Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
Ты помнишь, что чувствовал в этот самый момент. В ту самую секунду, когда...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Through the Night


Through the Night

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Участники: Мэттью Батлер и Джасмин Хоук
Место: Где-то в Сакраменто
Погодные условия: Довольно-таки прохладно
О флештайме: декабрь 2014 года. Дело близится к поздней ночи

0

2

Вокруг было достаточно шумно. Звуки гитарного трио разносились по помещениею с огромной скоростью, ударные приятно били по голове, вводя меня в своеобразный транс. Пальцы умело скользили по струнам, выдавая очередное соло. Кровь в жилах буквально была доведена до кипения, я чувствовал, как она начинала прожигать кожу и мне это чертовски нравилось. Это был мой мир, это была энергия, которая давала мне силы жить. Это свобода, которой я наслаждался каждый раз, когда брал в руки гитару. Я цеплялся руками за каждую секунду проведенную в моем собственном зазеркалье, боясь, что в любую секунду все это может прекратиться. Как тогда, в юношестве. Эти первые шаги в гармонию с собой, первые шаги навстречу своим мечтам. Эти первые аккорды, которые выпускала моя гитара… Это было моей собственной находкой, которая действительно могла вызвать у меня положительные эмоции. Это было моё всё, а у меня так яростно пытались это отнять. Когда открывалась дверь в комнату: первое, что я видел – яростные глаза отца, который был готов уничтожить собственного сына за то, что тот занимался тем, что не укладывалось в его собственном создании. Эти первые скандалы и постоянные удары по лицу, которые рождали во мне зверя. Каждый его удар убивал во мне человека, каждое применение силы давало начало тому гневу и агрессии, которые я до сих пор был не в силах обуздать. Он своими руками делал из меня нового человека, но, к сожалению, не того, которого хотел бы видеть сам.
Финальные удары по тарелкам и вокруг воцаряется тишина. Рука крепко держит микрофон. Глаза закрыты. Мне было тяжело дышать, но не смотря на это, я был безгранично счастлив. Мне хотелось рухнуть на пол, но что-то продолжало удерживать меня на ногах. Я был без сил, но эта усталость более, чем просто приятной.
-Чувствую, как кто-то выебал мои связки. – все еще не открывая глаз, говорю я и вокруг меня разносится сдавленный смех.
   Надевая гитару на спину, я медленными движениями покидаю зал, не спеша спускаясь по лестнице. За спиной шло активное обсуждение следующей репетиции, но почему-то участвовать в ней мне категорически не хотелось. Никогда не любил строить планы, потому что за свои тридцать два года я усвоил, что если ты что-то для себя нарисовал – всё пойдет к черту. А этого я не любил еще больше.  Дуновение холодного ветра бодряще действовало на мою усталость.
-На созвоне. – на прощанье бросаю я, закуривая сигарету. Легкие наполняются очередной партией никотина, и я чувствую легкое расслабление, которое застает меня врасплох. До дома было довольно-таки далеко. В такие моменты я искренне жалел, что оставлял машину без дела. Очередная затяжка, и еще одна и еще одна. Я не знаю зачем я курил, не сказал бы, что получал от этого большое удовольствие. Раньше я делал это, чтобы насолить отцу, вызвать у него очередную истерику, а потом просто не смог бросить. Я был из тех людей, которые не могли похвастаться силой воли, а особенно в тех случаях, когда ее проявление заставит меня страдать. Я из тех, кто не умеет контролировать свои эмоции и идет у них на поводу, а если из моих рук выпадет сигарета, то я стану Халком. Выдыхаю очередную порцию дыма и опускаю окурок в урну.
    Холодно. Опять же жалею, что не додумался взять машину. Могу пообещать себе, что больше такой ошибки я не допущу, но в глубине души я все равно знаю, что сделаю так еще много раз. Придурок.
    Ночные улицы Сакраменто постепенно становились пустыми. Люди спешили спрятаться за деревянными дверями, собственноручно замуровать себя в четырех стенах, боясь приближающегося мрака. Многие боятся ночи, считая, что именно в это время суток случается самое плохое. Чушь, самые отвязные маньяки работали днем, самые страшные события случались утром, а люди упорно продолжали бояться ночи. Запускаю руки в карманы, пытаясь отогреть. Знаю, что многие люди имеют для этого перчатки, но для меня это было чем-то совершенно ненужным. Вещь, созданная для того, чтобы ее постоянно где-то забывали. Собственно говоря, как и шарфы, но от них я отказаться не мог. Увы.
   Очередной квартал остается позади, это не могло меня порадовать. Все, чего мне сейчас хотелось –попасть домой и рухнуть на диван. Не знаю, могла бы показаться моя жизнь скучной и неудачной, но почему-то только подобные мысли делали меня счастливым. Кто-то без ума от своей жизни потому что влюблен, кто-то одержим мыслью о покупке новой машины, а кто-то вне себя от счастья только потому, что перед ним выложена ровная дорожка, которую одним быстрым движением он втянет в себя. Жадно. Резко. Беспощадно. От одной этой мысли мне стало тошно. Я пробовал в своей жизни все. Я упивался в усмерть, попадая на больничную койку. Я на износ вкалывал на сцене или на работе. Я кричал до тех пор, пока мне не понадобилась операция хотя бы для того, чтобы я сохранил возможность разговаривать. Но наркотики, никогда. Возможно, это из-за того, что от этого умер мой хороший друг, а возможно и потому, что это было мне противно априори. Это как непереносимость какого-то определенного продукта. С тобой ничего не случится, но если ты хотя бы попробуешь это – тебя вывернет наизнанку и захочется сдохнуть. Впрочем, сейчас не об этом. Меня делала счастливым бытовуха. Да, всё было предельно просто.
   В ход идёт еще одна сигарета. Подношу зажигалку к лицу и жадно втягиваю в себя очередную порцию дыма. Зачем? Скорее со скуки. Мне не хотелось, но и лишним, кажется не будет. Останавливаюсь прямо перед входом в свой подъезд и делаю последние затяжки, нагло отправляя окурок на землю. Дебошир, ничего не скажешь. Одолеваю одну за одной ступеньки и наконец-то добираюсь до собственной квартиры. Облегченный выдох. Поднимаю глаза и вижу, как у моей двери стоит миниатюрная девушка с неестественно большими темными глазами. На секунду мне показалось, что я исполняю главную роль в каком-то фильме ужасов, но эта мысль была сама по себе какой-то глупой. Немного поворачиваю голову, молча осматривая незнакомку, без слов задавая ей вопрос. А она просто стоит и смотрит на меня. Странно.
-Я могу чем-то помочь? – пытаюсь подогнать акцент под максимально американский, но актер из меня был хреновый. –Вы кого-то ищете?

Отредактировано Matthew Butler (2015-01-16 18:42:53)

+2

3

I had given up
I didn't know who to trust
So I designed a shell
Kept me from heaven and hell
And I had hit a low
Was all I let myself know
Yeah I had locked my heart
I was imprisoned by dark
Sia - Dressed In Black

Крикнуть ему «ублюдок!», и получить удар по лицу. Колени подкосились, упали на пол. Пальцами сгрести остатки храбрости, сжать ладони в кулак, затрястись всем телом. Мне не хватило ровно секунды, чтобы ударить в ответ. Он берет волосы в охапку, тащит в сторону. Я волочусь следом, ору, как прокаженная. Пусти! Тварь, ублюдок, урод… я величала его разными именами, но ни одно не подходило в точности до десятой. Он был слишком мерзок  даже для самых грязных матов, которыми полнится русский язык. Я пыталась однажды его изучить, просто для того, чтобы плевать насмешками ему в лицо. Даже попробовала однажды. Он не стерпел. Терпение – вообще не его конёк. Получила по губами. Закровило, в глазах помутнело. Так всегда бывает, когда я делаю что-то ему наперекор. Он не скрывал своего недовольства и раздражения. Всегда показывал, как сильно я его заебала. Но при этом ни на йоту не отпускал меня, всегда держа поблизости. Я была его ручной тварью. Ежедневным развлечением. Диковинкой на цепи. Мне стоило всего однажды попасть в его сети, чтобы понять, что единственное, что сумеет разлучить нас – это смерть. Такие любовники долго не живут. Отчаяние, с которым мы так успешно прожигаем жизнь, рано или поздно встанет поперек горла. Мы задохнемся в объятиях друг друга и последнее, что будет у нас на устах – это смех. Горький, хриплый, ненормальный. Тонущий в сумасброде человеческих воплей и хаоса, который мы непременно нанесем общественности. Почему-то наша общая кончина казалась мне такой же неотъемлемой вещью, как кофе по утрам. С той лишь разницей, что кофе было не таким уж и частым гостем в нашем доме. Каждое утро мы начинали с трех часов дня, затем виски, чёрный шоколад и партия белого порошка у него на тыльной части ладони. Он не давал мне проходу. Пичкал этой дрянью. Иногда насильно, иногда я сама просила. С каждым днём становилось всё меньше уверенности  в том, что я доживу до завтра. Меня крутило, когда он подолгу задерживался на улицах. Я выходила наружу. Щурилась от солнца и держала руки в карманах. Пробивало на озноб, но даже не потому, что холодно. Я сопротивлялась. Я честно пыталась! Уходила в церковь, сидела в самом тёмном углу и разговаривала со священником. Он был чернокожим и одет был по-обычному. Его речь часто спотыкалась о сквернословия, он даже не просил прощения, находясь в доме Божьем. Просто продолжал говорить и говорил красиво. Я любила приходить в ту церквушку на окраине, чтобы слушать его проповеди. К счастью, у него не было прихожан. Он даже священником как таковым не являлся. У него было ни лицензии, ни рясы. Он был бородат и неопрятен, с лысой головой. Одет, как обычный малоимущий и жил где-то в затворках гетто. Он говорил, что не раз спасал самоубийц, но никогда не слышала превосходства в его голосе. Он просто делал это, потому что нёс Слово. И глаза его всякий раз расширялись, когда он говорил о Боге. Белки его глаз были удивительно чистыми. Он не курил и не ширялся, как я. Наверное, поэтому он до сих пор хранит свою веру. Хотя я знаю, что это не так. Его история началась с тройного убийства, продолжилась в тюрьме и где-то там, на пятый год своего отчуждения, он осознал, что должен нести его Слово. Мне кажется это замечательной историей. В неё я верю, в него я тоже всегда верила. Но в Бога… кажется, у моего чокнутого мира есть свой бог и он рассержен.
Хлопок двери, щелчок ключа. Мне следовало послушать священника и остаться у него. В его глазах я видела слишком много недосказанных переживаний. Он был готов поделиться своим кровом, чтобы уберечь меня от самой себя. Он бы не раз приходил ко мне на помощь и боюсь, это могло плохо для него закончиться. Поэтому я убежала.  Это то, что я умею делать лучше всего в своей жизни – убегать, прятаться, таиться.  Ты спрашиваешь, что я делаю у твоей двери? Прячусь.
Наш номер в мотеле опустошен. Я вышибла окно, пожертвовав для этого плоским телевизором и двумя табуретками. Не знаю, откуда во мне берется столько сил. Наверное, от отчаяния. Мне не хватало воздуха. Я даже не думала бежать, когда ступила на битое стекло босыми ногами. Я просто хотела вдохнуть свежего воздуха. Успокоить свои мысли, привести в порядок свою планету. Знаешь, как в «Маленьком принце». Всё, чего мне не хватало сейчас – это спокойствия, и толики воздушной любви. Я знаю, что её не существует, но сказки так настойчиво красноречивы в своих попытках доказать обратное. Мне удалось продержаться на ногах до наступления темноты. За это время я успела побывать на блошином рынке, где за пять центов выторговала у скрюченной старушки глиняный горшок с корнем имбиря, выстреливающим из-под земли зеленым деревцем. Мне всегда хотелось заботиться о растении, но способ жизни не располагал к приобретению живых существ. Ничего не изменилось с тех пор. Равное количество выпивки, белого порошка и истязаний. Я считала свою жизнь веселее, чем, если бы работала обычным штатским работником, носила бы строгий костюм и пила только по пятницам. Но почему-то это не доставляло удовольствия. Я была больна и несчастна. Мне казалось, ты испытывал схожие чувства. По крайне мере сейчас, на лестничной площадке. Признаться, я всегда находила людей себе под стать. Мы могли различаться по способу жизни, по мировоззрению или моральным принципам. Мы могли казаться друг другу совершенно разными и не_одинаковыми, но при этом являлись частью чего-то целого. Сегодня я называю это провидением. Я не просто так пришла к твоей двери. Ты посчитаешь меня чокнутой, если скажу, что следила за тобой?
Не так давно я видела, как ты выступаешь. Запомнила твой голос и испарину на лбу. Ты умел доходчиво объяснять свои мысли музыкой. Мне кажется, в твоих руках, это серьезное оружие. Ты с такой лёгкостью создавал миры, схожие с моим, и под конец, на блаженной пятой минуте, рвал его на куски. Беспощадно, до крови и ошметков плоти. Наверное, в твоей музыке каждый находил что-то своё. Я же нашла там себя. Как будто чёрным по белому. Но подпись постскриптум так и не сумела разобрать, поэтому искала встречи снова и снова, хотя не ручаюсь, что в этом только моя заслуга. Судьба благосклонно сводила наши пути еще дважды. В очереди за газетной хроникой. Ты просто остановился, чтобы прочитать заголовки. Не подумала бы, что тебя интересует светская жизнь. Поздоровался с толстым продавцом, которого назвал Барри, и продолжил свой путь. Я узнала тебя по голосу. Пустилась следом, смешиваясь с толчей семенящего народа. Их было много в это время суток. Они имели привычку толкаться, когда идешь против движения. А ты, похоже, всегда выбивался из правил. Несколько раз тебя задели плечом. Один раз это была я, удачно забрав из твоего кармана пятицентовую монету. Просто на память. Такие люди, как ты, не должны так быстро исчезать из моей жизни. Звучит чертовски эгоистично, но поверь, это не самый худший поступок в моей жизни.
С тех пор прошло без лишнего две недели. Я узнала, где ты живешь, и могла бы без труда забраться в твою лачугу. Но предпочла действовать по правилам мнимого приличия. В конечном счете, я и так уже нарушила слишком много табу. И боюсь, узнай ты правду, не стал бы вести себя так вежливо. Но от одной лжи следует другая. Порочный круг кровоточит, вьется и закручивается в спираль, что упирается у самого нёба, а с языка слетает небрежное:
- Я из квартиры на пятом.
Не помню номер, но знаю, что там всегда шумно и гуляет разношерстная компания. Среди них нетяжело затеряться, чтобы быть незамеченной на протяжении нескольких лет. Люди приходят и уходят. С соседями точно так же.
- Вы пытаетесь скрыть своё прошлое? – Ненароком интересуюсь, покрепче обняв горшок с растением. Кажется, он вот-вот и выскользнет из моих рук. Оказалось, это слишком большая ноша для такого хрупкого создания, как я. Чуть улыбнуться тебе, смущенно даже, но не попятить взгляд, а смотреть в твои глаза. Любознательно, как будто бы пытаясь там что-то отыскать. То, что и мне самой нужно.
- Если так, то у нас больше общего, чем можно себе представить.
Глупо полагать, что ты заинтересован в продолжение беседы, но я не могу позволить себе уйти. Во всяком случае, не сейчас.
- Я пришла с другом. – Качнуть горшком. – Его зовут Дойл,  в честь одного моего ирландского приятеля. Он также как и тот любит пить. Но, к счастью, только воду. – Усмехнуться, по-доброму. Слишком по-душевному, как будто и позабыв про всю боль, которая привела меня на порог твоего дома, но в глубине глаз ты мог заметить прожилки печали, неизлечимой и хронической. 
- Я бы хотела отдать его вам. Ему нельзя возвращаться со мной. Что скажите?
Встретиться взглядом, в который раз за пару минут моего бездарного монолога. Мне хотелось бы рассказать о многом, сказать, что у тебя смешное имя и классная причёска. Я бы хотела провести всю ночь за бестолковыми разговорами, чтобы наконец-то переключиться от той скверной реальности, в которой по ошибке обитаю. Но всё, чем я могла аргументировать своё появление здесь, это имя из шести букв:
- Мэттью.

Внешний вид

Одежда. Вид слегка потрёпанный.  На теле свежие синяки, багряными пятнами покрывающие татуировки. Лицо, к счастью, эта бесславная участь обошла. Пятки слегка кровоточат, хотя так и не сразу заметно, в обуви. 

Отредактировано Jazmine Hawk (2015-01-17 01:32:23)

+2

4

Внешний вид

https://encrypted-tbn3.gstatic.com/images?q=tbn:ANd9GcS7EjqKzP0BETZ8PZ7VnzHxkJDonhAtNwiyaVsHUqSsfiWXf0d1

Что я испытал, увидев подобную картину на своем пороге? Чувства были смешанными. Я был обескуражен, удивлен и заинтересован. Видя это кукольное существо, которое продолжало сверлить меня своими огромными глазами, я непроизвольно улыбнулся. Согласитесь, не каждый день увидишь таких людей, а особенно, когда они приходят с вот такими вот друзьями. Окинув ее оценивающим взглядом, я молча прошел вперед и отворил свою дверь, жестом приглашая девушку войти.
-Раз это такой жест соседской доброжелательности, то добро пожаловать. – Как можно дружелюбнее произношу я, включая свет. Глупец? От чего же? Я никогда не был чересчур подозрительным человеком, да и паранойей не страдал, по крайней мере сейчас, поэтому с легкостью впустил незнакомку в свой маленький мирок. Несмотря на жуткую усталость, я был немного рад тому, что этот вечер не будет одиноким, как и все остальные. Ирония. В чем? Сейчас поясню, и вы меня поймете, с  полуслова, а потом еще вспомните эти слова тогда, когда я пропаду из вашей жизни также красиво, как и появился. Ты окружен огромным количеством людей, у тебя есть пара-тройка верных друзей, которые не отпустят тебя в мировое странствие, если для них не будет припасен билет. Ты не испытываешь недостатка внимания. Ты нужен всем и всегда, идешь туда, куда тебя позовут, но приходя домой, тебя встречает пустота и одиночество, которое петлёй падает тебе на шею. И каждый час, проводя здесь, ты своими же собственными руками затягиваешь веревку до тех пор, пока не понимаешь, что воздуха начинает не хватать. Хватит тонуть, хватит подвешивать себя на ржавый крюк, хватит уничтожать себя своими же мыслями, хватит Мэтт. Под спокойствием и весельем спрятано многое. А усталость – это лучшее прикрытия для состояния, в котором я находился большую часть своего времени, когда переступал порог этой квартиры. Каким бы интровертом ты не был, как бы ты не кричал о любви к одиночеству: рано или поздно ты от него устанешь, ты захочешь выгнать его, но оно, как настойчивая подружка каждый раз найдет путь обратно и нагло усядется рядом с тобой. Особенно ночью. Вот она вторая ирония. Идя домой, я презирал людей, которые боятся этого времени суток, а придя сюда, признаюсь себе в том, что для меня ночь была также нежеланна, но совершенно из-за других страхов. Страхов перед собой.
Снимаю гитару с плеча и тяжелым шагом двигаюсь в комнату, которая была моим своеобразным кабинетом. С виду это обычная захламленная комната, но нет. В этом хаосе я был правителем и знал каждого своего придворного в «лицо». Опускаю гитару на подставку и возвращаюсь обратно к своей гостье, не снимая с лица дружелюбной улыбки. Она была уже взрослой, но почему-то я видел в ней напуганного ребенка, который искал защиты. Ты идиот, Мэтт, твоя фантазия рано или поздно сыграет с тобой злую шутку.
-Извините, но в моем доме нет кофе, только чай. –ничего удивительно. Сейчас говорили старые, вживленные в меня привычки. Как бы я не пытался избавить от них, как бы не старался вырвать это из себя, дёргая по одному капилляру – это было выше меня. Ненавидел быть слабым, быть в чем-то хуже других, но опять же… Именно поэтому я с самого детства делал на собой массу усилий, именно поэтому я кидался в драку после каждого не понравившегося мне слова. Я учил себя быть сильнее, я совершенствовал каждое свое умение: получал пояса, медали, грамоты, стирал пальцы в кровь, лишь бы в один прекрасный момент не издать позорное: «а я не умею, не думаю, что у меня получится». А кому это все было нужно? Сначала я чувствовал себя заключенным, не имеющим права на непредвиденный вздох, а теперь я изгнанник, обрубивший все корни тупым топором. А это намного болезненнее, чем если бы я сделал это раз и навсегда. Вместо этого пилишь себя, вскрикивая, как раненное животное. А это все обида. Я каждый раз прогонял мысли в своей голове, обещая задвинуть их в дальний ящик. Вскрывал раны и сыпал туда соль. А потом снова мысли, мысли, мысли…
Кидаю еще один взгляд на гостью. Я мог ее где-то видеть? Немного морщу брови, открывая все архивы своей памяти. Возможно, но, видимо, не придал этому никакого значения. Перед моими глазами проходят сотни людей, а фотографическая память у меня страдала.
-Как Ваше имя? – снова наклоняю голову немного набок. Мне хочется на неё смотреть, как бы нагло это не выглядело. Глядя на нее, я слышал какой-то трагический блюз, музыка была такой душераздирающей, что хотелось просто сесть и надраться до потери сознания. Мне ничего не мешало сделать так, но просыпаться под капельницей и осуждающими взглядами мне порядком надоело. Теперь осторожность, и всё такое. –Что же Вы стоите? Ставьте Дойла на холодильник и проходите за стол. –Все, что я знал об уходе за растениями  - это то, что периодически их надо поливать. Раньше этим занималась мать или сёстры, а теперь такая великая ответственность пала на мои плечи. Что же, всё же лучше, чем она припёрла бы мне собаку по имени Хэнк. Хэнку бы пришлось страдать от недостатка внимания и постоянного шума, который создает его нерадивый хозяин. А кто вообще даёт имя растениями? Это было из ряда чего-то странного, все равно, что я бы дал имя своему дивану. Хотя растение - оно живое, и мое сравнение сейчас неуместно. Ну да ладно, Дойл, так Дойл. Будем с кем переговорить, когда приближусь к горячке.
-Вы пытаетесь скрыть своё прошлое? – эти слова несколько раз повторились в моей голове, будто кто-то поставил их на репит и я смутился. С чего такие мысли могли бы родиться у совершенно незнакомого человека? Или кто-то написал у меня на лице, что я тот, кто бегу от своего прошлого? Нет, не боюсь, как выразилась эта миниатюрная особа, а именно бегу от него, боясь, что мою жизнь снова посадят на цепь. Тут о грехах или о трагедиях?
Из гостиной доносится громкий тяжелый звук, от которого я вздрогнул. Полночь. Надо все-таки выделить время и разобраться с этими часами, иначе рано или поздно они доведут меня до инфаркта. Завтра понедельник, завтра на работу, а и черт с ним. Я никогда не соблюдал режим, о котором говорили другие люди, что это вообще? Начало нового дня же? А кто стартует с того, чтобы рухнуть на постель и зарыться под одеялом, как девочка-малолетка, боящаяся, что из шкафа выпрыгнет монстр и надругается над её несчастным телом. А над телом-то уже надругались, и не раз, и не два, да и вообще никто был против таких развлечений. Хмыкнув, нажимаю на чайник и комната наполняется тихим шипением. Безмолвная молитва для падших духом.
-И да, можете звать меня Мэтт. – усаживаясь на барный стул говорю я. –Не люблю свое полное имя, да и вообще его произношение меня в какой-то степени смущает. Чувствую себя лет на двадцать старше и на десять глупее. –разворачиваюсь к столу и беру в руки салфетку и дежурный карандаш, припасенный для таких случаев. Не мог разговаривать, не заняв чем-то свои руки. Нажав на кнопку пульта, лежавшего рядом, включаю музыкальную установку, стоящую в коридорчике между кухней и гостиной. Квартира наполняется тихим лирическим баритоном Элвиса. –Love me Tender, love me sweet, never let me go. –протягиваю я. –Почему же стул напротив меня всё еще пустой?

Отредактировано Matthew Butler (2015-01-17 17:45:15)

+2

5

Это не было для меня афёрой, хотя поначалу я считала по-другому. Я знала, что однажды наши пути пересекутся, с лёгкой подачи судьбы или моего собственного желания – это казалось совершенно не важным. Для меня имело значение только то, что я стояла сейчас здесь, на лестничной площадке, перед дверью со всего одной замочной скважиной, которую легко можно вскрыть, имея за плечами такой опыт, как у меня. Не могу похвастаться сорокалетним стажем, но кое-чему я всё же научилась, будучи в отчуждении от цивилизованного мира. Белые стены с мягкой обивкой, смирительная рубашка, препятствующая всяким движениям, глухая соседка с глазами, вылезающими из орбит и улыбкой, подобной которой я встречала только в комиксах про тёмный Готэм и тогдашнего умалишенного злодея – Джокера, но все называли её Коломбиной, хотя имя было Лили. Она могла бы быть красивой девушкой, если бы её не прогнула болезнь, родители не упрятали бы её за решетку, а врачи доделали своё дело, напичкав сочное тело красно-белыми пилюлями, после чего предали электрошоковой терапии. Белые стены шептали, что это незаконно, что им выгодно держать у себя несчастных детей, за которых всегда будут платить в три раза больше, чем если бы просто содержали это несчастное создание на дому. Никому не хочется сидеть с психами. Никогда не знаешь, чего от них ожидать. Как-то раз я заснула в столовой, а проснулась от мерзких попыток прокаженного Боба обглодать мою ногу. Врачи смотрели на нас с улыбкой. Их забавляла та кощунственная ситуация, когда люди опускаются до уровня баранов, им нравилось чувствовать своё превосходство. Глаза их горели тщеславием, а за спиной распускались чёрные крылья, подобно терновому венку – тощие, переплетающиеся между собой острые лозы взамен мягким перьям. Они жалили каждый раз, проходя мимо. Перед ними все расступались. Боялись, жмурились от страха, ссали себе в белоснежные штаны, закрывались в норах и тряслись там, под страхом гнёта. Врачи-стервятники. Они клевали нас иглами, заставляли лежать смирно, ломая кости в запястьях. И не раз бывало такое, что санитары позволяли себе дважды за ночь проводить дополнительные обходы. Говорили, что для поддержания порядка. Но я помню, как они заходили к моей соседке, а меня заставляли смотреть, удовлетворяя свои мерзкие, низменные инстинкты. Меня эта участь обходила два с лишним года. Стены шептали, что им известно имя моего бога. Они не раз ссорились из-за него: один пытался согрешить, а другой держался за свою веру. Он называл сумму, а в конце добавлял: «в ней нет ничего особенного».  Тот кивал головой и остальные пять раз продолжал держать меня, чтобы смотрела на истязания бедной Коломбины. Они говорили мне «Почему я такая серьезная?». Кричали в лицо «Где твоя улыбка?!». Трясли, плотно сжимая подбородок рукой, и облизывали пересохшие губы, другой рукой судорожно снимая с себя штаны. «Сейчас будет весело, вот увидишь». Тогда они впервые согрешили против моего бога. Трижды, снимая на камеру. И эта чёртова дура, эта чокнутая Коломбина держала камеру и хохотала. Её смех до сих пор преследует меня самыми тёмными ночами. Даже не вопли моего бога, нет. А смех этой девочки с улыбкой Джокера. Её широко раскрытые глаза и боль, осадком упавшая в зрачках. Мне хотелось верить, что она сама не ведала, что творит, но когда пришел момент, я без сожаления опустила подушку ей на лицо. Готова поклясться, перед смертью, она прошептала мне «спасибо».
Это грустная история. Моя жизнь полниться ими. Наверное, поэтому меня так тянет к светлым личностям. Я бы не солгала, если бы назвала тебя ангелом, но только с чёрными крыльями. Не с теми, что были у санитаров – они приспешники дьявола, падшие твари, что варятся в котле семи смертных грехов, предаются им без устали и сожаления. К счастью, бог карает тех, кто не держит своих клятв. Мой бог не был исключением, и расправа не заставила себя долго ждать. Я не знаю, чем они поплатились за свою измену – вывернутыми кишками или свернутой шеей, но верила, что бог был справедлив.
Хлопнула дверь. Ты смотришь на меня с улыбкой. Это расслабляет. Уходишь куда-то вглубь комнаты, оставляя там гитару. Я провожаю тебя взглядом, полным отчаяния. Коридор казался таким длинным, под конец поглощенным безудержной тьмой, что казалось, она сейчас проглотит тебя, и ты больше никогда не вернешься ко мне. Это заставило сделать шаг вперед. Даже вытянуть вперед руку. Я едва не крикнула тебе «стой!», прежде чем поняла, что это всего лишь происки моей болезни. Она умела подбирать моменты, чтобы наиболее эффектным способом появиться в моей жизни. Любила вмешиваться в те крохотные отношения, которые толком еще не выстроились в карточный домик. С лёгкой подачи внутренних страхов, она вырывается наружу ровно в те моменты, когда я её не желаю видеть больше всего. Только не сейчас, когда я так близка к светлому мирку твоей маленькой лачуги. Это как остров в бескрайном море. Как глоток свежего воздуха после отчаянных попыток вырваться из морской пучины. Деревяшка мнимого плота, за который хватаешься в жалкой надежде на спасение. Ты мой единственный шанс на выживание. Ведь если не ты, я сдамся. Руки слишком хлипкие, чтобы удержаться на поверхности. Я устала, мне нужен отдых, поддержка. Иначе я утону.
Чай будет очень кстати, - произнести губами, но не вслух. Ты просишь меня пройти. Немного помявшись у входа, я следую за твоим голосом. Прости за мою нерасторопность, перед такими людьми я отчаянно боюсь оплошать. Больше всего в жизни мне не хочется видеть горечи в твоих глазах и разочарования. Поэтому я такая несмелая, возможно даже стеснительная. Но знал бы ты, через что мне пришлось пройти, тогда бы наше общение прервалось ровно в туже секунду, как с губ слетело признание. Но знаешь, я оставлю это на потом. Мне нужен туз в рукаве, на случай, если придется искать оправдания, чтобы расстаться. Это всегда тяжело, но необходимо. Мой бог не терпит чужестранцев. Зато меня всегда тянуло за пределы мира, созданного в мотеле Сакраменто.
- Джазмин. – Очень тихо проговариваю, затем добавляю уже более уверенно: - Моё имя Джазмин, но друзья называют меня Джаз. Знаю, это очень странно.
Улыбнуться, впервые за долгое время – искренне. Пройти на кухню и оставить Дойла на холодильнике. Для этого пришлось встать на носочки, от чего раны на стопах снова начали кровоточить. Я успела промыть ноги спиртом, но не ручаюсь, что вытащила все осколки. И сейчас, аккуратно встав на полную стопу, я явственно ощутила присутствие инородного тела внутри. Оно должно быть размером с песчинку, иначе я бы его заметила, но доставляло столько неприятных ощущений, что казалось, там целое бревно.
Замешкавшись, я оперлась спиной об стену, чтобы правильно распределить вес тела и не нагружать и без того пострадавшую ногу. Впрочем, не могу сказать, что я была в своей наилучшей форме. Татуировки удачно скрывали шрамы и синяки, но только не тогда, она они покрывались багряными пятнами. Следы любви моего бога. Иногда казалось, что я слишком помешана на своей религии, но это было всего лишь следствием от душевных травм, настигнувших меня еще в юном возрасте. А дальше по наклонной, вплоть до разбитой жизни, что я каждый раз пыталась склеить, но резалась об её острые грани. Кому-то не везет в любви, работе, учёбе. А мне не везло в жизни, чей смысл я так и не сумела постичь. 
- Мне нравится ваше имя. Оно мягкое, приятное в произношении. Оно говорит, что вы не лишены чувства юмора. Я думаю, вам очень повезло родиться с таким именем, хотя наверняка родители возлагали на него большие надежды. Они говорили, что вам не хватает серьёзности? Кажется, им следовало назвать вас Ричардом, чтобы при угодном случае можно было ссылаться на Львиное сердце. – Проговорила, смешливо улыбаясь. Я не подстрекала, даже не пыталась, но если от моих слов и разило сарказмом, то исключительно добрым. Отвести взгляд, смущенно прикусив губу. Это прозвучит глупо, но: - Я могу называть вас Мэттью?
Взглянуть в твои глаза, улыбнувшись. Мне всегда говорили, что я каким-то чудодейственным образом умею располагать людей к себе. Зачастую я пользовалась этим в корыстных целях, но только не сейчас. Между нами был чистый лист, который мы заполняли каждым взглядом, усмешкой и словом. Мы плели свою историю из чистого воздуха и мне это нравилось. Не стоило претворяться, что мне хорошо, когда на душе и без того сияет солнце.
- Ваши родители не совершили глупости, назвав вас этим именем. Оно чудесно, почаще обращайте на это внимание. В конечном счете, я же не страдаю, что меня назвали в честь подружки Аладдина, только перефразировали несколько иначе.
Пожать плечами, мол, мне всё нипочём, и имя – не самая большая беда в жизни. Куда тяжелее справится с собственными демонами, сидящими в затворках сознания. Они часто вырываются наружу, зубоскалят, грызутся между собой. Ты можешь ощутить это, стоит отвлечься от нашей увеселительной беседы и вслушаться в тишину. Тишина кричит громче всех.  О безысходности, боли и отчаянии.
Я не пытаюсь обмануть себя. Просто мне нужна передышка.
Ступить вперед, сделав два осторожных шага по пути к предложенному стулу. Не показывать виду, держаться молодцом. Я научилась бороться с приступами боли, моя жизнь располагает к её постоянному присутствию, поэтому даже не пискнуть, забраться на стул и свесить ноги. Пожалеть, что сняла обувь – чёрные носки постепенно пропитываются кровью. Не заметно, но это не надолго. Мне придется попросить тебя о помощи, только дай мне немного времени. Дай насладиться нашим спокойствием.
- Мне нравятся такие дома – тёмные и таинственные. В них сотню раз рождались и столько же – умирали. Эти стены полны жизни, не стоит даже прислушиваться к тому, о чём щебечут соседи. Можно услышать все их ссоры, разделить с ними радость и самые горькие новости. Эти стены сближают нас с безымянными людьми. Ручаюсь, вы не знаете всех своих соседей поименно, особенно тех, кто меняется с каждым днём, снимая комнату для ночлега. Сегодня там может быть женщина с ребенком, завтра молодая пара, чуть погодя – шумная компания. Можно придумать сотни историй, записать их на бумагу и, возможно, когда-нибудь написать книгу про дом-с-тонкими-стенами. Если хорошенько постараться, может выйти бестселлер. Хотя книжные лавки и так полны всякого отребья. Люди променяли классику на вампиров и дамские романы в стиле Эрики Леонард. Никому не интересны дома. Даже архитекторы изучают их исключительно с профессиональной точки зрения. К сожалению, я одинока в своих суждениях.
Закончить, задумчиво глядя в окно. Жёлтые фонари приветливо мигают, дом мало-помалу затихает, и где-то сверху раздаются шаркающие шаги старушки. Я кусаю губу, ловя себя на мысли, что сказала слишком много, как для непрошеной гостьи. Но это не последняя моя оплошность. Когда-нибудь, я попрошу прощения за то, что ворвалась в твою жизнь, но сейчас произношу только:
- Спасибо.
За чай или твою доброту – не мне судить.

Отредактировано Jazmine Hawk (2015-01-18 01:57:23)

+1

6

А часы продолжали бить двенадцать. Не знаю, почему именно сейчас на меня это производило какое-то особое впечатление, но я не мог отказаться от ожидания того, что сейчас что-то должно случиться. Сколько веков уже люди придавали особое значение полночи, границе между старым и новым. Многие считают, что именно в этот переломный момент открываются врата, которые ведут в наш мир толпу нечисти. Другие считают полночь точкой отчета новой жизни, но пользоваться ей боятся.  А сколько сказок посветили четырем нулям на часах? Но почему-то, не в одной из них полночь не предвещала ничего хорошего: возвращение к чумазой работе, превращение в рабыню, потеря памяти. Всё, что хоть как-то было связано с негативом.
Постукивая пальцами по столу, я молча наблюдал за своей новой знакомой.. Каждое ее движение заставляло меня присматриваться в надежде увидеть ниточки, на которые была привязана эта марионетка. Слишком грубо? Возможно, но иного впечатления у меня не создавалось. Она была как поломанная кукла, слишком резкая, слишком беззащитная.
-Мэттью, так Мэттью. –на выдохе произношу я, слегка прокручиваясь на стуле. Всегда так делал, когда был смущен или не знал как продолжить диалог с тем или иным человеком. Я, конечно, не часто оказывался в таком положении, но судя по Джазмин – любое неправильное слово могло ее ранить. Ранимая. Точно, ранимая. Если бы мне предложили описать ее всего лишь одним словом, я бы посчитал, что это самое подходящее. –И раз уж на то пошло, то давай уберем это тривиальное и пафосное «Вы». Мы вроде бы на одном уровне. Не вижу смысла в этой официальности.
Сейчас мне было легко говорить подобные вещи, не стесняться перехода на личности. Надо мной не нависал чей-то суровый взгляд. Никто не желал видеть здесь достопочтенного сэра, никто не пытался сделать из меня принца Уэльского, и это развязывало мне руки. Жаль, что с них никак не сойдут следы от веревок, которые стягивали меня долгие годы. Рефлекторно поднимаю руку и внимательно разглядываю ее, пытаясь выследить след, которого физически там не могло быть. Но он же есть и я чувствую это!
Комната, с потолка которой свисал огромный самолет, снилась мне довольно-таки часто. А ты лежишь на кровати и смотришь, как он крутится от малейшего проникновения сквозняка. Просто лежишь и безотрывно смотришь на эту чертову фигурку, которую не раз хотелось сбить деревянной битой, хранившейся за шкафом. Сколько раз я хотел схватить ее и разбить ебало своим обидчикам. Сколько раз мне хотелось схватить ее и сбить этот самолет так, как дети на праздниках сбивают игрушку с конфетами. Но я был уверен, что взамен этому найдут сотни других, лишь бы я круглосуточно смотрел на свой мнимый смысл жизни. Я, кстати, все-таки окончил курсы вождения самолетов, но не из-за того, чтобы облизнуть кому-то задницу, а потому, что мне захотелось чего-то нового. Мне было совершенно все равно, из чего состоял этот самолет, кто его конструировал, хотя какая-то призрачная база и осталась в моей голове. Мне просто хотелось побороть страх перед высотой, который жил во мне с самого рождения. Получилось? Нет, я до сих пор боюсь, правда об этом никто не знает. Спустившись на землю я с диким криком и бьющимся сердцем объявил всем, что новая высота взята, что мои надпочечники выработали двойную порцию адреналина! Так и было, но всякий раз, когда я поднимался ввысь – вспоминал все молитвы, которые знал. Да даже те, которые не знал.
-Глупостей они совершили слишком много. –скорее для себя говорю я, не отрывая взгляда от своей руки. Голос быть тихим, почти переходил в шепот. Надеюсь, что девушка не предала никакого значения тому, что сейчас сорвалось из моих губ. –Пусть это будет тем случаем, когда сглупить им все-таки не удалось. –зажмуриваю глаза и слегка трясу головой, дабы разогнать образовавшиеся мысли.
Уэльс. 1997. Мне семнадцать лет и я чувствую себя полностью взрослым и независимым человеком. В моей руке диплом об окончании школы и масса жизненных перспектив, которые уже выстроились передо мной в очередь. В первом ряду зала сидят родители, на лицах которых сияет гордая улыбка. Я еще не говорил речь, которую подготовил для данного мероприятия. Собственно, поэтому они еще и улыбались. И вот я стою на все той же сцене и передо мной старый микрофон, который фонил при каждом неправильном движении. Мне слышать это было особенно болезненным.
-Так живите так, как хочется Вам! Идите по той дороге, которую вы сами для себя нашли! И не один человек на этом свете не в праве взять вас за руку и затянуть в болото, в котором обитает сам! Дерзайте! –окончательные слова моего маленького монолога, которые моментально сменили выражение лица отца. Я еще не знал тогда того, что ожидает меня дома и какой кол эти слова забили в его сердце. Но мне кажется, что появись я сейчас на пороге своего дома (что маловероятно случится), встреча произойдет именно с этих слов. А дом, в котором я родился он наигранно назовет болотом. И не раз и не два. Он снова даст мне по лицу своим дипломом, привяжет сюда политику и все сойдутся в полемике. А потом из-за меня пострадает вся семья и я стану центром вселенской ненависти. Блять. И после этого я еще зациклеваюсь на том, что мне не нравится произношение моего полного имени. Нет не подумайте, мое детство не было полностью окрашено темными красками, там было много ярких и запоминающихся моментов. Но как всем известно, о счастье люди могут говорить несколько минут, а вот свое несчастье они могут обсуждать совершенно бесконечно. На перебой. Хотя, я не был тем, кто любил жаловаться, искать помощи и поддержки. Но каждого может прорвать, как старую ржавую трубу.
-Эрика Леонард? –рассмеявшись говорю я. –Ты о том пореве, что так яростно воспевают современные подростки и брошенные сорокалетние женщины, мечтающие о жарком и грязном сексе? –снова смеюсь, вспоминая момент, когда впервые услышал комментарии к этому произведению.
Соседи? Я не знал ни одного из них. Нет, не из-за того, что я был необщительным и не из-за того, что тщеславие пригласило меня в свой дом. Просто я не видел смысла знакомиться с теми, кто был вынужден жить за одной стеной. Что это за мнимые обязательства?
-Стены здесь намного толще, чем можно показаться. –успокоившись говорю я. –И ты права, я не знаю ни одного своего соседа. Точнее не знал до этого момента. Приятно познакомиться Джазмин. – после этих слов протягиваю руку через стол в сторону незнакомки. –По крайней мере диких оргий, стонов и ругани из-за немытой посуды мне слышать не приходилось. Все же. Какие романы ты бы поставила на свой пьедестал? «Унесенные ветром», «Поющие в терновнике», «Ярмарка тщеславия»? Ну или что-то из Ремарка? –одобрительно хмыкаю, пытаясь поймать взгляд огромных кофейных глаз, обрамленными густыми ресницами. –Прости, я не особо силён в романах, поэтому мои знания в этом жанре не велики, но с звездами классики я более и менее знаком.
Истории? Поверь мне, я могу написать несколько книг, исходя только из своей жизни. Я могу назвать персонажа Сет, переселить его в Германию и лишить сестер, но это не помешает ему хоть как-то походить на меня. А потом родим Гарета и переселим его на юг Франции и лишим матери, акцентируя внимание на тиране отце. Хотя… все не так трагично, как я могу сейчас рассказать. Моя любовь к гиперболе непоколебима. Увы.
Ах да, не в одном из своих творений я не смог бы окрасить мать хоть оттенком серого. Черт, даже здесь упоминание этого поганого произведения, хотя по сути всего лишь словосочетание. Ну так вот, не смог бы. Я любил ее. Эта любовь вошла в меня с ее молоком и что бы не творилось в моей жизни, я буду продолжать любить ее. Будь я пьяным, забытым. Будь я на концерте перед толпой кричащих людей или в тихом баре на окраине Сакраменто. Будь я в Аргентине, Бразилии или Испании. Ничего парадоксального? Не спорю, но разве это не то, чем я могу гордиться?
-Прости за такой нескромный вопрос. Но…- обхватываю горячую кружку и смотрю в свое искаженное отражение. –Что сподвигло спуститься сюда в такое время суток и ждать меня здесь? Нет, ты не подумай, я вовсе не против, просто жизнь Дойла мне теперь тоже не безразлична, а знать его биографию и биографию его немного странной хозяйки немного хочется.
Она появилась в моей жизни так внезапно, и, наверняка, не просто так, так почему я не могу открыть хотя бы несколько ее маленьких тайн, которыми буквально кишит ее душа. Я уверен в этом. Я это вижу.

+2

7

Я должна была промолчать. Не задевать эту тему, ведь с первых слов было заметно, что тебе она не по нраву. Но иногда мне приходится говорить, чтобы не слышать шуршание у себя в голове. Мысли навязчиво просят вернуться в мотель, посмотреть ему в глаза и открыть рот, чтобы произнести донельзя противные «прости». Он никогда не прощает, всегда действует сумбурно, грубо, даже не по пьяни. Я знаю, что случится, вернись я сейчас в номер. Знаю, что это может быть последний разговор в моей жизни, и ты будешь единственным, кто проявил ко мне терпение за последние несколько лет. Мне хочется верить, что всё это ошибка. Что я не существую в этом мире, и ни в каком другом. Плод чьего-то воображения, принявший образ миниатюрной куклы. Мои глаза уже давно не источали тепла, даже слёзы и то позабылись. Я перестала чувствовать, хотя снаружи казалось иначе. Люди считали меня чересчур эмоциональной. Они часто говорили, что я ненормальная, переигрываю, строю драмы. Они крутили у виска и оценивали меня хмурым взглядом, который как будто бы говорил «Что за девка?» и мысленно недоумевали «Откуда она взялась?!». Я не знаю, откуда. Не знаю зачем. Хотя где-то глубоко еще можно откопать позабытые воспоминания из детства. Мать, достаточно заботливую, но сильную. Она любила своих детей, каждого до единого. Читала сказки перед сном, целовала в лоб и говорила «Сладких снов» с такой нежностью, на которую способны только матери. Она вкусно готовила, хотя так и не научилась выпекать. Она любила жирную пищу, но всегда была стройной и ухоженной. Ей не нужно было делать подтяжки или уродовать свое тело хирургическими операциями, потому что она принимала себя такой, какая она есть, и это лучилось у неё из глаз, эта красота и роскошь её души. Я помнила её и страх разочаровать. Помнила несколько из своих самых предвзятых глупостей, её глаза, печальнее неба в ноябре. Она была моим ангелом, хотя ей казалось наоборот. Она держала меня в реальности и всегда могла найти слова, чтобы я вернулась из своих грёз. Такой она запомнилась мне – оплотом семьи. Единственным человеком, на котором всё держалось. И теперь, находясь за тысячи миль от её заботливого плеча, я вынуждена искать утешения в других вещах. Душевные разговоры не всегда помогают, хотя я не прочь откинуться на мягкую спинку дивана и раскрыть тебе свою душу. Сложить руки в замок и уткнуться в потолок с треснувшей шпатлёвкой. Оттуда за мной будет наблюдать трудолюбивый паук, висящий верх тормашками. Его паутина легонько качнется от сквозняка, и он опасно дёрнется на струнке. Я буду рассказывать тебе о жизни, что тёмным пятном стоит у меня за плечами, а потом почувствую, как болезнь возвращается и закричу, увидев над собой не крохотное создание, а членистоногого монстра, размером с платяной шкаф. Я не смогу бросится наутёк, придавленная зверем, но буду пытаться, честно. Моё тело, будто не подвластное мне, начнет дёргаться, а голосовые связки лопнут от отчаяния. Я буду знать, что это всё иллюзия, обман моего больного рассудка, но именно в такие моменты мне не хватает того, кто объяснил бы очевидное. Не хочется просить тебя об этом. О таких вещах не спрашивают. Их либо делают, либо нет.  У меня не было друга, ближе, чем цветок, который я купила этим утром. Я легко схожусь с людьми и еще быстрее покидаю их, боясь, что они не поймут моего положения: когда ты обречен на статус ненормального, отличающегося от остальной блеклой массы стада, что принято называть обществом. В сущности, по миру ходят еще более чокнутые создания, нежели я. По крайней мере, я не вымещаю своей злости на других. Не ору, когда они этого не заслуживают. Хоть и способна на весьма глупые поступки. Но поверь мне, Мэттью, это только для того, чтобы разогнать кровь по жилам. Я не привыкла жить как все и моя болезнь научила меня одному неплохому манёвру – делать всё, чтобы каждый день был, словно начало новой жизни. Я не знаю, когда она закончится. Гадалка сулила мне двадцать пять лет, не больше. Еще одна – смерть от поезда, что не так странно, если вспомнить частоту, с которой я попадаю в неприятности. И если другие малолетки специально ищут их в ночных барах, пачке кокаина или бестолковой возне на кладбище около полуночи, то мне ничего не приходилось делать. Только подождать.
Это раздражало, знаешь? Как будто бы мое существование было сковано  в каком-то глубоком древнем проклятье. Будто кому-то нужно было доставить мне все эти хлопоты, наградить неизлечимой болезнью и с самого детства присвоить мне статус фрика – клеймом на шее, удавкой вокруг горла. Я могу всё усложнять и, несомненно, делаю многое для того, чтобы объяснить своё поведение, но иногда действительно кажется, что мир спятил, и я единственная, кто это видит. Как разрисованный клоун в бродячем цирке. Ты же не думаешь, что его улыбка настоящая? Как можно смеяться над людьми, которые падают? Где здесь мораль? Мир катится к чертям, мой милый друг. Это очень увлекательный аттракцион. И если ты еще не пробовал ехать в открытой кабинке со старыми рваными ремнями безопасности, то самое время начать. Я уверена, что ты повидал на своём пути достаточно бед, поддавался сладострастным порокам и забивал неосторожных обидчиков до полусмерти. В этом нет ничего страшного. Жизнь поощряет к приобретению в свою карму нескольких грешков. Она полнится искушениями. Я не была бы здесь, если бы однажды не пошла наперекор здравому рассудку. Но так поступает молодая кровь, верно? Она требует самоопределения, быстро теряет голову и падкая на запретный плод. Я согрешила перед собой только лишь в одном – когда самолично начала загонять себя в могилу. И я не знаю, сколько мне осталось. Хочется верить, что это случится не сегодня. Не хотелось бы огорчать тебя самым бездарным способом. Хотя знаешь, у тебя подходящая атмосфера для последней исповеди.
Становится смешно и горько. Внутри что-то сжимается в комок. Ощущение, как будто кто-то хорошенько треснул и без того истерзанную душу. Со всего размаха, сильно, со зловещим оскалом на губах. Он подбирает её за волосы и кричит «Ты еще жива?!», как будто хочет услышать что-то в ответ, но ей удается только выдохнуть, сплевывая кровь на его ботинки. Это моя благодарность тебе, Домналл О’Салливан, мой чёртов поклон. Я жива.
Твой смех отвлекает от грузных мыслей. Я усмехаюсь, поднимая глаза от чашки, и вижу протянутую ладонь. Люди так проявляют своё внимание, сострадание или просто мимолетное уважение. У меня же этот жест имел все шансы быть воспринятым, как угроза. Но к счастью ты быстро развеял мою паранойю своей доброжелательной улыбкой. Не знаю, как на кого, а на меня она действовала крайне благоприятным образом. Хотелось улыбаться тебе в ответ. Вести себя глупо, вызывая её у тебя на лице. Вспоминать старые шутки, травить байки, вместе пить и веселиться, как это делают нормальные адекватные люди, но не ручаюсь, что у меня получится не привлекать к себе лишнего внимания.  Если отрываться, то на полную. Иначе в чём смысл?
Приятно, знать такого человека, как ты. Хотя я была уверенна, что случилось это еще задолго до сегодняшнего дня. Это как чувство дежавю, ты можешь видеть человека впервые в жизни, но внутри что-то будет подсказывать обратное. Хотя в моем случае всё сходилось к тому, что эта встреча была неизбежной. Казалось, ты тот человек, который поймет истерзанную душу, не станет прогонять незнакомку с цветком, застывшую у порога. Говорят, дом – это крепость. Если ты кого-то впускаешь в свой дом, ты впускаешь его в свою жизнь. Это казалось важным. В одну секунду перешагнуть порог и стать частью твоей жизни. Я была уверенна, что не задержусь в ней надолго, но хотелось верить, что наше общение не закончится в эту же секунду. Только не сейчас.
- Жизнь Джазмин Хоук: взлёты и падения. – Пробормотала я название своей автобиографии, шутливо улыбнувшись. – Извини, не могу выделять какой-то определенный роман.  В каждом есть своя изюминка, истина, фишка. А моя жизнь – единственное, что может с ними посоперничать, особенно относительно драмы.
Я не преувеличивала, но и не набивала себе цену. Наверное, просто боль в теле дала о себе знать. Это как протяжное, скользкое ощущение подкатывающей слабости. Ты всё ещё стоишь на ногах, но в любую секунду можешь сломаться и упасть. Как фарфоровая кукла, разбиться на сотни кусочков, без всякой надежды быть однажды заново собранной. Боль – плохая тема для разговора. Моя жизнь переполнена ею. Она сочится из каждого угла темной комнаты с приспущенными шторами. Застыла эхом в стенах. Тебе не нужно даже переступать порог, чтобы услышать её вопли. Иногда я не узнавала своего голоса. Человек не способен так кричать. Только зверь способен.
Я надеялась, что этот момент никогда не настанет, но ты произносишь вопрос, заставивший меня слегка отшатнуться назад. Как будто обухом по голове: «Кто ты?». Я не готова. Пальцы на руках покрылись мелкой дрожью, взгляд отвести в сторону. Ты не должен видеть меня такой. Еще рано! Пятками почувствовать липкую влагу. Первая капля просочилась сквозь тонкую ткань. Я была готова поклясться, что услышала, как она разбивается о холодный пол. Кровь и пыль смешались в причудливом танце. Мне пора.
- Прошу меня извинить, - быстро произнести, как будто куда-то спешу. На деле же мне некуда было идти. Это единственное место, где я могла чувствовать себя в безопасности.
Соскочить со стула, позабыв о ранении. Ноги подкосились, схватиться за стол, сгребая ногтями деревянные стружки. Больно. Чуть не упасть, но удержать равновесие. Сейчас самое главное – не делать глупостей. Как я выгляжу со стороны? Наверное, очень обеспокоенно.
Попытаться сделать два шага, но удается только один. Я застываю на секунду, словно каменное изваяние. Глаза расширяются. Он здесь. Болезнь знает о моих страхах, она рисует передо мной самый худший из них – тот, с которым я делю постель. Кладёт в его руку нож и шепчет на ухо «сделай это». Я пытаюсь сделать шаг назад, но падаю, почувствовав боль в животе. Руками накрываю рану, которой не существует. Чуть ниже сердца – он промахнулся, или сделал это специально, не знаю. Падение растягивается на минуты. Предметы вокруг увеличиваются в размерах, становятся массивными, грозными и неповоротливыми. Дойл смотрит на меня с угрозой, едва не падает с холодильника. Если это случится, он раздавит меня в щепки. Я становлюсь слишком крохотной, меньше чем лилипуты или полевая мышь. Моё падение кажется бесконечным. Инстинктивно закрываю глаза. Ты не должен видеть мои слёзы. Я падаю на лопатки, потом всем телом. Внутри что-то ломается. Наверное, моя репутация.
- Прости меня. – Шептать, содрогаясь всем телом. – Прости за это.
Перевернуться на бок, сворачиваясь калачиком. Скоро это пройдет. Оно не может длиться вечность.

+1

8

Со всей силы сталкиваю стоящий передо мной стол  так, что все, что стояло на нем вдребезги разбивается о каменный пол. Звук бьющегося стекла, ударяющегося об пол метала сливается с моим яростным криком. Срываю со стены фото, увековеченное в деревянную рамку, и разбиваю его об стену. Мне хотелось поджечь это несчастное изображение. Хотелось, чтобы огонь унес все воспоминания, которое оно в себе хранило. А она молча стояла возле окна, вцепившись в подоконник длинными бледными пальцами. В ее глазах просматривался неприкрытый ужас, но меня это даже заводило. Я продолжал крушить все, что попадалось мне под руки, я не стеснялся выражений и действий. Мне было не жаль. Ничего не жаль. Кровь в моих венах заменилась огнем, который вот-вот был готов вырваться наружу и уничтожить все. Спалить до тла. Даже меня. Даже ее. Ее и без того тонки губы сжимаются в одну черту, а по щекам медленно стекают слезы. А я был в ярости. Меня это уже не трогало. Подлетаю к ней и хватаю ее за плечи, а она цепляется в меня так, будто бы я был ее последней надеждой на что-то. Не могу. Я так больше не могу. Просто отпускаю ее и молча ухожу, захлопнув за собой дверь. Это противное скрипящее звучание до сих пор слышится мне во снах. Так я впервые понял, что мое терпение не безгранично. Так я открыл для себя новый мир. Мир, где не нужно держать себя в руках. Мир, где главенствуют эмоции. Мир, где пахло свободой. И тогда я понял, что чувствую себя лучше, когда теряю контроль над собой. Тогда мне открылась моя греховная сторона. Гнев обуздал меня, как безвольную лошадь, а я тащил его на протяжении всей своей жизни, добровольно оставляя кровавые следы на своей спине.  С того самого вечера, когда я шел по одинокой тихой улицы, с того самого часа я понял, что старому Мэтту уже не выжить. И с каждым моим вздохом я чувствовал, как во мне что-то умирало. С каждым моим новым шагом что-то тлело внутри меня. Тлело до того момента, когда последние кубы дыма не растворились в воздухе навеки. Время войны. Время выбивать все двери и разбивать окна, сносить стены и не останавливаться до тех пор, пока все не будет разрушено. И повинуясь этому, я сделал первое разрушение в своей жизни – я разбил сердце той, которая меня любила. И если сейчас, спустя годы меня чувствовала вина, то тогда я чувствовал, что все сделал правильно. Тогда я собой гордился.
А потом я пошел в разнос. Я не видел перед собой никого. Все авторитеты в один момент умерли. Инстинкт самосохранения был забыт за ненужностью. Я был готов на все. Эти новые чувства они вскружили мне голову. Эта манящая свобода была единственной целью в моей жизни и я поклялся себе ее достичь даже если мне придется пройти по головам. И я пошел, вот только «подстилку», как оказалось сейчас, я выбрал себе не совсем удачную. Новая черта характера, которую долгие годы пытались держать в смирении, скрывать от меня и окружающих взяла свое в один миг и уже больше никогда меня не покинет. Мне хватит одной искры, чтобы я устроил вселенский пожар. Мне хватит одного неправильного слова, чтобы вы увидели меня таким, каким никогда не хотели бы увидеть.
Ставлю руку на стол и кладу голову себе на ладонь, с интересом наблюдая за девушкой, сидевшей напротив. Драма? Я бы мог возмутиться, указывая на ее возраст. Она же совсем молоденькая. Я бы мог рассмеяться и списать все это на максимализм, но почему-то глядя в эти глазища, да-да, именно глазища, я понял, что именно в этой шутке есть огромнейшая доли истины. Взгляд медленно переводится на ее покрасневшие руки, свежие ссадины и истомы. Выглядело жалко. И я бы мог спросить у нее, кто сделал с ней такое. Я бы мог предложить помощь, но чувствовал, что получу отказ или порцию отменной лжи, которая была заготовлена у нее для подобных случаев. Полностью продуманная, без всякого изъяна, без единой погрешности. Все четко. От и до. Но эти чувства, Боже… Я встречал много людей, моя телефонная книжка была переполнена номерами разных личностей, но такую, как она я видел впервые. Она была какой-то ненастоящей. Девочкой, которая явилась из какого-то выдуманного мира. Туманной, призрачной. Любое дуновение ветра могло развеять ее, оставив лишь воспоминания, которые не будут давать покоя. Таких как она рисуют в сюрреалистических картина. Таких, как она делают героинями безумных произведений, которые пишут люди с пострадавшей психикой. Таких, как она боятся показывать обычным людям, дабы не испугать ни их, ни ее. А она же, повторюсь, ранимая. Девочка с глазами оленя, который видит перед собой охотника, держащего ружье на прицеле. Последний взгляд, последние мысли, последний вздох и пуля несется прямо в голову. Жуткий выстрел –последнее, что приходится слышать. Кто был ее охотником? Кто был ее надзирателем? Не важно. Мне не важно.
Внезапно она вскакивает с места и ее лицо искажается будто бы от боли. Ее движения были на столько неожиданными, что все, что я мог сделать –остаться зрителем. Что за спонтанная спешка, что ее так напугало? Вопросы крутились в моей голове, создавая своеобразное торнадо, и оно захватывало каждую песчинку, которую могло бы утянуть за собой. Падение Джазмин было для меня и вовсе чем-то обескураживающем. Подумать только, я знал эту девчонку каких-то несколько жалких минут, а она уже успела перевернуть моё сознание. Одним своим появлением на моем пороге оно развеяла все впечатления о проведенном вечере и начала мой день так, как захотела она. Черти что! Сердце бешено заколотилось, глаза расширились, руки стали каким-то тяжелыми.
Сорвавшись с места, я подлетаю к лежащей на полу девушке и хватаю ее на руки. Прошло всего несколько секунд, а ты уже лежишь на диване в моей гостиной совсем как неживая. Держишь меня в напряжении. Я вроде бы слышу, как обрываются натянутые нервы. Так же звонко, как струны рвутся на гитаре. Так же болезненно, когда удар приходится по пальцам.
-Джазмин! – голос срывается на крик. –Эй, Джазмин! Очнись! –все еще держит меня в страхе. Эта крупная дрожь, владеющая ее телом, загоняет меня в угол. В такие моменты чувствуешь себя ребенком, беспомощный и абсолютно бесполезный. –Ну же, Джазмин! –похолодевшими ладонями шлепаю ее по щекам, надеясь, что это поможет. Ну помогай же, помогай! Теряется контроль, еще совсем чуть-чуть и мне сорвет башню. Нет, Мэтт, ты не должен, держи себя в руках. –Джазмин! – я был готов повторять это имя миллионы раз, но сейчас мне казалось, что я произнес его гораздо чаще. -Вернись.

+2

9

Не чувствовать связи с реальностью, как будто бы кто-то перерубил все хлипкие нити, что держали меня в квартире с толстыми стенами. Я слышала голоса. Их было слишком много, как если бы шла по шумной многолюдной улице в самый пик дня. На лбу появилась испарина. Становилось жарче. Мысли путались в клубок, неумело вертелись, заворачиваясь еще больше, спотыкались и толкали друг друга. Я слышала слишком много слов, чтобы разобраться что к чему. Они говорили о погоде, сегодня пятнадцатое декабря, на улице без осадков, температура уменьшится на два градуса, станет холоднее, не забывайте дома перчатки. Если не они, то что согреет? Дыхание было холодным. Я даже не чувствовала его, хотя моя грудь едва заметно вздымалась. Глядя со стороны можно было бы подумать, что это всего лишь импульсы от дрожи, покрывающей всё тело. Так не должно быть. Моя болезнь не приводит к подобным припадкам, я читала записи врачей. Они утверждают, что с каждым днём количество приступов должно уменьшаться. Они говорили красноречиво и ссылались на имена, которые ничего для меня не значили. Русский психоаналитик, немецкий, английский, - мне без разницы их заслуги и грамоты. Они должны были вернуть меня к реальности, а на деле же упрятали еще дальше. Они ставили опыты. Давали таблетки, говорили – это поможет. Гладили по голове, слишком невесомо и нежно, как если бы утешали собственное дитя, боясь затронуть его чувства. Я верила им, первые два раза. Потом почувствовала, как тело выворачивает наизнанку, меня крутило, как прокаженную. Едва на потолок не лезла от боли в суставах. Болезнь не собиралась сдаваться. Она вцепилась в меня острыми когтями, ошметками вырывая каждую внутренность, чтобы потом заменить на свои собственные. Она распотрошила меня и только тогда затихла, устроившись в глубине сознания. Она знала, что должна залечь на дно, дать мне уверенность в том, что я здорова, чтобы после этого снова вернуться в мою жизнь – громко и триумфально, как она делала это сейчас.
Зрачки в норме, сердцебиение – на удивление тоже. Только дрожь по телу и едва заметное дыхание. Она любила играться в такие игры. Доводить людей до беспамятства. Что ты сделаешь, держа в руках чью-то жизнь? Трепетную и хрупкую, словно бабочку, по своей глупости залетевшую на яркий огонёк. Тебе достаточно одного неосторожного движения, чтобы раздавить её. Просто сожми ладонь в кулак, можно даже не до конца – ей будет этого достаточно. Крылья сомнутся, тельце согнется. Не будет хруста, только лёгкое дуновение внутри твоей ладони – последний взмах, отчаянный, молящий о пощаде. Бабочки – очень хрупкие создания. Моя жизнь была похожа на мотылька – некрасивого, ночного, мохнатого. Маленькие девочки пищат, когда к ним в комнату залетает это уродливое создание. Ведь он не махаон, у него нет ярких крыльев и вычурного узора. Всё, чем он может похвастаться – это своим совершенным уродством. Жизнь не отличалась от этого мотылька. Она была такой же безнадёжной и хрупкой. Меня могли раздавить в любой момент, но как бы я сама не шла на рожон, ветер подхватывал мои крылья и нёс прочь. Он часто бил по лицу и говорил о моей никчёмности. Кричал мне «чёртова сука», крутил пальцем у виска, кормил белым порошком. Ветер имел переменчивое настроение, он любил ломать мои крылья, но никогда – до конца. Ему доставляло удовольствия наблюдать за тем, как мотылёк сделает две неосторожные попытки взлететь, а затем рухнет на землю. В тех многочисленных случаях жизнь для меня прекращалась на несколько суток. Замкнутая в стеклянной банке с плотной крышкой. Сейчас же я была свободна.
Мне казалось, что тела не существует, а сама я превратилась в песчинку. Если бы ты прикоснулся ко мне, я бы не почувствовала. Даже если бы ударил, пнул или сделал что угодно с моим телом – его не существовало. Я была лёгкой и воздушной. Воздух заботливо подхватывает искалеченное тело, невесомо даже. Он поднимает меня вверх, и я не чувствую преград. Это было увлекательное чувство, путешествия по мягкому эфиру. Я не видела своих рук, ног и не чувствовала, как моргаю ресницами, но чётко осознавала, что всё ещё жива. Жизнь не будет ко мне благосклонна, она не отпустит меня, ничего не потребовав взамен. Проходной пункт – плата Харону, болью и отчаянием – это всё, чем я располагала, этих богатств было у меня в переизбытке. Но ещё рано, слишком рано для того, чтобы я покинула своё бренное тело, оставив на тебе груз ответственности. Какой эгоизм, взвалить на тебя это бремя! Ведь я пришла к тебе не для этого. Мне просто нужна была безопасность. И то, что ты находился сейчас рядом, служило подтверждением тому, что я её нашла.
Смена полюсов. Упасть. Вложиться в секунду, даже быстрее. Как будто кто-то перевернул песочные часы, и меня воронкой засосало в совершенно другую реальность. За мгновение до погружения схватить воздух губами, это всё, что я могла делать сейчас – дышать, и попытаться не задохнуться. Лёгкие забиваются песком, закупоривают бронхи и наглухо закрывают трохею. Пальцы хватаются за горло, раздирая кожу ногтями. Я кричу, слыша в ответ свой же сдавленный вопль. Мне больно, страшно и я чувствую, как песчинки сухой ордой поднимаются вверх  по голосовой складке. Ногти ломаются о кости, кровь смешивается с песком, и в этот момент я исчезаю, перестаю существовать ровно до того момента, когда солнце просыпается на востоке, и весь пляж шипит под его жаркими лучами.
Сан-Диего. Сегодня июль, пятое число. Мне восемь лет и мы с семьей выбрались на пляж, за исключением отца. Он был весь в работе и редко когда уделял нам внимание. Его больше интересовали финансовые пирамиды, шуршание купюр в бумажнике и наличие крупной суммы в банке. Все семейные праздники он проводил в своем кабинете. Иногда мне казалось, что он не любит нас. Просто потому, что мы слишком нерадивые для него – глупые детишки, ничего не смыслящие в жизни. Такими мы были для него в восемь лет, такими остались и сейчас. Впрочем, первенцам всё же удалось заслужить его кивка – сухого, но похвального. Он редко проявлял свои чувства, поэтому каждый его взгляд и неуловимый жест был для нас своего рода – одобрением. На моей памяти, сдержанный кивок был самым чувственным из всего, что он мог нам предложить. В основном откупался деньгами. Раньше игрушками, как повзрослели – стали требовать дорогие подарки. Он не баловал нас, но и не скупился. Во всём знал золотую середину, поэтому мы не щеголяли с бриллиантовыми брекетами, зато были одни из первых, кто имел в классе iphone. Его политика была безупречна. Он снабжал нас всем необходимым, но если нам хотелось большего – велел искать работу. Так уж повелось, что мы всегда были недовольны своим положением. Кто-то поднимался выше, а кому-то хватило глупости упасть в самые низы.
Пятое июля обведено на календаре красным маркером – день рождение младшей сестры. Нашей любимицы. Признаться, иногда я завидовала ей. Мне хотелось того внимания, что она получала от матери, братьев и даже бесстрастного отца. Она была ребёнком, чертовски напоминающим гнома. Маленькая, пухлая, с круглыми ручками и ножками, и этим вечным румянцем на лице. Она была достаточно милой, но я всегда считала её уродливой и не раз пела ей страшные песенки, услышанные во дворе от соседских мальчишек. Я любила её, ты не подумай. Она была и моей любимицей тоже. Не смотря на всю ревность, что я испытывала, мне хватало ума вести себя с ней обходительно и под конец извиняться, после каждой своей проказы. Я гладила её по светлой голове и шептала «прости», как будто наперед извиняясь за что-то ужасное. Она пошла внешностью в отца. И когда подросла, чтобы суметь встать на ноги и побежать, она показалась мне самым чудным ребенком, из всех, что я когда-либо видела. Светлые кудри, пронзительные голубые глаза, улыбка с молочными зубками – широкая и такая счастливая. Мне казалось, этого ребенка ничего не сможет сломать. Она была наглядным подтверждением тому, что жизнь на земле – это не чья-то злая шутка. Что, встретив её на улице, через пятнадцать лет, ты увидишь красивую, стройную девочку, которая порхает по земле, будто фея. Глянешь в глаза и влюбишься, посмотришь вслед и попытаешься догнать. А когда одёрнешь, она не вскрикнет, не пнет тебя в колено, даже не попытается как-то проявить свою агрессию. Она просто улыбнется тебе, озаряя всё вокруг, проникая своим светом в каждый уголок души и каждую гнилую щель, что ты пытаешься прикрыть внутри сознания. Она станет твоим персональным солнцем. Нереальным, прекрасным и сказочным. Её губы почти всегда улыбаются, а глаза даже в те редкие моменты, когда она хмурится, не теряют своей ясности. Её душа – это утро пятого июля. Песчаный пляж, горячо царапающий кожу. Свежий бриз. Мягкость океана. Морская звезда, лениво развалившаяся на мокром песке.  Детский смех, маленькие ножки, шлёпающие по водице. Её душа – это оазис в пустыне. Добросердечная и благодушная. Она никогда не откажет в помощи, даже если не просить, всегда придёт на выручку, обнимет, но ничего не скажет. Она часто так делала, когда во мне пробудилась болезнь. Прибегала ко мне, услышав сквозь ночь мои вопли, лезла на высокую кровать и настойчиво сковывала в объятиях. Я была больше неё, но она честно пыталась. И засыпала сверху, лёжа у меня на животе. Как маленький котёнок, смешно посапывала и морщила носик. Она была лучшим из того, что я потеряла в своей жизни. Как я могла? Почему забыла о ней? Не отсылала открыток на праздники. Не писала письма. Не звонила, чтобы услышать её ангельский голосок, и это её картавое «Джесси».
Мне горько, Мэтт. Я вижу ту, кем была когда-то. Такую же чокнутую, но более весёлую и жизнерадостную. Я вижу, что имела, но ни на йоту этого не ценила. Променяла на грязные стены в мотеле Сакраменто, три года в дурке, опыты и унижения, белый порошок с ножа, синяки и гематому. Если признаться, что мне нужна помощь, то сейчас самое время.
- Мэттью
Почему твоё имя первое, к которому хочется обращаться? Когда вокруг ни души и только блеклые воспоминания скользят перед глазами, то приближаясь, то отдаляясь. Будто я сам себе режиссер, что руководит «Камера, мотор!», но не может отмотать назад, чтобы снова и снова прожить счастливые мгновения из забытого детства. 
Я чувствую, как слезятся глаза, но воспоминания не теряют своей четкости. Слеза скатывается по щеке, падая на горячий песок. Я не готова их отпустить, только не сейчас.
- Что мне сказать, если они меня увидят? – Тихо прошептать, неотрывно глядя на резвящихся детей. – Я не писала писем больше трёх лет. Вдруг, и они обо мне забыли?
Твоё присутствие рядом казалось теперь чем-то естественным. Это не могло быть сном, во снах такого не бывает. Но ты был рядом. Я чувствовала это, хотя и не оборачивалась. Наверное, просто боялась осознать, что ошибаюсь в своих догадках.

0

10

Нет игры. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Through the Night