуже, а еще хуже все эти словесные разборки и бесконечное чтение морали. А что вам останется потом, когда сроки взысканий закончатся? А нихуя не останется, Джеки, только все тот же приют, все те же уебки Тоби, которые, похоже, с удовольствием и в прямом смысле слова закопают вас, видимо, обоих, на заднем дворе. Охуенная система, спасибо Соединенным Штатам за заботу о сирых, блять, и убогих детях. Шли бы они нахуй с такой заботой и воспитанием. Ни смысла в нем нет, ни логики, ни-ху-я. Благодетели.

Надо что-то делать, еще пару секунд – и будет поздно; прерывисто выдыхаешь, сглатываешь и быстро смотришь на Шиноду. Ты, конечно, всегда неплохо соображаешь в ситуациях критического пиздеца, но этот вариант даже тебе кажется ебанутым. Впрочем, других все равно нет.
- Подыграй, - выдыхаешь почти неслышно, суешь руки в карманы, нащупывая свои нехитрые «сокровища», кусаешь губу и неожиданно почти кричишь, так, чтобы бредущая к вам баба тебя гарантированно услышала, - А, ну охуеть теперь, зашевелились! Какого хуя я должен учиться в одном классе с ебаным узкоглазым, а?! – тычешь перемазанным в крови пальцем в сторону Эррола и выглядишь, надо сказать, очень натурально возмущенным, - Я в свободной стране живу, мой дед погиб на Перл-Харборе, и должен терпеть эту японскую тварь? Да черта с два, Америка для американцев! – пиздишь как дышишь, потому что понятия не имеешь, кем был твой дед и где ему довелось сдохнуть, но это неважно. У тебя тут театр одного актера, и очень хочется, чтобы тебе верили.

Сгребаешь японца за ворот толстовки, рывком притягивая к себе, несмотря на то, как адски болит палец от соприкосновения с тканью, и когда Шинода перехватывает твои запястья, быстро суешь ему в руки сигареты, зажигалку и нож. С ловкостью человека, привыкшего воровать, а Эррол, в свою очередь, с такой же ловкостью это принимает. И это тебя радует, даже криво ухмыляешься, грубо встряхиваешь его за плечи и вдруг с силой толкаешь от себя, в стену. Если бы ты задумался хоть на секунду, то почувствовал бы себя полным идиотом, но думать некогда. Хватает мгновения, чтобы подлететь к нему, и первый удар кулака на уровне лица приходится в стену. Срываешь тонкую корочку запекшейся крови, сжимаешь зубы, и на секунду жмуришься, чувствуя, как от удара сотрясается все тело, и боль вспыхивает в районе ребер с новой силой.

- Западное крыло, лестница на чердак не заперта, - сбивчиво шепчешь, глядя на Шиноду широко распахнутыми от прилива адреналина глазами, - Не пизди только.
Времени на то, чтобы решить, можно ли ему настолько доверять, или нет, просто не остается, как и возможности выбора: ему нужно где-то сныкаться от Тоби, во-первых, а во-вторых – спрятать «не уставные» вещи. Если загребут вас обоих, все закончится ничем, и это будет очень, очень хуево. Замахиваешься, и несильно, но от души бьешь кулаком по лицу, так, чтобы его только-только затянувшаяся разбитая губа снова начала кровоточить. Все должно выглядеть натурально, и тебе только остается надеяться, что новая драка сотрет из памяти ебаных надзирателей память о старой.

Пара секунд – и вы валитесь на пол, точнее, Шинода отталкивает тебя, но ты, как клещ вцепляясь в толстовку, тянешь его за собой. Баба на заднем плане орет, сначала приказывая прекратить, потом зовет охрану, и ты успеваешь еще пару раз несильно съездить японцу по ребрам и лицу, прежде чем тебя, наконец, от него оттаскивают. Сплевываешь кровь на пол, зло скалишься, глядя на одноклассника исподлобья, и разве что не рычишь, дергаясь в крепкой хватке охранников.
- Пустите, блять! Я не собираюсь смотреть на эту японскую морду, такие, как он, моей семье всю жизнь сломали! – ладно, пора, пожалуй, заканчивать, иначе ты вот-вот приплетешь сюда Гитлера, и это будет уже перебор.
В ушах шумит от прилива крови, тяжело дышишь и прикладываешь все усилия к тому, чтобы не морщиться от боли в ребрах. Нельзя, чтобы кто-то видел, это вызовет вопросы, а так никто ничего не спрашивает. Ты вообще смутно понимаешь, что вещает эта жирная блондинка, возмущенно нависая над тобой, но очень хочется ей сказать, чтобы она заткнулась. Кажется, затирает что-то на тему национализма, толерантности и того, что ты в край охуел – усмехаешься сквозь разбитые губы и еще разок дергаешься, несмотря на то, что каждое движение вызывает в ребрах сущий пиздец. Кажется, она говорит «изолятор», и кажется, почти любезно предлагает Шиноде заглянуть к медсестре.

Успеваешь напоследок перехватить взгляд одноклассника, прежде чем охрана, едва не скрутив руки на полицейский манер, уводит тебя прочь по коридору. Не рискуешь подмигивать ему, просто смотришь в глаза, шмыгаешь носом и слизываешь кровь с губы. Не чувствуешь себя ни героем, ни идиотом – только то, как сильно болит все тело, и капельку торжества.
Кажется, все сработало.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » points of authority