Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Из газет


Из газет

Сообщений 1 страница 20 из 22

1

Участники: Helen Hamming, Guido Montanelli
Место: дом Хелен
Время: 4 апреля
О флештайме:
Слышишь? Это брякнулся скелет, выпав из шкафа.

+1

2

*внешний вид

Каждый раз, когда Хелен начинала чувствовать, что ей врут - она тут же пыталась понять, что от нее скрывают, и, соответственно, начинала "копать". Вот и в то утро, пока Гвидо вез ее домой она решила для себя, что найдет доказательства его лжи, даже если для этого ей придется не спать ночами и искать зацепки.
Но первая мысль всегда заразительна - почему бы не проверить газетные статьи? Если же Гвидо говорил, что он так уж "популярен" - о нем должны быть какие-то заметки. И особенно - о его жене, которую Хелен считала умершей. Некролог он бы напечатал в любом случае - как отец четверых детей и порядочный человек. Так что затребовав в библиотеке все номера газет города за последние три года, миссис Хэмминг начала свою работу. Первое, что бросилось ей в глаза - в ближайшие пол года на последних страницах не оказалось некролога по миссис Монтанелли, или что-то похожее в принципе.
Зато попалась незатейливая то ли заметка, то ли небольшая статья с кричащим заголовком: "Гвидо Монтанелли новый босс Мафии?" - вот когда ее по-настоящему ударило током и когда она почувствовала, что ей холодно. Но это было не от того, что в помещении переусердствовали с кондиционерами - просто ей стало в каком-то смысле страшно. 
Перебирая газеты дальше, были найдены большие и маленькие статьи, в которых фигурировало имя ее нового мужчины. Человека, который казался таким надежным. Хэмминг не знала, что думать. Не знала что сказать и как после этого ему доверять.
С другой стороны - не мог же он с ходу сказать ей, что причастен к чему-то такому. В общем решив не горячиться и выяснить все на месте Хелен откопировала нужные страницы газеты и покинула библиотеку на свой третий визит, что бы думать уже дома, что с этим всем делать.
Идея пришла сама собой - жить дальше и в один прекрасный момент...подходящий или нет - указать Гвидо на то, что она обо всем знает. Или не обо всем - но знает. И этот прекрасный момент произошел вечером четвертого апреля - в ее доме, за романтическим ужином, который стал ее собственной идеей.
Она долго готовилась к тому, что произойдет сегодня - взвешивала плюсы и минусы, пыталась понять - насколько ей важно данное событие - и пыталась отговорить себя от столь поспешного хода. Но ни в один момент в ее голове не появилось желание развернуться и уйти, хлопнув дверью. Особенно теперь, когда правда набирала обороты, а сама Хэмминг была заинтригована.
- Ты как раз вовремя, - она открыла дверь Монтанелли и впустила его в холл, прижимаясь к мужчине своим тонким натренированным телом, что бы сладко поцеловать в губы.
Она накрыла стол у бассейна, на город уже как несколько часов опустились сумерки. Свечи тихо мерцали, создавая атмосферу уюта и таинственности, а Хелен, облаченная в довольно откровенное и почти прозрачное платье - полностью отражала настроение этого вечера.
Кролик с розмарином и рататуй с тыквой - то, что приготовила Хелен на сегодняшний ужин, решив, что этот вечер они проведут в стиле не маленькой Сицилии, а маленькой Франции, из которой родом ее корни по стороне матери. Только вот на десерт Гвидо получит не лимонный пирог, а копии газет с обведенными статьями, в которых фигурирует его громкое, в некоторых кругах, имя.
- Готов к вечеру во французском стиле? - игриво продолжали Хелен, увлекая итальянца за собой в глубины дома, проводя его по небольшому коридору, выходя в гостиную и увлекая за собой на задний двор, где уже все было готово. - Не знаю насколько хорошо ты относишься ко французской кухне, но я выбрала что-то менее жирное, так что у нас сегодня кролик с розмарином под белым вином и рататуй, - миссис Хэмминг ласково улыбнулась, но глаза ее блестели совсем не хорошим блеском.
Нет, она не собиралась использовать все найденные материалы против Гвидо - если только для того, что бы заставить его признать, что он ей врал. Усевшись рядом с мужчиной, Хейли протянула ему бутылку белого вина и штопор.
- Как прошел твой день? - женщина положила в тарелку Монтанелли немного рататуйа и хороший кусок мяса. - Как маленькие? Дольфо? Виттория? - Хелен успела привязаться к девочке, словно она была ей чем-то родным, беззащитным и таким хорошим...может быть в этом ребенке она видела возможность что-то исправить или начать сначала? Но что бы начать с самого начала там, надо было разобраться до конца тут.

+2

3

Внешний вид

Верно - у Маргариты ди Верди не было ни некролога, ни похорон, да и поминки ей вряд ли кто-то устраивал всерьёз; в лучшем случае - кто шёпотом упомянул её имя и опрокинул стопку... впрочем, возможно, что были и те, кто захотел бы открыть шампанское. Гвидо не афишировал скоропостижную кончину жены даже среди своих, для организации была придумана легенда о том, что жена просто бросила его с двумя детьми на руках, скрывшись вместе со своим любовником, которого раньше представляла, как названного брата и крёстного Дольфо - человеком, который для Дольфо был, как отец, Освальдо Гаррида, испанец. У него тоже не было похорон. Как и у двух других фаворитов Омбры, последовавших за ней из Рима, братьев-близнецов Вицци. О первом - позаботилась Агата, о двух других - Фрэнк, и пожалуй, только эти двое и видели, как обстоят дела на самом деле. Но в целом... это была ложь, в которую можно было поверить и просто, и одновременно - невозможно; на это Гвидо и делал рассчёт - желая, чтобы его люди всё поняли и без необходимости что-либо объяснять. Исчезновение Маргариты - в любом случае означает смертный приговор, сомнительно, что Гвидо отпустил бы свою жену в такое свободное плавание - но ведь не рвался её искать, ни в Испании, ни в Италии, ни ещё где-то, что его фальшивой легенде уже не соответствовало... Но так или иначе, Маргариты больше нет. И она - далеко не первая и не последняя, кто пропадает без вести...
Газеты говорили о фактах более конкретно, чем стал бы рассказать сам Гвидо, но и они не раскрывали общей картины - хоть там и были повторяющиеся имена, но даже далеко не все из них оканчивались на гласную; некоторые статьи обращали внимание на Монтанелли конкретно - но при этом он начинал выглядеть, словно единственный преступник в городе; чтобы получить полное представление о нём, нужно было сначала узнать подробнее о всех людях, что его окружают, и это далеко не только Рокки или Санто - с людьми по-настоящему крупными Хелен ещё не была знакома (а вот они о ней наверняка уже были наслышаны - слухи расходятся быстро). К счастью для самой себя, Хэмминг не стала копать глубже, поднимая газеты более старые - может, там имя Гвидо мелькало далеко не так часто, но именно в прошлом скрывалась та тайна, что Хелен могла бы шокировать по-настоящему... Тот факт, что он был чистильщиком, Гвидо даже сейчас не обсуждал со своими старшими детьми, гордиться тут было особо нечем. Хорошо, что у Хелен есть доступ только к прессе, и не хватило длины рук до полицейских документов... Прессу же можно трактовать по-разному, в отличие от приговора суда.
- Здравствуй. - Монтанелли с проскальзывающей жадностью ответил на поцелуй Хелен, заключая её в жаркие, хоть и не столь навязчивые, объятия. В этом платье она выглядела соблазнительно и сексуально - давая возможность полюбоваться открытыми участками стройного и подтянутого тела Хэмминг, оно одновременно и оставляло простор для фантазии, вовсе не являясь при этом пошлым - хотя и скромным её наряд нельзя было назвать. Гвидо был удивлён и заинтересован - это читалось по блеску в его глазах... и некоторому напряжению, которое, впрочем, вовсе не было неловким или неприятным для него. Красивая женщина рядом, неоткровенный флирт; и предчувствие вкусного ужина тоже - вот что его тонизировало с большей гарантией, чем утренняя пробежка, увы и ах.
- А это как?.. - поинтересовался Монтанелли. Как патриот всего итальянского (не только сицилийского - как многие итало-американцы, знакомые с историей своей исторической родины понаслышке, а менталитет создавшие уже свой собственный, Гвидо попросту обращал внимание на всё, что было из Италии - это можно назвать рефлексом), он, возможно, даже несколько утомил миссис Хэмминг узкостью своего кругозора; сегодня же была её очередь его удивлять, она была хозяйкой этого вечера и этого дома, а он - просто гостем. - Звучит аппетитно... и пахнет вкусно. - "прямо как ты." Гвидо улыбнулся, принимая штопор, и начал откупоривать бутылку, пока Хели наполняла его тарелку. Он чувствовал некоторое напряжение, которое исходит от Хелен - но посчитал, что это просто волнение из-за предстоящего "вечера во французском стиле", поэтому подвоха вовсе не ожидал. И даже напротив, старался как-то вселить Хелен больше уверенности...
- Спокойно. По большей части. - уклончиво ответил Гвидо, по старой привычке, не желая говорить о делах во время отдыха, дома или в гостях, неважно, касалось ли это дел незаконных или же вполне легальной стороны их бизнеса. В свою очередь, он и у Хел про её работу не спрашивал - это ли не было честностью?.. - Виттория нашла себе новое развлечение - играть с любимой машинкой Дольфо... а он не против, как ни странно. - единственная, кому он вообще позволяет трогать эту машинку - её ему подарила Маргарита... а внимание ребёнка, похоже, привлекли крутящиеся колёсики - игрушка достаточно крупная для того, чтобы она могла её рассмотреть; и достаточно прочная, чтобы не хватило сил сломать, что тоже немаловажно. - Дольфо снова вернулся к идее дрессировки Боппо. Только на этот раз подошёл к этому более серьёзно - даже доклад какой-то в школу на эту тему готовит. - стоит ожидать, что он попросит папу однажды привезти ему пса прямо в школу?..

Отредактировано Guido Montanelli (2015-03-11 11:03:54)

+1

4

Конечно же в Хелен было больше американского, нежели французского. Но о своих корнях и она не забывала - считая, что это не простит ее покойная бабушка - столь жадно и подчас категорично старавшаяся привить им с сестрой любовь к второй родине. Париж, как и Франция в целом, оставили у Хелен противоречивые чувства. С одной стороны - невозможно поверить, что твои корни тут, за тысячу километров от главного дома. А с другой стороны - в Провансе она чувствовала себя столь спокойно и непринужденно - создавалось впечатление, что жила она тут с самого рождения. Если вы хотите узнать Францию, то не надо ехать в Париж - лучше обратите свое внимание на другие города - поменьше, красочней, более уютные. На такие, которые сохранили в себе дух старины, а не стали рассадниками всего заокеанского и псевдо американского. В Европе душа всегда находит себе покой - в этой части света людям известно, что такое степенный и разменянный образ жизни, что такое тихие семейные обеды и выходы на вечерний променад в обществе лучшей подруги. Париж, Венеция, Лондон, Рим...увидев однажды - невозможно не влюбиться.
Они были похожи с Гвидо. Оба гордые - иногда настолько, что от этого может свести зубы. И оба не особенно любили распространяться на тему своего прошлого. И если для Хелен это было дело прошедших лет, то мистер Монтанелли только отходил все всех событий, сравнительно недавно опутавших его таинственную фигуру. Таинтсвенную именно теперь, когда в руках у миссис Хэмминг был козырь, который та была готова высунуть из рукава в любой подходящий момент.
А пока женщина нервничала, стараясь держать себя в руках, что бы у Гвидо не возникли вопросы. Пусть сначала поужинает. Даже у приговоренного к высшей мере есть право на последний обед.
- Ты знал, что я наполовину француженка? По стороне мамы. Моя бабушка была довольно взбалмошной особой, которая даже тут, в Америке предпочитала не говорить на английском - считая, что это ниже нее. Так что в семье у нас все говорили по-французски с grand-mère*. Пришлось учить язык, но зато у меня был прекрасный учитель и каждодневная практика, - Хейли довольно улыбнулась, вспоминая точеный профиль миссис Бланшетт.
Ее глаза таинственно поблескивали в полумраке, в черных зрачках отражались свечи, которые тревожил сквозняк, забравшийся во двор.
- Почему-то девочки часто выбирают в игрушки машинки, - улыбнулась миссис Хэмминг. Но Виттория была еще мала, что бы разобрать с чем она там играет. - ей скорее всего понравился цвет игрушки, может будет заниматься автомобилями в будущем? Как ее старший брат, - не совсем хорошее занятие для девушки, если ты механик и очень хорошее если ты - администратор в автомобильном салоне или у тебя есть предпринимательская жилка и ты вполне себе можешь представить как управлять целым салоном по продаже автомобилей.
- Боппо не против, надеюсь? Хорошо, если у Дольфо получится - он у тебя очень способный и рассудительный ребенок, - женщина наблюдала как Гвидо разливал по бокалам белое вино. Взгляд ее затуманился едва ли на мгновение - она пыталась представить какое негодование или смятение посеет в мыслях мужчины, сидящего рядом, когда покажет ему свои находки. От этих мыслей ее даже слегка передернуло - но списать можно было на холод. - Что-то сегодня очень свежо, - Хейли провела на плечам руками, растирая и без того теплую кожу.
Когда бокалы были наполнены, миссис Хэмминг ловко приподняла свой и произнесла тост:
- За честность, и за то, что я всегда могу на тебя положиться, дорогой, - голубые глаза хитро сузились, когда Хелен сделала глоток. Она наблюдала за ним.

Позвякивали столовые приборы, рекой лился свободный и размерный разговор - они общались друг с другом так, словно были знакомы вечность, и может быть и немного большое. Но все это время Хелен не отпускало желание сказать, что она знает. Так что одному богу известно как ей удалось дотерпеть до десерта.
Унося на кухню грязные тарелки, женщина легко поцеловала Гвидо в губы и сказала, что он сейчас вернется. Газеты лежали в выдвижном ящике вместе с остальной прессой, которую скопила женщина за последнюю неделю. Зажав подмышкой копии газет, открытых на нужных страницах, американка взяла в руки поднос с лимонным пирогом, щедро сдобренным суфле.
Путь от кухни к столу, за которым все так же сидел ее кавалер занял не больше минуты. Но за эти шестьдесят секунд Хэмминг прокрутила в голове совершенно различные реакции Монтанелли. Он мог повести себя как угодно - от отрицания и до бешенства.
- А вот и коронный номер этого вечера, - конечно же она говорила не о пироге, который аккуратно опустился на подставку, возвышающую его над столом на добрых пятнадцать сантиметров. Говорила она про газеты, тут же небрежно опущенные на пустую и чистую тарелку итальянца. - Как думаешь, это достойно еще одной бутылки вина? - ни тени улыбки не было на ее губах. В глазах Гвио застыл немой вопрос и непонимание - что происходит? - Взгляни, может быть это тебе что-то напомнит, дорогой. - Хелен присела на свое место, упершись локтями в край стола. 


_____________________________
grand-mère* - (фр.) бабушка

+1

5

Говорят - в Америке хорошо работать, в Европе - хорошо жить; а по России хорошо скучать... Чего больше осталось в Гвидо - американского или итальянского? Он уже из второго поколения Монтанелли, что родились в США, а его дети - все, кроме Дольфо, который жил в Риме до пяти лет - уже и из третьего; но всё-таки - он гордился своим происхождением, и старался привить и своим детям эту гордость за свои корни, всерьёз считая, что итальянец, где бы он не родился, всё равно остаётся итальянцем. При этом, конечно, вряд ли он променял бы американскую демократию на законы Италии, если говорить о постоянном месте жительства - освоиться там ему было бы уже тяжело... Монтанелли - прагматик по своей натуре, и прежде думает о практической составляющей, а потом уже - о яркости красок; возможно, это иногда мешает ему получить от жизни истинное удовольствие - с другой стороны... он всё ещё жив и на свободе.
- Правда? Нет, ты не говорила...
- улыбнулся Гвидо. Вот что ещё между ними общего, значит - они оба, на какую-то свою часть, дети эмигрантов... и похоже, оба - эмигрантов, которые в Америку переехали вовсе не из-за бедности, как большинство; дедушка Монтанелли, там, на Сицилии, был весьма самодостаточным наследником виноградных плантаций, а не один из трудовых мигрантов, что прибывали в трюме, вкус бедности и горя он познал уже на этой стороне океана. - А моя мама часто говорила со мной и братом по-итальянски, она его знала неплохо. Хотела, чтобы и мы тоже выучили. - вот уж чем Гвидо точно может похвалиться, что, по сравнению с большинством людей своего окружения, язык своей исторической родины он знает действительно на том уровне, когда можно о чём-то поговорить, а не просто в виде матерных выражений. И своим детям он тоже пытался передать этот опыт... Сабрина в этом преуспела лучше Лео, и даже лучше самого отца, пожалуй. Впрочем, лучше всех них по-итальянски говорил Дольфо - вот с английским у него на первых парах, два года назад, всё и впрямь было тяжело, всё-таки для него итальянский был родным языком. Так что не стоит удивляться, если отец и сын вдруг начинают переговариваться по-итальянски друг с другом - это в их семье явление настолько нормальное, что у Гвидо есть повод задуматься, на каком языке Виттория скажет своё первое слово. - Не уверен, что именно этого хочу для дочери... - тихо засмеялся Монтанелли в ответ. Как человек традиционных взглядов на жизнь, он вообще считал, что женщина не должна работать, что мужчина должен уметь сам обеспечивать семью, потому считал, что найти хороших мужей для Сабрины, и для Виттории, в будущем, важнее, чем дать им образование - если диплом будет валяться на полке, какой в нём смысл? Впрочем, как человек, который и сам не закончил даже колледжа, Гвидо вообще не настаивал на образовании - с его-то связями, Лео вот уже получил себе автомастерскую... и Рину тоже устроить в хорошее место - не такая большая проблема. - Нет, ну что ты... Боппо вырос на его глазах. - улыбнулся Гвидо. Чуть больше года назад, Боппо был маленьким щенком, неуклюже переваливавшимся при ходьбе; сейчас же он вымахал в огромного пса, способного прокатить Дольфо на своей спине (чем ребёнок и пытался воспользоваться иногда), защитника и верного друга для членов его семьи... Впрочем, даже пёс, изначально, был подарком для жены. Наверное, если бы он знал, что Гвидо сделал с Маргаритой - едва ли кидался бы так его защищать...
- Я вроде не замечаю... - движение Хелен показалось немного странным; хотя и... соблазнительным. Впрочем, в таком лёгком платье, на свежем воздухе, пожалуй, и не столь удивительно даже. Куда сильнее заставил насторожиться, казалось бы, выбивающийся из общей темы разговора тост, как и интонация, с которым он был произнесён, но, поддержав его, в процессе дальнейшей беседы, Гвидо как-то даже и забыл об этом на всё время ужина.
Но всё стало на свои места, когда пришло время десерта; и вместо куска лимонного пирога, занявшего главное место на столе, перед Гвидо вдруг оказалась небольшая стопка бумаги, а в голосе Хелен появились резкие и жёсткие нотки, так контрастировавшие со всем происходившим на протяжении последних полутора часов. Оторопев, Монтанелли последовал её совету...
Ох, коварство женщин не знает границ! Значит, Хелен пригласила его на ужин, и на всём его протяжении ждала этого момента - когда сможет ткнуть его лицом в газетные вырезки, подав главное блюдо не только этого вечера, но и этого месяца, пожалуй. Вот, Гвидо - кушай. Одну из статей сопровождала его черно-белая фотография, сделанная на улице, репортёр его подловил, когда он садился в свою машину. Там у Монтанелли было хмурое выражение лица... и в половину не настолько хмурое, каким оно стало сейчас, когда он приподнял ещё один листок, рассматривая то, что раскопала Хелен, а затем его кулак сжался, сминая листы ксерокопий, а в глазах появился яростный блеск. Выходил из себя Гвидо моментально - это у них, темпераментных итальянцев, вообще семейное и национальное.
- Это что ещё значит, Хелен?
- он не кричал. Вскочив с места, и резко подняв Хэмминг с дивана, схватив её за плечо другой ладонью, Гвидо просто шипел, как змей - рассерженно и злобно. - Думаешь, это смешно? - прижал её спиной к стене, приблизив своё лицо к её лицу, глядя прямо в глаза. Мимические мышцы его лица начали подрагивать, широкая челюсть, подобравшись и сжавшись, стала похожа на бульдожью пасть, на виске вздулась и начала пульсировать жилка... - Ты знаешь, сколько усилий я приложил для того, чтобы больше никогда не видеть... вот такого?! - встряхнул мятыми листами перед её носом. Один выпал, пикируя вниз, как насмерть подбитая на охоте утка... Одного Хелен не учла в своём сюрпризе - хотя, казалось, это было очевидным из тех же газетных сводок: Гвидо - преступник, он вполне может и убить.

+1

6

Escala Palladio – Танец смерти

Одним небесам известно как закончится этот ужин - и выйдет ли живой Хелен завтра утром на работу - ну или полуживой - что вполне вероятно. Кровь диким потоком бежала по венам, грудь вздымалась, наполняя организм кислородом и опускалась - выпуская углекислый газ, никому не нужный, загрязняющий атмосферу, поднимающийся далеко в небеса, что бы потом - перейти снова в облака, а облака в грозовые фронты, а грозовые фронты в дождь, а дождь бы сдобрил влагой леса, леса в свою очередь отдали бы кислород земле, и этим кислородом снова бы дышала Хелен Эдриан Хэмминг.
Одно лишь американка знала наверняка - даже если она и боялась Гвидо на данный момент - страх этот был укрыт более сильным чувством - адреналином, азартом, ощущением торжества, которое ни чем невозможно заменить, которое нельзя выкурить из человека или заставить его пережить это только потому что так хочется. Азарт и триумф приходят в самые неожиданные моменты, когда ты ждешь их в самую последнюю очередь.
Хейли впору было бы припрятать ружье под столом, для вот такого случая. Но ведь она не угрожать ему собиралась - а поговорить. Кто знал, что реакция будет столь сильной и столь...резкой? Надо было бы знать - по хорошему. Вжатая в стену сильными руками мистера Монтанелли, она была практически беспомощна, словно кукла с большими голубыми глазами, которые вначале беспомощно, удивленной и с долей ужаса смотрели на Гвидо.
Но в долю секунды и это изменилось, взгляд Хэмминг ужесточился вслед вопросам итальянца и его бешеному поведению. Если бы она каждый раз, когда ситуация выходила из-под контроля, складывала лапки и говорила, что сдается - стоял бы перед ней Гвидо? Вообще, стояла бы она перед ним? В голубых глазах отражались небольшие фонарики, которые украшали задний двор и делали свет мягким. На лицо Монтанелли падала широкая темная полоса - делая его еще более мрачным.
Хелен чувствовала, как у нее стынет кровь, как внутри она начинает дрожать и как не просто подобрать слова. Как одернув себя - Хэмминг начала, спокойно, без доля крики или истерик:
- Ты мне солгал, Гвидо, - металл в ее голосе не уступил рычанию в его. Как бы страшно ей ни было сейчас - она не покажет. - Я просила тебя сказать правду, почему ты скрыл? Думаешь я недостойна знать чем ты занимаешься? Думаешь, я как какая-нибудь малолетняя девочка поверю в ту чушь? - Она вздернула подбородок вверх, стараясь быть верхом самообладания и не переходить на повышенные нота. Точно так же как и на угрозы - не для этого был весь спектакль.
Прижатая к стене, придавленная массой его тела, Хейли прекрасно понимала, что силовой перевес на стороне Гвидо и что он может придушить ее прямо тут, на заднем дворе, а тело после - закопать под ближайшим кустом. Кто знает, через сколько недель найдут безымянную могилу? Ведь с ее стороны никто не знал про отношения с Монтанелли. Даже лучшая подруга и дети - так что вряд ли кто-то привяжет к делу Гвидо - удобно, не так ли?
Но не смотря на всю соль ситуации ей вдруг стало понятно, что сегодня либо ее последний вечер, либо - только самое начало большого и увлекательного пути под руку с Гвидо Монтанелли - кем бы он не оказался на самом деле.
Ее грудь, затянутая плотным корсажем, то и дело вздымалась, показывая насколько часто бьется сердце.
- Я не знаю сколько ты сил вложил, что бы не видеть этого, но видимо недостаточно, если я сумела найти, - Хейли никогда не считала себя гением сыскных работ - но найти информацию не часто составляло для нее трудности (если информация была в открытом доступе, конечно).
- А теперь давай успокоимся и поговорим, - она чувствовала как он сильно сжал ее плечо и удержалась, что бы не поморщиться. - Я женщина, мистер Монтанелли, - она указала на его фамилию, что бы хоть как-то обратить внимание, - и мне больно, - а вот это была чистая правда. 
В ее голове суетились мысли. Они как китайцы  множились не по минутам, а по секундам. Одна мысль была страшней второй - и картинки-картинки-картинки. Хелен пыталась представить, что может сделать с ней Гвидо, особенно в состоянии, когда ему будет угрожать опасность.
- Я не шантажировать тебя собираюсь, а сказать, что не надо мне врать - ложь - она убивает меня, - ее глаза затуманились, Хэмминг повысила голос: - Так что лучше пусти и мы мирно поговорим, - не в ее положении, конечно, диктовать условия. Но не попробовать Хелен не могла. Особенно теперь, когда Гвидо был зол как черт, а все ее труды по сбору "улик" смяты, рассыпаны по полу.
Она смотрела в его темные глаза, казалось, помрачневшие еще больше. Где-то за забором на соседнем участке подъехал автомобиль, открылась дверь и наружу вышел человек. В минутном молчании, которое происходило между Гвидо и Хелен - каждый из них мог слышать как хлопнула дверь вначале авто, а после - входная. Улица жила своей собственной жизнь, совершенно не представляя, что по соседству разворачивается, если не настоящая драма, то явная репетиция перед главным актом.

+2

7

О, да - Хелен могла торжествовать; она добилась своего, она вывела Гвидо на чистую воду, и его гнев - это лишь ещё одно тому доказательство. А ещё - ей удалось вывести его самого, из себя, моментально разозлив настолько, что от былого флегматика, который спокойно смотрел на умирающее животное в парке, или выкидывал за дверь заведения распустившего руки мужчину, не осталось практически ничего. Теперь уже сам Монтанелли был в минуте от того, чтобы не ударить Хел - сжимая её плечо плотными и сильными пальцами, глядя в её голубые глаза почти с ненавистью. Она не просто сообщила ему о своём знании - она оскорбила его, сунув ему эту газету под нос, положив на тарелку, унизила - показав своё превосходство; вот что ещё бесило его - здесь была замешана его собственная гордость... А так же - его собственная совесть, его взгляды, и те его решения, что он когда-то принял, ввязавшись в то, что было как раз описано в этих газетах, что раскопала Хелен. Она ведь не просто обнаружила его прошлое, раскрыв утреннюю газету, а влезла в его жизнь - как какой-то сыщик, как легавая ищейка, ковыряющая землю своими когтистыми лапами и сопливым носом; и затем выложила свою добычу перед ним с довольным и радостным видом... естественно, его это бесило. Каждая из этих статей, что она обнаружила, это живое свидетельство его ошибок, его слабых сторон, каждая из них - это та лазейка, которую кому-то когда-либо удалось найти; Хелен же собрала их все вместе, чтобы указать ему на них все разом - когда уже и он сам успел забыть о них, залатав эти дыры в своей судьбе и своей политике. Гвидо был не из тех людей, кто любил популярность... и всегда предпочитал оставаться в тени. Вся его политика два года назад, когда он вышел из-под заключения, была построена на этой игре света и тени; и даже эти чёртовы статьи играли в этом свою роль.
- А ты считаешь, у меня не было достаточных причин, чтобы скрывать?.. Думаешь, эти статьи для меня - повод для гордости?! - он вжал её ещё сильнее, снова встряхнув перед её лицом бумагами. С таким видом, словно сам собирался ей скормить их вместо лимонного пирога... Он лгал, чтобы обезопасить её. Во всяком случае, Гвидо самого себя убеждал в этом - чем меньше Хелен будет знать о его жизни, тем меньшая опасность ей будет угрожать; да, в том числе и такая, какая в итоге настигла его покойную жену, мир праху её - Хэмминг же своими действиями разрушала этот купол, что он пытался выстроить вокруг неё, при этом делая это целенаправленно. Хелен... выражаться надо немного по-другому: Хелен достойна не знать, чем он на самом деле занимается. Не влезать в то, что ему приходится разгребать, не разделять тех тайн, которые ему приходится хранить. Не уподобляться ему. А она что делает?
- Сумела найти... - Гвидо вдруг словно задохнулся, поперхнувшись словами, и пристукнул кулаком, в котором сжимал бумаги, по стенке, к которой прижимал Хэмминг. - Дело не в том, что ты сумела найти; в том, что ты пыталась. Ты кто? Агент ФБР, готовый залезть в мою корзину с грязным бельём? Грёбаный коп под прикрытием?.. - может, ему ещё стоит проверить, не носит ли она микрофона под своим вызывающим платьем?.. Невозможно не признать - Хелен была прекрасна. В этом напряжении, в этой тихой ярости, с этой холодной сталью в голосе и голубых глазах, перетянутая плотным корсетом... и слыша, чувствуя её дыхание, Гвидо хотелось взять её - прямо здесь. Как когда-то они с женой после очередного скандала бросались в объятия друг друга... но случай был не тем.
- И что я тебе должен был сказать? Что я - главарь банды? Это ты хотела бы услышать?!
- он боялся её потерять. Ложь - не только средство обезопасить близких; каждый из них пытается обезопасить и самих себя от расспросов, или подобных выходок со стороны своих любимых - самых близких к ним людей, и первых, к кому придут за ними, когда захотят их уничтожить. Рука Гвидо переместилась с плеча Хел на её лицо, сжав подбородок, не давая опустить голову - хотя она вроде и не собиралась. - Прежде, чем назвать что-то ложью - подумай, кому ты больше доверяешь. Тому, что ваяют чёртовы газетчики, или моим словам. И что ты хочешь услышать... - он недоговаривал ей - но не врал. Он скрывал свои грехи, свои недостатки, но и святошей не прикидывался. В конце концов, хотел быть лучше - для неё самой... А что в итоге приобрела Хелен из газет? Ни доказательств, ни даже способов шантажа. Только куча позавчерашней макулатуры. И его гнев... - Знаешь, что убивает надёжнее лжи? - правда. - Пуля. - Гвидо отпустил её, сложив пальцы на манер пистолета, и тыкнул пальцами в её лоб. Как это бывает - она уже видела на примере того несчастного койота. - А свой первый шаг к шантажу ты уже сделала... - доказав, что способна собирать компромат, да ещё и пользоваться им не только по назначению, но ещё и со стилем. Хладнокровно и выверенно. Терпела весь ужин, чтобы окунуть его мордой в собственное дерьмо - чтобы было ещё гаже... - Вот именно: ты - женщина. Вот и не лезь в это. Ради собственного же блага - не лезь. - и не о чем тут разговаривать... Гвидо, наконец, отступил - и начиная разрывать уцелевшую ещё в руке, даже начавшую сыреть от испарины на коже, макулатуры. На маленькие кусочки. Глядя ей в глаза.

+2

8

Escala Palladio – Assassin's Tango

С одной стороны он выглядел ужасающе - с этим звериным оскалом и горящей в глазах ненавистью, но с другой - прекрасно, потому что энергия, исходившая от мужчины заставляла Хелен тихо млеть, оставляя ей не так много вариантов. Не отрываясь она смотрела в его глаза, потому что нарушить зрительный контакт сейчас - упустить что-то важное.
Он так нервничал - был вне себя, что не надо было и доказательств - Хелен попала в самую точку, а даже если и не в нее, то уж точно где-то рядом.  Достаточно близко, что бы человек спокойный, такой как Гвидо Монтанелли мог бросаться молниями как сущий Зевс. Аллегория с богом всея Олимпа даже повеселила сознание Хейли, которая ухватилась за эту мысль как за соломинку, способную вытащить ее на поверхность, подальше от собственных недр сознания.
Да, она поступила опрометчиво и не очень...красиво...но ведь винить человека, когда что-то произошло умеет каждый, а вот понять и уяснить для себя первопричины - только сильный. В ее голове играла музыка из танго, кажется, к этому моменту подходящая куда как нельзя хорошо. Учитывая всю соль ситуации Хелен вообще в данный момент хотела бы оказаться где-то подальше - в той же самой Франции.
Рядом с рассерженным мужчиной ей было не очень уютно. Она чувствовала такой поток негативной энергии, что в нем можно было утопить все близлежащие районы. Да, как было сказано ранее - Хелен Хэмминг "умела" выбирать себе спутника жизни. И всегда приходилась в этом мастером жанра. Скажем, сейчас перед ней разворачивалась если не трагедия, то трагикомедия уж точно.
Возможно, этот ужин окажется последним в их не самых длинных отношениях. Гвидо может в легкостью сейчас развернуться и уйти - хлопнув дверью, или же спустив курок пистолета, целясь в ее хорошенькую и глупую голову. "Но если уж ввязалась - грех жаловаться, юная леди!" - Хейли могла поклясться всем, что у нее есть - это был голос матери в голове, она буквально растолкала своими худыми и острыми локтями все честны'е мысли, оставив только одну.
- ФБР? Ты сейчас шутишь да? - ее легкий смех, словно ничего и не произошло пару мгновений назад, заполнил пространство до краев - будь он осязаемы, скажем, водой, то давно бы уже затопил весь задний двор. - Я так же далека от федеральных агентов, как ты от...от луны, - прикинула она, но ей было все еще больно и Гвидо все еще пугал ее.
Надежнее лжи убивает правда - да, правильно сказано. Именно она убивает людей без права на капитуляцию. Когда ты знаешь, что тебе лгут, ты можешь трактовать действия и ситуацию по своему, ссылаясь на отсутствие правдивости. А когда ты знаешь все - как чистую монету - нет дороги назад. Только вперед, двигаясь маленькими шажками, что бы не спугнуть или что бы не заметили.
Когда его пальцы прикоснулись к ее лбу в виде пистолета, Хелен непроизвольно закрыла глаза, и открыла их, когда Монтанелли так же резко убрал свои конечности, не только от ее лица, но и от ее тела. Как бы она не храбрилась и какой бы не хотелось показаться сильной, независимой, морально устойчивой - она останется женщиной. А то, к чему она сделала первый шаг и куда после этого ее может привести кривая дорожка - совершенно другая история, которая может быть, переживи она этот вечер.
Но, кажется, мистер Монтанелли стал успокаиваться. Как только он отпустил ее - принялся за газетные выдержки, разрывая те на мелкие части, словно не она, а эта бумага, были самой большой проблемой на данный момент. А может быть Гвидо просто так сдерживался, что бы не сомкнуть пальцы на ее шее? В любом случае, она легко втянула в себя воздух и выпустила его, медленно пуская грудь.
Она буквально цеплялась за его взгляд, не глядя на то, как рассыпается мусор по веранде. Большие глаза немного вздрагивали от напряжения, ее штормило, как при сильной качке на небольшом судне, палубы в две.
- Я просто хотела что бы ты был со мной откровенным. Неужели я не заслужила этого, Гвидо? - она обвила руками свою талию, прижимая их к себе плотнее, что бы защититься от порицания, укрыться в собственном коконе. Теперь ей уже не было страшно - страх отошел на второй план. Он был заперт в сознании другим немаловажным чувством - страхом потери.
Делая весь этот "сюрприз" Хейли совсем не подумала о том, что может потерять Гвидо раз и навсегда. И теперь, когда это пришло в ее голову - стало совсем не хорошо. Свет, падавший из французских окон дома - отражался на глянцевой поверхности воды, оставляя блики на противоположной к ним стене - легкие мерцания водной стихии. Но Хелен сейчас не замечала ничего этого. Ей было и не важно - что происходит вокруг, слышал ли их кто-то или нет (они ведь не переходили на повышенные тона).
- Не хочу начинать так...не хочу, - она сейчас походила на большого ребенка, который оступился, сделал неверный шаг, но был готов кичиться своей взрослостью. С другой стороны - в ней не было укоризны к себе за содеянное. Наверное, разреши судьба повторить все сначала - Хелен не поменяла бы ничего.
Шагнув навстречу к итальянцу она была готова получить отказ, но больше, чем бежать от себя, ей в данный момент хотелось прижаться к нему.

+1

9

Первопричины... Ни в одной газете уж точно никогда не напишут, что изначально Гвидо ввязался в такого рода бизнес, бросив учёбу, из-за того, что ему нужны были деньги на операцию для своей матери; а сказать об этом Хелен - означало бы признать свою принадлежность окончательно, окончательно начав говорить открыто о своих делах; но пока что - у неё не было ничего, кроме пары газет, стремительно превращавшихся в обрывки. О том, что привело его в дело, он мог бы говорить только с теми, кто занимался тем же самым, вёл тот же образ жизни, и потому полностью понимал, о чём идёт речь, в отличие от газетчиков или даже копов из отдела борьбы с оргпреступностью, что следят за группировкой - с теми, кто ввёл его в это дело, а некоторые из тех стариков всё ещё живы. Оправдывают ли его намерения всё, что произошло за последние тридцать три года года, все преступления, которые он совершил? Нет, конечно - но Гвидо и не собирается оправдываться. Всё, что бы делает - это во благо своих детей и близких; даже если это подразумевает под собой тот случай, когда одному из близких приходится уйти, поскольку для остальных он становится опасным. Всё, что он делает, что он говорит - это для того, чтобы обезопасить Хелен, не только от койотов, прыгающих на дорожки парка, но и от той жизни, которую он видит каждый день, позволяя ей самой замечать только самую лицеприятную её часть, пользоваться её благами, не цепляясь за недостатки по возможности. И участие в тех делах, которые заводят на него в полиции, Бюро и суде, поиск газетных заметок, где он является главным героем - но которые большинство людей уже забывает, через номер-другой, в список таких благ совсем не входит... Гвидо раздражает и злит её смех, потому что он абсолютно серьёзен - он-то не может похвастаться тем же самым, что он далёк от ФБР, как от небес; Хэмминг не знает, какого-то это - когда необходимо постоянно выбирать свои связи, места для своих встреч, даже слова, которые ты произносишь, потому, что федеральные агенты могут быть рядом. Он не шутит. И вполне готов был бы поверить, что Бюро решило подсадить к нему, безутешному вдовцу и одинокому отцу двоих детей, своего агента в юбке - приёмчик грязный, но у Закона нет чести. Если кому-то в органах стало бы известно о его решении застраховать своё здоровье - уже это могло бы стать лазейкой. Попасть в постель к боссу - для них и вовсе хорошая победа... Не то, чтобы он всерьёз подозревал Хелен в этом, конечно - но то, что она, воспитанный и образованный человек из хорошей семьи, уподобилась таким людям, начав копаться в его прошлом, было уже крайне неприятно и обидно. До тошноты и злости. Ей-то самой какого от собственной победы? Всё ещё торжествует?..
Она имеет его столько же прав выгнать, сколько и он - уйти; и даже больше, пожалуй, в конце концов, это её дом - но Гвидо не чувствует, что хочет уйти, у него и в мыслях этого не было. Уйти - значит, признать свою слабость. Как и то, что он может действительно вернуться к ней, но же с пистолетом за пазухой; или это сделает Рокки, или тот, кого она вообще раньше ни разу не видела, неважно - когда за ним захлопнется дверь и схлынет адреналин, пройдут азарт и радость победе, к Хелен, матери двоих взрослых детей, взамен придёт страх... Тот самый страх, паранойя, который не даст ей покоя; тот страх - который может стать причиной ошибок в будущем. Который способен толкнуть её как раз туда, что до этого казалось далёким... вроде полёта на Луну. Уже это - хорошая причина, чтобы не уходить. Их дело не терпит подобной недосказанности. Впрочем - эта причина не является главной. Эта причина - лишь следствие паранойи его собственной, профессиональный дефект, если можно так выразиться...
- И ради моей откровенности начала искать за моей спиной? - наплевав на то, что ещё он мог бы там прятать. И как вообще можно быть правдивым в таком положении? Хелен, в итоге, уподобилась ему же самому в ответ - врала ему на протяжении всего ужина, если говорить о вещах её языком. Монтанелли давно уже не считает такие вещи ложью, но это точно было направлено не на благо. Наоборот, найдя за его спиной то, что искала, она ударила его в эту самую спину... - А я не заслужил того, чтобы хотя бы небезразличная мне женщина не лопатила моё прошлое? - вопрос скорее риторический. Учитывая, кем он стал, возможно, и нет, не заслужил. Быть боссом - это всегда ответственность. Но, может быть, раньше он бы ещё и мог сказать, что хотел бы что-нибудь изменить, отказаться, вернуть Джованни "Дилинджера" Риккарди живым и невредимым, чтобы он сумел стать во главе Семьи, как и должен был сделать, то теперь уже не хочет - хоть тот и воскресал однажды из мёртвых, всё-таки чудес на свете не бывает. А свою ответственность Монтанелли принял.
О чём он подумал только затем, уже успокаиваясь: странно, что Хел не оттолкнула его, узнав об этой правде. Хоть её поступок и выглядел, как пинок под зад, он не предполагался той силы, чтобы Гвидо вылетел в открытую дверь. Выходка не означала конец... судя по тому, что перепуганная Хэмминг лепетала сейчас - наоборот... это было началом. Если уж и не стопроцентной честности, которой даже они с женой, руководя Семьёй вместе, не могли себе позволить (да и кто из семейных или встречающихся пар может похвастаться кристальной честностью по отношению друг ко другу? Так попросту не бывает), то насчёт второй половины её тоста... Они могут положиться друг на друга.
- Не поступай так больше. - угрозы остались позади, вместе с первым шагом к шантажу. На этот раз - Гвидо просто просил. И невыполнение этой просьбы всё ещё может быть опасно, но не потому, что Монтанелли злой человек и убийца, а потому, что если Хелен вздумает копать и дальше - их опора доверия может попросту рухнуть. Так уже случилось однажды. И его вес в "обществе" сыграет против него же - у него будут связаны руки и не будет хорошего выбора. Он сомкнул руки в объятии, прижав Хэмминг к своему телу, проведя рукой по её спине - словно невзначай, успокаивая, хотя на самом деле - действительно мелькнула мысль о проводе. Лимонный пирог? Кажется, лимон - не тот фрукт для этого момента. И так кисло.

+2

10

Конечно стала искать - и не жалеет об этом, так же как и не пожалеет никогда о переезде в Сакраменто, который после Нью-Йорка казался ей последним городом на земле. Но ведь время прошло - она освоилась, завела новые знакомства, возможно, даже, ни чуть не хуже, чем в том штате. С одной большой разницей - эти знакомства были только ее заслугой, а не заслугой денег отца, матери и супруга. Хотя, кем был Эдриан до встречи с ней? Разорившийся британский золотой мальчик, который вместе с отцом потерял все, чем так похвалялась его семья. Ему потребовались долгие тринадцать лет, что бы вернуть матери родовой дом, благополучие, а себе - спокойствие (относительное). И если отец еще изначально был против этого союза, то Эдриан сто процентов (как понимает сейчас Хелен) был настроен решительно и сделал бы все, что бы ухватиться за одну из сестер Джонсон. Хелен просто была более покладистой, менее характерной, в то время - из нее можно было веревки вить и пудрить мозги только так, как захотелось бы. А вот ее сестра, не смотря на юный возраст была птицей куда более вольной, свободной и с, тогда уже, устоявшимися ценностями и точкой зрения на происходящее. Может именно поэтому она не стала скандалить, узнав о свадьбе, а просто покинула дом, отказываясь таким образом от всего, что ей могли предложить приемные родители?
Но от маленькой, несмышленой и совершенно не готовой к жизни в большом мире, девочки не осталось и следа. Когда она успела умереть? В тот день, когда после тяжелый род ей в палату привезли ее малышей? Нет, это произошло намного позже - через года, когда розовые очки были сняты в голубых глаз, указывая, что мир - помойка, а высшие слои общества, если не последние отбросы, то очень быстро скатываются к этому.
Получив пиком под зад от всех, кого она так любила, кем восторгалась или на чью дружбу рассчитывала ей пришлось, не прося помощи становиться на ноги. И конечно же она прекрасно выучила как себя вести в этой, другой жизни - более настоящей, чувственной - живой.
Гвидо был живым доказательством того, что она все таки не существовала. Ошибка это или самая большая победа в ее жизни - покажет время. Лишь оно главный судья всему, что происходит в мире - время живет дольше нашего. Оно, незримый гость, наблюдает за всем происходящим, впитываясь в каждый угол, каждую щель - в людей. Ох уж это время...
Небезразличная? Ее словно током кольнуло где-то в животе, подняв быстрый взгляд на Монтанелли она задержалась на его лице, с которого медленно сходило это злое и страшное выражение. Раньше он не говорил, что она ему небезразлична - хотя это само собой подразумевалось постфактум. Но ведь услышать всегда приятней - как думаете? Ее глаза заблестели ни то от слез, которым там не было места, не то от радости, которая пришла после страха и смятения.
- Обещаю, что больше не буду лезть в твое прошлое и в настоящее, - она имела ввиду те его дела, которые ей было не понять - которые оставались для нее закрытой книгой и остались за кадром. Решив для себя сегодня раз и навсегда больше не обсуждать эту тему, она поставила на нее "Икс" и "Табу". Если ему от этого больно, если это выводит его из себя - зачем гневить человека?
Мягкое прикосновение к ее спине, рука опускается ниже, желая успокоить ее, Хелен прижимается своим стройным телом к мужчине и упирается лбом в плечо, глаза закрыты, теперь она и в самом деле дрожит не то от холода, не то он напряжения, которое буквально минуту назад можно было черпать ложками из воздуха.
Ссоры - последнее, что хотела бы переживать Хелен Хэмминг в своей жизни. Конфликты для нее вообще вещь страшная и мучительно-болезненная. Но при всем при этом она очень злопамятна - может и не поднять скандала, но в будущем обязательно пнет вас под задницу, и уже куда вы полетите - большой вопрос.
На этот вечер топор войны был глубоко зарыт в землю и американка очень надеялась больше не возвращаться к подобным темам. Зная (зная ли?) правду (или лишь ее часть) она могла в общих чертах знать чего ждать от Гвидо (ведь могла, да?). Поднявшись своими ладонями по его плечам, выше - к шее, а потом и к лицу, Хэмминг ласково взяла его в ладони и заставила смотреть в свои глаза.
- Прости, пожалуйста, за это, - она говорила полу-шепотом, дыхание восстановилось и теперь она практически беззвучно вдыхала и выдыхала воздух. Грудь вздымалась вверх и медленно опускалась вниз, повторяя движение не слишком часто.
Большим пальцем правой руки она нежно провела по его щеке вниз, а после - вверх.   
- Кажется, что у нас остался пирог...ты хочешь? - я уже нет, - добавила она про себя. Весь запал и задор пропал. Но чего она, собственно, хотела? Думала, что предъявит ему это, а потом они как ни в чем не бывало сядут доедать пирог даже без тех обвинений и злости? Нет...не думала, конечно, просто хотела как-то разбавить обстановку. Она все еще смотрела в его глаза - улыбнулась. Алые уголки губ немного приподнялись, озаряя лицо.
Ей хотелось просить прощение снова и снова, но кажется, одного раза будет достаточно. Да, она влезла на его частную территорию. Копнула так, что ухватилась за край. Но вытащить на поверхность весь клад ей было просто не под силу. И не потому, что она всего лишь женщина, а потому что это будет тяжело как для нее так и для него. Для Гвидо.

+2

11

Вытащить этот "клад" вытащить на поверхность не было под силу никому, даже спецслужбам, работавших против организации на протяжении более полувека, если рассчитывать от времён братьев Торелли, и вот уже более сотни, если считать от синдиката, именовавшегося "Сиротской бандой". И роль Гвидо в истории группировки - лишь небольшая кружка воды в этом пруду под названием Семья Торелли. Впрочем, стоило ли вообще поднимать наверх эту кладезь боли, крови, зла и предательства?.. Никому не будет лучше, если кто-нибудь когда-нибудь сумеет полностью увидеть это сокровище, со всей его столетней историей, сумев познать историю каждого из тех, кто тем или иным боком соприкоснулся с ним... Только Бог сможет это увидеть. И только ему под силу это выдержать.
Но Гвидо восхищался Хелен. Под бронёй его злобы, под завесой ярости, пряталось это тихое восхищение её смелостью, решительностью, которые ей потребовались для того, чтобы совершить этот поступок - на её месте другая предпочла бы разорвать все контакты, едва увидев в газете слово "Мафия" рядом с его морщинистой физиономией, но Хелен... Хелен пошла дальше, решив бросить ему вызов, снова проявив свой характер. Монтанелли это, безусловно, впечатлило; хоть с одобрением поступка это и не имело совершенно ничего общего. Хэмминг всего, что имела в своей жизни, добилась сама... та самая несамостоятельная девочка, послушная дочь своих родителей, почтительная жена своего неблагодарного мужа, давно уже выросла, подняв на ноги двоих детей. И при всём этом, была просто сногсшибательной в своей красоте... Он не соврал и не лицемерил, она была ему небезразлична; иначе он бы не задержался возле неё дольше, чем было бы необходимо для того, чтобы оформить страховой договор или выбросить Закари на улицу.
Но нет; он не хотел бы, чтоб она перестала быть частью его настоящего - потому что это лишило бы его и будущего, где она присутствует рядом с ним. Ключевое слово - это "часть"... и в его прошлом, и в настоящем, и в будущем, есть та часть, которую она не должна видеть, и не потому, что этого так хочется Гвидо, не потому, что у него есть тайны от неё - а потому, что знание сделает её причастной. Это глубже, чем газеты. Но, решив потратить своё время на то, чтобы найти их в архиве - Хелен сделала первый шаг в эту сторону.
- Запомни это обещание. - шёпотом, но серьёзно заключил Гвидо, коснувшись её виска поцелуем. Потому что в том случае, если у них есть будущее - это будут не те слова, которые позволительно будет забыть. Гвидо всё ещё не подтверждает то, что написано в этих газетах, но уже и не опровергает это открыто, не скрывая лишь то, что ему об этом неприятно говорить. Ни с ней - ни с кем-либо ещё, такие вещи не принято обсуждать даже между своими, если на это нет необходимости. Поэтому он не должен позволить ей задавать вопросы... те, на которые он не сможет ей дать ответ. Так что Монтанелли тоже надеялся, что больше таких разговоров не произойдёт; если на это не будет самой крайней необходимости - такой, которая граничит с обнажённым оружием.
Таким людям, как они, нужны именно такие женщины рядом. Сильные, бесстрашные, но тихие, способные всё понимать, не задавая при этом каверзных вопросов... В любой семье есть тайны. А Хелен - тоже росла в той среде, где семейные узы всегда стояли во главе угла; да, потому что фамилия её в первую очередь означала деньги и положение, но и не только это - что будучи миссис Джонсон, что став миссис Хэмминг, она понимала, что означает честь семьи, честь фамилии. Кровь Монтанелли, возможно, не была такой уж "голубой", - скорее "чёрной", - но и для него честь всегда была не пустым звуком. Но да, особенно это играло роль сейчас, когда он приблизился по положению к своим прадедам... Монтанелли потребовалось более сотни лет, однако история всё-таки сделала круг.
Гвидо кивнул, не говоря ни слова, на её просьбу о прощении, только глядя в её глубокие голубые глаза. Пальцы Хелен касались его лица; прохладные, но в них не было ни угрозы, ни жестокости, какую только что проявили его горячие руки, сжав её стройное плечо... он ощущал её дрожь, кажется, он сильно напугал её своей реакцией на происходящее, но теперь уже не злился, даже напротив, хотелось успокоить и поддержать переволновавшуюся, но такую смелую Хелен. И он прижал её к себе чуть плотнее, касаясь её спины всё откровеннее, чувствуя под ладонью кружево платья... и её сбившиеся от наплыва чувств дыхание.
- Нет... - улыбнулся, тихо покачав головой. Пирог, что она приготовила, наверняка очень вкусен, но для них он долго ещё будет олицетворять не свою лимонную начинку, а вот эти ошмётки газетных вырезок, раскиданные теперь по полу веранды, кружившиеся от лёгкого ветерка, как опавшие листья осенью. Дольше, чем выдержал бы срок его хранения... лимонные пироги вообще могут надолго остаться не очень приятным напоминанием о буре, хоть она и осталась позади. - Прости, что сделал тебе больно... - извинился и Гвидо, подаваясь слегка вперёд, увлекая и её ладони за своим лицом, чтобы впиться в её алые губы своими, не давая ничего ответить. Хотелось не пирога...

+2

12

И она запомнит -  будет помнить каждый божий день о том, что туда ей лучше не лезть. Не стоит открывать ящик Пандоры, если от этого может кто-то пострадать - а зачем им сейчас жертвы? "Если ты будешь говорить с совами или змеями, они будут говорить с тобой, и вы узнаете друг друга. Если ты не будешь говорить с ними, ты не узнаешь их, а того, чего ты не знаешь, ты будешь бояться. Человек разрушает то, чего боится" - эти слова принадлежат одному из вождей североамериканских индейцев XIX века. правильное высказывание, мудрое и очень уместное. Человек всегда боялся того, чего не понимал: грозы, яркого солнца, дождя, снега, корки льда на окне - человек вообще самое боязливое существо в мире. До того момента, пока он не понимает, что гроза не так уж и страшна, если найти укрытие, солнце - не вредит, а только помогает. Что после дождя лучше растет урожай и зеленеет трава, а снег приносит не только радость но и оберегает землю от холодов, ложась на не белоснежным облаком-одеялом.
Хелен как и ее предки боялась всего, что было ей неизвестно. И как только она получала хоть малейший ответ, или намек на ответ - ей становилось легче. Пообещав сегодня не тянуть руки в ту сторону она была уверенна, что сможет выполнить обещание - иначе бы просто не сказала.
Он коротко кивает, отвечая на ее просьбу о прощении и она улыбается, глядя в эти темные и внимательные глаза, которые изучающе и с долей нежности смотрят на нее - ни следа от раздраженности минутами ранее. Гвидо умел держать себя в руках не хуже ее самой. Его выдержке и самообладанию можно позавидовать - не беря в счет  то негодование, которое смогла в нем вызвать миссис Хэмминг, будучи достаточно виновной в содеянном.
Ей хотелось сказать, что и она его прощает, но женщина не успела об этом даже подумать - настойчивые и мягкие губы Монтанелли впились в ее - не давала возможности даже опомниться. О каком пироге может идти речь? К черт у пирог. Руками она нежно и настойчиво обвивает его шею, прижимаясь еще ближе - настолько, насколько это вообще было возможным.
Сколько в этом поцелуе было нежности, сколько страсти, ее длинные пальцы зарылись в его волосах на затылке, глаза были закрыты, а ресницы редко вздрагивали. У нее, как у молоденькой девочки задрожали колени - так глупо, но она почувствовала как неустойчиво сейчас стоит. Эти десять секунд нежности и наслаждения заставили ее сердце биться чаще - только теперь не от чувства опасности и страха, а от наслаждения, которое она получила и от того наслаждения, которое может быть...
Когда поцелуй закончился, Хейли отстранилась от Губ глидо всего на несколько миллиметров - они не касались ее губ, но мужчина мог прекрасно чувствовать дыхание женщины. Все еще перебирая пальцами его волосы, она улыбнулась - на губах Монтанелли остался бледный след ее губной помады.
- Ты выглядишь так аппетитно, что я подумала - нам не нужен пирог, - увлекая мужчину за собой, она спиной нащупала дверь в спальню, открыла ее и буквально ввела итальянца за собой. В тихом полумраке комнаты единственным источником света был, пожалуй, двор. - Мне кажется, - она говорила шепотом, снимая с лица Гвидо очки, складывая их аккуратно и отправляя в стоящее неподалеку кресло, - что это лишнее, - голубые глаза игриво блеснули, Хейли потянула галстук на себя, развязывая узел. Ненужная полоска ткани упала к их ногам. Ее пальцы переместились к вороту рубашки, ослабляя его пуговица за пуговицей.
Все это время она смотрела в глаза мужчине, отвлекая его внимание на себя, когда с половиной пуговиц было покончено, Хэмминг снова прильнула к его широкой груди, что бы коротким поцелуем наградить его губы. Сорвав тот, Хелен отступила буквально на шаг и повернулась спиной к Гвидо, медленно расстегивая скрытую молнию на платье - прозрачное кружево легко расходилось в в сторону, уступая место шелковому корсажу с застежками спереди. Когда платье соскользнуло по ее телу к ногам, женщина ловко его переступила, оказываясь вновь лицом к лицу с мужчиной. Ее дыхание участилось и Гвидо мог прекрасно слышать, как бьется сердце.
Ласковые и одновременно настойчивые прикосновения ее рук к его коже, они ловко опустились к манжетам рубашки и она стала снимать запонки, освобождая запястья из белого плена. Сердце стучало где-то в ушах, она не слышала практически ничего из-за этого, вынуждена прислушиваться, проглатывает комок, заставший в горле не то от жажды, не то от напряжения и улыбается чему-то. Поднеся одну его руку к своему лицу, губами нежно целует ладонь, поднимая глаза на мужчину, улыбаясь при этом взглядом. 

+1

13

Дав сегодняшнее обещание, Хелен признала, что не боится той правды, которую узнала - что не страшится худшего из её вариантов, и готова быть рядом с таким человеком, как Гвидо; несмотря даже на то, что в её обществе, общение с такими людьми, как он, пожалуй, было чем-то если и не на уровне табу - то уж точно где-то рядом; необходимое, но и не самое приятное занятие - вряд ли её муж сумел вести бизнес, всегда играя только честными приёмами (впрочем, Гвидо допускал, что пытался - и именно это и стало причиной того, что в конце концов, мистер Хэмминг всё растерял, оставив свою семью оплачивать свои долги. Но это он ещё не вникал - кому именно он задолжал...). Что было причиной для такого решения? Ведь то, что было написано в газетах, олицетворяло его в какой-то степени человеком даже ещё более худшим, чем Закари, особенно в тех местах, где тёмные краски особенно сгущались. Может, это говорило отчаяние? Или грусть? Её дети давно выросли - а она осталась одна. И была одна последние десять лет... Гвидо ведь знал, какого это - быть одному; но ему проще, он - мужчина. Мужчина, повидавший слишком много грязи, чтобы продолжать так легко верить в столь светлое чувство, как любовь, пытаясь сделать её причиной. Это было бы слишком наивно, слишком утопично, и станет слишком пошло в итоге, как в бульварных романах или плохом кино. Как перебродившее вино, когда кто-то перепутал сорта винограда...
- Пошлячка... - шутливо улыбнулся Монтанелли, глядя в её голубые глаза. Вот уж точно не сказал бы про себя самого, что способен вызвать у кого-то приступ аппетита своим внешним видом; напугать - вот это да, пожалуй. Что поделать - он старел, и старел так стремительно, словно каждый из мёртвых, которых он когда-то потревожил, лишив могилы и памяти, вернулся к нему неупокоенной душой, чтобы забрать частичку души его собственной. Он ещё не так далеко ушёл от расцвета сил и кризиса среднего возраста - но выглядел старше своих пятидесяти пяти. Кто-то его величал консерватором, но собственное лицо "законсервировать" не удалось. Каждый стареет по-своему. Зато матушка-природа в этом плане осталась очень благосклонной к Хелен...
Гвидо чувствовал её дыхание на своей коже, и собственное, так и не пришедшее до конца в норму, слегка сбилось опять, а губы чувствовали вкус Хелен - с небольшим привкусом обжигающе-красной губной помады. Грозовые тучи ушли за горизонт, наполнив воздух разреженным и пьянящим озоном... И эхо бури ещё ощущалось - как и эффект выпитого не столь давно белого вина. Хэмминг была чем-то похожа на белое вино - из тех очень редких его сортов, для которых позволительна более длительная выдержка. Сильный и прекрасный, но хрупкий продукт, который так легко испортить. Сломать, повредить, как виноградную лозу...
Позволив ей увлечь себя за собой в комнату, Монтанелли тихо вздрагивает, когда она касается его лица, снимая очки... и скользит руками по её талии, когда она начинает стягивать с него лоскут галстука. Принимая правила её игры, где его дыхание перехватывало уже не из-за тесного воротника. Глядя ей в глаза, он разомкнул лаодони лишь на пару секунд - чтобы, опустив руки, позволив ей заодно сбросить с него и пиджак, заставив его упасть на пол, куда-то к галстуку. Происходящее напоминало какой-то странный танец - музыкой которому был стук их сердец, и дрожь волнения от прошедшей грозы, смешанного с возбуждением от предстоящего будущего, адреналином, одна волна которого едва успела сменить другую. Гвидо прижал её к себе, впиваясь в её губы жадным и голодным поцелуем, сомкнув в своих объятиях и забравшись ладонью в её причёску; и отпустил с большим трудом, когда она решила разорвать это прикосновение, отступая назад и разворачиваясь спиной, расстёгивая молнию на платье, давая ему возможность лицезреть, как кружево, легко касаясь кожи её стройных бёдер, падает вниз; полюбоваться её стройной фигурой - одновременно подарив и немного времени для того, чтобы он закончил там, где она начала, расстегнув оставшиеся пуговицы на своей рубашке. Но затем, оставшись в корсете и туфлях, Хелен продолжила свои движения, распаляя огонь его желания - его жар вырывался наружу из его тела, вместе с тяжёлым дыханием, касаясь нежной кожи её обнажённого плеча, больше не прикрытого ни единым тонким швом кружева... его запонка стукнула где-то внизу, достигнув пола; Монтанелли ощущает тёплое прикосновение её губ к своей ладони, но прерывает его, чтобы, обхватив скулу Хелен, приблизить её лицо к своему, снова впившись в её губы, зарываясь в её волосы ладонью, окончательно портя укладку, а пальцами второй руки перебирая застёжки на корсете, чтобы освободить из плена её судорожно вздымающуюся грудь; и, в продолжение этого безмолвного танца, под звук бьющихся сердец и свиста дыхания, постепенно увлекая её всё ближе к постели. Корсет ложится к их ногам, вторая запонка уже беззвучно падает на пол, следом слетает рубашка, которую уже ничего не удерживает на теле; а губы Гвидо соскальзывают чуть ниже, касаясь подбородка Хелен, затем её шеи... прикосновения его ладоней вновь расстворяются в полумраке - чтобы справиться с ремнём в брюках. И, выбираясь из них, Монтанелли склоняется ещё ниже, касаясь поцелуями её груди...

+1

14

Что толкнуло ее, женщину, далекую от мира Гвидо, не только принять правила игры, но и не испугаться? Наверное, на этот сложный вопрос она даже себе самой ответить не сможет, но уж точно попытается. В тот момент, когда цепкие голубые глаза пробежались по громкому заголовку, спрятанному в недрах этой устаревшей макулатуры, где-то внутри ее тела - опустилось сердце. И опустилось так низко, что Хелен могла поспорить - бьется оно не выше, чем в пятках. Она прекрасно помнит как задрожали руки и как пальцы переворачивали листы казенной бумаги. Она читала быстро, жадно, словно нашла тайну вечной молодости или секрет смысла жизни. Она впитывала в себя каждое слово, пока сознание рисовало странные картины абсолютно разных происшествий с участием Гвидо Монтанелли.
Кажется, что к концу пятой статьи ее трясло, словно в лихорадке - плохо помня себя Хелен добралась домой. Напуганная, истощенная, но полная решительности выяснить, в чем тут дело. Нет, в ее голове не было и тени сомнения - не остаться и сбежать прямо сейчас, запаковав чемоданы. Ведь что, по сути, держало ее в этом городе? Дети давно выросли и поняли бы непутевую мать, решившую изменить свою жизнь по собственной прихоти, а не волей случая как десять лет назад. Она могла оборвать все связи с мужчиной, который был опасен, от которого вполне можно ждать неприятностей и который представлял собой ни что иное, как бомбу замедленного действия.
Ее Гвидо... да, возможно где-то в глубине души она уже все решила за них двоих, прописывая эту историю наперед - она в мечтах представляла юную и прекрасную Витторию, статного Дольфо, которому вот-вот исполнилось семнадцать - перед ногами мальчика открывался весь мир возможностей и перспектив. Она видела далеко, и может быть еще дальше - чем сам Монтанелли.
В ее голове развернулись и имели место быть любые варианты, от лучших к худшим. И каждый, она уверенна, что каждый хотела бы разделить с ним. Возможно опрометчивое решение когда-то выйдет ей боком - и кто знает, разделяет ли эти чувства сам Гвидо, но сейчас это было неважно.
В этой полутемной комнате, освещенной лишь тусклыми бликами света - видно немного дальше очертаний, например, она может рассмотреть его лицо, коснуться к каждой черточке, оставленной временем - морщин. Он был прекрасен в своем цветении - уже давно не молодой, но еще и не старик. Гвидо было, что говорится, в самом эпицентре бури - все только начиналось, а не давно кануло в лету. Им бы еще жить и жить...
Но время это капризная штука, так же как Гвидо, Хелен не может оставаться вечно молодой - ведь никто не дал ей испить из чаши Афродиты вина, превращавшего тебя в вечную красавицу. И годы беспощадны даже с ней, при ярком свете можно увидеть тонкую паутину морщин у глаз и то как медленно и явно через несколько лет будут видны другие недостатки - а может быть достоинства? Да, ей хотелось стареть с человеком, который будет понимать ее, который будет близким ей не только по телу, но и по духу. Она хотела просыпаться по утрам и быть любимой, желанной, единственной - а что будет дальше совершенно не важно.
Его губы, буквально впившиеся в ее, порождали внизу живота настоящую бурю. Хелен изнывала от нетерпения и желания, каждый миллиметр точеного тела буквально молил о том, что ты он прикоснулся - что бы протянул руку и провел своей тяжелой и большой ладонью.
Увлекаемая итальянцем к кровати женщина не пыталась сопротивляться она покорно шла за Монтанелли. Он был единственное, что имело сейчас значение - его поцелуи были для нее эликсиром жизни, а дыхание - самой сладострастной песней, которую придумал кто-то когда-то.
Ее корсет уже давно слетел к остальной одежде, которую они в порыве страсти небрежно оставили на полу - изгиб талии помнил прикосновения его пальцев, а губы, приоткрытые для поцелуя, ждали касаний. Хелен ощущала горячую кровь, которую качало сердце - разгоняя жидкость по всем сосудам, заставляя тело напрягаться и чувствовать жар. Она откидывает голову немного назад, что бы ему было удобней касаться губами вначале подбородка, а после и шеи, резко и с наслаждением выдохнув из себя воздух она показала, что ей нравится, пальцы пробежались по его сильной груди, коснулись плеч, потом поднялись по шее и перешли на затылок. Тяжелое дыхание давно сбилось с ритма, она стояла перед ним практически нагая, их тела соприкасались - ее грудь с его, ее шея с его губами и одна страсть с другой.
Страсть доводит человека до безумных поступков. Куда может привести желание? Страсть — зверь! Голодный нападает бездумно, безрассудно он берет свое... Он не страшится быть напуганным, не боится человека и не станет склонять перед вами головы. Страсть - она постигает любого, она внезапна и наносит удар, порой в самую спину.
Хелен увлекает Гвидо за собой дальше, к кровати на которую падает красный свет со двора. Этот свет, особенно сейчас, в этот момент, больше напоминает огонь - словно где-то рядом полыхает что-то большое, объемное. И улыбка адского зверя тенью ложится в самые потаенные углы комнаты. Женщина опускается спиной на мягкую перину, цвет ее голубых глаз сливается с узором на покрывале, но Гвидо этого не увидит, потому что он на мгновение отрывается, а она снова ищет своими губами его губы, что бы продолжить прерванный поцелуй, так необходимый ей сейчас.

+2

15

Никто не может точно сказать, что произойдёт в будущем. Гвидо может уйти, достигнув уже преклонных лет, но очень легко его может и не стать в одночасье; он давно был готов к тому, что его смерть будет так или иначе насильственной - и поэтому старался не просто заглядывать в будущее, но и предусматривать его, возможные варианты будущего, и страхование своих жизни и здоровья - тоже было из этой серии. Монтанелли изначально и не планировал оставаться боссом столь долгое время, но после смерти Джованни - у него уже не было такого уж хорошего выбора. Организация сменила слишком много лидеров за последнее время, и если бы Гвидо подвинулся, уступив дорогу кому-то ещё - это могло бы послужить шагом к новой "революции" внутри Семьи, которая могла бы быть куда более кровавой... и пострадать в ней могли бы те, кем он дорожил. Монтанелли всё ещё не был готов уйти с поста босса. Не сейчас, когда к этому не оказался бы готовым никто.
И если свою политику, свои приоритеты, как дона мафии, Гвидо представлял ещё более-менее чётко, то вот насчёт своей личной жизни... раньше в этих планах не было место ни Хелен, ни любой другой женщине после Маргариты; даже развязавшись в плане половой жизни, он как-то не задумывался о том, что там может появиться кто-то, с кем будет нечто большее, чем просто секс - с кем он сможет строить отношения. На самом деле, хоть этого и не было заметно, но Хэмминг ворвалась в его жизнь почти так же стремительно, как он появился в её. Виноват в этом, впрочем, был он сам... и легче от этого не было. Страсть доводит до безумных и бездумных поступков. А в случае Гвидо, такие поступки - близко к разряду недопустимого. Это решение обоим может выйти боком. Впрочем, так можно про абсолютно любую пару сказать... неважно, сколько им лет, и сколько времени они вместе. Всё имеет свойство заканчиваться однажды - думать же о том, как именно всё закончится когда-нибудь, если ничего толком и не началось, и есть самая короткая, но не самая приятная, дорога к концу. А чем старательнее ты делаешь вид, что у тебя нет недостатков и слабых мест, тем глубже окажешься похоронен под тем, что выстроил, когда одно такое слабое место всё-таки найдётся. В противном случае, сможешь и так задохнуться - броня будет склепом...
Монтанелли хотел быть сильным - но не слишком.
Воздух в комнате становился нестерпимо жарким, и на коже выступает приятная испарина, каждый удар сердца в груди - заставляет пламя вспыхивать всё ярче, обжигая грудную клетку всё сильнее, и кровь закипает, стремясь от него по венам, но этой жидкости не потушить пожара. Гвидо слышит, Гвидо чувствует губами, как бьётся её сердце сейчас... больше не от страха или возмущения, не от обиды или боли, недосказанности, всё это осталось позади, запечённое в лимонном пироге, до даже воспоминания о нём понемногу скрашиваются огненными красками, падающими на их постель из окна, и десерт триумфа злобы может и впрямь стать праздничным тортом - если не успеет зачерстветь на столе; но даже если успеет, к чёрту его... то, что они могли дать друг другу в постели, было лучше любого блюда, любого вина.
Выбираясь без помощи рук из своих смятых брюк, ботинок и белья, собравшихся в один клубок одежды, оставшись абсолютно голым, не считая носков, Монтанелли следует за ней к кровати, любуясь тем, как свет со двора вычерчивает в полумраке спальни её милое лицо, стройную фигуру, отражается блеском в её глазах и скользит по её светлым волосам, заставляя их менять свой цвет. Они словно кружатся в каком-то огненном, хоть и не слишком быстром, танце, в котором по его правилам нельзя разорвать телесного контакта - иначе пламя попросту потухнет, оставив их в холоде и темноте - наедине с теми газетными обрывками, что убирать никто не торопится. Ласковые руки Гвидо касаются тела Хелен, помогая устроиться на постели, но затем скользят ниже, мягко касаясь кожи её бёдер, ног, Монтанелли отстранился на несколько секунд - довершив последний штрих, сняв туфли с ног Хелен. Но затем вернулся к ней на постель, подхватывая женщину левой рукой под спину, а правой ласково, но крепко коснувшись её бедра; потянувшись губами к её лицу - чтобы дать ей столь желаемый поцелуй, всё сильнее прижимая её тело к своему, чтобы дать то, чего так желали они оба; хотя и не слишком торопясь с этим, словно дразня их обоих, почти играя с дыханием и чувствами, будто и то, и другое, и так было недостаточно сбито, и их тела и сердца недостаточно сильно колотились в предвкушении. Гвидо жадно ласкал её уста губами и языком, завершая вечер французской другим десертом по-французски, ощущая, как с каждой секундой сильнее напрягаются их тела, начиная острее реагировать на каждое прикосновение, осторожный вдох или выдох, и воздух, покидая лёгкие, становится нестерпимо горячим; но ещё сильнее пламя вспыхнуло через секунду после того, как он, подобравшись максимально близко, выпустил её губы из плена, сделав движение навстречу - и они стали единым целым. Шумно вдохнув, Гвидо вновь впился губами в её шею - ловя уже её дыханию, навстречу собственным движениям...

+1

16

Прошлое навсегда остается в прошлом. Как бы ты не хотел вернуть, что-то или кого-то, давно покинувшего тебя...возможно, позорно сбежавшего - этого не будет. Надо научиться принимать подарки или удары судьбы, надо быть сильным и смиренно терпеть все, чем нас одаривают. Ведь если ты будешь так отчаянно держаться за былое - завтра может не наступить никогда, даже если будет новый рассвет, даже если ты будешь смотреть как солнце поднимаешься из-за горизонта. Если в твоей душе не наступит долгожданный покой и смирение - не бывать новой жизни. А застрять навсегда в старой не самое приятное из занятий.
Хелен всю жизнь бежала от прошлого. От своих ночных кошмаров, в который отец раз за разом погибает у нее на руках, от ужасов прежней жизни, которая другим может показаться идеальной сказкой для золушки. По крайней мере до того момента, когда принца убивают обстоятельства. Да и вот вопрос на миллион - был ли принц? Все ее прежнее существование представляло собой большой, тяжелый и неподъемный мыльный пузырь, так легко лопнувший в самый неподходящий момент. Ему бы лететь и лететь - выше...дальше...быстрее - достигнуть атмосферы и превратиться в капельки мыльной воды, которые, возможно, и не оросили бы землю, но может быть поменяли что-то.
Ей всегда хотелось быть значимой для кого-нибудь, сделать что-то, чем она запомнится в сердцах людей - ведь пока тебя помнят, ты можешь быть уверен, что жив, даже если твои останки покоятся на глубине пяти метров в могиле полтора на два.
Его горячие руки, касания к ее коже, которая горела огнем, но пальцы и ладони оставались нестерпимо холодными - словно она один из мифических персонажей, питающихся только кровью и боящихся солнечного света. Пальцы обжигающе холодными касаниями пробежались по груди мужчины - спускаясь вначале вниз, а после поднимаясь вверх, к шее. Она ощутила на его щеках легкий оттенок щетины, приятно провела по шероховатости средним и указательным пальцами, но Монтанелли ускользал вниз, что бы проведя по икроножным мышцам сильными пальцами, спуститься к лодыжке, снять вначале с одной стопы туфель, а после и со второй. Предмет ее гардероба с мягким стуком опустился на ковер рядом с диваном, Гвидо возвращался, что бы поцеловать ее - что бы дать то, в чем она так нуждалась и чего хотела больше всего.
Они не были подростками, старающимися сделать все на скорость и по-быстрому, пока не явились с работы родители и квартира в их распоряжении. Он не сдирал с нее жадно джинсы, а она не просила его торопиться. В этом медленном чувственном танце страсти чувствовалась хорошая выдержка - как в вине, простоявшем в погребе несколько месяцев и дошедшем до лучшего своего состояния. Она получала его поцелуи, отдавая ему всю себя - без остатка. Каждое движение, прогиб, вздох - отдавались в ушах, перерастая в нечто большее.
Хейли захватила его нижнюю губу своими губами и слегка оттянула назад, запрокидывая голову, провела по ней горячим языком, поддразнивая Гвидо, который уже был готов сорваться и в следующую минуту доказал это. Плавный толчок и с губ американки срывается тихий стон наслаждения, которое приносит только соединение двух тел, жаждущих одного и того же. Тел, которые мечтали об этом, возможно, и до самой встречи - а может быть и еще раньше. Горячие губы на ее шее только усиливали эффект пожара в груди, холодными пальцами она пробежала по мускулистым плечам и задержалась на них, слегка сжимая пальцы, из груди вырывался вздох за вздохом, Хелен запрокинула голову назад и делала движениями навстречу Монтанелли, приподнимая бедра.
Они были прекрасны в этом танце страсти - словно единое целое со стороны. На их обнаженные тела падал свет с улицы, заливая алой краской, касающейся кожи, переходящей к волосам, слепящей глаза, которые были прикрыты. Только чувства, только тактильный контакт, Хелен правой рукой провела по его шее сбоку, зарываясь в волосы чуть выше уха, дыхание сбилось, она судорожно глотала воздух, приоткрывая губы, но не могла вдохнуть полной грудью. Где-то внутри она почувствовала нестерпимую дрожь.
Гвидо двигался в ней, задевая внутри даже те чувства, давно забытые - нежность, сладострастие, желание, сравнимое только с пожаром. Она коснулась правой ногой, сжатой в колене его бедра, левая рука спустилась по его торсу к  талии и с силой сжала. Хелен шумно выдохнула, а потом втянула воздух, прогибая спину вперед, буквально прижимаясь к его горячему телу.
Их губы вновь сплетаются в страстном поцелуе, она захватывает вначале его верхнюю губу, а после, отпуская ее - нижнюю, руки гуляют по телу мужчины, изучая миллиметр за миллиметром, когда Гвидо жадно впивается в ее огненно красные губы, с которых уже сошла вся краска она возвращает ладони ему на плечи, мягко но настойчиво надавливая, переваливаясь весом своего тонкого тела, оказываясь теперь над ним. Их тела все еще сплетены одно с другим, и Хелен уже смотрит на Гвидо сверху-вниз, туманным взглядом. Продолжая медленные движения, она упирается в его грудь ладонями и смотрит в его карие глаза, словно пытается заглянуть намного глубже, возможно в душу.

+1

17

То, что Гвидо должен оставить после себя, не будет описано ни в одном учебнике истории, вне позорных его страниц, во всяком случае, это нельзя будет написать чернилами в путеводителе по городу Сакраменто или нарисовать на вывеске, это даже не выбьешь на его могильной плите - если в его случае она вообще появится на кладбище. Об этом будут только говорить - да и то, полушёпотом, за прикрытыми дверьми. Какие-то следы этого, может, и останутся в полицейских архивах, но и они будут лишь частью общей картины - сухие факты, изложенные сухими словами, не более того. Семья Торелли - то, что лежит в основе его жизни; и то единственное доказательство, что он вообще существовал, которое останется однажды, когда его не станет. Семья, что он будет защищать - даже ценой собственной жизни; даже ценой собственной любви. То, что превыше всего - уз крови и родственных связей, Бога и религии, любого вида патриотизма и преданности. Вот что означает Омерта, вот на чём основывается и из чего произрастает тайна "общего дела": организация - это то, что было до всех них, и что останется после - а если не удержат, не останется уже ничего. Ни свидетельство того, что они вообще существовали когда-либо... И едва ли Хелен способна изменить взгляд Гвидо на этот мир и своё место в нём, как вряд ли и Монтанелли уже суждено стать вторым Аль Капоне или Лаки Лучиано, но стать его частью - это вполне в её силах. Той частью, которую никогда не забудут, запомнив, по меньшей мере, как ту, кто была рядом с главой Семьи. Гвидо не может жить одними воспоминаниями об убитой им супруге, даже если видит её в собственных детях, он должен идти дальше, чтобы не развалить организацию - или самому не стать в итоге одним из тех, кого уложат в фундамент её очередного блока. Хелен не заменить Маргариту - вот и не надо. То, что он пытается делать - это оградить себя от сравнений...
Иногда это бывает не так просто. Например сейчас, когда он чувствует прикосновение её ладоней к своей коже - её руки прохладны, как были у Марго; как будто жена передаёт ему привет с того света. Впрочем, кто знает - быть может, она и впрямь приглядывает за ним оттуда, простив за то, что он её застрелил?.. И их встреча - это такого рода провидение?
Но прохладные прикосновения Хел ничуть не остужают его пыла, напротив, Гвидо ещё более остро ощущает, как она касается его раскалённой кожи; груди, плеч, и кажется, что он слышит шипение из-за этого контраста температур, и кровь бурлит, словно вскипевшая ртуть. Она закусывает его губу, а он улыбается в ответ, выдыхая на её губы порцию горячего воздуха из своих лёгких, и шум дыхания эхом возвращает стон, сорвавшийся из груди Хэмминг. Гвидо не старался наращивать темп их страстного "танца", вместо этого вкладывая в движения максимальную силу, позволяя Хелен лучше ощутить его внутри себя, и настойчиво, хоть и не навязчиво, помогая её сильному бедру рукой, вжимая их обоих в перину её постели, покрывая кожу её плеч, шеи и лица жадными поцелуями, скользя ладонью другой руки по талии и спине. Хелен - опытная женщина, в её действиях уже нету той жадности, присущей юным девушкам; но она в прекрасной форме физически, в лучшей, чем даже сам Монтанелли, возможно - и очень хороша собой, к тому же; но что ещё более важно - она при этом была искренней в своих порывах. Эта искренность - для Гвидо всегда была самой дорогой из ценностей, высшим удовольствием; вот почему ему никогда не было по-настоящему интересно с теми, кто был доступен легко, и уж тем более - с теми, чья доступность измерялась в деньгах. Они были правдивы друг с другом - правда - самая большая ценность в его мире... да, пожалуй, и в её мире тоже недёшева. И ни возраст, ни физическое состояние не было для обоих тайной - но при этом они были способны раскрываться друг другу. В их совместной жадности не было спешки; нельзя спешить, играя с огнём, даже пламя страсти способно оставлять очень неприятные ожоги, если обращаться с ним неосторожно. И пожар похоти пожирал их не слишком быстро, но зато - без остатка...
Гвидо поддаётся ей, перемещаясь на постели и поддерживая её тело, позволяя оказаться сверху, стараясь не разорвать поцелуя одновременно; но это приходится сделать, неизбежно и ритм движений замедляется, когда она всё же отстраняется от него, и он может увидеть, как блестят в полумраке её глаза, как языки страстного пламени играют в них своими бледно-алыми отблесками. Его ладони скользят вниз по телу Хелен, вскользь касаясь ягодиц, и останавливаются на напряжённых бёдрах; применяя некоторую силу в своих прикосновениях, помогая Хел в их совместном движении друг другу навстречу, и обжигая её тело горячим дыханием, пытаясь дотянуться губами, забрав ещё один поцелуй. Лёгкие уже сводило от зашкаливающей температуры, кровь готова была прожечь вены, вырываясь наружу розовато-красным, под цвет проникающего из-за стекла свету, паром, силы, достигая своего пика, одновременно стремились к нулю, напряжение тел становилось всё сильнее, и сердца рвались из грудных клеток навстречу друг другу, мечась в пламени пожара для двоих.

+1

18

Не грех, коль нас волнуют страсти,
Но худо быть у них во власти.
© Уильям Блейк

Вперед идти гораздо сложней, чем назад. Ведь там, впереди, никогда не знаешь что будет. Что тебя ждет за первым же поворотом? С какими людьми ты познакомишься? Какие неприятности настигнуть тебя? И к каким радостям тебе стоит приготовиться? Никто не распишет тебе в красках будущую жизнь - так что не сильно обольщайтесь, веря разным гадалкам, кофейной гуще, таро или чаинкам по которым обещают рассказать все потаенные уголки будущего - ложь. В больше или в меньшей степени. Никто и никогда не сможет посмотреть по ту сторону - где сидят три сестры Мойры и плетут денно и нощно нити судеб, переплетая только что родившиеся души хитрым плетением.
Могла ли Хелен предположить, что однажды потеряет все, к чему привыкла? Конечно же не могла даже подумать о таком, не то что высказать в слух -  ее бы засмеяли, утверждая, что мистер Джонсон сделал хороший бизнес, стоящий крепко на ногах. Но судьба рассмеялась ей в лицо, бросив вызов как мокрую половую тряпку. И тут уж никогда не угадаешь, что будет дальше. Хейли могла сломаться - сдав детей в детский дом, а сама опустившись до самого низа социальной лестницы. Но нет - она слишком любила себя и своих чад, что бы сотворить нечто подобное, совершенно противоречащее здравому смыслу и ее жизненным позициям.
Гвидо, встретившийся ей на жизненном пути в самый переломный момент тоже был своего рода вызовом от судьбы. Ведь что-то подтолкнуло ее к библиотеке, что-то заставило рыскать в поисках статей и прочего. Значит, что-то ею управляло. Так себе отмазка для женщины, которая влезла в частную жизнь мужчины, о которой он предпочел бы забыть - но какая была.
Мистер Монтанелли ураганом ворвался не только в ее круг, но и в ее личное пространство, разделив его до и после. Своими сильными руками он как бы отодвинул все остальное, занимая слишком много места своей грозной и довольно крупной фигурой. Даже Хелен - обладательнице довольно высокого роста он казался высоким и мощным. Таким, каким должен быть мужчина. А сейчас он лежал в ее постели, отзывался на ее ласки и его карие глаза пожирали ее взглядом - кусочек за кусочком, словно она была сладким куском торта, и невозможно остановиться - рука все равно тянется положить себе добавки.
Хэмминг разделяла это его чувство, и ощущала точно такое же притяжение, способное довести до чего угодно - в данный момент. Да, он многое ей не сказал - многое осталось за кадром. Он ни в чем не признался - не сказал ни да ни нет, но ей и не нужно было согласие - она просто получила то, чего хотела и не собиралась с этим расставаться. Хрупкая, нежная, казалось она создана для любви, для нежности и для трепетных ласк, которые ей может подарить только любящий мужчина. Хелен отзывалась всем своим телом - каждая его частичка тянулась к Гвидо, каждый вздох был предназначен ему, каждое касание словно хотело достичь самого центра души мужчины. Ей хотелось быть больше, чем просто любовницей, чем женщиной рядом, она хотела стать для него счастьем, тихим омутом, в котором он может отпустить все свои переживания и забыть о грустных и тяжелых днях, проведенных черт знает за какими занятиями. Она больше не спросит его, пока он сам не заговорит. Ведь она обещала.
Упираясь ладонями в его сильную грудь, Хейли изогнула спину, вгибаясь, закидывая голову немного назад. Ее глаза были закрыты, губы слегка приоткрыты, тихие вздохи заполняли пространство вокруг, действуя на пару как опьяняющий газ. Движение...еще движение, толчок, на коже женщины появляется тонкая сеточка испарины, она исходит из напряжения в котором находятся мускулы, каждая частичка ее напряжена до предела, готовая разорваться на тысячу осколков в сознании, когда Хелен достигнет самого пика наслаждения, уносясь далеко за пределы даже этой солнечной системы.
А пока она плавно опустилась к его лицу своим лицом и сладко, нежно и одновременно дерзко поцеловала губы, спускаясь ниже к подбородку и уже целуя нежно - прерывно и легко, обжигая его лицо горячим дыханием, рвущимся из недр грудной клетки. Ее грудь колышется от движения, соски затвердели и представляли собой две спелые бусины - пурпурного цвета, окруженные ореолом словно преградой. По животу медленно скатилась капелька выступившей испарины. Она проделала путь от грудной клетки вниз, скрываясь где-то там, где соединялись два тела - мужское и женское.
Хелен чувствовала напряжение в спине и руках, но это еще больше распаляло ее, заставляя продолжать этой сладкий танец, доводящий до истомы и неги, преследующей после - когда все будет окончено и они прижмутся одним телом к другому, что бы слышать как бьются в сбитых ритмах сердца. Она сможет прижаться к нему, вытянувшись всем телом и перебирать редкие волосы на его груди, а потом она уснет и очнется только утром, что бы выйти из комнаты первой и выбросить в мусорный пакет так и не тронутый лимонный пирог - никому теперь не нужный и совершенно лишний в этих стенах как сейчас, так и когда-либо позже. 

+1

19

Вперёд идти сложнее - но вернуться назад и вовсе невозможно, нельзя вернуть то, что прошло, отмотав время назад, как плёнку старой аудиокассеты. Судьба может сделать крюк, но никто не способен вернуться назад, машина времени вряд ли когда-либо будет изобретена, а даже если и будет - всё, что она сможет позволить: оглядываться. Вот, что остаётся - это оглядываться, вспоминая, что происходило когда-либо раньше. В воспоминаниях можно застрять, запутаться, задумавшись чуть сильнее положенного - но это не меняет главного: дело в голове, а не в судьбе. Что бы там ни было предначертано, однажды можно легко свернуть с пути, намеренно или не очень - как тот же самый заблудившийся койот, что выпрыгнул перед ними в парке. Гвидо не боролся с судьбой - но это не значит, что он ей подчинялся. Бороться - означает делать что-то вопреки. Судьбу нужно принять - и это не значит сдаться: это означает, взглянуть на вещи трезво перед тем, как сделать что-нибудь. Так Монтанелли принял руководство их организацией однажды, взглянув на то, что будет необходимо сделать в первую очередь - чтобы удержать Семью на плаву, не допустив как давления снаружи, так и раскола внутри... с тех пор многое поменялось; в его политике - в том числе, она подстраивалась под время, под условия, в которых приходилось находиться, но - Семья Торелли, пережив тяжёлые времена, не исчезла с лица Земли, а наоборот, окрепла, восстановив и приумножив своё влияние. За всё, впрочем, есть своя цена... Его фамилия, периодически проскакивающая в газетных статьях (в последнее время, впрочем, уже реже и без сопровождающих фотографий) - часть такой цены. Страх за свою жизнь, подозрение к тем, кто его окружает, и вынужденная разборчивость в своих связях и даже словах - тоже. Но с Хелен ему уже ничего не грозит... возможно, ей и придётся многому научиться, если они пойдут дальше; так что к этой теме, не прямо, так косвенно, ещё предстоит вернуться - но её обещанию он готов был поверить... и помочь ей его сдерживать - по возможности, когда это будет необходимо.
То, что происходило между ними сейчас - уже своего рода обещание, соглашение, которое не может быть выведено на бумагу (хоть и может быть смыто кровью однажды) - газетные статьи не смогли развести их про разным углам, превратив во врагов, и в конечном итоге, даже короткая ссора сплотила их только сильнее, приведя их в постель Хелен - или её уже можно назвать общей?.. Они не давали друг другу никаких обязательств - с одной стороны; но с другой - они были уже слишком взрослыми людьми для студенческих разгулов. Да и не в характере лично Гвидо было отказываться от того, что по-настоящему дорого, в пользу дешёвки, хоть и в большом количестве - глупо пытаться переловить всех синиц в округе, держа в руках журавля. Точно так же глупо и пытаться искать кого-то ещё, когда рядом есть такая женщина, как Хелен - что сейчас в его руках буквально, без метафор. Монтанелли не будет искать - он собирается удержать её. Сколько сможет... не стоит о сроках, не стоит о возможном. И уж точно не сейчас, когда эти мысли оскорбляют их постель и их связь.
Всё сознание Гвидо сейчас было сосредоточено на Хелен, её дыхание, стоны, срывающиеся с её губ, наполняя комнату, отзывались в его сознании, удерживая её в руках, он чувствовал напряжение каждой мышцы её тела, пока пожар страсти постепенно пожирал всё вокруг них - начиная от её дома, где на столике в гостиной на блюде возлегал злополучный лимонный пирог и валялись обрывки листов, заканчивая пространством вокруг кровати. И это пламя опаляло их, касаясь своими языками, сопровождая прикосновения рук, становясь единым целым с их ладонями, постепенно и их их самих превращая в огонь, вспыхивая всё сильнее, ярче и жарче с каждым совместным движением навстречу друг другу, распаляясь с каждой порцией воздуха, попадавшего в их лёгкие - уже раскалённого, но всё-таки обжигающего разгорячённые даже по сравнению с ним организмы своей свежестью. И дыхание окончательно срывалось в полёт, давая возможность пламени проникать и в сознание, отражаясь в расширенных зрачках опьянённым блеском, в те моменты, когда хватает сил на то, чтобы открыть их, полоснув блеском огнями пламени по напряжённому телу Хелен. Усиливая ритм совместного танца, превращающейся в бешенную, почти дикую пляску, под звуки сбитого дыхания и сладостных стонов, руки касаются её тела всё сильнее, губы впиваются в кожу, в её губы, словно желая придать ей сил - которых и самому перестаёт хватать по мере того, как пламя всё сильнее пожирает всё вокруг, плетя из своих языков огромные сильные, но лёгкие, крылья, способные поднять их обоих выше любых небес, и каждое движение становится их взмахом. А задыхающиеся сердца бьются сумасшедшим барабаном, одним для двоих, кажется, способными вот-вот размозжить кости, чтобы сплавиться в одно, вслед за телами, и продолжить совместное биение. Испарина на коже не способна затушить это пламя, каждая её капля, словно некая горючая смесь, разжигает их пламя всё сильнее, заставляя стремиться к своему абсолюту. Достигнув которого, пламенные крылья так предательски исчезают, заставляя срываться вниз, дрожа от удовольствия, замыкая объятия, срывая завесы...

+1

20

Все могло бы закончиться так же быстро, как и началось - она завезла бы ему бумаги о страховке, поставила нужные подписи, сказала бы что с ним приятно иметь дело и что по всем вопросам он может обращаться непосредственно к ней. А потом... поблагодарила бы за кофе и вышла из его дома в надежде никогда не встретиться больше. Ведь плох тот страховой агент, который встречает своего клиента после сделки. Но судьба оказалась к ним более чем щедра на встречи. Любящая весело проводить время она (судьба) столкнула их в тот злополучный вечер в одном месте, а потом толкнула Гвидо продолжить общение, когда Хелен и не думала о том, что из нежданного спасения ее чести что-нибудь выйдет.
Привыкшая все рассчитывать, составлять списки и глупые карточки, бывшая аристократка она чувствовала себя не всегда уютно в Сакраменто - да и в своей новой жизни тоже. Но она возложила себе на плечи именно ту ношу, которую могла снести. И несла уже много лет не жалея ни на мгновение - упиваясь, как вином, той уверенностью, что никто не сможет ее ни в чем упрекнуть.
Гвидо выбивался из общей картины ее не легкой, подчас странной жизни. Он даже выбивался из ее прошлого. Отец всегда хотел видеть свою дочь с кем-то достойным и не забывал об этом упоминать. А она притащила в дом разорившегося аристократа из Европы, который с таким упоением научился тратить чужие деньги, не забывая при этом зарабатывать и себе. Но Гвидо... он был с ней если и не по разную сторону баррикад, то уж точно по разные стороны одной цепи.
Конечно же Нью-Йорк кишит как преступниками так и теми, кто прекрасно наживается на этом. И Хелен достаточно часто приходилось слышать как от отца, так и от покойного мужа, что где-то кто-то наступает им на горло. Но если отец, как выяснилось, не стеснялся делиться и просить помощи, то Эдриан был слишком горд для такого - что и свело его семью практически к нищете в свое время. К какой категории преступного мира относился сам мистер Монтанелли было непонятно - но ясным казалось только одно: он причастен к чему-то достаточно темному, что бы не доставать это на яркий свет солнца, похоронив где-то в темном ящике комода. А лучше всего было это сжечь.
Хелен же была достаточно разумной, что бы понять с первого раза и оставить все попытки докопаться до истины. Если однажды Монтанелли захочет обо всем рассказать - она приготовится слушать и не станет осуждать. Хватит с нее осуждений.
Их контакт, движения тел, легкие, а порой и настойчивые прикосновения - Хелен доходила до изнеможения, понимая, что еще немного и тело перестанет слушаться. Она чувствовала каждый мускул, ощущала как они медленно сокращаются, то растягиваясь, то вновь сжимаясь - словно вы натягиваете на гитару струну из нейлона, которая многим мягче обычной. Струна вначале безжизненно повисает на грифе, а по мере натяжения приобретает форму, приобретает характер и звук. У нее появляется голос - свой, идеальный только для нее. Вы знали, что сколько гитар, столько и звуков? Никогда не угадаешь как будет звучать тот или иной инструмент. Если брать в сравнение Хелен то она тоже была подобного рода инструментом. Гитарой - в руках у опытного музыканта, который проводил по струнам легким движением слегка сведенных пальцев, как бы пробуя ее на вкус, различая требуется ли еще настройка.
Руки Гвидо создавали нужный эффект - он перебирал миллиметр за миллиметром ее тело так, словно играл на нем как на арфе, а Хелен не забывала вторить этой игре, выдыхая из полу-открытых губ музыку наслаждения - вздохи, тихие стоны, воздух - он колыхал пространство как легкие занавеси колышутся от дуновения весеннего ветра, приносящего с собой не только долгожданное очищение, но и нежную теплоту.
Она закрывает глаза, ее губы сладко и нежно целуют его губы, когда в самом сильном порыве с них слетает вздох, а сознание улетает далеко за пределы атмосферы. Ее горячее тело прижато к его - живот к животу, грудь к груди, губы полу-касаются других губ, он может чувствовать как вздрагивает ее тело. Может чувствовать, но не видит как электрический разряд заставляет ее находиться практически в полуобморочном состоянии, этот разряд что-то рушит на ее коже, словно снимая вслед за собой какую-то броню - или слой ненужной кожи - нервы и так слишком оголены. Так же как и тела двух любовников, связавших себя танцем безумия.
Пальцами она зарывается в наволочку подушки рядом с его головой, прежде чем открыть глаза и ласково улыбнуться ему. Он может видеть как на ее бледном лбу выступила испарина и как сбито дыхание, заставляющее грудную клетку подниматься чаще - выше, а после коротко и низко - в попытках приглушить столь громкое биение сердца.
Они все еще одно целое, Хелен склоняется к его уху, покрывая поцелуями вначале широкую скулу, щеку, а после нежно касаясь губами кожи ушной раковины:
- Я неразлучен с ней, она - с тобою.
Мой взор тебя рисует и во сне
И будит сердце, спящее во мне,*
- тихий шепот казалось, отдавал эхом - отражаясь о стены, отскакивая от них и ударяясь снова - пока не затихал где-то вдали.

____________
* - У.Шекспир (Сонет 47);

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Из газет