Вверх Вниз
+14°C дождь
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
Лисса. Мелисса Райдер. Имя мягко фонтанирующее звуками...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » seems like it's been forever.


seems like it's been forever.

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://funkyimg.com/i/UjFp.gif

http://funkyimg.com/i/UjFq.gif

http://funkyimg.com/i/UjFn.gif

http://funkyimg.com/i/UjFo.gif

да, у меня нет подходящих гифок, поэтому Город)

Участники: Jack O'Reilly & Errol Shinoda
Место: Бостон, Чарльзтаун.
Время: 4.3.2006.
О флештайме:
- I don't belive that I see you alive! After Iraq...
- So am I. I don't belive, that you are still alive! After your marriage...
- Oh, shut up. Asshole.
- I'm so glad to see you, bro)

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-06-02 07:53:39)

+2

2

Ты возвращаешься в начале марта. Ты возвращаешься в гордом одиночестве, пешком пересекая чарльзтаунский мост, с методичной безжалостностью разбиваешь водную гладь редких луж, стянутых тонкой ледяной кромкой. Шаг – и стеклышко льда лопается под давлением грубого армейского ботинка. Еще шаг – холодные капли оседают на рифленой подошве, смачивая застрявшие в ней камушки иракской пустыни. Ты кажешься себе чужеродным, неуместной картинкой, криво и безжалостно вырванной из какого-то другого снимка и неумело посаженной на клей посреди этой промозглой бостонской весны. Камуфляж песочных оттенков, запыленные берцы, вещмешок за плечом – даже без лишнего пафоса чертовой парадной формы. Ты не можешь переодеться в гражданку, потому что у тебя ее попросту нет, да и не хочешь – слишком сложно ощутить себя где-то вне того мира, в котором жил и выживал на протяжении семи лет, даже если контраст кажется отвратительным. Семь лет? Блядство, а. Гребаных семь лет.

Ты покидал Город истеричным подростком-наркоманом, чтобы вернуться повзрослевшим, серьезным и безнадежно изломанным убийцей. Ты слишком изменился, хотя и не собираешься это признать. Даже не ощущаешь – новые привычки, второе «я» слишком прочно въелись в подкорку, проникли в кровь, чтобы казаться чужеродными. Буквы устава, принципы «живи так, или сдохнешь» впитались в кожу, словно чернила татуировок, в изобилии украшающие твое тело, и причудливо перемешались с правилами полустертой из памяти жизни. Помнишь ли, каким был? Помнишь ли, каким был Город?

Знаешь, что родной район уже давно стал другим, было бы странно ожидать чего-то иного за семь лет, когда прогресс не стоит на месте вместе с ценами на недвижимость и наглостью чертовых яппи. Знаешь, но не собираешься менять своего отношения – Чарльзтаун заменил тебе семью, был и остается единственной родиной, и, даже почти осознавая, что от прежней жизни могло остаться совсем немного, ты не в состоянии что-то поменять в собственных ощущениях. Город зовет тебя. Поэтому ты упрямо меряешь новый, недавно положенный асфальт шагами, лишь на несколько мгновений замирая у спуска с моста, и машинально втягиваешь носом холодный воздух. Знакомо, до дрожи знакомо пахнет грязной весной, гарью и речной водой – здравствуй, мама, вот я и дома! Можно было взять такси или озаботиться какой-нибудь служебной машиной, положенной по ранению, тебе даже предлагали, но ты только послал их всех нахер. Много они понимают, верно? Тебе хочется, чтобы Город посмотрел на тебя такого. Чтобы узнал и принял назад, как своего сына. Хочется, чтобы это действительно было возвращением домой, словно боишься оказаться не принятым. Никому не нужным и здесь.

Идеальный солдат, да? Ты действительно можешь считаться воплощенным идеалом морского пехотинца: безжалостный, не боящийся смерти, безупречно меткий и абсолютно беспринципный убийца на службе у демократического, блять, государства. К тому же, сирота, холостой и не обремененный детьми – самое потрясающее из возможных сочетание для боевой единицы. Настолько потрясающее, чтобы выкинуть тебя, как поломанную игрушку, едва только появился крохотный изъян.
Вдох. Выдох.
Ты стараешься об этом не думать, по крайней мере, сейчас и на трезвую голову. Успеется. Будет время привыкнуть, потому что другого варианта просто нет: или ты смиришься, или сдохнешь от осознания собственной ненужности. Выбирай.

Поправляешь мешок на плече и сворачиваешь с моста на Парк-стрит, а оттуда к Банкер-Хилл, и про себя только удивляешься тому, какими чистыми и вылизанными стали привычные с детства кварталы. Близость к Бостону сказывается слишком сильно: цветы в кадках, подстриженные кусты, припаркованные у обочины автомобили Mini Cooper – все это началось еще до твоей службы, но теперь, кажется, приобрело ужасающие масштабы. Ты ждал, конечно, был морально готов, но… На Хай-стрит взгляд цепляется за знакомый бар, и обветренные губы сами растягиваются в улыбку: значит, старик Гэри еще держится, а через пару кварталов с радостью обнаруживаешь маленький магазинчик и цветочный ларек с наклеенными на стекла изображениями клевера. Не все так плохо, да? Свои люди в Городе останутся всегда, и даже гребаные семь лет (немного меньше, по факту, но это неважно) не смогут это изменить.

Незнакомые лица смотрят на тебя, какие-то девоньки в офисных костюмах, покупающие кофе в забегаловке на углу Зеленой улицы, зализанные клерки, никогда не видевшие того, что видел ты, настороженно провожают тебя взглядами, словно боятся, что твое появление означает начало военных действий. Ха. Возможно, они и правы, ты еще покажешь Городу, чему тебя научила гребаная морская пехота и как удачно можно применить эти навыки. Ты еще приспособишься в новом старом мире, и эти уебки еще будут тебя бояться, потому что ты можешь внушать ужас. Кривишь губы в издевательски-безумной улыбке, провожая взглядом какую-то явно неместную цыпочку и прицокиваешь языком. Не потому, что тебе есть дело до ее прелестей – это может подождать, но потому, что слишком нравится, как она испуганно вздрагивает и ускоряет шаг. Пусть бежит, малышка. Ты сворачиваешь в Городские трущобы, на родную Жемчужную, и сердце против воли пропускает удар. Почти дома.

О’Брайаны, Мерфи, МакРеи, Конноры, МакМилланы… Скользишь по знакомым домам взглядом и радуешься, что Горожане все еще окружают тебя, как в старые добрые. Те же дома довоенной постройки, те же покосившиеся крылечки и изрисованные граффити заборы, и, вон, окно на втором этаже дома Коллинзов так и осталось разбитым – ты лично выбил его футбольным мячом в девяносто четвертом, за что нехило огреб от главы их семейства. Слегка пинаешь горку нерастаявшего снега, укрытого в тени узкой улочки, и грязные ледяные осколки разлетаются в стороны сверкающим фонтаном. Ты почти забыл, как выглядит снег, и рад об этом вспомнить. Ты вообще рад всему, и с каждым шагом сердце в груди начинает колотиться все быстрее, хотя прекрасно знаешь, что дома (блять, какое чертовски странное слово!) никто не ждет.

- Хэй! О’Рейли, ты, что ли? – знакомый голос окликает тебя, когда уже добираешься до двухэтажного дома и успеваешь заметить, что вставлены новые окна, а крыльцо, похоже, покрашено всего года полтора назад, - Бля, кого я вижу!
Оборачиваешься и мгновенно расплываешься в улыбке, в два шага пересекая улочку – стоящий у своей двери Фрэнк с готовностью и искренней теплотой пожимает тебе руку, хлопая по спине так, что сбивается дыхание.
- Ты как, насовсем? – Фрэнки старше тебя лет на десять и отмотал уже два срока, но ты не чувствуешь между вами большой разницы – коренные Горожане остаются одной семьей вне зависимости от обстоятельств, - Брат твой со своей кралей и мелким на Гарвард-стрит перебрался, знаешь?
- Насовсем, - не обращаешь внимания на то, какой горечью отдают эти слова, и киваешь, - Да знаю, бля. Странно, что сразу не в Даунтаун.
Фрэнки смеется, и звук похож на скрип несмазанных ставень.
- Да, бля, с нее бы сталось. Истеричная баба, типичная, блять, Южанка, пальцы гнет на пустом месте и базар не фильтрует! И как он ее ваще выносит?
- Не ебу, - издаешь короткий смешок и снова перехватываешь его татуированную ладонь, - Лады, бывай.
- Бывай. Бери брата и тащи в бар вечером, все за счет заведения! Бля буду, мужики!

Возвращаешься к дому, наклоняешься и выуживаешь из-под крыльца ключ – семь лет не изменили вашей договоренности с Эрром, и попасть домой можешь так же, как и прежде, несмотря на то, что дверь новая, а ты, в общем, почти совсем отвык от того, чтобы считать это место своей берлогой. Коридор встречает тишиной, легкой затхлостью, какой-то тумбой в углу и обоями в мелкий цветочек. Окидываешь помещение взглядом, тихо материшься сквозь зубы и проходишь вперед, наплевав на то, что берцы оставляют на линолеуме грязные подтеки. Брат говорил тебе, что сделал ремонт, но знать и видеть все своими глазами – слишком разные вещи. Мебели почти нет: старое выкинуто, а новое увезено на съемную квартиру истеричной женушкой Эррола, но ты неприхотлив, тебе хватит дивана, маленького кухонного стола и пары стульев. Бросаешь вещмешок на пол в коридоре и взбираешься по лестнице на второй этаж, почти спотыкаясь на последней ступени от резкой, тянущей боли в поврежденном бедре. Останавливаешься, опираясь на перила, переводишь дух – проходит минуты две, прежде чем фантомная (идиотский врачебный термин, уже набивший оскомину) боль отступает, и ты продолжаешь движение. Ничего. Ты веришь, что эта херня пройдет, стоит немного отвлечься и отлежаться. Город вылечит тебя, и даже гребаные кошмары пропадут. Ты веришь в это.

На то, чтобы осмотреть дом, уходит минуты полторы; ощущение пустоты кажется слишком острым, но ты давно знал, что здесь никто не живет, и не питал никаких иллюзий. После войны их вообще чертовски странно питать, но это и неважно – заставляешь себя не чувствовать какую-то странную обиду, и хлопаешь дверью, снова оказываясь на улице. У брата своя жизнь, у брата семья и даже чертов ребенок. Брат даже не в курсе, что ты вернулся в Город, иначе бы он наверняка устроил тебе нормальную встречу, но тебе не хочется пафоса и громких фраз – ты просто хочешь его увидеть. Сначала его, а потом уже Уэйна, потом остальных, потом бар, травка и недельный запой. Все это потом, а сейчас ты снова шагаешь по Жемчужной, чтобы потом свернуть на Мейн-стрит и оттуда к более богатым кварталам. Не ищешь, во что переодеться, даже не делаешь попыток слиться с окружающим тебя Городом – выделяешься горделиво и демонстративно, особенно здесь, на фоне чистеньких кирпичных домов и фонарных столбов. Наверное, Эрру круто жить в таком доме, да? Чувствовать себя успешным, приличным человеком, избавиться, наконец, от заебывания его женушки, хотя кого ты обманываешь? Эта стерва не успокоится, даже если переедет в Белый дом. Усмехаешься и трешь подбородок, сверяя номера зданий со своей памятью.
Да, это здесь.

Странное чувство, Джеки? Когда сослуживцы спрашивали, кто ждет тебя на гражданке, ты говорил, что никто, что у тебя есть только брат, и они смеялись, мол, лучше бы была еще баба. Тогда ты отшучивался, что брат, в отличие от бабы, тебя точно не предаст, но в глубине души почему-то боишься, что тебя не ждут. Что в жизни Эррола ты теперь будешь лишним, хотя говорил с ним несколько месяцев назад, но… Но ты слишком мнителен на этот счет, да? Ты слишком боишься оказаться выброшенным на обочину единственным родным человеком.

Пять обшитых гранитом ступеней крыльца. На мгновение замираешь, как будто не решаешься надавить на кнопку звонка, хотя всего месяц назад, не дрогнув, нажимал на курок. Вдох. Выдох. Да ладно тебе! Приглушенная трель звучит внутри дома, и ты нервно облизываешь губы, зачем-то засовывая руки в карманы, как будто тебе некуда деть их. Конечно, Эрр будет тебе рад, к чему волноваться? Он радовался даже твоим редким звонкам и самому факту, что ты до сих пор жив. Он будет рад видеть тебя. Он будет рад.
А представь, если его нет дома? Вот это будет фэйл…

Звук шагов за дверью учащает сердцебиение до предела – черт, да ты на пороге смерти не волновался так, как сейчас, и только дверь открывается, как тебе приходится сделать над собой усилие, чтобы улыбка не вышла за пределы лица, как у гребаного кота из мультика про Алису. Вот же блядство, как ты рад видеть эту японскую морду!
- Здорово, - разводишь руки в стороны, типа, вот он я, смотри, братишка, и улыбаешься, улыбаешься так, что сводит скулы, а в горле почему-то неожиданно начинает першить. Не двигаешься с места, давая Эрру возможность осознать происходящее, а заодно себе – унять сердцебиение. Но брат вдруг срывается с места и сгребает тебя в объятия, такие, что, кажется, хрустят, ломаясь, ребра, и ты сдавленно пытаешься протестовать, но не можешь, потому что ржешь.
- Бля, тихо, полегче, полегче! – истерический, сдавленный смех прорывается всхлипами, хлопаешь Эррола по спине, но, в конце концов, просто обнимаешь в ответ, с неменьшей силой.
Ты скучал. И теперь знаешь, чувствуешь, что тебя на самом деле ждали, и от осознания этого простого факта на душе теплеет так, что в горле начинает першить еще сильнее. Сглатываешь, откашливаешься, когда Эрр все-таки выпускает тебя из объятий, предварительно чмокнув в бритую голову, и вытираешь выступившие от кашля слезы.

Почему ты," сукин сын, гребаный ирландский придурок", не позвонил?
- Тогда я бы не испортил твои планы на день, - издевательски улыбаешься, за что получаешь еще один полу-тычок, полу-объятия, и смеешься, заливисто и звонко.
Как раньше.
Теперь точно знаешь, что все будет в порядке. Ты все еще свой, и тебя не оставят одного. У тебя есть семья, есть Город – как-нибудь выкарабкаешься, и еще докажешь, на что способен. Не та той – так на этой стороне войны.

+3

3

Кажется, в такие моменты просят крепко ударить, чтобы резкая боль привела в чувства и показала где реальность, а где глюки. И если бы не слишком сильное желание верить в то, что все происходит на самом деле, можно было все также продолжить стоять на пороге дома, пока сознание не уловит совершенно невероятную вещь – напротив действительно живой человек, родной и любимый. Но это самое желание настолько распирает, что услышав вдруг будильник, почувствовав, что нынешняя реальность рассыпается и исчезает, ещё долго бы думалось о том, что именно она была настоящей.
Всего несколько секунд, не больше пяти, уходит на бессмысленное ожидание чего-то неясного, на попытки поверить своим собственным глазам, до этого подводившим лишь в точности зрения, но никак не в его правдивости. Короткий промежуток времени, кажется, тратится совершенно впустую, и Эррол наконец-то бросается на брата с объятьями, перестает оттягивать то, чего сейчас хочется больше всего. Он не говорит ни слова, только тихо смеясь, сжимает Джека так сильно, как это возможно. Тот пытается возмущаться, что-то бурчит сквозь смех, но в все-таки обнимает в ответ. И в этот момент Эррол чувствует, как у него перехватывает дыхание. Да, виной чертовски крепкая хватка брата, но кроме того – окончательное осознание того, что все действительно происходит взаправду, совсем не снится и не кажется. Гребанные семь лет прошли прежде чем двое старых друзей смогли снова увидеть друг друга и обнять так, как делали это раньше. Также крепко, как при прощании. Семь лет без малого, они забрали из жизни много, но, к счастью, не лишили главного – единственного по-настоящему близкого человек. И не беда, что он находился в заднице мира все последние годы, ведь ставшую кровной связь это не могло разорвать. Ненужно перебирать даты и считать дни чтобы вспомнить, когда видел его в последний раз. Эррол этого попросту не забывал. Также хорошо он знает, что не слышал о брате ни слова уже около четырех месяцев, слишком длительный срок для молчания, он заставил волноваться сильнее обычного и гнать от себя дурные мысли.
О`Рейли почти наверняка мог позвонить в течении последних месяцев, но почему-то не сделал этого. В принципе, можно наплевать на причины, заставившие его так поступить, если они действительно зависели от него и казались весомыми, но где-то внутри все-таки копошилось легкое чувство гнева на ирландского брата за то, что вынудил нервничать и из всех сил убеждать себя в том, что с ним все в порядке.
В течении февраля Эрр заметил, что стал чаще проверять мобильный на предмет пропущенных звонков и снимать трубку во время входящих быстрее. Ебнутая по всем параметрам паранойя развивалась в сознании от мысли о том, что можно пропустить единственное известие от Джека, а тем более от предположения, что возможности услышать его лично больше не будет никогда. Месяц, проведенный на иголках, вытрепал и без того, сдающие в последнее время, нервы. Это непросто было заметить, но все-таки удалось, когда пачки сигарет стало хватать на значительно меньшее количество времени, а бар стал пустеть из-за новой привычки выпивать перед сном, ведь иначе уснуть почти невозможно. Только конкретные факты обратили внимание на то, что на фоне всех событий привычно спокойный Эррол Шинода стал походить на конченного психа. Срывы без особых на то причин, агрессия, неспособность расслабиться ни самостоятельно, ни в компании какой-нибудь красотки, беспокойный сон – вещи ранее очень редкие стали нормой жизни. Забитая мыслями о совершенно разных проблемах голова трещала по швам, и чаще всего в феврале её беспокоил факт того, что Джек действительно может больше никогда не позвонить, перейдя из разряда старых-добрых друзей в разряд - мертвых.
Сейчас же, когда Джек появился на пороге дома, возникло ощущение, что лишнее напряжение ушло само по себе. Вот так вот одним махом за считанные секунды стало легче. Отпуская его из объятий и отступая на шаг, чтобы осмотреть и наконец-то сказать хоть слово в ответ, Шинода чувствует, как нервная система расслабляется, отступают заебавшие мысли. Брат впервые за семь лет вернулся на гражданку. Живым и, похоже, целым. А значит, остальные проблемы решаться тоже, ведь они – пустяки по сравнению с его появлением. Даже не звонком, а личным визитом.
Пока ещё неясно, что заставило его вернуться, но что бы там ни было, это не так плохо, ведь он, мать вашу, жив.

Эррол поправляет перекосившиеся очки, трет лоб и следом прикрывает той же ладонью себе рот, не переставая улыбаться, мычит что-то невнятное сквозь пальцы. Приветствие перемешивается с матами и сменяется смехом.
Мог хотя бы позвонить за день или несколько часов до возвращения в Бостон, чтобы Эрр его встретил, отвез в город, заранее смог накрыть с местными ребятами поляну. Но, конечно, это не в его стиле, брата никогда не устраивало «как полагается», и он делал все по-своему.
Джек шутит, что иначе не испортил бы день Шиноде, а тот снова смеется и в очередной раз напоминает ему, что он придурок.
Ещё одни объятья, несколько крепких хлопков по спине и неразборчивые из-за смеха слова. О каких попытках испортить день можно говорить, пусть даже в шутку, если Эрр бросил бы любые дела ради того, чтобы увидеть друга.
Эррол снова отпускает его из объятий и делает глубокий вдох, чтоб немного успокоиться.
- Бля, Джеки, - он всплескивает руками и ещё раз окидывает Джека радостным взглядом с ног до головы, - Красавчик, - опять смеется, одобрительно хлопает его по плечу.
Пускай его форма запылена и потерта, на лице нездоровый иракский загар, а возле глаза красуется мелкий шрам, он все равно красавчик, ведь, бля, стоит сейчас напротив и улыбается. Живее всех живых, и все конечности при нем.
- Я счастлив тебя видеть, брат, - сообщает очевидную вещь, которую и так высказала за него бурная реакция на появление, но не может не сказать этих слов, ведь действительно слишком рад.
Говорить что-то ясное и осмысленное до сих пор сложно, но все-таки одна вещь очень кстати приходит на ум. Есть один вопрос, который начинает волновать именно сейчас.
- Надолго в Городе? – даже интонация немного меняется, слова звучат спокойнее, а в них слышится надежда получить утвердительный ответ. Пусть бы навсегда. К черту армию с её ебаными порядками, хватит семи лет. Это должно закончится, быстрее чем встретится смерть.

То, что Джек объявится именно сегодня, было невозможно предчувствовать и предугадать, но это действительно происходило на самом деле. Вообще слабо верилось в то, что Джеки окажется на гражданке в ближайшие годы, и с ним удастся вот так вот заговорить. Лично, а не по телефону. Конечно, хотелось, но надеяться особо не приходилось. В последний раз они виделись двадцатилетними подростками, а теперь им почти тридцать. Ещё немного и прошло бы десятилетие. На общем фоне, кажется, что и эти годы пролетели бы слишком быстро, хотя также беспокойно.
Жизнь не остановилась, и они здорово изменились. Теперь напротив друг друга стоят не два безбашенных и дурных Горожанина, а взрослые мужчины с большой памятью за плечами. В жизни Эррола поменялись многие вещи, он готов поспорить, что тоже самое случилось и с Джеком, но в этоже время уверенно может сказать, что каждый из них остался настоящим. Собой. И эти два человека –лучшие друзья, родные братья, не смотря на то, что родились в разное время у разных родителей. Духовную близость никто не отменял, а ей ни время, ни расстояние не страшны. Не сыграет роли даже то, что каждый оказался по разные стороны реальности. Эррол – в мирном, по военным меркам, городе, а Джек – в горячей точке.
Их жизни теперь очень разные, но, не смотря на это, продолжают пересекаться. В далеком прошлом осталось проживание под одной крышей, и угар этих дней уже не вернуть, но это не значит, что не будет новой истории старой дружбы.

Не смотря на то, что О`Рейли – коренной Горожанин и самый что ни на есть настоящий ирландец, сейчас он кажется ошибочной деталью, случайно оказавшейся на улицах Чарльзтауна. Непривычно смуглый, одетый в песочного цвета камуфляж, слегка зажатый - его будто против воли забросили в родные места. Кто знает, может так и есть, Эрролу это пока неизвестно. Сейчас очевидно одно: азиат говорящий с военным, куда органичнее вписывается в пейзаж Гарвард-стрит. Джинсы, серо-коричневая футболка, короткая стрижка и очки – он выглядит самым обычным образом и отличается от прохожих разве, что отсутствием куртки. Он давно перестал быть чужим в ирландском районе, и даже особенности внешности не могли этого изменить. А вот Джека Городу ещё придется принять заново, хотя это и произойдет быстро, ведь своих сыновей Чарльзтаун не забывает.
Шинода, улыбаясь, смотрит на друга, зрачки быстро бегают за тонкими стеклами, улавливая каждое его движение. Да, О`Рейли определенно изменился, даже жестикуляция стала немного другой, хотя это и не странно. К слову, Джек тоже без труда может заметить подобные изменения в своем брате, например, Эрр ничего не говорил ему об, подпортившемся за последние полтора года, зрении, и сейчас Джек впервые может видеть его с очками на носу, одетыми не для баловства или защиты от солнца.
Мелкие, не такие и важные детали, но они все равно бросаются в глаза. Особенно когда знаешь человека достаточно долго и хорошо.

С сентября 1999 года и до сегодняшнего дня Эрр не видел брата, единственным исключением стал документальный фильм о войне в Ираке, в котором промелькнуло двухминутное интервью c Джеки. Несколько мгновений на телевизионном экране, вот и вся возможность увидеть и убедиться в том, что с ним все в порядке, остальное лишь на словах – через трубку телефона.
В интервью Джек выглядел абсолютно спокойным, настолько, что казалось, будто он сейчас примется не отвечать на вопросы о войне, а рассказывать о готовке, уборке или ещё какой-то повседневной ерунде. Он был одет в точно такую же форму и гладко выбрит, голова тоже коротко побрита под машинку. Тогда ещё не было шрама на лице, тогда же он был моложе на несколько лет, но уже выглядел как взрослый мужчина. Он был взрослым мужчиной. И рассказывал журналистке о своей жизни в условиях войны, так будто она действительно была самой обычной. Пока все загонялись пафосными фразами о патриотизме, любви к своей стране и мечтах о мире во всем мире, О`Рейли негромко говорил о том, что все в порядке и, что он оказался тут не случайно. О том, что это его выбор, обычное решение без сверхцели вроде спасения мирных душ на планете.
Тогда Эрр в компании ещё трех общих с Джеком знакомых Горожан смотрел этот фильм не ради того, чтобы узнать подробности военных действий или очередной раз услышать о том, что демократия США – это типа охуительно классная вещь, а именно для того, чтобы лично увидеть в нем наглую ирландскую рожу повзрослевшего О`Рейли. Тогда они сидели на кухне в доме Брана и тот все время повторял, что Джеки – настоящий мужик, а к тому же везунчик и такие всегда возвращаются живимы. Он был прав и сегодня убедится в этом лично, также как успел это сделать Эрр.

Шинода слушает ответ брата на заданный им вопрос и оживленно кивает, все-таки надежды себя оправдали, и он действительно не собирается возвращаться на войну. Он все также широко улыбается, продолжая диалог.
- С возвращением домой. Успел увидится с кем-то из наших уже?
Ясно, что он только добрался до родного района, вон даже переодеться не успел, но кто знает, как долго шатался по Чарльзтауну. А своих тут навалом, от улицы к улице живут старые знакомые. Некоторые, конечно, свалили, как, например, Уэйн; кого-то посадили, но все равно осталась большая часть местных ребят.
- И да, - вдруг опоминается Эрр, машет рукой в сторону приоткрытой входной двери, - Че мы мерзнем? Давай зайдем внутрь.

В коридор из гостиной доносятся обрывки фраз бубнящего телека, сегодня в очередной раз показывают «Убить Билла» и Сара, за неимением дел, пересматривает его, растянувшись на диване. Похоже, она даже задремала, если до сих пор не услышала восторженной и довольно громкой болтовни мужа. Эррол кивает Джеку в сторону вешалки, прибитой к стене неподалеку от входной двери и говорит, чтоб он может оставить куртку на ней, да и обувь рядом, а сам заглядывает через дверной проем в комнату. Смотрит на жену, открывающую глаза, и негромко говорит:
- Саи, детка, у нас гости, - Эррол обращается к ней привычно нежно, искажая имя на японский манер.
- Мы же никого не… - она перестает сонно моргать и недоговаривает, глядя на сияющее лицо Эррола, быстро встает с дивана и двигается в сторону коридора.
Девушка на ходу поправляет волосы и выходит к мужу и его другу. Ещё из комнаты она начинает здороваться с незваным гостем, но переступив порог и увидев его лично, вдруг замолкает.
- Джек? – кажется, у Сары округляются глаза, она коротко кашляет, - Привет, Джек, - скомкано заканчивает приветствие, снова замолкает, а потом совсем сухо добавляет, - Вот уж не ожидала тебя увидеть.
Она переминается с ноги на ногу и скрещивает руки на груди, кажется, вся съеживается и явно делает усилие чтобы выглядеть доброжелательно. Эррол переводит взгляд с Сары на Джека и болезненно прикрывает глаза. Вот он пиздецки неловкий момент, которого ожидать точно не приходилось, и чувства юмора уже не хватает чтобы замять ситуацию. Семь лет, а жена все также мрачнеет при виде брата. Эрр может предположить, что она была бы больше рада увидеть Джека в гробу, чем на фоне светлых обоев в их доме.
Эрр все также не находит слов, а девушка натягивает вполне реалистичную улыбочки, якобы ничего не случилась, а она такая милая сразу и была.
- Как жизнь? – смотрит на Джека, разглядывая форму, и спрашивает звонким голоском.
Шинода переводит взгляд на брата и напряженно ждет ответа, надеясь, что тот сможет отреагировать спокойно.

Отредактировано Errol Shinoda (2016-04-13 20:22:48)

+4

4

От улыбки, замершей на лице, уже просто сводит скулы, почти болезненно; сжимаешь зубы, сдерживая рвущийся наружу смех, особо беспричинный – ведь никто не говорил ничего смешного, но безумно-радостный; пытаешься выдохнуть, но получается только сделать рваный вдох, прищелкнуть зубами и расхохотаться, когда брат снова сгребает в крепкие объятия. По сравнению с тобой, он, конечно, проигрывает в физической форме, но силища, с которой сжимает твои ребра, похожа на медвежью, и ты только обнимаешь в ответ, снова, с такой же силой, и ваши хлопки по спинам друг друга напоминают попытки вышибить дух, а невнятное мычание вперемешку с матом – на рев тех же самых медведей. Какая-то проходящая мимо старушка неодобрительно оборачивается на звуки, но вместо того, чтобы разразиться брюзжанием, которое вы бы все равно не услышали, замечает твою форму и только с улыбочкой качает головой. Неместная – понятно даже идиоту, но удивительно, как меняется отношение людей после смены вашего статуса. Происходи дело в конце девяностых – и вас бы обозвали бухими нариками, более того, оказались бы правы, но сейчас… Сейчас вы имеете право на эту бурную радость. Семь лет, семь гребаных лет!

Черт, как же ты скучал по этому сукиному сыну! Чувствуешь странную, почти физическую потребность в тактильном контакте – чтобы убедиться, что это все на самом деле. Что ты действительно вернулся, ты в Городе, а напротив тебя стоит Эррол, тот же самый Эррол Шинода, с которым ты вырос, с которым прошел весь трэш, угар и прочие прелести переходного возраста и юности в разгар мафиозных разборок в самом криминальном районе Бостона. Эррол улыбается, смеется, знакомо прикрывая рот ладонью и пытаясь сдержать эмоции, но куда там: даже его хваленое японское спокойствие разлетается ко всем чертям, и ты рад этому, как никогда, потому что хотел добиться такого эффекта, если хотя бы какой-то частью своего рассудка пытался строить планы на вашу встречу. Ловишь взглядом мельчайшие жесты, мимику, и кажется, что уже просто не в состоянии больше улыбаться, но и перестать не можешь, потому что одно привычное «придурок» - и ты заходишься счастливым хохотом, как будто тебе сделали гребаный комплимент, потому что, по факту, это он и есть. Ты все еще тот же дурной ирландец в глазах брата, несмотря ни на что, и Эрр только подтверждает это одним коротким словом, словно отматывая время назад. Один рывок, поворот катушки – и будто тебе снова девятнадцать, и будто не было морской пехоты, не было горячих точек, не было ранений, контузий, не было товарищей, умиравших у тебя на руках и цеплявшихся за тебя предсмертной судорогой, как будто ты был способен облегчить их страдания и удушающий страх перед неизвестностью. Не было ебаной пустыни, не было взрывов, не было трупов под завалами, которые вы разбирали, в кровь срывая кожу на ладонях, не было истеричных окриков командиров, пытающихся сохранить порядок среди гражданского населения, не понимающего ни слова по-английски, не было единственного четкого осознания, что есть только одна жизнь – такая, где бы вы ни оказались. Не было надутых фальшивым патриотизмом речей и заезженных звуков гимна, от которых хотелось блевать, не было муштры и дисциплины, мешавшей с дерьмом любого. Ничего этого не было. Так странно – за одним коротким словом, легким дуновением Городского ветра, одним объятием и знакомым звуком смеха брата все на мгновение меркнет, растворяется в свежести первого весеннего месяца. Остаетесь только вы и ваша дружба, ставшая кровным родством, и которой, отчетливо понимаешь, глубоко положить на какие-то там время и расстояние. Сейчас, в данную секунду, кажется, что все вернулось на исходную. Что всё как прежде.

Конечно, это иллюзия. Красивая игра восторженного воображения – а ты ведь и не подозревал, что оно на такое способно без вспомогательных средств вроде очередной дозы. На самом деле, вы оба очень изменились, и это читается во всем, начиная от мелких деталей исказившейся мимики и заканчивая внешностью. Пиздецки банально, но вы оба повзрослели, и сейчас, глядя на Эррола, ощущаешь это особенно четко, потому что едва ли у тебя была возможность проследить собственные возрастные мутации: когда ты в армии, о таком просто некогда думать, а когда время появляется, то с чем сравнивать? Отлично знаешь, как настойчиво, почти отчаянно цепляются сослуживцы за любые мысли о доме, за фотографии своих женщин, за рисунки малолетних дочурок, за все, что позволяет помнить о том, что в мире существует нечто кроме узкой жесткой койки, пыли, забивающей глотку, постоянной жажды и винтовки, на которой замыкается абсолютно все существование морпеха. Но тебе было не за что цепляться, ты слишком быстро понял, еще в тренировочном лагере, что мысли о Городе и оставленных друзьях только усугубляют окружающий тебя пиздец. Слишком силен контраст, и от этого хотелось размозжить себе голову об угол стола, поэтому ты старался не вспоминать. Не забывал, конечно, но делал все возможное, чтобы не сравнивать и не пытаться проследить, что с тобой сделала армия. Зато сейчас, глядя на повзрослевшего брата, можешь со всей уверенностью сказать, что в нем переменилось, а затем и оглянуться на себя. Если захочешь. А ты разве хочешь?

Эррол уже не похож на того развеселого представителя Городских трущоб, каким ты его помнил, когда подсознание нет-нет да и подсовывало тебе картинки прошлого, там, посреди бессонных ночей на территории противника. Он стал другим, и это, блять, вообще-то было ожидаемо: тут тебе и прическа, и морщинки возле глаз, и борода почти окладистая (не забыть напомнить себе пошутить на тему русского попа, или как их там называют?), нет колец в ушах, да и одежда приличная – не в пример тому, как вы одевались в конце девяностых. Еще и очки; в последний раз тебе доводилось видеть Шиноду с этим ботанским аксессуаром, когда вы этот самый аксессуар, вместе с бумажником, отжали у какого-то заблудившегося лоха, забредшего прямо к вам на Жемчужную, и ты лично напялил покосившиеся очки в роговой оправе на нос Эрру, а потом ржал с него минут тридцать, пока брат тебе хорошенько не врезал. Но теперь, видно, все серьезно и по-настоящему, а ты был даже и не в курсе, хотя вообще грех обижаться: сам-то за семь лет ни слова не сказал ни об одном из своих ранений, потому что… Просто потому, что это ты, и не хотелось, чтобы жалели, и еще меньше – чтобы переживали. Все равно бы не смог «беречь себя», просто не умеешь, не можешь и не хочешь. Но про зрение он мог бы и сказать, ублюдок узкоглазый!

Но всерьез, конечно, не обижаешься: у вас еще будет время для взаимных подъебов, за дело и просто так. Надеешься, что оно будет, хотя где-то внутри, вопреки всем доводам рассудка, все еще копошится мерзкое чувство страха собственной ненужности. Холодком сжимает внутренности неритмичными спазмами, заставляя против воли сглатывать, несмотря на широкую и абсолютно счастливую улыбку, которая все еще никак не сойдет с лица. Смешно – тебе двадцать шесть с хуем лет, ты, формально, прошел две войны, но до сих пор боишься не сдохнуть, а всего лишь почувствовать себя лишним. Преданным, выброшенным, и даже отказываешься признаваться в этом самому себе. Кажется, кто-то слишком сильно зажал кнопку перемотки, и потускневшая от времени пленка остановилась на кадрах куда более старых, тех, которые практически забылись, стерлись, задавленные насыщенностью последних лет. Но ты, оказывается, еще можешь воскресить в памяти те ощущения, ту протянутую в пустоту ладонь, заплеванный кровью асфальт и пугающее одиночество на спортивной площадке обшарпанного бостонского сиротского приюта.

Жмуришься на мгновение, смаргивая эти чертовы никому не нужные воспоминания. Брат разглядывает тебя, и ты в ответ разглядываешь его, ухмыляясь, и смотришь, признаться, с неменьшим восторгом, чем Эрр смотрит на тебя. Хлопок по плечу – и улыбка становится шире, обнажаешь зубы, коротко смеешься и слегка бьешь кулаком в плечо.
- Да ладно, я ваще пугало – ты гляди, как вырядился, - двумя пальцами дергаешь за рукав футболки, хотя не видишь в одежде этой японской морды ничего из ряда вон: даже будучи за много тысяч километров от дома и нормальной жизни, ты понимал, что жизнь не стоит на месте, и будет странно ожидать от Эррола мастерки или какой-то подобной типичной Городской херни родом из прошлого.
Слова о счастье кажутся вполне очевидной констатацией факта, и ты даже не давишься воздухом, совсем нет – только отрывисто откашливаешь в сторону гребаную пыль, которая, кажется, быстрее табака проела тебе все легкие. Но вот Шинода произносит следующую фразу, и ты мгновенно улавливаешь изменившиеся интонации, хотя перемены практически неощутимы. Но ты чувствуешь, ты знаешь, и от внезапного осознания того, что брат не только ждал тебя, не только счастлив увидеть живым, но и отчаянно не хочет больше отпускать, внутри словно разрывается туго стянутый узел. Страх одиночества в родном Городе, отвращение и обида на пехоту, выбросившую тебя на гражданку, как гребаный мусор – все это начисто и мгновенно стирается одной только надеждой, которую слышишь в голосе Эррола.

Ты понимаешь, что нужен.
Нужен здесь.
Нужен брату, брат боится потерять тебя снова и уже навсегда.
Черт побери, какого хрена ты чувствуешь, как по телу бегут мурашки? Какого хрена вдруг начинает сосать под ложечкой?
Пиздец.

- Надолго, - вслед за Эрром почему-то понижаешь голос, улыбаешься, смотришь прямо в глаза и прерывисто выдыхаешь, как-то неловко передергивая плечами, но все-таки выдавливаешь из себя шутливый ответ, просто потому что это ты, и ты не можешь иначе, - Если вдруг не начнем войну против ебаных марсиан – то насовсем.

И ты видишь, что Шинода действительно радуется этому. И чувствуешь, что на сердце теплеет так, как, наверное, не бывало уже много лет. Тебе казалось, что уже не можешь (да и мог разве когда-то?) испытывать подобные эмоции, подобное счастье от осознания эмоциональной привязанности к человеку и человека к тебе, но в этот самый момент отчетливо понимаешь, что семь лет порознь просто идут нахуй. Что они совершенно не важны, как не важны различия ваших характеров, судеб и даже ебаных национальностей; кого волнует, что вы родились в разных семьях, у разных родителей и вам готовили совершенно разные жизни? Ты ни разу не ошибся, однажды назвав Эрра братом, и даже готов поверить в то, что гребаная судьба, предопределение или даже бог, которого нет, тогда послужили причиной вашему вынужденному смешению крови. Так должно было случиться, это, блять, наверняка было знаком свыше – и одним из немногих удачных решений мироздания в отношении твоей жалкой ирландской душонки.

Ухмыляешься и неопределенно пожимаешь плечами: интересно, если бы ты пришел сюда в последнюю очередь, Шинода бы обиделся? Вот ты бы да, но это ты, а японец на то и японец, чтобы всегда проявлять чудеса выдержки и вообще ангельское терпение, особенно по отношению к твоим ебанутым выходкам.
- Неа, - трешь шрам над глазом костяшкой пальца, переводишь взгляд в сторону, еще раз оглядывая чистоту улочки, - Только Фрэнки видел, он вышел уже, оказывается, а я и забыл че-то… - шмыгаешь носом, снова смотришь на брата и лукаво щуришься, - Сегодня идем в бар, старик обещал поставить бухло за свой счет, так что даже не думай соскочить!

На самом деле, «наши» - понятие, ставшее очень уж размытым. Много ли осталось в Городе тех людей, с которыми ты вырос; многие ли из них вообще еще живы? Здесь, в Чарльзтауне, подобная перемена человеческих состояний происходит слишком быстро: еще сегодня ты жив и радостно потягиваешь пивко на лавочке напротив Банкер-Хилл, а уже завтра – убит при сопротивлении копам во время внезапной и совершенно случайной облавы. В этом смысле твой район всегда смахивал на арену боевых действий, в этом смысле почти каждый из Горожан всю жизнь балансировал на краю, поэтому, оказавшись в самой гуще боевых действий, ты, вроде как, просто повысил уровень сложности. Во всяком случае, именно этим сослуживцы обычно объясняли твою потрясающую живучесть и устойчивость ко всему происходящему: человеку, выросшему в криминальном районе, проще смириться со смертью, если вообще к ней нужно хотя бы привыкать, и ты, отчасти, с ними согласен. В Городе слишком легко умереть, но зато как приятно жить, если он принимает тебя…

Мерзнете? Только после слов Эррола до тебя вдруг доходит, что тот стоит на крыльце в одной футболке, а погода действительно прохладная, по узкой улочке вовсю гуляет сквозняк, но ты слишком скучал по снегу, по холоду, по солоноватому ветру, чтобы быть недовольным ими. Откровенно наслаждаешься, и даже не обращаешь внимания, продувается ли твой потертый китель, и как ты вообще себя в нем ощущаешь. Кажется, форма давно стала настолько привычной одеждой, привычной при любой погоде, что не получается думать о том, что в ней по какой-то причине может быть некомфортно. Разве когда-то было иначе? Серьезно?

Вы проходите в квартиру (дом?), и ты машинально рассматриваешь просторный коридор, светлые обои и общую обстановку квартиры, которая явно говорит о неплохом таком достатке проживающих тут людей. Во всяком случае, одного из них. Знаешь, чего Эрролу стоило заработать на такую жизнь, и, в общем, гордишься им, хотя тебя нисколько бы не покоробило, если бы они с Сарой до сих пор жили в твоем доме – комнат на всех всегда хватало, что бы там девушка ни ворчала себе под нос, случайно сталкиваясь с тобой на кухне посреди ночи. Не спешишь раздеваться – оглядываешься по сторонам, и слышишь голос брата, его ласковое обращение к жене. Губы сами собой кривятся в усмешке: вот же, блять, удивительная черта – постоянно трахаться с какими-то цыпочками, но при этом, вроде как, любить и хранить верность одной женщине. Ты этого не понимаешь, как, впрочем, не понимал и саму идею с браком, но за столько лет успел смириться. Там, на войне, ты не раз наблюдал, как умирающие солдаты сжимают фотографии своих невест, жен, возлюбленных; как они захлебываются кровью, но зовут их по имени, и поневоле признал, что, видно, эти бедолаги действительно любили. Наверное, у Эррола та же ситуация, а если немного отличается в вопросах верности – ну бля, это уже его личное решение, и не тебе в чем-то вообще его упрекать. Вон, товарищи тоже предпочитали дрочить на Плейбой, а не на собственных жен, так чем брат хуже?

Собственно, именно поэтому сейчас, после семилетней отлучки из Города, ты совсем не настроен продолжать гавкаться с Сарой. То есть, конечно, не прекратишь считать ее избалованной, капризной истеричкой, но делать это предпочтешь мысленно. В конце концов, это, типа, выбор Эррола, его любовь, мать его сына и бла-бла-бла. Теперь ты честно готов смириться… ну ладно, попытаться смириться и наладить с ней если не приятельские, то хотя бы отношения, не предусматривающие желания подсыпать друг другу за завтраком мышьяк. Как будто ты повзрослел не только внешне, но и внутренне, да? Как будто остепенился и пересмотрел некоторые взгляды на жизнь; между прочим, это даже нормально, после такого количества смерти.

Но вот миссис Шинода (блять, нет, что угодно – но это до сих вызывает смех!) обнаруживается  в дверном проеме, замечает тебя, и вся показавшаяся тебе милой приветливость сменяется шоком, а еще через мгновение – напряжением. Опа, Джеки. Кажется, ты хотел что-то изменить в отношениях с ней? Так вот, Джеки, хуй тебе. Сразу, с порога, без предисловий. Нужно быть непроходимым дебилом, чтобы не понять, почему она не ожидала тебя увидеть, и в каком виде твое появление ее устроило бы больше, чем нынешнее. А ты далеко не дебил, несмотря на недавнюю контузию, и чувствуешь все слишком остро, как и то, что Эррол тут же напрягается, ожидая то, что стоило бы ожидать от любого вашего с Сарой разговора: пиздецки шумного конфликта, сопровождающегося твоим желанием пристрелить истеричную блондиночку на месте и навсегда избавить брата от лишней головной боли.

Только вот ты, несмотря ни на что, уже далеко не тот несдержанный Городской придурок, каким был раньше; кое-что в тебе кардинально изменилось, например, то, что сейчас тебе гораздо важнее ваша встреча с Эрром, чем возможность в очередной раз посраться с его женушкой. По ней-то ты не скучал, она-то вообще тебе нахуй не сдалась.
- О, Салли, привет! – расплываешься в довольно-издевательской улыбке и раскидываешь руки в стороны, точь-в-точь как до этого на крыльце, - Жизнь заебись! Ты уж извини, что я так, не в гробу – на складе как раз кончились… - не даешь ей опомниться, просто делаешь шаг вперед, как был, в берцах, наверное, пачкая ковролин или что там лежит на полу; делаешь шаг и сгребаешь девушку в крепкие объятия, наплевав на ее реакцию, - Да, я тоже соскучился и пииииздец как рад тебя видеть! – прижимаешь ее хрупкую фигурку к себе еще крепче, но не настолько, конечно, чтобы что-то сломать, - Роскошно выглядишь, крошка.

Главное сейчас – сдержаться и не заржать в голос; отпускаешь Сару, кашляешь, снова широко улыбаясь, поворачиваешься к Эрролу и шмыгаешь носом.
- Так это… Я тут не разрушу вашу семейную идиллию? Может, двинем до меня лучше, там, правда, ни пожрать, ни выпить, ни мебели, но зато как в старые добрые, - хитро щуришься, перехватывая взгляд брата, и поворачиваешься обратно к его жене, - Но обои миленькие, я оценил. Ты выбирала? Вот такие, - демонстрируешь большой палец в качестве физического знака одобрения, коротко кашляешь и суешь руки в карманы (не по уставу), оглядывая супругов по очереди.
И нет, ты не перестанешь улыбаться, потому что с каждой секундой чувствуешь себя все лучше и лучше.
Дома.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-02-26 04:39:26)

+1

5

Уже давно стало понятно - все происходит на самом деле, но переживаемые эмоции настолько сильны, что ситуация все равно кажется какой-то совершенно невероятной. Подумать только, случилась долгожданная встреча с братом, а ощущение такое, будто этого не должно было произойти. По крайней мере, не сегодня, не здесь и не так. Разбушевавшаяся паранойя регулярно наводила на мысли, что все сложится гораздо хуже, печальнее, но нет, вот они - двое мужчин, двое старых друзей, стоят друг напротив друга и, что бы не творилось в их жизни вне конкретного момента, они оба все равно выглядят счастливыми. И Эррол готов поспорить на что угодно, это не иллюзия, а реальные эмоции, порывающиеся наружу. Истеричный почти беспричинный смех уже стих, улыбка стала чуть менее широкой, но скулы до сих пор отдают тянущей болью после выражения нахлынувших эмоций, а внутри также кипит неконтролируемая радость и какое-то, очень неожиданно проснувшееся, чувство полноты. Наконец-то все выглядит таким, каким должно было стать с самого начала, пускай и не без омрачающих обстоятельств в виде реакции Сары на появление Джека в доме.
Вот мед, а вот он – деготь. Жена, кажется, прибывает в абсолютно безрадостном шоке от происходящего, но даже её поведение не может испортить первую за семь лет встречу, единственную реальную возможность нормально провести время с братом за блядски затянувшийся период времени. Тем более что Сара все-таки пытается взять себя в руки, хотя бы как-то подавив свое напряжение и огорчение (Эррол не уверен, но подозревает, что она именно огорчена, как бы эта догадка и не бесила). Джек же вообще радует своей реакцией на поведение девушки, Шинода разве что не делает облегченного выдоха, но всем своим видом отражает исчезнувшее напряжение, когда брат в своем грубом шуточном стиле, но все-таки довольно сдержанно и доброжелательно отвечает на её слова. Эрр улавливает волну накатившего стыда за недоброжелательный настрой супруги, но гонит его от себя, чтобы не начинать грузиться хотя бы во время этой встречи, похоже, в их жизнь скоро и без того вернется старая надоевшая тема, посвященная женскому негодованию в адрес брата. И было бы отлично отсрочить подобные разговоры на максимальное количество времени.
Но пока то до них точно далеко, они всплывут сами по себе, против воли, но не сегодня и даже не завтра. Пока все только становится на круги свои и кажется нереальным, пока только приходит осознание, что очередные перемены происходят раз и навсегда. И пока Джек только размыкает руки, Сара оправляется от крепких объятий и ещё более сильного шока, а Эррол возвращает на лицо улыбку. Пока все только начинается: и новая глава старой истории жизни, и сама встреча. Например, раньше любого неприятного разговора с женой, будет шумное и пьяное застолье сегодня вечером в баре Фрэнки, где соберется их компания (все что от нее осталось) и ещё куча просто знакомого народа. Чем этот расклад не тянет на хорошее начало? Однозначно все уже сейчас выглядит многообещающе. И Шинода даже не подумает соскочить, как этого боялся ирландский брат, ведь это не обычные пьяные посиделки, которые он мог пропускать без зазрения совести семь лет назад и ещё раньше, а действительно большой день.

Сара отступает на шаг от Джека и неловко улыбается, ей явно не по себе от происходящего - ещё бы, вон какой неприятный для нее сюрприз. Она отговаривается какими-то рядовыми фразами, мол Дже неправильно её понял, и она тоже рада его видеть. Девушка врет почти талантливо, но сейчас это выходит хуже, чем обычно, все-таки шок сказывается; а её муж молча наблюдает за происходящим. Когда же Джек обращается к нему, не сразу находит, что ответить. С одной стороны, они без особых проблем могут остаться в квартире, в месте где - в отличие от дома Джека – в самом деле есть, что выпить и чем закусить, с другой же стороны, если жена продолжит вести себя подобным образом, то нервы Эррола будут безжалостно потрепаны в очередной раз.
Пока решение ещё принимается, и Эррол только собирается начать говорить, девушка опережает его с ответом.
- Спасибо, - начинает со слащавой интонацией щебетать она, реагируя на слова О`Рейли об обоях, хотя прекрасно осознает, что это больше подкол, чем одобрение, а потом переключается на куда более важную тему, - Что ты, Джеки? – она всплескивает руками и смотрит сначала на Джеки, а потом на своего мужа, который в этот момент хоть и улыбается, но выглядит довольно серьезно, - Ничего ты не разрушишь. Зачем вообще вам уходить? Оставайтесь. Я вам даже мешать не буду, все равно собиралась прогуляться.
Эррол вскидывает вверх одну бровь, вопросительно глядя на жену, которая до прихода Джека не планировала отрываться от дивана как минимум до окончания фильма, и она мгновенно добавляет пояснение.
- Я обещала Дэлсину, - девушка дергает плечами и кривит гримасу, якобы подтверждающую важность происходящего, - Собственно, - она задумчиво тянет слово, а потом быстро заканчивает мысль, проходя вглубь квартиры, - Пошла собираться.
- Может вы с нами..? – бросает вслед не оформленный до конца вопрос Эррол, хотя на самом деле даже рад, что жена не останется и не станет кривить личико ближайшее несколько часов, наблюдая его в компании нелюбимого ею Джека. Девушка же только отмахивается и скрывается за дверями спальни.
Конечно, Джек не разрушит «семейную идиллию», он напрямую не способен это сделать, а вот Сара сможет. И похоже, этим она займется в ближайшие несколько дней. Заданный Эрром вопрос должен сгладить углы и создать иллюзию того, что он не хочет её вынужденного ухода на прогулку, но кого это волнует? Девушка все равно рано или поздно заявит, что это он выставил её на улицу. Вот прямо так чуть ли не под руки и на порог. И доказывать обратное будет бесполезно. Это неизбежно, а потому Шинода даже не парится лишний раз, оставляет все как есть и откладывает на потом. Сейчас слишком радостный момент, чтобы думать о неприятностях, которые в любом случае возникнут с женой, пускай сейчас она и делает вид, что все в порядке.
- Ну так, - Эрр тихо хлопает в ладоши и трет их, переводя взгляд на брата, - Остаемся, - интонация звучит максимально ненавязчиво, но все-таки скорее утвердительно, чем вопросительно, - Успеем ещё как в старые добрые.

Эрр задерживает взгляд на мужчине, снова разглядывая его и счастливо, почти глупо улыбаясь. Не все изменения сознание уловило сразу, некоторые воспринимает сейчас впервые. Да и вообще оно до сих пор плохо объединяет его с ощущением реальности, в ней остались воспоминания о совсем молодом придурке-ирландце, ещё зеленом и безбашенном, таком каким он был в день отъезда и все остальные дни до этого, таком каким был и сам Эррол в тот период жизни, пускай и уступал в отвязности брату. Сейчас же перед ним стоит буквально другой человек: повзрослевший, переживший всякое дерьмо, набравшийся опыта, отдаленно напоминающий того пацана, что семь гребанных лет назад уехал из Города.
Другой. Хотя это и не портит их родства. Абсолютно очевидно, что время не смогло разрушить их отношения, ведь не только Шинода рад видеть его, скучал, но и сам Джек нашел его в первую очередь. А это греет душу ещё больше. Значит брату было важно увидеть его, значит он тоже скучал и не забыл всего того, что их связывало и связывает. Значит все впрямь складывается хорошо.

- Кстати, - азиат наконец-то прерывает созданную им же паузу, не слишком долгую, но немного затянувшуюся, - Вы же ещё не знакомы.
Теперь в его глазах читается что-то вроде нетерпения и доли интриги. Он не спешит что-то пояснять О`Рейли, а только подымает указательный палец вверх, а потом машет им в сторону Джека.
- Разувайся, а я сейчас вернусь.
Он снова отходит, двигается в ту же сторону, куда ушла Сара, но заходит в комнату, расположенную чуть правее. Джеку не приходится его ждать слишком долго, но около минуты все-таки проходит, прежде чем он возвращается в коридор квартиры. Возвращается не один.
Впереди мужчины идет темноволосый пятилетний мальчик. Руки ребенка немного перепачканы подсохшей краской, на пухлой щеке тоже остался тонкий цветной след, взгляд выглядит растерянным - он явно был занят своим делом, когда его отвлек отец. Мальчик неуверенно шагает на встречу военному, явно смущается незнакомца и держится ближе к папе.
Эррол приобнимет его за плечи, когда они подходят к О`Рейли, садится на корточки рядом.
- Ты же помнишь, что я тебе рассказывал о дяде Джеке? Вот он наконец-то пришел к нам в гости.
И ведь слово «дядя» в речи употребляется не как указание на какого-то чужого человека, а именно в том смысле, который и заложен в суть самого слова. Брат отца. Кровный брат.
Ребенок знает о существовании этого человека, он вправду слышал о нем не раз и не между слов, а в очень конкретных рассказах. И он прекрасно знает откуда «пришел в гости» этот мужчина. Мальчик слышал, что этот человек важен для отца и, что он, выражаясь простым, понятным детям языком, - герой. К последнему умозаключению Шинода-младший пришел сам, после очередного разговора перед сном, во время которого Эррол предпочел рассказывать не сказку, а что-то о своей жизни.
Ребенок смотрит на мужчину, потом на отца и кивает, он тихо говорит, что, да, помнит и также тихо здоровается. В этот момент Эрр переводит взгляд на Джека.
- Дэлсин Хиро Шинода, - он обнимает сына чуть крепче и отпускает, - Как ты уже понял.

За спиной раздается щелчок, не оборачиваясь становится понятно, что Сара уже собралась и тоже вышла в коридор; Эррол чувствует её присутствие, понимает, что она стоит где-то у дверей спальни, хотя и не видит этого. Шагов не слышно, а значит она тоже наблюдает за происходящим, за тем как впервые в жизни её муж знакомит сына с родным и важным для него человеком.
В этот самый момент на Шиноду-старшего накатывает какое-то совершенно необъяснимое ощущение полноты жизни.  Создается такое впечатление будто впервые за долгое время его семья действительно становится полной. В жизнь возвращается брат, и даже родной сын узнает о этой радости. От души наконец-то окончательно отходят старые тревоги, которые заставляли думать о мрачных поворотах судьбы, и становится как-то легко. Ещё более радостно. А глаза почему-то начинают подозрительно щепать, и японец старается не моргать, потому что в таком случае навернут хотя скупые, но слезы и сдадут с потрохами всю сентиментальность, умело спрятанную за широкими плечами. Спрятанную даже от самого себя, чтобы проще воспринималась разлуку с братом; периодически прорывающуюся, но до этого момента так или иначе контролируемую.
И понятно, что Сара не примет Джека, если даже на первых секундах встречи повела себя по всем правилам стервы. Понятно, что вот это ощущение так и останется формальным, но хватает того факта, что оно появилось, для того чтобы чувствовать себя абсолютно счастливым.
Ещё не раз супруга попытается проесть плешь Эрролу разговорами о том, что дружба с Джеком до добра не доведет. Но какое там добро со злом, когда отношения с Джеком давно переросли из дружбы в более чем реальное родство, к тому же скрепленное кровью. Скрепленное настолько тесно, что его и не разорвешь.
Скрепленное навсегда. Сквозь года и всю память, что есть у двух людей.

Отредактировано Errol Shinoda (2016-04-13 20:25:51)

+2

6

Ути, лапочка. Прелесть какая, а! Не можешь не улыбаться, просто не в состоянии сдерживаться, правда, теперь улыбка не тянет только на восторженно-придурошную от осознания того, что вернулся в Город и брат все еще считает тебя братом: появляется что-то желчное, саркастичное, отчетливо острое, хотя ты не злишься. Пока нет, да и не планируешь – еще не хватало тратить счастье долгожданной встречи, отвлекаясь на подобную херню. На фальшивую улыбчивость и доброжелательность, и не-а, тебя такими фокусами не обманешь. Может, ты и был бы рад обмануться, если бы Сара сразу начала делать вид, что теперь все у вас мило и по-родственному сладко, но шок и гримаса отвращенного удивления слишком ярко отпечатались в памяти. Надолго. И ты не злопамятный, наверное, но от мимолетной наивной мысли о том, что теперь «все будет иначе» отказываешься сразу. Нахер это лживое дерьмо, ты не за тем пилил через полпланеты, а потом еще пёхом через весь Бостон, чтобы теперь наблюдать подобное кривляние. Психанул бы, конечно, но лень и да, не хочется отвлекаться: в трех футах от тебя стоит брат, и на фоне этого факта все остальное становится неважным. Подумаешь, девушка не оправдала твоих ожиданий – а ты не оправдал ее, вон, слишком уж живой и здоровый, так что, вы определенно квиты.

Но вообще – просто картина маслом, не ждали, блять. И если брат определенно рад (да, даже перестаешь сомневаться в том, что Эрр счастлив твоему возвращению), то его супруга… Мягко говоря, не очень. Говоря откровенно, будь у нее хуй – она бы на нем вертела твою честную попытку не быть мудаком. Тебе знакома ее недовольная гримаса, кажется, что видишь ее даже сейчас, сквозь наведенный лоск обеспеченной жизни и фальшивого дружелюбия. Такое же личико девонька строила почти каждый хренов раз, когда ты мелькал в поле ее зрения, даже если ты ровным счетом ничего не делал. Даже если за окном дома на Жемчужной кто-то во все пьяное горло орал неприличные ирландские куплеты, Сара укоризненно и брезгливо смотрела именно на тебя. Ха! Как будто это ты ее к вам с братом домой силой затащил, и жить там заставил. На самом деле, Город не слишком отличается от Юга по степени культуры, но нет, ей надо было выебываться. Черт, сейчас кажется, это было в какой-то прошлой жизни…

И тут происходит неожиданное. Сара разрешает вам остаться? Ну надо же: улыбка становится шире, невольно оглядываешься, прикидывая, насколько сильно не вписываешься в эту чистенькую обстановку, и насколько, должно быть, девушка на самом деле против твоего присутствия. И существования вообще. Но она хочет поиграть в гостеприимство – окей, ты готов поддержать эту игру, даже переборщить, демонстративно и нагло, но предпочитаешь все-таки пожалеть Эрра и ограничиться принятием предложения остаться. Сейчас ты уже не восемнадцатилетний придурок, ты придурок постарше, и отчетливо понимаешь, что от вашей бесконечной грызни, в первую очередь всегда страдает брат. А ты скучал, скучал слишком сильно, чтобы теперь доставлять ему лишние проблемы, даже если это всегда было одним из твоих основных занятий.

С первой вашей встречи и по сей день, ты вечно крутишься в каком-то водовороте безумных идей, сумасбродного веселья, самоубийственных попыток сорвать куш и иже с ними. Наверное, поэтому ты всегда был негласным лидером. И поэтому Эрролу всегда приходилось разгребать за тобой косяки и выпутываться из того пиздеца, в который ты успешно затаскивал вас обоих, а иногда и всю команду. Он изначально знал, на что шел, и ни разу не отступился; подозреваешь и хочешь надеяться, что это не изменится и теперь. Что комфорт сытой жизни – это ведь только внешняя оболочка, под которой все то же нутро человека, привыкшего выживать на улицах Бостона с двенадцати лет.

Подозреваешь, что проблемы еще будут, и Сара, пожалуй, минимальная из возможных, хотя думать пока получается только о ней. Насколько вообще можешь думать о каких-то левых вещах сейчас. Пусть блондиночка называет тебя звучащим слащаво из ее хорошенького рта ласковым «Джеки», щебечет что-то, делая вид, что понимает, как важно вам побыть вдвоем, вспомнить прошлое, тряхнуть стариной блаблабла, дальше по тексту, но ты отказываешься верить в ее искренность. Отказываешься – и забиваешь; все, твой лимит больших надежд на хотя бы относительно нормальную семью исчерпан, и пополнения не предвидится.

Странное слово «семья», ты не знал, не понимал его значения, даже когда были живы родители, потому что «ячейка общества», образованная ими, напоминала сущий пиздец, а не то, что обычно называют семьей. В приюте о ней мечтали, как о чем-то несбыточном, под обстрелом талибов вспоминали, сжимая перепачканные кровью фотографии жен и детей, но для тебя раз и навсегда это слово связано с Городом. И с Эрролом, черт, будто вы правда вышли с ним из одной утробы, будто родились близнецами. Сейчас он – твоя семья, и ты чувствуешь родство, эту странную связь, сквозь годы и условности типа национальностей и разницы в возрасте в гребаные восемь месяцев и двадцать один день. Да, ты помнишь. Ну да и хер с ней, главное – брат, который остался братом, несмотря ни на что. Ты чувствуешь. И кто сказал, что война отбивает это умение – она только обострила все до крайней точки. То, что вообще было.

Сара скрывается за одной из дверей, отмахиваясь от предложения Шиноды составить вам компанию, правда, за своими мыслями ты пропускаешь часть разговора, но все равно отлично слышишь, что Эрр делает это из вежливости. Чтобы сгладить острые углы, потому что нахер ему надо наблюдать женушку, когда тут ты и вам есть о чем поговорить. Такая расстановка приоритетов определенно греет душу, особенно после того, сколько раз эта узкоглазая скотина кидал тебя в юности, чтобы зависнуть где-то со своей кралей. Ты даже довольно ухмыляешься и слегка не то киваешь, не то пожимаешь плечами в ответ на слова Эррола. Тебе-то абсолютно насрать, где вы будете пить – здесь, дома, у Банкер-Хилл, возле залива, да хоть на кладбище. Даже если бы Сара выставила вас обоих нахер из дома, ты бы даже на крыльце согласился посидеть, даже без бухла, а просто поговорить. Как в старые-добрые, потому что, черт, тебе этого не хватало.

Все, что у вас было последние годы – это короткие телефонные разговоры, от которых тебе, если честно, становилось только херовей. Самому рассказывать было нечего, вернее, ты очень и очень тщательно фильтровал любую информацию, которую доносил до брата, а слушая Эррола, хотелось лезть на стену. Ты начинал скучать, и чем дольше длились ваши разговоры, тем сильнее и невыносимее становилось это чувство. Голос Шиноды в трубке, искореженный помехами, мешал тебе изображать ирландца, которому все похуй и на всех похуй, включая себя самого и старуху Смерть. После каждого звонка ты еще долго в задумчивости бродил по части, изредка ебаша кулаком по какой-нибудь из наиболее крепких стен, и пытался восстановить душевное, блять, равновесие. Конечно, по ту сторону войны у тебя нашлось немало приятелей, знакомых, даже друзей, даже тех, кто считал тебя братом, и ты был должен проникнуться чем-то теплым к этим людям, но посреди обжигающих песков Ирака тебе, по большому счету, было уже насрать на всех. Кроме брата, оставленного далеко за океаном – вот же хренова странность.

И сейчас эта хренова странность стоит напротив тебя, улыбается, разглядывает раз за разом, и ты не можешь не улыбаться в ответ. Блять, ну серьезно, можно же протянуть руку и дотронуться – это тянет на какое-то чудо, и то и дело ловишь себя на мысли, что такое бывает только во сне, хотя твердо знаешь, что какие-то три часа назад этот сон был разновидностью кошмара. Но сейчас кажется, что еще минута таких улыбчивых «гляделок» - и вы с Эрром опять сгребете друг друга в медвежьи объятья, а потом попытается намять друг другу бока, в шутку, конечно, но на шум прибежит Сара, и испортит вам все веселье. Куда уж ей понимать, что это совершенно нормальное братское приветствие, и подраться – отличная идея для встречи спустя столько лет. Не слезы же вам тут лить, вспоминая о былом, да? Хотя, черт его знает, до чего вы можете дойти, если основательно нажретесь.

Голос Эррола отвлекает тебя от разглядывания его обладателя, и ты моргаешь пару раз, перехватывая взгляд брата. И непонимающе приподнимаешь брови в ответ на совершенно непонятные слова.
- А? – вместо тысячи вопросов, но Шинода не спешит что-то пояснять, вместо этого велит тебе разуваться, а сам скрывается в одной из комнат. Э. Ну, ладно.
Еще раз коротко осматриваешься, как будто принимаешь окончательное решение остаться, а затем опускаешься на корточки, расслабляя тугую шнуровку берцев. Ноги слегка ноют: после песков, брусчатка Города кажется неудобной поверхностью для долгих прогулок, но размышлять об этом нет никакого желания. Как и времени, потому что дверь, за которую ушел брат, неожиданно открывается, и в коридоре появляется новое действующее лицо. Ребенок. Сын Эрра – чтобы понять это, тебе хватает одного взгляда.

Ты не очень-то шаришь в детских возрастах, но этот мелкий, идущий впереди Эррола, наверняка еще даже в школу не ходит, хотя все равно кажется тебе слишком большим. Нет, ты помнил, конечно, что брат разжился потомством еще где-то в самом начале твоей службы, но все равно появление маленького Шиноды вводит тебя в легкий ступор. Так и замираешь, едва сняв берцы и облокотившись на ближайшую стену. И смотришь, во все глаза смотришь, как брат опускается на корточки рядом с пацаном, и представляет тебя ему. «Дядя Джек»? Серьезно, блять? В любой другой ситуации ты бы, наверное, заржал над перспективой такого обращения, но сейчас смеяться почему-то не тянет. Совершенно, зато тянет сглотнуть и шумно выдохнуть. Сын брата – твой племянник, все вполне разумно, ожидаемо, даже правильно, но черт, дядя? Ты – и вдруг дядя? Ты же хренов распиздяй, Городской ублюдок – с одной стороны, и безжалостный убийца, идеальный солдат – с другой. И тут вдруг какой-то ребенок, который робко смотрит на тебя и здоровается. И говорит, что помнит тебя.
И от этого по коже почему-то прокатывается блядская волна мурашек.

В голове все почему-то переворачивается: то есть, да, ты знаешь, что у Эррола есть сын, ты знаешь, что вы были обязаны познакомиться, но новость о том, что брат что-то рассказывал своему отпрыску про тебя, почему-то застает врасплох. Это слишком неожиданно, и… да, черт побери, это приятно. Но ступор не собирается проходить, пока Шинода не представляет тебе пацана, и не наступает время как-то действовать. Только вот как, блять, как? На свете не так много вещей, которые ты не умеешь делать категорически, но возня с детьми – одна из них. Все, чем ограничиваются твои познания, основанные на давно забытом опыте общения с собственным младшим братом – это какой стороной надо держать орущий сверток, чтобы он не блеванул на ковер. А тут настоящий живой микро-человечек, и блять, такой взрослый!

Неловко переминаешься с ноги на ногу, шмыгаешь носом, глядя на ребенка, потом на Эрра, потом снова на ребенка, а затем опускаешься на корточки снова, так, чтобы стать с пацаном одного роста. Между вами – фута полтора, и ты немного сковано улыбаешься, не имея понятия, что делать и что говорить.
- Бл, он такой здоровый уже, - невольно проглатываешь матерное окончание, переводишь взгляд на брата, потом снова на ребенка, - Хэй, малой, как жизнь?
Не придумав ничего лучше, протягиваешь ему свою шершавую, огрубевшую от жары и песка ладонь, через паузу дожидаешься ответного жеста, и пожимаешь маленькую, перепачканную красками руку. Усмехаешься, выдыхаешь через нос и слегка треплешь пацана по черным волосам, точь-в-точь как обычно проделывал это с его отцом.
- Весь в папку, ага? – получается улыбнуться, и, подняв взгляд, вдруг замечаешь стоящую в дверях Сару; черт, представляешь, насколько ее сейчас коробит внутри, - Он с тобой играет в солдат, да? Ну, значит, будет играть.

Суешь руку в карман камуфляжных штанов, и с некоторым трудом извлекаешь оттуда слегка потемневшую от песка и грязи пулеметную гильзу. Когда ты был мелким, подобные игрушки, тем более привезенные откуда-то из горячей точки, считались редкостью и крутой штукой, и хоть младший Шинода, знаешь, растет совсем не в том мире, котором выросли ты и его отец, все равно придерживаешься мнения, что оружие заинтересует любого пацана.

- Держи, - вкладываешь в его ладошку, слегка надавливаешь на пальцы, чтобы мелкий точно взял подарок, непонятно за каким хреном оказавшийся в твоем кармане, - Настоящая, прям с войны.
Усмехаешься, через плечо брата бросаешь взгляд на его жену, и чувствуешь, что она близка к желанию послать тебя нахер. Но держится, надо же, какая умница! А Эрр и вовсе выглядит… да, черт побери, счастливым, и ты понимаешь его, во всяком случае, думаешь, что понимаешь. Если бы в твоей семье было несколько членов, ты бы тоже радовался когда они воссоединялись. Если бы. Но твоя семья – это только Эррол, хотя теперь… кажется, что теперь этот мелкий – тоже формальная часть того, что ты можешь называть семьей. Твой племянник, вот же внезапная неведомая херня!

Между тем Эрр поднимается на ноги, и ты следуешь его примеру, вернее, пытаешься последовать, но резкая боль в бедре не дает это сделать. Выпрямляешься, да, но едва не теряешь равновесие, вновь опираясь на стену. Со стороны это кажется неловким, даже забавным маневром, и ты на секунду, только на секунду жмуришься и сжимаешь зубы, чтобы подавить стон. Вдох. Выдох. Ты в норме, все в порядке – вот, уже снова улыбаешься, широко и насмешливо, наблюдая за Сарой, а сам расстегиваешь и снимаешь китель, вешая его на крючок на стене. Под камуфляжем – песочного цвета футболка, болтающийся на шее жетон, слегка потертые временем языки пламени на запястьях, и несколько мелких шрамов в добавление к тому, который ты прочертил на левой руке самостоятельно. Кажется, это тоже было слишком давно, чтобы быть правдой, и тебе, признаться, было бы немного совестно за этот выебон, если бы слово «совесть» вообще присутствовало в твоем лексиконе. Кроме того, косяки юности как-то слегка меркнут после того, что довелось видеть в горячей точке.

- Ну что, - хлопаешь ладонями друг о друга, растирая их, и весело смотришь на брата, и изредка - на его подошедшую супружницу, - Проведешь мне экскурсию по дому, или перекусим чего? Салли, детка, я уверен, что твоя стряпня стала еще вкуснее, чем раньше.
«По сравнению с армейским пайком» - добавляешь мысленно, и улыбаешься, так широко и лучезарно, как будто хочешь всех тут обогреть своей дружеской любовью. Но вообще ты бы предпочел, чтобы Сара, наконец, съебалась, и вы с Эрром могли посидеть спокойно. Вам есть что обсудить, а тебе есть, о чем его спросить, и хотя брат никогда особенно не скрывал от своей телочки правду о своем заработке, ты предпочтешь, чтобы разговоры о подобном проходили с глазу на глаз. На кухне, за бутылкой хорошего ирландского виски и какой-нибудь, даже совсем нехитрой закуской – ты не планируешь нажираться в хлам, вас еще ждет Фрэнки, и, надеешься, остатки того Города, в котором ты вырос. Все еще впереди, новая страница, и чтобы начать жить, нужно устранить досадное белобрысое недоразумение, поглядывающее на тебя так, будто ты лично устроил Холокост. Впрочем, мелкого Сара может и оставить, пусть бы сидел в своей комнате, никому бы, поди, не мешал. Новоявленный племянник вообще кажется тебе сравнительно безобидным и даже забавным на фоне прочих детей, которых тебе доводилось видеть. Наверное, потому что «родная» кровь.
Или просто потому, что он пока молчит.

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-04-23 16:03:27)

+2

7

Нет игры. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » seems like it's been forever.