В тебе сражаются две личности, и ни одну ты не хочешь принимать. Одна из прошлого...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Solitude anonymous


Solitude anonymous

Сообщений 21 страница 40 из 40

21

Мысли мчаться впереди всего поезда сознания, который отсоединил вагон разумности где-то далеко позади. Скинул в реку с моста. Погнал дальше на всех парах к недостроенным путям, к обрыву, распугивая живность в лесах, привыкших к размеренному стуку колес по рельсам, но не к таким резким прорывам.
Надо ли говорить, что давно уже не понимает к чему дело идет?
Точнее, дело идет к нескольким вещам, с каждым словом_действием круг возможностей сужается и становится вполне очевидно, что эту ночь они проведут, как минимум, точно под одной крышей. Как максимум - на одной смятой простыне.
Но в таком глобальнейшем смысле - зачем? куда? что?

- Да, я живу не один, но он не будет против, наверняка уже спит без задних ног, - Оливер чуть склоняет голову, улыбается, сдерживаясь от подробностей, которые наверняка не помешали бы в данном случае. Кто он? Точно ли всё в порядке?
А, может, не стоит?
Себастьян, тебя ж могут в ковре из квартиры вынести. Или вообще не вынести.

Нет-нет, всё идет как надо, без намеченного плана, как Оливер любит - с долей импровизацией, в которой исполняются какие-то желания подсознания, о которых даже думать неловко. Чуть-чуть так неловко.
Будто бы там что-то похабное, но Меркьюри начинает отключать привычные социуму функции - быть сдержанным, аккуратным в общении, предельно обходительным и еще немного скромным.
Он уже спокойно приглашает к себе человека, с которым знаком лишь вечер.
Один чудный вечер, который мог бы длиться чуть дольше, чем обычно.

Ночной мрак, покрывший город, проник и в голову. Олли подхватывает идею, против которой была вся анонимная встреча, но сейчас кажется, что смысл встречи был не в отказе от алкоголя, а в нахождении кого-то.
И они справились, кажется.

- У меня дома есть что-то вроде бара. Он опустошается почти всегда, не успевая пополнятся толком, но, я думаю, что-нибудь да найдется, - проводит ладонью по лицу, его губы вновь трогает улыбка и ирландец ловит себя на мысли, что его состояние приобретает такой подвешенный вид, будто он выпил, но еще не достаточно, чтобы ощутить легкость и простоту бытия. Какие-то якоря тянут на дно.
- Хотя, знаешь, в таком естественном... идиотизме всегда есть свой шарм, так что можешь себя не сдерживать, - Оливер будто делает попытки заигрываний, такие же неловкие, как и мысли в голове, о которых неудобно думать.

- - - -

Будто у воды стоит. Холодно. Еще не мокро, но очень сыро. Босые ноги на песке и вода медленно подбирается к пальцам, смыкается за пятками; содрогается всё тело, но сознательно подвигаться невозможно. И пальцем руки не дернуть, что уж говорить о том, чтобы отступить назад. Убежать. Закричать. Сделать хоть что-нибудь. Перед глазами темно, но не густо. Простор, который скоро должен заполниться водой, затопить легкие, заставить ощутить агонию, но не дав шанс вырваться.
Так подбирается тревога, парализуя всё тело, оставляя только мысли метаться в телесной оболочке, без возможности выбраться даже через мелкие трещины.

- - - -

Оливер зависает на пару секунд (как ему кажется) или на какое-то более долгое время (что и есть на деле), пока Себастьян оплачивает заказ и говорит что-то про квартиру, про чей-то дом и куда-то идти.
Идти?

Холод добирается до колен и тут короткий вопрос со стороны приводит в себя. Оливер поворачивает голову, переспрашивает, хотя слышал вопрос и помнит его дословно. Скорее, берет себе фору, чтобы понять, что происходит кругом.
Выпить бы, да. Неплохая идея, наверное, чтобы не пугать Себастьяна.
Кто еще тут будет чувствовать себя как полный идиот? Оливер понимает, что может довольно сильно смутить нового знакомого своим странным поведением, к которому отец уже привык. И Винни привыкла, наверняка. Да хотя что ей привыкать, любые странности у них - это давно форма нормального существования.

- Да, извини, - слышит себя будто издалека, взгляд направлен куда-то сквозь мужчину, но еще один вдох, два удара сердца и Меркьюри встает с места, надевает всю одежду и заверяет, что всё в порядке.

- Просто... задумался, - смотрит на Себастьяна, изучая его реакцию, встречается с его глазами и, не ожидая такого поворота, отводит взгляд. Слишком резко. Слишком неловко.
Словно запоздалой почтой в голове всплывает до этого заданный вопрос Себастьяном и до этого бывшие случайными слова теперь приобретают смысл, - да, пешком. Тут относительно недалеко, - вновь закрывается в себе, всё еще ощущая леденящую беспричинную тревогу, укутывается в кофту и отводит взгляд; направляется к выходу, будто позабывший своё место призрак, плывущий в этом пространстве вне времени.

- Долго ты был в Барселоне? Что вообще тебя туда... привело? Тоже по работе? - это могло быть тайным ходом отвести от себя всё внимание и идти молча, вслушиваясь в приятный голос Себастьяна; но на деле Оливер чувствовал, что ему было интересно узнать про людей, которые были где-то еще. Что-то же побудило мужчину уехать из родного места. Кто-то же проживал плодотворно свою жизнь, не работая на психов, не сидя в сыром подвале, не ночуя в клетках на ферме.
Кто-то же ЖИЛ. Последнее слово хочется выкрикнуть, вскинув руки, а потом упасть на асфальт и шумно выдохнуть.

Но, конечно же, также просто хотелось вслушиваться в речь Себастьяна, в его голос, укутываться в кофту и его речи, потому что это было тем единственным немногим, что сейчас могло как-то противостоять тревоге, которая начала проявляться дрожанием рук, покусыванием губ.

Город встретил холодом и темнотой, но это всё так привычно и совершенно неважно в обществе интересного человека, что Оливер и не спешит к дому, где его наверняка заждался проголодавшийся хамелеон.

+1

22

фото к воспоминаниям молодости

http://sg.uploads.ru/UiCr7.jpg

http://sh.uploads.ru/WT64M.jpg

- «Он» - это родственник твой, или кто-нибудь, с кем у тебя открытые отношения? – спрашиваю я Оливера попросту.
Я в принципе не против тройничка, но желательно, чтобы он не стал сюрпризом. Как и сцены ревности. Вот они для меня точно всегда сюрприз. Я просто не понимаю саму концепцию, и каждый раз приходится ломать голову, соображая, чего от меня хотят и почему. Мне нужно немного выяснить ситуацию. Хотя и родственники могут  устраивать сцены ревности, на свете все бывает.

Оливеру, вроде бы, хочется спать.
- Сегодня был длинный день, - отмечаю я, открываю дверь.

На воздухе кажется зябко после теплого помещения. Я обнимаю Оливера за плечи и приноравливаюсь к его шагу, чтобы идти в ногу. Так будет теплее. Еще не настолько поздно, чтобы улицы были пусты, но достаточно темно, чтобы не привлекать посторонних взглядов. Никто особо не приглядывается к обнявшейся паре.

Смолоду я привык коротать дорогу звуками своего голоса. Когда много ездишь автостопом, это нормально, перевоплощаться в живое радио. Да меня и самого собственный звук голоса успокаивает. Этим я и ограничусь, потому что другим вариантам успокоения я сегодня говорю твердое нет. Они помогают относиться к жизни в меру весело и абсолютно безразлично, а безразличие не привлекает меня сейчас, когда для него есть куда лучшая альтернатива.
И когда Оливер спрашивает меня про мои странствия, я отвечаю подробно, как зануда на вопрос «Как жизнь?»

- Да нет, не по работе. Я тогда только среднюю школу закончил. Просто захотелось мир посмотреть. Хотя я подрабатывал, конечно. В Барселоне, например, апельсины грузил. Случалось, и пел на улицах. И водил экскурсии для приезжих американцев, особо наивных. И доедал всякие остатки в кафе. И нормально. То банкноту бросят вместо монеты, то кто-нибудь из обслуживающего персонала выйдет, посмотрит, как я доедаю с подноса, и даст понять, чтобы я помог на кухне, а мне за это дадут пожрать. Я в Испании поначалу, пока нужных слов не нахватался, объяснялся на том французском, который в школе выучил. Тогда испанцы в большинстве своем английского не знали, может, это изменилось теперь.
Молодость – сама по себе капитал. Идешь по улице – все тебе улыбаются, настроение отличное, печень не болит, в завтрашнем дне уверен, по тому принципу, что будет день – будет и пища. Стопом объездил всю Европу вообще без проблем и, можно сказать, без цента в кармане. Я, наверно, располагающе выглядел в то время. Без следов разгульной жизни на физиономии. Мне так и на съемках говорили: в нормальном кино тебе ничего не светит, ты слишком смазливый. Это я позднее в Праге жил, там была маленькая киностудия, которая порнухой промышляла. Вроде как подпольная, и на лицо там особо не смотрели.
В Германии я своего отца искал. Это, прямо-таки, тянуло на журналистское расследование, потому что все, что я про него знал, это его фамилию, которая была дурацкая и, соответственно, редкая, и его возраст приблизительно. И то, что он восемнадцать лет назад был в палаточном лагере на слете националистов.
И самое удивительное, что нашел. Надо сказать, у немцев с английским языком лучше, чем у испанцев, да я и немецкий специально немного подучил. Люди на расспросы реагировали, с желанием помочь. Надо сказать, тогда было лето, и многие, как заметят мою татуировку, - я вскидываю руку, но не закатываю рукав в темноте, - бледнели и менялись в лице. Мне даже стыдно задним числом. Они наверное, очень виноватыми себя чувствовали. Хотя всем, конечно, было ясно, что тинейджер с лагерным номером на руке совершенно точно не сидел в концлагере, а просто придурок. Я его еще в Белфасте набил, в выпускном классе. Лагерный номер Виктора Франкла.  Чтобы сделать татуировку, всего-то и нужно, что иголка, тушь, вазелин и достаточно дури в голове.
А для чего я  отца искал? Я и сам понимал не очень. Может, хотел, чтобы он сказал: «Люк, я твой отец», как в «Звездных войнах».
Фактически, он сказал: «Ты, наверное, хочешь денег? Отвали. Тогда мне и пятнадцати лет не было, половой акт с несовершеннолетним это уголовное дело, я и в суд могу подать для возмещения морального ущерба». И я отвалил. В юридических делах я вообще не разбирался, и от всякого криминала уже тогда старался держаться подальше. Ну, отца тоже можно было понять, у него какая-то семья была. Своя бензозаправка. Как я сейчас думаю, он мог просто глухо не сознаваться, несмотря на внешнее сходство. А то, что он такой аргумент приплел, что мое рождение было результатом противоправного акта, говорит о о стрёмном характере этого типа. И наверное, мне даже повезло, что он решил со мной не общаться.
Следующую зиму я провел в Париже, в качестве няни с проживанием и знанием английского. Au pair  это называлось. Я думал даже немного заработать, но у меня случился роман с работодательницей, и она решила, что оплаты натурой достаточно, а я не знал, как возразить. Французы дико скупые. Ну вот, до двадцати пяти лет я так и мотался, объездил всю Европу, но в другие части света не совался.
- Подвожу я итог, заметив, что Оливер замедляет шаг. Либо он засыпает, убаюканный моим рассказом, либо мы пришли.

Отредактировано Sebastian Underwood (2015-08-09 06:08:41)

+1

23

Не успевает ничего сказать насчет своего сожителя, про их отношения, потому что опять уходит куда-то дальше в себя, глубже утопает, но пока еще не решается касаться самого дна. Нет того предрасположения, чтобы лечь на песок и зарыться подобно скату, лишь бы никто не видел, никто не нашел, никто не тревожил.

Чужое прикосновение_объятие будто протянутая рука, которая цепко хватает за запястье и вытягивает на поверхность, хотя какая-то еще сила сцепила пальцы вокруг лодыжки, забирая добычу себе. Всё было бы проще, если бы это была чужая война, а не борьба где-то внутри самого себя, где провозглашается фееричное поражение.

Не сопротивляется, идет рядом, вслушивается в слова и собирает картину жизни собеседника. Теперь он приобретает что-то еще, что-то настолько важное и большее, что откладывает в своём сердце и не может остаться равнодушным. Хочется посмотреть на мужчину, показать, что вот оно... в глазах! видишь? я понимаю!
Сложно сказать, что именно Оливер там вдруг понимает и какие чувства разделяет, но находится основа, на которой они будто оба стоят.

Будто бы подпускает ближе к себе, хотя сам молчит. Но он слушает, раскрывая себя.

будь добр, не обессудь, когда тронут
ведь посчитают это позволительным.

Путешествия, странствия; будто и нет места своего, да? Но будто и везде можешь быть собой и везде можешь устроить себе дом, если иметь тот самый верный настрой.
Остается только представлять как бы Себастьян мог выглядеть и как себя вести в той или иной ситуации, мимолетом которые он затрагивал в рассказе. Яркие картинки, отрывки, затемненное лицо собеседника и его принятые решения вырываться куда-то дальше.
И ведь как-то он таки оказался в Лондоне. А потом здесь. Воля и случай?

На улице всё также темно, будто время идет очень медленно или вовсе стоит на месте.
Не совсем спокойный район, но в целом намного пустыннее, чем многие другие уголки Сакраменто. Где-то далеко подают голос мелкие компании, а потом уходят вдаль.
- Пришли, - тихо произносит Оливер и открывает тяжелую дверь, пропускает в полутьму, - направо, потом на третий этаж и там... до упора налево, - очень сложно объяснить курс движения, когда у тебя он уже выработан на автомате; приходится даже вспоминать на каком этаже живешь.
- У тебя очень... насыщенная жизнь. Прям вот. Очень! - пока поднимаются по ступеням, вспоминает сказанные фразы. В силу своей несовершенной памяти не может припомнить дословно всё-всё, но в целом он мог бы пересказать краткий тур, который преодолел Себастьян по Европе, - Я тоже как-то своего отца искал, зная только имя и примерное его место проживания, но ничем особенно хорошим это не закончилось... тоже, - наверное, всё-таки, что-то общее у них было. Без притягивания фактов за уши к разделу "общее о нас", но вот в целом складывается впечатление, что они могли бы понимать друг друга.

Открывает большую металлическую дверь, которая отодвигается на встроенных рельсах в сторону и пропускает гостя внутрь. Из просторной (хоть и захламленной разными вещами) квартиры раздаются звуки работающего телевизора, что может означать, что отец не на службе, а точно дома.
Темная прихожая, комод с мелкими нужными вещами и не вскрытой почтой примерно так за месяца два; Оливер скидывает обувь куда-то в сторону, к стене, проходит к кухне_гостиной, которая не имеет какого-то официального дверного проема, всё в стиле квартиры_студии, только лишь ограждение стеной, которую выстроили прошлые обитатели, позволяет отделить зону отдыха. Вдоль стен еще больше столиков и стеллажей, на которых множество различных безделушек_ценностей. От ваз до печатных машинок, найдутся также и упакованные фигурки из комиксных marvel или dc, причем limited edition, как правило. Статуэтки, часы, обрамленные золотой крошкой или дивно украшенные кольца. Около одной из стен стояли упакованные коробки с наклейкой довольно распространённой фирмs, выпускающих компьютеры и подобную технику.
Перекупщики такие перекупщики.

Оливер недовольно качает головой, видя коробки на проходе и, приглашая Себастьяна проходить, сам ныряет за угол, ближе к источнику шума.
- Ты зачем их переставил? Макс, боже, - прерывается, останавливается. Макс спокойно сопит у себя в кресле, выронив из руки пустую бутылку пива. Меркьюри размеренно вздыхает, выключает телевизор и накрывает отца покрывалом, стараясь не разбудить; хотя когда спит Макс, то его уже ничем не разбудишь.

- Он хозяин сей квартиры, по совместительству просто мой хороший друг, как старший брат мне, - обращается к Себастьяну, чтобы окончательно поставить все точки над ё, - такой порой... надоедливый старший брат, - поджимает губы, предполагая, что может творится в гостевой комнате, если коробки оттуда уже вынесены. Вновь кучу клеток с крысами?
- Нам еще чуть выше, сейчас проверим гостевую комнату, - винтовая лестница выше, на второй этаж квартиры. Там не так много места: коридорчик и три двери; две из них ведут в комнаты, третья - в ванную. Потертый пол, выкрашенные в темно-зеленый цвет стены и тусклый свет лампы над головой.

Добро пожаловать.

Заглядывает в комнату для гостей, но не заходит внутрь, только лишь просовывает голову и сразу понимает, что этот вариант отпадает тут же.
- Он устроил опыты с чаном с водой и манекеном... в общем, жуткое зрелище, - особенно учитывая, что этот манекен уже несколько раз прострелен и облит разными веществами.
Что ж, в целом это не проблема. У Оливера в комнате отдельная вселенная с большой кроватью чуть ли не на троих и напротив террариум с хамелеоном. Задернутые окна тяжелыми тёмными шторами, двери шкафа плотно закрыты, на одной полке лишь одна фотография в рамке, где изображены он и Винни. Всяческие вещи, создающие уют и просто ощущение, что здесь всё-таки кто-то живет. Даже найдется ловец снов, хотя он здесь больше... больше для атмосферности, что ли.
- Повезло, только утром навел порядок, - теперь же проводит гостя в свою комнату.
- В отеле, конечно, было бы больше личного пространства... даже в кровате, но если что, я выделю тебе отдельное одеяло, - широко улыбается. Кажется, впервые за время выхода из китайского ресторана. Теперь он дома, у себя в раковине и где-то, где уют. Пусть с гостем, пусть он пустил к себе кого-то постороннего, но за время пока Себастьян рассказывал о себе чувство уверенности в решении предложить свою крышу над головой только крепло.

Между тем.

Тревожность разливается на пол, аккуратно поднимается по стенами и замыкается на потолке, создавая замкнутое пространство, где скоро может случиться что-то интересное. Или, наоборот, совсем не случиться.
- Ванная вся в твоём расположении, если необходимо. Там в шкафу чистые полотенца. И выпивка... да, не там в шкафу, он уже здесь... - вспоминает, щелкает пальцами в честь прихода сейчас внезапной мысли; достает из нижнего ящика шкафа бутылку рома, надеясь, что она подойдет как продолжение вечера, если будет желание к ней прибегнуть.
Вдруг оказалось неудобно как-то разочаровать Себастьяна.
К чему бы это?
Тревожность.
Вибрирует кругом.
Ты её чувствуешь?
Нет?
Но как же.
Погляди, её даже видно вот там, на выкрашенной синим стене, она заполнила все трещинки и заняла место на полке. Она капает с потолка и стопы прилипают к ней. Совсем не чувствуешь?

Подходит к большому аквариуму, чуть постукивает по стеклу и улыбается своему верному другу.
- Себастьян, можешь познакомиться, это мой товарищ Солитьюд. Коварный малый, не поддавайся на его провокации, сбежит и моргнуть не успеешь.

hyelloh!

https://36.media.tumblr.com/a1743b9e9bbcea14e35dcb00548c0772/tumblr_no7urymizy1s05o54o1_540.jpg

Отредактировано Oliver Mercury (2015-06-14 00:11:05)

+1

24

- Потрясающее место! – выдыхаю я, осматриваясь. – У тебя здесь можно фильмы про вампиров снимать.
Интерьер большей частью погружен во тьму, но все же заметно, что в нем преобладают насыщенные и яркие оттенки, столь незаслуженно позабытые современными дизайнерами. Замшело-зеленый... а вот эта отходящая от стен краска когда-то, возможно, имела цвет яйца дрозда, а теперь – нечто среднее между бирюзой и грозовым небом.
Это какой же готический дворец построил себе Оливер... Профиль его вырисовывается по-рембрандтовски четко в электрическом луче, пробивающемся из дальней комнаты. Оливер скидывает кеды, а я не следую его примеру, притворившись, что уже полностью усвоил американскую привычку ходить дома в той же обуви, что по улице. Неизвестно, что скрывается во мгле, и не придется ли мне отсюда быстро и без суеты делать ноги. Да и вряд ли от моих ботинок эти полы станут еще грязнее, думаю я, неслышным шагом проходя вслед за Оливером по коридору.
Вид у квартиры такой, словно жильцы совсем уж было собрались переезжать, да призадумались посреди этого процесса. ...и перед переездом ограбили универсальный магазин, - предполагаю я, присмотревшись.
Я тихо пробираюсь вперед, стараясь не наткнуться на ящики, вырастающие из темноты в самых неожиданных местах.
Эта квартира определенно изнутри в несколько раз больше, чем снаружи. В жизни я не видел столько разнообразных штук! Взгляд перескакивает с экспоната на экспонат в этом непредсказуемом паноптикуме, пока не начинает казаться, что все это сон, который мне привиделся просто потому, что вместо привычного виски я хлебнул абсента.
Есть такой психиатрический диагноз, вспоминаю я, пытаясь вернуться на рациональную почву. Hoarding, мания накопления вещей. Обычно такое начинается в старости.

- Он хозяин сей квартиры.
Тот, кто храпит в кресле, в слабом мелькающем свете от телеэкрана, особо дряхлым не кажется. Вид у него... как у довольно пухлого человека за пятьдесят, который уснул после двух бутылок пива. Есть в нем что-то от преждевременно состарившегося поросенка. О его характере у меня никаких догадок. Ничего-то я не смыслю в американцах. Стивен Кинг, на моем месте, живо бы его разъяснил. А ведь похоже, что он и правда родственник Оливеру... – думаю я, приглядевшись к структуре черепа. Это в какой-то мере объясняет мрачный взгляд Оливера на жизнь – может быть, он задумывается о том, что и сам приобретет такой вид через энное количество лет.  Мне захотелось сказать ему: Природа все умно сделала, когда ты доживешь до такого возраста, тебе скорее всего будет плевать, как ты выглядишь – именно так работает накопленный человеческий опыт... Я промолчал лишь потому, что этот душевный конфликт Оливера я только что сам полностью выдумал, в духе Оскара Уайльда. Может, мне не надо опьяняющих веществ? - Возникает у меня надежда. Может быть, я и трезвый достаточно дурной.

Я удивленно кручу головой, когда мы поднимаемся по узкой скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж.
- У вас тут просторно!.. Я-то до сих пор жил в квартирке с двумя спальнями, да к тому же у друга еще сестра поселилась. Можешь себе представить, когда привлекательная девушка в одном полотенце перед тобой ходит из ванной в спальню, как перед подружкой, каково это терпеть... Очень вовремя я оттуда свалил, на самом деле.

Однако же, интересно, каким образом этот родич/товарищ по квартире Оливеру надоедает? Просто на уши присаживается, или?.. Загадки, загадки.
На втором этаже загадки разрешаются более драматично, чем я со своим заурядным воображением мог предполагать.
Я улавливаю ключевое слово, вытягиваю шею и заглядываю Оливеру через плечо, раздираемый между любопытством посмотреть на манекена в бедственном положении и нежеланием увидеть что-нибудь лишнее.
- Прострелен? – переспрашиваю я вполголоса. – Вот же любят американцы оружие!
...Теперь как-то более понятно, отчего Оливер иногда выглядит хмурым и дерганым: если бы мне дома надоедал родич с револьвером, у меня бы нервы быстро сдали.

Спальня Оливера выплывает из темноты, как островок порядка среди этого хаоса. Правильно я разглядел в нем эту склонность упорядочивать пространство. Комната выглядит строгой и незамусоренной, и в то же время уютной. Плотные шторы не пропускают с улицы никакой свет: здесь, наверное, можно хорошо выспаться. Словно домашний алтарь, мягко светится у стены солидных размеров террариум. В котором зеленеет и переливается яркими красками настоящий хамелеон!

- Ооо! – испускаю я стон восхищения, падая перед террариумом на колени, а затем на четвереньки. – Какая зверюга!
Сверкающая изумрудной бугорчатой шкурой рептилия смотрит на меня с безумной полуулыбкой. Я прижимаюсь носом к стеклу, хамелеон, неспешно переступая по ветке, не отрывает от меня своих круглых вращающихся глаз, скосив их от внимательности. Потом Солитьюд, не меняя выражения морды, быстро показывает язык.
- Солитьюд? И он откликается? Он что, быстро бегает? По нему не скажешь. А что он ест? Может, он голодный?

хамелеон другого цвета

http://sh.uploads.ru/gVQhW.jpg

- - - -
Познакомившись немного ближе с жизнью рептилий, я спохватываюсь, что веду себя, словно в первый раз в жизни в зоопарке, и встаю с пола с извиняющейся улыбкой.
- Я просто удивился, потому что охренеть, это же хамелеон. Я раньше даже не слышал, что их можно держать дома.

Вообще-то, Оливер, как дельный хозяин дома, еще говорил о приготовлении ко сну.
- Если ты не планируешь со мной переспать, то от одеяла не откажусь. Чтобы я во сне лезть к тебе не начал. А в одеяло я завернусь и буду спать, как младенец.
И я располагающе улыбаюсь.
У меня есть маленькие слабости. Мне нравится знать, что все по взаимному согласию.
- Ну, и если ты еще не определился, одеяло тоже не помешает, - добавляю я, потому что, на самом деле, возможно, Оливера напрягает такой вот выбор. – На всякий случай... От этого, - киваю я на бутылку, - я лучше воздержусь. Потому что я, когда выпивши,  считаю, что все на всё согласны по умолчанию. А ванной, спасибо, воспользуюсь.

Нет ли в ванной такого классного окна, которое открывается на пожарную лестницу, как в старом здании из фильма «Завтрак у Тиффани»? Вот что меня интересует, и вот что, я считаю, надо прежде всего проверить, если ты очутился в одной квартире с огнестрельным оружием и его владельцем, характер которого тебе не известен. Паранойя – залог здоровья. Разумная осторожность  - вот все, что у нас остается после юных лет неразумного риска.

Окно действительно старомодной конструкции, и какая-то лестница справа просматривается, но, в каком она состоянии – во тьме не разберешь.

Я быстро ополаскиваюсь под душем, напевая себе под нос саундтрек к кинофильму 70-х «Эммануэль». И выхожу, в строго утилитарных, черных в серую полоску хлопковых трусах, из тех, что продаются в H&M по три штуки за двадцатку. Да, к свиданию я не готовился. А когда я вообще к ним готовился? Любовь такая вещь, что готовым к ней быть невозможно. Слава богу, что хоть насчет татуировки с лагерным номером Виктора Франкла предупредил.

Отредактировано Sebastian Underwood (2015-06-14 21:54:38)

+1

25

Насколько забавно же было наблюдать за реакцией Себастьяна. Оливер широко улыбнулся, даже, кажется, засмеялся. Такое воодушевление небольшим зверем, который слишком медленно передвигается и поедает насекомых. В общем-то, и вот его существование. Существование в этом небольшой аквариуме, который разбавляет всю атмосферу квартиры. Максу вообще всё равно на зверя. Говорит, главное, чтобы это была не змея: они имеют привычку сбегать и внезапно оказываются в висячем положение где-нибудь на настольной лампе или лежачими в чужом кресле_ну обуви_магическим образом оказываются в холодильнике в полуспячке. В общем-то, пока из комнаты не доносятся странные звуки - Макса всё устраивает.
Даже к коробкам он уже привык. Так или иначе, товар скоро пропадет и на руках будет достаточно денег. А если еще Оливер выиграет спор по поводу оригинальности одной статуэтки, то можно будет отправиться на прогулку по Парижу.
После рассказа Себастьяна о своей жизни вдруг самому захотелось увидеть Европу.

Он не любит Америку, никогда не испытывал каких-то теплых чувств к Сакраменто. Его здесь держат исключительно люди и босс. Так бы сорвался куда подальше, но он зависим от множества факторов, да и здесь он подобно пауку раскинул сети, наладил информационный канал и может быть полезен довольно многим людям. И ему многие могут быть полезны.
Но вся эта занятость не могла восполнить расколотый сосуд души.

И только сегодня Меркьюри вспоминает, что можно радоваться любым вещам. Каждому событию, если на него правильно посмотреть. Взгляд на Солитьюда и понимаешь, что еще столь прекрасного кругом. Не время умирать под плинтусом.

- Наверное, откликается... не задумывался над этим, но беседы с ним вести очень увлекательно, слушатель на все сто долларов, знаешь. Вряд ли он голодный, но, если хочешь, могу дать таракашек, чтобы его покормить. Их главное из рук не выпустить, а то по всей комнате придется ловить... не особо люблю спать в одной комнате с этими тварями, зная, что они не в животе у Солитьюда или не под замком в отдельном контейнере, - насекомые хранятся отдельно под аквариумом для питомца, за запирающейся дверью и каждый в своих маленьких коробочках, дабы не сбежали и не устроили свою тусовку, а для остальных - квест по поиску новый полноправных жителей квартиры. Хорошо хоть от сверчков избавился - если этот сбежит, то от стрекотания можно с ума сойти прежде, чем найдешь засранца. Так или иначе сейчас мало живого корма в запасе, о чем стоило бы побеспокоиться, а то Солитьюд обрушит голодную обиду на хозяина, а там попробуй искупи свою вину, придется баловать дитя необычными вкусностями.

Питомец буравит глазенками нового знакомого, последний так вообще, похоже, очень рад увидеть такого зверя в доме. А Оливер очень рад, что Себастьян немного располагается к обстановке кругом. Может быть так только кажется, но в целом собеседник не оглядывается в панике в поисках дополнительных отходных путей.
Оливер его понимает, да и силой не держит.
Понимает, что значит оказаться в месте, где с тобой будет происходить нечто неизвестное.
Учитывая то, как рос ирландец, можно было бы предположить, что он сам займется потом истерзательством человеческих душ в своей квартире, чтобы понять почему это делали с ним. Чтобы получить новые впечатления. Наслаждение.
Разрядка.

Но этим он занимается иногда на своей работе. Когда работаешь на Вааса - безумные задания, избавление от предателей или лишних свидетелей уже вышло в привычку. По началу было страшно. Неприятно. Но Меркьюри научился отключать в себе многие человеческие чувства, которые входят в разряд "они должны быть у хорошего человека". Потом научился получать наслаждение и вдруг начал понимать тех ненормальных ублюдков, что держали его и других мальчиков у себя под замком. Ладно, не то чтобы понимать, он всё еще их ненавидит, но... что-то в этом было.
Черт, действительно, было.

Протирает лицо, закрывает глаза и пытается чуть отвернуться, чтобы вдруг не встретиться взглядом, не привлечь к себе внимание. По телу разливается странное желание. Не особо хорошее_приятное для Себастьяна, если он, конечно, не любитель внезапных поворотов сюжета и боль.
Нет-нет, это всего-лишь затуманивает рассудок.
Тянется к тому, чему учил_учит Ваас.
То, что находиться в темноте и под десятками замков; то, что лучше не показывать первому встречному; то, что лучше не видеть тому, кто должен прожить еще долгие годы с этой информацией. Что с ней потом делать?

Господи, пусть всё пройдет без инцидентов.

Себастьян очень вовремя возвращает на поверхность, улыбается и смотрит в глаза. Его слова заставляют отвлечься от липких мыслей.
- Ночь длинная, всё успеется, - улыбается правым уголком губ, - я позабочусь об... этом. Точнее, о постельном белье, да, - забавно, как он начинается себя чувствовать, будто школьник_выпускник под столь проникающим и прекрасным взглядом мужчины. Внутри пробуждается что-то до этого находившееся в зимней спячке. Кровь быстрее циркулирует по телу, становится немного жарче в комнате, еще этот хамелеон наблюдает и будто усмехается с того, как Оливер переминается с ноги на ногу, поджимает губы, кусает внутреннюю сторону щеки и рукой показывает направление к ванной.
Будто бы её надо искать.

Себастьян удаляется из комнаты, оставляя Оливера почти одного. Мысли падают с потолка, прижимают к кровати, заставляют просто лечь и лежать.
Нет, надо собраться.
Перестать глупо улыбаться и, вспоминая взгляд Себастьяна, как он смотрел на ирландца еще на встрече анонимных любителей выпить, перестать закрывать глаза, накрывая их ладонями. Чувствует жар на щеках и от этого еще более неловко перед собой. Невинные заигрывания, которые привели их сюда. В небольшую крепость Меркьюри.

Поднимается на ноги, включает тихо музыку на небольшой музыкальном центре. Непривычно для других. Это Оливер. Тёмный и закупоренный в слоях одежды. А комнату вдруг заполняют французские строки. Подпевать даже не пытается; но это не мешает чувствовать подъем, как только вступает электрогитара.
Из-под кровати выдвигает ящик, из него выуживает большое одеяло, всегда заправленное в пододеяльник. В него удобно кутаться, когда накатывает желание оставаться дома днями и ночами, неделями и месяцами. Очень хорошо оставаться дома, укутавшись в одеяло и перед приставкой там, внизу, где телевизор. Оккупируя гостиную своим тленом, влияет на всех домочадцев. Даже Солитьюд отказывается есть, а Макс ходит настолько угрюмый и тучами над головой, что готов сам пойти на поиски какого-нибудь молодого парнишки, который бы согрел место в кровати на втором этаже и выпроводил бы Меркьюри развеяться. Обычно Макс морщиться даже при мысли, что Оливер в принципе с кем-то спит, но такова уж взрослая жизнь - безответственная, аморальная,
непредсказуемая,
крайне ж е с т о к а я.

Старая простыня летит в шкаф, в ящик для грязного белья. Накрывает матрас чёрной тканью. Кто-то сказал, что невозможно спать, когда постельное белье темнее сухого асфальта, но Оливер будто бы существует, чтобы разбивать вдребезги подобные заключения.
Две подушки и два одеяло. Большое и поменьше. Уж что есть.
Открывает окно, предварительно отдёрнув шторы. Вид совсем так себе: кирпичный дом напротив и бесконечно пустые окна смотрят точно в душу. Отчего-то передёргивает.

Единственное зеркало в комнате находится в шкафу, на двери. Ему не нравятся отражения, он старается спрятать всё, что привносит дискомфорт. Ограничить свою комнату от раздражителей хотя бы немного.
Руки начинают дрожать; внутри разгорается пламя и дыхание через раз.
Оборачивается, но там никого. Одиноко стоящий аквариум с вечно наблюдающим животным. Солитьюд будто вновь насмехается_усмехается, отводит взгляд, чтобы не видеть как Оливер им недоволен. Конечно же, он всё чувствует и понимает. И мысли читать умеет. Главное - знать это.
Фантомные прикосновения, чье-то дыхание за ухом.
Отвлечься, вслушиваться в музыку и продолжать делать дела.

Снимает всю верхнюю одежду, оставаясь лишь в футболке и джинсах. Странная привычка смотреть несколько секунд в отражение, точно в глаза, не моргая.
Кажется, что тебе подмигнули, чуть улыбнулись, а сзади прошла чужая тень. Запускает пальцы в волосы, убирая выбившиеся пряди назад; закрывает глаза и захлопывает дверь шкафа, предварительно отправив туда снятую одежду.
Вытягивает перед собой руки, в свете этой лампы шрамы всегда кажутся какими-то слишком синими. Слишком мертвыми.

Вновь падает на кровать, раскрывает руки и глядит в потолок. Прокрастинаторство на высшем уровне, ведь можно было... а ничего не можно было. Они поели, Себастьян от выпивки отказался, так что Оливер и сам оставил бутылку в покое. Всё складывается так спокойно, на первый взгляд. Но губы искусаны в кровь, языком проводит по нижней и слизывает свежие выступившие капли.
Вошедший мужчина поощряет подняться на локти, взглянуть на него.
Широкая улыбка, такая искренняя и почти_счастливая. Сам от себя не ожидал.
- Чудно выглядишь, - поднимается на ноги, останавливается в полтора шагах от гостя, - располагайся. Если вдруг... нужна одежда, то в шкафу можно найти; теперь, пожалуй, я схожу в душ, - выходит из комнаты, не медля исчезает за дверью ванной.

Пока стягивает с себя оставшуюся одежду, забирается под прохладные струи душа, то вспоминает все свои заначки в комнате. Ничего тяжелого он не прячет у себя - опасно. Но пару пакетиков в книгах, под матрасом можно найти пушку, в шкафу, кажется, тоже кобура не пустая лежит. За отодвигающимся плинтусом мешочек с парой драгоценных камней: они просто слишком прекрасны, чтобы их сбыть. Да и отслеживают их сейчас, так что не вариант. Резной нож в комоде; забористое вещество в таблетках упаковано в  герметичный пакет, упрятан в аквариуме у Солитьюда, за корягой и под песком. Так или иначе, сейчас вспомнились все места и все вещества, которые упрятаны в комнаты, даже которые когда-то Оливер забыл куда положил.
Удобно же приглашать к себе малознакомого человека и оставлять его одного в комнате - вспоминаешь сразу всё.
Но даже если Себастьян что-то и найдет... удивит ли его это? Может быть, что уже и нет.

Мокрые волосы убираются назад; на выходе натягивает к костюму из одного нижнего белья еще и свободную майку с изображением перекошенного лица Джокера. Теперь лишь он остается в гриме; Оливер всё успешно смыл под душем и теперь выглядит, кажется, гораздо помолодевшим, посвежевшим. Без маски и защитного слоя от общества.

- Я вдруг начал думать, что могу вернуться в комнату, а тут никого, - как только открывает дверь и входит, улыбается, выставляя свои реальные тревоги в нелепую шутку. Он боялся, что это всё - плод воображения. Или что Себастьян просто уйдет, забрав то, что нужно.
Глупости.

+1

26

- Все успеется...
Эти слова меня, честно говоря, обнадежили.
Звучащая в комнате музыка заставила вздохнуть с облегчением. В жилище гота я бы ожидал услышать что-то типа Therion, "My Emerald Crown", тяжелый ритм плюс экспрессивный вокал. А эта песня была ненавязчивой, не заставляла вслушиваться, не долбила ритмом басов, а просто текла неподалеку, как река.
Черная громада кровати – ну точно для фильма про вампиров. 
И, когда Оливер поднимает голову, мне даже чудится на его губах кровавый блеск. Уголки губ приподнимаются, а взгляд остается пристальным. Да, улыбка у Оливера редкий гость, и тем более завораживает, что он как правило предпочитает не показывать своих эмоций. Я гляжу на него, инстинктивно застыв, чтобы не спугнуть.
Лицо Оливера в скудном свете ночника  выделяется из на черном фоне резко, словно на картине Караваджо. Да он и был бы похож на любимых этим художником белокожих, черноволосых пареньков, если бы не холодный огонек светлых глаз, который я пытаюсь уловить в полутьме.
Но он встает и делает шаг вплотную, плавным, неуловимым движением, так что дыхание прерывается на долю секунды.
От него пахнет сигаретами и, так близко, чем-то еще. Железом.
- Чудно выглядишь.
Этот его прокуренный голос. Тон невозмутимый, словно он не  комплимент говорит, а просто констатирует факт. Тон немного насмешливый. Взрослый и циничный.
Он облизывает нижнюю губу,  и мой взляд, вздрогнув, отвлекается от его глаз, которые смотрят прямо и непроницаемо, и можно рассмотреть, как они подведены черным у корней ресниц, аккуратно, твердой рукой.
Это кровью пахнет, понимаю я.
Казалось бы, я и не должен чувствовать, обоняние у курильщиков, считается, хуже, чем среднестатистическое. Но у меня с ним все подозрительно хорошо, звериное оно у меня, а может быть, это животные инстинкты в незнакомой обстановке обостряются.
Почему у крови запах железа? Чтобы обмануть нас, поманить проверить на прочность?
Люди ведь вовсе не из железа сделаны.
В опустевшей комнате довольно тепло, нет, одежда мне не нужна, и тем не менее, я залезаю в шкаф, вдыхаю запах табака от висящих на вешалках, чуть ношеных, но содержащихся в чистоте вещей. Майки на полке аккуратно сложены и выглядят, как живой укор человеку, который после стирки запихивает в шкаф белье из корзины в случайном порядке... Нет, рыться у Оливера в шкафу я не буду. Вместо этого я в задучивости застываю посреди комнаты.
Когда Оливер остался в футболке, я в какой-то момент заметил шрамы выше запястья. Уже побелевшие; еще темные; тонкие; выпуклые. Сейчас я пытаюсь восстановить их вид в памяти. Перерезать себе вены – в Древнем Риме это был вполне почетный способ самоубийства, выбранный знаменитым философом-стоиком. А для современной молодежи – я припоминаю все, услышанное на эту тему, потому что я не такой уж современный и не знаю этого лично – это способ спросить пар. Люди режут себя, чтобы проверить: может быть, они все-таки немножко железные? И запах крови успокаивает их.
А может быть, все обстоит совсем не так.
- А, Солитьюд? Сидишь здесь, наблюдаешь.
Хамелеон повернул голову на мой шепот, но промолчал. С ним можно быть спокойным за свои секреты.
Я сделал несколько шагов по ковру. Комната обставлена самым удобным для хранения секретов образом. Единственное, что притягивает взгляд на полках - светлое обрамление одинокой фотографии. На карточке – Оливер и какая-то девушка с безмятежным выражением лица. Тоже родственница? Или большая любовь? Как у Оливера обстоят дела с женщинами, как он к ним вообще относится?
Я прислушался к тому, что происходит в ванной (льется вода).
Нашел сигареты и успел с рекордной скоростью выкурить одну, высунувшись в форточку. Табачный дым в комнате мог бы повредить Солитьюду. Не знаю, как насчет хамелеонов, а кошки от него точно заболевают раком.
Голова опустела, и я рухнул на кровать, раскинувшись, как морская звезда. Потом обнял одеяло (не знаю, чье из двух), и чуть было не задремал.
- Я вдруг начал думать, что могу вернуться в комнату, а тут никого.
- А? Да что ты, куда я денусь.
Сна как не бывало, сердце прыгнуло, разгоняя по жилам выплеснувшийся адреналин.
Оливер слегка одет – ну, больше, чем я, во всяком случае. Что это значит? Он еще не определился, или он знает, что мне будет приятно стянуть с  него эту безразмерную майку, под которую я немедля запускаю руку. Я делаю это, виновато глядя Оливеру в лицо – я просто не могу удержаться, но любую реакцию отслежу и тогда смогу прекратить.
Кожа под рукой атласная, и тело на ощупь приятно-плотное, литое, от этого ощущения аж в глазах темнеет, настолько удовольствие интенсивно.
Сейчас, ведя растопыренной пятерней по гладкому боку, я, наверно, выгляжу, как наконец дорвавшийся торчок, который, растеряв привычку, поплыл даже от небольшой дозы.
Да к Оливеру у меня никогда и не было привычки. Он – нечто совершенно новое. И вдвойне неизвестно, чего от него ожидать, потому что незнакомый дом, незнакомая страна. Потому что кровь. Потому что – мокрые слипшиеся ресницы, влажные спутанные волосы и не подлежащий расшифровке взгляд.

Отредактировано Sebastian Underwood (2015-06-16 17:14:14)

+1

27

Его голос успокаивает и развеивает всякие сомнения - всё куда реальнее, чем сама реальность. Безмятежность вдруг опускается на плечи, побуждая легко подойти к кровати, почти вплотную к мужчине. Позволяя дотронутся до своего тела, свободно забраться под одежду.
Шрамы никого не смущают. Это то, что было с его жизнью, с его телом. Еще с детства, в юношестве и позже. Терзания не только души, но и физической оболочки, ведь так было проще выбить дурь_самому выпускать негатив. Через порезы, через боль.
Мелкие рубцы мод майкой, но Себастьян, по всей видимости, не увлечен углубленно рельефом кожи. Немного щекотно, приятно; дышит через полураскрытый рот, вновь ощущая, как сохнут губы. Облизывает. Выходит, наверное, вызывающе.

Питомец в аквариуме тактично отводит голову в сторону, забирается по веткам куда-то меж листьев. Кажется, он привык и просто знает уже что делать. Эта реакция была и забавной и немного нелепой. Всё, что можно было сделать - с улыбкой поблагодарить Солитьюда за понимание.
Но Оливер не отвлекается, он увлечен иным. Чувствует. Прикосновение горячей ладони, как мурашки табунами носятся по спине и руки начинают заходится в мелкой дрожи. Не от тревоги_паники, наконец это от предвкушения и запредельного удовольствия. Будто бы этого он ждал давно. И весь вечер. К этому стремилось. Относительно не спеша, без напрягающих недосказанностей. Словно течением реки принесло их к океану, отправляя в свободное плавание.

Касается рукой его коротких волос, запуская в них пальцы; ведет вниз, задевает мочку уха, прикосновение к щеке, поросшей щетиной.
Его глаза. Чуть прикрыты. Навевает грусть. Такую прекрасную и вдохновляющую. Оливер молча наблюдает за его взглядом, не останавливает. Боится дернуться и прервать момент. Чужое тепло. Чужое тело так рядом. Вдруг не хочется, чтобы это досталось кому-то еще. Такое бывало редко, а когда бывало - после мыслей происходило нечто незабываемое. Зависимый от получения новых эмоций наконец получал сполна то, к чему терпеливо стремился. Он наполнялся наслаждением, трепетом, чем-то, что не задерживается долго, если не восполнять.
Или столько порезов в теле способствуют уничтожению всех чувств со временем? Отпускают_пропускают сквозь щели. Потом отправление на поиски, незамысловатая охота, усталость, апатия, нежелание даже двигаться и вот! оно оказывается вдруг сидящим напротив тебя. Улыбается, заставляя замереть и не мигая глядеть на глаза, вокруг которых расходятся мелкие лучики морщин. Он настолько приковывает к себе, насколько вызывает желание его заполучить.

Одно дело наблюдать со стороны, другое - касаться без стеснения, без скованности и предрассудков быть непонятым. Оливер в своей квартире_на своей территории, а Себастьян инициатор, так что зона комфорта замыкается вокруг этой комнаты.

Пальцами по его шее, ощущая как течет кровь под кожей. Опьяняет его чуть затуманенный взгляд. Оливер, вероятно, выглядит также. Спокойно_довольный, чуть заведенный и то еще не предел.
На кровать, садится сверху, обхватывает шею ладонью, второй ведет по обнаженному торсу. Горячему и, прошу, пусть он будет еще ближе. Это всё жутко будоражит.
Не перепрыгивает ступени к верху, не позволяет накрыть себя с головой безумным желанием; оттягивание момент подобным, делает итог наивысше_приятным.
Сердце бьется сильнее, быстрее, отчетливее. Чувствует и чужое кончиками пальцев, после - всей ладонью. Смотрит в глаза, опускает взгляд ниже. Они еще ближе, что чужое дыхание на собственных губах. От него пахнет душем, постельным бельем и чем-то особенным, что заставляет остановится на секунду_полторы. Вдохнуть. Заглянуть коротко в глаза и коснуться губ своими. Потрескавшимися, иногда кровоточащими, но это уже не имеет значения. Возможно, на языке останется вкус металла, а легкая постоянная боль будет отравлять сознание. Только лишь возможно, пока это не перекроется резким объятием, чтобы прижать ближе.
Как же мешает ткань. Чуть улыбается, выдыхая чуть резче обычного, помогает избавиться от неё. Действительно, зачем надевал?
Но так было комфортно где-то внутри, да? Так было не совсем вызывающе, хоть и всё кричало о другом.

Обратно к губам, крепче обнимая за шею, сжимая пальцы на чужих волосах.
На фоне продолжает играть бесконечная музыка, заливая комнату бархатом. Тусклое освещение придает лишь интимности, располагающей явно не к спокойному сну. Крепость Оливера Меркьюри, где продумано не все, но многое.

+1

28

"Словно течением реки принесло их к океану, отправляя в свободное плавание."

Море
Солью дразнит язык, поцелуем - плечи.
Пламя
Изнутри обжигает биением в жилах.
Воздух
Наполняет грудь запредельным вдохом.
ЗЕмли
Неоткрытым краем - на горизонте.
Ночью,
Мой суровый скальный отрог, мой отрок,
Лишь для нас четыре стихии.

*
Оливер вскидывает голову, как будто прислушиваясь. Облизывает губы. Не возражает.
Я поворачиваю голову навстречу зарывающимся в волосы пальцам. Он как будто повторяет мое невольное движение в ресторане – но не под влиянием импульсивного порыва, а взвешенно. Обдуманно и неторопливо. Погружая нас обоих в эту секунду.
Его ладонь у меня на щеке – полновесный знак согласия, тот, который избавляет меня от остатков сдержанности – я щурюсь, но не могу оторвать взгляд от его лица.

Дыхание замирает, кажется, у нас обоих. Окружающая тишина непроницаема для внешнего мира. Мы застываем в ней, как мушка в янтаре – на секунду, в которой частицей нашей памяти мы останемся навсегда.

И вверх по горячей спине, ничуть не стесненная майкой, двигается моя рука. Я  чувствую неровности под пальцами. Шрамы на лопатке больше настораживают, чем на предплечье. Сам-то такие не оставишь.
- Тут не больно?  - провожу  я по спине.
Келоидные рубцы могут быть болезненными при прикосновении. Они образуются, когда раны, которые надо зашивать, зарастают просто так.
Не время сейчас разговаривать, чувствуется, когда небольшая, плотная рука  как будто предостерегая, прикрывает сонные артерии, а вторая невозмутимо, неторопливо скользит вниз и задерживается на грудной клетке.
Прикосновения.... Не помню, что от них вырабатывается в мозгу, эндорфины, окситоцин, но Оливер напоминает мне, что есть зависимости опаснее алкогольной. Человек в принципе опаснее, чем разлитый по бутылкам раствор спирта. Последствия разнообразнее, зависимость сильнее – до уровня «что угодно сделаю, чтобы...»
Сердце бьется, кажется, прямо о чужую ладонь. Только что Оливер выглядел поглощенным своими ощущениями и может быть, изучающим. Но он вскидывает ресницы – и мы смотрим глаза в глаза. Глаза потемнели – зрачок расширился.
Он подается вперед, и я запускаю пальцы в волосы у него на затылке.
Наши губы встречаются, и я прижимаю его к  себе.
Наше объятье крепче, чем поцелуй, потому что поцелуй углубляется медленно, медленно, медленно. С вниманием к каждой доле секунды. Сквозь обветренность, шершавую для кончика языка, сквозь вкус крови, поцелуй становится глубже, и гладкая изнанка верхней губы, и отвечающий язык заставляют меня застонать, и поле зрения заволакивают багровые сполохи, остается только зажмуриться.
Вот, ради таких минут...
Становится жарко, наши сердца бьются наперегонки, и мы отрывается друг от друга, чтобы глотнуть воздуха.
Рассеянная улыбка – и внимательный взгляд, сосредоточенный, потемневший, снова прячущийся под тяжелыми ресницами. Улыбнувшись краем рта, Оливер тянет майку вверх. Мелькает гладкая, татуировки не в счет, грудь, золотистая в мягком свете, но я не успеваю разглядеть  хорошенько - майка летит в угол, он закидывает мне на шею руки - тяжело, безоглядно.
Мы обнялись так тесно, будто хотим слиться в одно существо – мои кости и жилы, его выносливость, моя сублимация, его упрямо зарастающие шрамы, мои метафизические стрелы в сердце, в дырки от которых, как в отверстия окарины, свистит ветер. Его тело  -  гладкое, плавное, наперекор всему. Жадно стремящееся к радости, когда он целует жадно, закинув мне руки на шею, и мы, потеряв равновесие, валимся на простыни, чтобы прижаться еще теснее, его колени сжимают мое бедро, и мы сосредоточенно тремся друг о друга, как будто стремимся сплавиться в единое совершенное целое.
Сплести ноги к взаимному удовольствию, как говорится в ирландских сказаниях.
Бросить все девять жизней к твоим ногам.
Я задыхаюсь, разрываю поцелуй, утыкаюсь в черные взломаченные волосы, только чтобы снова задохнуться их запахом.
У меня на губах кровь, мне хочется кусаться. Я целую вместо этого в шею, под ухом, и чувствую свежую соль разгоряченной кожи. Да, Оливера хочется укусить.  Он крепкий и вопреки всему кажется нетронутым, притягательным. Бредовая и вдвойне пламенная идея сказать ему «мой».
Прижимаясь к нему, я вытягиваю правую руку, чтобы он положил голову мне на бицепс, чтобы столкнуться носами и, совместив свои профили, продолжать целоваться. 
Одновременно я нащупываю левой рукой там, внизу. Глажу сквозь трикотаж кончиками пальцев, по всей упруго отзывающейся длине, и слежу всем телом за перебоем в дыхании.

Отредактировано Sebastian Underwood (2015-06-17 17:17:27)

+1

29

Прикосновения отдаются приятным эхом в голове, будто вспыхивающие ноты музыки; Себастьян смело проводит по спине и Оливер не может сопротивляться. Совершенно не хочет. Мысли сталкиваются друг о друга, разбиваются на мелкие части, на осколки. Редкая боль от прикосновений, будто это... что-то совершенно другое. Не как раньше.
Не то чтобы он сравнивал.
Проводил параллели.
Но от Себастьяна улетаешь просто.

Мелкая дрожь, пробегающие мурашки туда-сюда, будто марафон устроили.
Он улыбается. В губы, в поцелуй. Говорит, что ему не больно, кажется, дополняет это безразличным 'уже привык', хотя не уверен, что действительно сказал это. Возможно, это просто были громкие мысли. Но он действительно привык. Не к прикосновению, а к боли в целом. Контраст обжигающих кончиков пальцев, ладони и пронзающие кожу иголки. Иногда чуть дергается. Чертова привычка, будто будет еще больнее, но этого никак не следует. Только лучше, только приятнее.

Навстречу, ближе. Хриплым дыханием и тихим стоном, ведь невозможно держать это в себе. Такой прекрасный вечер, ужин, душ; его взгляд, улыбка, прикосновение к лицу. Сопровождается красной нитью связи, желания, негласным соглашением. Не останавливайся. Сжимай сильнее, кусай.
Поддается каждому движению Себастьяна, позволяя себя лепить вновь. Создавать что-то новое. Направлять ход событий.
Зарывается пальцами в его короткие волосы; вновь отвечает на поцелуй, но как только сбивается дыхание, как только касаются там, ниже, не сдерживает и игриво кусает чужие губы. Короткий стон наслаждения, медленно толкается ему в руку.
Он довольный, крайне довольный и возбужденный, наваливается сверху, чувствует также и всё тело мужчины под собой. Его жар, каждый удар сердца, как разливается кровь по венам и артериям. Они уже будто слились и существуют в едином такте.
Пока еще не чувствует, но если бы мог - то предположил, что это начало зацикленной связи. Его личной, будто больное приятное помешательство, когда выворачивает все чувства наизнанку. Все кости и внутренности. Внутри восстает легион эмоций, чувств, множество нового и будоражащего. Возможно, оно и не новое. Просто забытое, нераскрытое, непозволительное ранее.
В прошлом было мерзко. Отвратительные моменты, вонзающиеся в голову. Множество метафор, возвращающие рывком назад.

Перед глазами темнеет, кажется - догнал ужас и страх. Но нет, как умело перехватывают чужие, на этот вечер ставшие родными, руки; будто издалека слышит свой же стон; вкус чужого тела, его же запах только усиливает эффект достижения нирваны здесь и сейчас.
Помогает себе вернуться обратно, ведь здесь приятнее. Нельзя утопать, не сейчас. Целует крепче губы, покусывает подбородок и шею, кончиком языка ощущает бьющуюся кровь под горящей кожей.
Музыка уходит на задний план. Обволакивает будто бы тишина или это только в голове у ирландца. А оно и не важно. Искрит. Фонит. Перед глазами вспышки, поверхностью себя ощущает чужое дыхание, сбивающееся от прикосновений в паху и рядом.

Поцелуями вниз, ловко стягивая нижнее белье, отбрасывая куда в сторону. Губы растягиваются в довольной улыбке: под ним мужчина, обнажен и прекрасен.

Давно знакомый сюжет, заведенный еще в Ирландии, приправленный наркотой и выпивкой, грязными апартаментами, слипшимися мыслями.
Давно знакомый сюжет, но как же это всё иначе.
Не то чтобы именно сейчас, а в принципе.
Иначе.
Будто другая жизнь, хотя по сути, изменились только декорации.

Очередное прикосновение губами к его телу, спускаясь ниже, создают разлом в другую вселенную. Как просто туда провалиться.

Кольцом обхватывает его плоть, плавно до основания. Следом ведет кончиком языка, обратно вверх. Губы в легкую улыбку, а мысли путаются еще больше, если они там вообще есть, скорее сбор всех знаний, которыми обладает, и в то же время - совершенно ничего.

Полностью до глотки, старательно, набирая темп. От чужого сбитого и шумного дыхания перехватывает что-то внутри, узлом ниже живота, ноющим чувством, которое хочется освободить.

Чувствовать. Как прекрасно чувствовать вновь и заходиться в мелкой дрожи. Подобно наркоману. Эйфория от вспышки ярких эмоций и наслаждение от самой эйфории. Эффекты накладываются друг на друга, смешиваются, впитываются, выходят с потом от жара. Уже не остановиться. Просто поддаваться и на утро надеяться, что его не приняли за конченного безумца.

+1

30

Не больно или терпимо, судя по небрежному тону и движению головы, которым Оливер отмахивается от этой темы, и это меня прекрасно устраивает. Она есть в прошлом, но не сейчас, сейчас только лучшее за этот вечер, да и неизвестно, за сколько времени.

Оливер коротко трется о мою ладонь, я успеваю бегло почувствовать, но не успеваю взять в руку и ощупать.
Прежде, чем я успел задаться вопросами (что нравится Оливеру? А чего наоборот следует избегать?) и медленно, чтобы не спугнуть, двинуться дальше - он распластался на мне сверху, с короткой довольной улыбкой, от которой тает сердце, такая она вдруг открытая, мимолетно-искренняя в теплой полутьме. Не размышляя о возможной реакции, просто делать то, что тебе нравится. Получается, мы это вполне можем друг с другом.  Ответы наполняют мои легкие резким совместным вздохом.

Мне много что нравится. Мне нравится, что Оливер завалил меня на спину в сосредоточенном молчании. Эти несколько секунд, когда он переводит дух, настолько весомый и бархатный, пронзают меня острым удовольствием. Даже есть в них что-то мрачное и зловещее, как апофеоз стильности. Как подведенные глаза, тембр голоса, неторопливая, взвешенная манера говорить. Кого может оставить равнодушным проявление незнакомой, манящей личности, и в такой момент тоже? Он ненадолго прижал меня своим гладким увесистым телом,  о которое хочется потереться, и я ерзаю по простыне, не удерживая довольного стона.
Эта новизна и раскованность в ощущених – оттого ли, что неизвестно, чего ожидать? Оттого ли, что ситуация сквозит риском, которым пропитан Оливер. Как будто тревожное внутреннее зарево под кожей в янтарном свете ночника – это я на секунду открываю глаза.
И время дробится на секунды света, темноты, влажных губ, щершавого подбородка, скользнувшего по нижнему ребру. Плыть по волнам удачи, остро надеясь на то, что наш корабль придет в гавань.
Выбираясь из трусов, я издаю смущенное неуместное междометие, на манер «Ах, ну как же?» или «Да что это?»
В фоновой музыке очень кстати прорывается какой-то настойчивый, несколько самодовольный, женский голос и, я надеюсь, заглушает эти бесстыдные интонации.
Мои сексуальные знакомства частенько начинались с минета. Но брал на себя эту инициативу именно я.  Может быть, тому есть глубокие психологические причины вроде неуверенности в своей сексуальной неотразимости или желания сделать так, чтобы партнер никуда не делся (мне встречались трепетные личности, которые любят играть в сексуальную ролевую игру «сбежавшая невеста»).
Когда кто-то обхватывает влажным жаром твой член и втягивает щеки, создавая отрицательное давление, можно только вцепиться зубами себе в руку, чтобы не заорать и не разбудить домовладельца с его револьвером, а то здесь и так хватает всего на взводе.
Я никуда не денусь, обещаю.
Оливер, ты...
Я хочу сказать, ты лучше всех, ты делаешь это божественно, но все мое внимание гораздо ниже, и я не могу собраться с мыслями и воспользоваться своим языком для такой примитивной штуки, как речь и, вспоминаю я несказанно вовремя, ему ведь есть лучшее применение.
Я протягиваю руку вниз и кладу ладонь на гладкое округлое плечо.
- Всё! Я так сейчас кончу, - предупреждаю я, в этой ситуации на краю найдя наконец слова.
Я-то например глотаю без проблем. Но... у меня-то большой, и я понимаю, что всем этим давиться – развлечение на любителя.
- Не хочешь сравнять счет?

+1

31

Как оголенный нерв. Реагирует на каждый вздох со стороны, на любое движение, мелкую дрожь в чужом_желанном теле и как нагревается воздух кругом. Когда оказываешься на ком-то в таком вот положении, с занятым ртом, то мысли куда-то улетают совершенно. Также улетно для сознания оказаться под кем-то, к слову. Но оба варианта довольно интересны Оливеру, который может исполнять любую роль. Любовь приказ, господи. Себастьян оказывается прекрасных любовником. Его прикосновения и вздохи пронизывают до самой души.

Когда действительно это нравится - не приходится больше скрываться. Скрывать себя за кофтами, масками, ненужными словами или настолько же многозначительным молчанием, создавая видимость очень умной, задумчивой и таинственной личности или же просто глупого человека. Так или иначе - мыслительный процесс не дает раскрываться обеим сторонам.
Что до такой обжигающей близости, то всё вспышкой теряет смысл. Взбирается до небес удовольствие, остается на всех этажах эйфории, со стонами ощущая всем телом сильные ощущения. Мощные эмоции, которые срывают.
Срывают все.
До первой сигареты, должно быть. Но пока есть возможность - надо наполняться, обжигаться как можно сильнее, тонуть и задыхаться. Чтобы чувствовать боль и наслаждение, чтобы чувствовать себя живым. Чтобы всё вокруг разом потеряло смысл.

С пристрастием проводит пальцами по его торсу, по рельефу мышц, накрывая вздымающуюся грудную клетку. С его словами отстраняется, улыбается от пьянящего удовольствия.
Зачем кем-то притворяться_казаться, если здесь просто ведешь к получению удовлетворения партнера и себя.
Кто знает, повторится ли это еще хоть раз? Сможет ли он ощутить то же? Так надо сделать всё как можно лучше, как можно глубже ощутить.

Слова Себастьяна бьют по ушам, очень приятно и констрастно. Отстраняется, губами ведет по телу, выше к шее. Хочется укусить сильнее, вновь это непреодолимое желание, но ограничивается лишь коротким засосами, чтобы не сильно было заметно. Не каждый готов подставлять своё тело для отметин, ведь кому-то на работу такую, важную очень, где все считают, что ты женат только на своей должности.

Низ живота приятно ноет, оттягивает, но как-то подгонять весь процесс не хочется.
- Сравнять счет? - шепотом в его губы, заглядывает в глаза. До жути приятно наблюдать за человеком в такие моменты, - хотелось бы... очень так, - делает короткую паузу, изучает его взгляд, блеск в глазах от тусклого света, - ощутить тебя в себе, - его щеки давно уже раскраснелись. Он давно будто смущенный и развязный, только без алкоголя в крови. Последнее не мешает быть опьяненным. Он может звучать пошло, но... вновь можно повторить, что тут без притворств, без подбираний слов.

Есть те, кто предпочитает делать всё молча, как пойдет. Иногда выходит неловко, быстро, как-то совершенно сумбурно. Сколько еще раз стоит повторить внутри, будто это звучит голос со стороны, что в этот раз всё идет довольно не так, как всегда и очень даже хорошо? Много, много раз, чтобы можно было поверить, а не проснуться с неловким стояком в разгар всего действия и понять, что всё было чудным таким сном.

Как же безумно нравится. Всё. Всё очень нравится. Мгновение притяжения, ощущение горячего тела под собой, обжигающего лицо дыхания и, без сомнений, готовности действовать дальше.
Так плавно перейти от одного взгляда к кровати, на эту ночь ставшей полноправно общей.

В каком-то подвешенном ожидании вновь целует, кусает чужие губы. Нравится, чтобы до боли, своей или чужой - уже не важно. Сливается в одно, как смешивается краска ночи с уходящим за горизонт солнцем. Хочется запускать руки в его волосы, сжимать пряди, целовать крепче.
Так или иначе - всё ещё совершенно не знает чего ожидать от Себастьяна, как быть вдруг что. . . Неизвестность манит, притягивает мощнейшим магнитом, заставляя игриво поддразнивать стонами, прикосновениями ниже живота и чуть толкаясь.

+1

32

Он обольстителен, как мех и запах дыма -
Твой голос – бархат, желчь и мёд, незримый
Моим желаньям шелковый аркан.
Кто знает, ты расчетлив или пьян,
Как я, прикосновением единым?

- Хотелось бы... очень так...
Я уже раньше заметил, что у Оливера колдовской голос. Низкий, с хрипотцой, с многозначительными обертонами. Неторопливый, и обольстительно сбивчивый. Сейчас, мягко слетая с его губ, его слова трогают мои губы, словно перышко, нежнее поцелуя, так недосказанно, что заставляют хотеть больше.
Охваченные этим зудом желания, мы целуемся, нам все мало, он сжимает пальцами мои виски, удерживает мою голову, как чашу, и мы никак не напьемся.
Только отрываемся друг от друга и облизываем искусанные, пульсирующие губы. Возбуждение достигло крайнего предела.
Почувствовать в себе?
- Ах, Оливер. Я думаю – раз ты с ним только что такое выделывал, - взглядываю я вниз, – ты знаешь,чего хочешь. Если...
Вообще, «если» в этой ситуации как-то не  подходит, никакого «если», больно будет точно.
- Если ты передумаешь, - продолжаю я, - скажи словами, не надо локтем под ребра.
С Джонни, таким же приятно-плотным и горячим, бывало так. Ему случалось переоценить свои силы, а потом одуматься, и в таких случаях мне на долю доставался не только взрыв ругательств, но и более болезненные знаки джонниного возмущения. Зато теперь у меня нервы стальные.

- Я постараюсь медленно.
Хотя мне не терпится, аж в ушах гудит.
И я свешиваюсь с кровати, протягиваю руку и роюсь в кармане пиджака, который со свойственной мной аккуратностью сбросил в кучу одежды на кресле. Как бы ни было у меня с отношениями, я всегда таскаю с собой пару презервативов своего размера XXL, как символ свободы. Пусть вся моя сексуальная жизнь ограничивалась пределами строго одной спальни, мне важно знать, что в приципе я могу делать что угодно и когда угодно.
Такой я оптимист. Или такой предусмотрительный.
Я периодически доставал их и придирчиво осматривал целостность упаковки. Не далее как в прошлый вторник я повторил этот ритуал и заменил поношенные в кармане на новенькие. Предохранение – это то, о чем я помню даже в мертвецки пьяном виде.
- Смазка есть?
Есть, хорошо.

Тело не врет. Во всяком случае, мужское тело выражает свои потребности просто и понятно.
Я лизнул плечо и прижался сзади. Как это хорошо – чувствовать, что человеку нравится, что его заводит. Кожа Оливера в полумраке золотистая, на ней чуть выступил пот, мы оба в испарине. Он очень гладкий, весь литой, плавные линии, мышцы выступают не резко. Караваджо был бы от него без ума, он любил рисовать таких крепких, белокожих, атласных пареньков, выступающих из окружающей темноты.Оливер не на картине, его мужественность не скрыта драпировками. Член стоит крепко, в ожидании, но его я пока не трогаю. Я провел раскрытой ладонью по гладкой груди, задел сосок, никакого пирсинга, слава богу, нежная отзывчивая незащищенная кожа. Неприличное место у мужчины, такое, как бы, уязвимое, и все по-разному реагируют, кому-то нравится, кому-то нет, женщины в этом месте более предсказуемы. Провожу пальцем, с силой, заставляю затвердеть. Еще? Да, могу еще.

При мои размерах у меня хорошо с навыками невербального убеждения, и похуже с разговорами во время секса, потому что девять дюймов не засунешь просто так вскользь среди непринужденной эротической беседы. Нужна выдержка и целеустремленность.
«Не отвлекайся на разговоры, другое у тебя лучше получается», как когда-то говорил Джонни.

Но кому-то нужны слова, чтобы почувствовать себя вместе, а не в тысяче километров от того, кто дышит вам за ухо. Кому-то нужно узнать звук голоса, чтобы не провалиться в беззвучное прошлое. Возможно, Оливеру тоже, и когда я думаю об этом, я чувствую нежность, я шепчу ему в волосы что-то вроде «Все будет хорошо. Ты мой».
Я смазываю его там, сзади, пристраиваюсь, хватаю воздух. Протягиваю руку вперед, обхватываю пальцами член Оливера, начина ему дрочить. Они извивается во моих объятьях, подаваясь назад,  у него вырываются такие упоенные стоны, что впору кончить только от них.
Он стал закидывать руку назад и  нетерпеливо оглядываться, возбужденно дыша. Я поднажал, прижимая его к себе левой рукой поперек груди и продолжая  ритмично двигать правой. Он приглушенно выругался: больно. Я вцепился зубами ему в плечо и замер, чтобы он привык.
- Ну, давай.
Прижал я ладонь к низу живота, надавливая на мышцы, заставляя рефлекторно раскрыться.
Задыхаюсь, уткнувшись Оливеру в затылок, и не могу сдержать стон.
Можно качнуться, сделать движение на пробу, услышать осторожный вздох.
Плыть по волнам удачи, попутно воспринимая то, что должно нравиться ему – тому, кто ведет мой корабль в  гавань.

+1

33

Присутствие Себастьяна в спальне, в том числе и жизни, поднимало не только давление в сосудах, температуру кругом, но и ощущение жизни до отметки "здесь все-таки не так херово". Сакраменто вдруг начало нравится, небо над ним приобрело красно-багровый оттенок. Самый любимый оттенок ночного города, в котором отражается ярость людского желания светиться так, чтобы было видно со спутника. Или пролетащей мимо ракеты.

Оливеру тоже хотелось светиться, даже если не кожей - то хотя бы чувствовать, что светится всё внутри. От возбуждения и страсти, от неизменного желания продолжать. Беспокойство Себастьяна только разогревало к нему интерес, узнать ближе и глубже. Хотелось смотреть ему в глаза, изучать что же там творится в голове, увидеть мысли, почувствовать это... Эти эмоции.
Каждый жест мужчины сопровождался дрожью в пальцах, табунами мурашек по спине, прикусыванием губ.

Обнимает крепко, прижимает к себе. Нравится этот напор, как сжимает плечо и не позволяет отстранятся. Этого и не хочется, но такая тень собственничества_желания быть ближе непрерывно льстило. Это чувство быть под крепким телом и чувствуя защиту вместе с моментом неизвестности_интриги, только придавало больше красных оттенков собственному небу Меркьюри.
Небу перед его глазами. Небу, которое переливалось красками крови от его же личного свечения.

Как писал один автор, хорошо зафиксированный мужчина очень покладист в любви. В сексе, в общем-то, тоже. Сколько раз возвращается во время близкого контакта с кем-то в воспоминания о стране с зелеными холмами. Только зеленых холмов в такие моменты очень мало, больше - приближение момента удара. Боли. Разрыва ткани. Хриплого вскрика. Были неприятные ощущения, но здесь не было дела до удовлетворения себя. Надо было заработать, а пелена из-за наркотиков помогала эти моменты переживать.

Обжигает изнутри, заставляет дернуться от фантомного ощущения боли. Что-то невнятное сказать. Иногда это происходило совершенно внезапно, неосознанно.
Таким образом любые воспоминания об Ирландии заканчиваются эротическими историями, которые несут в себе не особо романтичный и будоражащий характер.

Хочется произнести Себастьяну "говори со мной" и добавить тихое "прошу", но мужчина опережает и щекочет кожу за ухом словами. Заставляет замереть с чуть откинутой головой, приоткрытым ртом, в удовольствии и благодарности.
Выгибается, сильнее, навстречу, вновь теряя связь с происходящим в реальном времени. Запахи смешиваются с воспоминаниями, картинки перед глазами теперь расплывчатые пятна. Но вообще - очень приятно. Улетно приятно. До хриплых стонов, пересохших губ, всё такой же дрожи в пальцах, старательно сжимающих ткань под собой.

Под настойчивыми прикосновениями Себастьяна прогибается, раздвигая ноги сильнее, поддаваясь его словам, которые возвращают в эту комнату, в его объятия.
Лишь на мгновения перестает ощущать что-то постороннее. Никак не отделаться от этих ощущений. Они пробуждаются, когда появляется нечто схожее с ними.
Но и было то, что. . .
Сакраменто уже давно не было таким чудным. И эта квартира не была столь хорошей, ведь дело, собственно, даже не в ней, дело в том, что происходит между двумя здесь и сейчас.
Здесь
и
сейчас.

Внутри ураган и бушующий шторм, терпение улетучивается, выходит вместе с потом от жары и возбуждения.
Догадывается, что будет больно поначалу, сразу это понял, как только взял в рот и ощутил размеры, но его мало что может остановить. Он чувствует в этом и наслаждение, умеет его находить и впитывать. Тем более со стонами Себастьяна на ухо всякий дискомфорт оказывается несущественным.
Его прикосновение к соскам заставило вздрогнуть от наплыва возбуждения. Да, ему нравилось это. Успевал почувствовать себя совершенно беспомощным и размякшим в чужих руках. С трудом удерживает себя на согнутых локтях, дергается от собственного смеха_резкого выдыхания. От того, как здорово. От того, насколько Себастьян уже чувствует Оливера, будто они компланарны и всё в этом духе.

Готовность на пределе, терпение истощено и вывернуто наизнанку. Со стоном, смешанным с глухим выкриком в прижатую к лицу ткань, он чувствует Себастьяна еще сильнее. Еще глубже. Густой туман перед глазами, окутывает с силой, сжимая. Выгибается сильнее, как бы приглашая. Как бы говоря, что можно не осторожничать. Говорить вслух нет сил, буквы сливаются во невнятные звуки, выходя резкими выдохами. Остается научиться передавать мысли ментальным путем.

Пальцами ищет его тело, его руку. Чтобы схватить, ощутить. Зацепиться за реальность, которая так настойчиво вновь покидает сознание, унося в потоках наслаждения в чужие комнаты, к чужим голосам, чтобы содрагаться еще и от страха. От той же боли, остротой пробуждающейся в уродливых шрамах на теле.

говори со мной, - хочется ему сказать, но что-то из себя вытянуть кажется сверх сил; остается ощущать его телом, в подсознании двигаться на запах и шумные выдохи, неповторимые когда-либо кем-либо еще. Ставшие предельно родными и желанными.

+1

34

- Оливер, - зову я его, как будто мы несемся в потоке сверкающей лавы, который смывает ночной город, словно это не Сакраменто, а Помпеи. Как будто это последнее мгновение, а потом мы обратимся в наполненные пеплом пустоты, в гипсовые статуи, чье объятие длится даже в  тихом зале музея.
Секунды словно растягиваются, вмещая больше, чем обычное время - пытаясь вместить что-то, что от наших обычных впечатлений качественно отличается. Некое иное знание и понимание.
Сейчас, на грани,  я чувствую, нам видно дальше и шире – как будто в секунды высшего удовольствия человек и обретает свой истинный масштаб, расширяясь, словно летящая во вселенной туманность, проникая собой все бытие. В высшей сосредоточенности, на пике блаженства, обретая плотность сверхновой.
И мимолетное знание, что удовольствие – то, ради чего создано наше тело.
Бывает, что в такие минуты в большей степени становишься собой.
Особенно, когда твои чувства остры и не приглушены ни одним промиллем алкоголя.
Я слышу дыхание, приглушенные стоны, возбуждение, страх, чувствую наше общее одержимое стремление вперед, наслаждение, пролетающее через наши тела, словно поезд через прерии.
Мне только и остается, что звать его по имени, хотя я так никого не звал, но сейчас нет другого выбора, ведь все другие слова языка не выдержали этой температуры плавления, и осталось только имя, вместе с ним.

Мы незаметно перевернулись так, что я накрываю Оливера собой. Я кусаю его соленое плечо. Он стискивает пальцы, направляя мою руку. Схватив ртом воздух, дергается подо мной – подземный толчок перед извержением вулкана. Все слова расплавились и вытекли лавой. Одно важно – сильнее все почувствовать и никогда не забыть.
А потом нет ничего, мы остаемся на несколько секунд, все еще сплавленные, мокрые, и только дышим, чувствуя, как дыхание постепенно успокаивается.
Не знаю, в эту мы реальность вернулись, или уже в какую-то другую.
Я аккуратно подаюсь назад. Оливер чуть сдвигается, так что я высвобождаю из-под него руку. Я открываю глаза, в них бьет свет, который казался таким тусклым. Снова прищуриваюсь, вглядываюсь в гладкое плечо, вижу, кажется, следы укуса.
- Я не очень тебя? – спрашиваю я виновато.
Ведь зубы свои я мог держать и при себе.

Протягиваю руку к коробке с бумажными салфетками и избавляюсь от презерватива. Движение привычное, как будто я уже с месяц здесь ночую. Недавно я оглядывался в этой спальне с особой внимательностью, порожденной необычностью ситуации, и запомнил, что где.  Коробка с платочками - совсем как в приемной психотерапевта. Странно, при всем своем воображении я не мог бы представить себе Оливера плачущим. Хотя, казалось бы, для гОтов это любимое занятие. Но Оливер определенно не так прост. Как ко мне пришла эта уверенность? Несмотря на существование известного библейского метафорического обозначения секса, я не думаю, что человека можно познать именно таким образом. Половым путем. Загадок у Оливера не убавилось - но они словно придвинулись, стали ближе ко мне.  Неизбежнее, словно темнота окружающей ночи.

+1

35

Время теряет свой счет, как и смысл. Не имеет значения, сколько секунд прошло, когда ты движешься будто в другой вселенной, по совершенно иному течению. Здесь существует лишь удовольствие, скрашенное болью, и еще больше наслаждения. Контрасты играют с разумом, вытягивая короткие и протяжные стоны, чуть громче, закусывая губу.
Бомбандировкой.
Прикосновениями, укусами.
Выгибается, тянется руками назад, притягивает к себе.
Целует. И вновь лицом в простыню_смятую черную ткань под ним; влажную, впитывая крохотный, но такой яркий, кусок многолетней истории жизни. Осколки чувств и ощущений разбрасываются по всей комнате, вонзаясь в стены, застревая в потолке, навсегда оставаясь в матраце.

Быть как можно ближе. Не физически, но мыслями и сознанием. Пьяным, ускользающим в потоке мыслей и эмоций, которые сносят волной. Ему всегда ближе вода. Умиротворяющая, разбивающаяся о скалы, не знающая милосердия и жалости.
Волнами накрывает, подобно цунами сносит всё на своём пути.
На лице улыбка наслаждения, боли, злорадства прошлому, ведь он туда больше не вернется. Вероятно, наивно, но с другой стороны — хватит. Хватит уже жить прошлыми годами.
Как просто ощущать освобождение в эти моменты. Во время последнего толчка. С протяжным стоном, с жаром по всему телу, с моментальным уходом всех сил, которые переполняли уже минуту назад. Силы просачиваются через ладони в кровать, на которую падаешь и плевать, что вот-вот на неё кончил. Волна накрыла с головой, заставила удариться о скалы;
разбиться;
уйти на дно, почувствовать спиной песок и так ясно увидеть ночное небо через толщу воды. Там. Крайне далеко. Примерно так ощущалась реальность — недосягаемой.

- Не беспокойся об этом, - голос тихий и хриплый. Наверное, таким же он выговаривал имя мужчины, но так сложно быть в чем-то уверенным, — это было… безумно. Потирает запястья своих рук. Следы от собственных укусов. Проводит кончиками пальцев по плечам и теперь ощущает небольшой зуд и боль, но это только усиливает момент наслаждения.

Безумно круто, безумно улётно, просто безумно во всех хороших смыслах, которые только есть. Оливер не мастер комплиментов, обычно придерживающийся позиции молчать по поводу того, как прошла ночь, каков был секс. Просто рад, что смог получить свою дозу эмоций. Сложно выбить какой-то день на первый план, сделать постоянным хорошим воспоминанием, но просто сегодня_уже почти вчера это было интересным знакомством, чудным вечером и будто всё настолько… складно, что немного нереально.

- Надеюсь, ты не решил, что тебе надо будет уйти при первой возможности? - вроде, интересуется, а вроде и звучит так равнодушно, всё ещё пытаясь совладать со сбившимся дыханием, жаром.

Как бы обычно секс на одну ночь к этому обязывает — до первого луча солнца собираешься и валишь. Понятия не имеет, что бы сделал Меркьюри на месте гостя, так как обычно он приводит к себе на одну ночь и те сами пропадают куда-то утром. Наверное, как-то смущаются звуком телевизора снизу и громыханием посуды. А потом Макс их сверяет взглядом, чуть испепеляет и далее - Оливер не знает куда деваются его кавалеры на одну ночь.

Изможденный страстью поворачивается на спину, чувствует липкое спиной, но как-то исправить это положение пока нет ни сил, ни желания.
Прикосновения. Быть еще чуть ближе. Как это сентиментально, должно быть, но в этом — его зона комфорта сейчас. Какой смысл себе в подобном отказывать, боясь показаться слишком… или не слишком, но все же, будто бы слабым.
Откровенно, искренне.
Тянет на себя, поощряя лечь рядом на большой кровати.
Краткий поцелуй и улыбка на лице. Понятия не умеет, что нравится Себастьяну: поговорить, покурить или лечь спать. Сигареты Оливера явно подождут до утра, а так он готов на всё. Даже почти согласен на продолжение.

+1

36

- Надеюсь, ты не решил, что тебе надо будет уйти при первой возможности?

Оливер все еще громко дышит. Когда он говорит вот так, чуть  задыхаясь,  я замираю и  обращаюсь в слух, приберегая эти слова для будущих мокрых снов. Только затем до меня доходит смысл сказанного.

Я обхватываю его плотное запястье, можно нащупать вмятины. Он вцепился зубами себе в руку, потому что не хотел кричать. Меня это почему-то радует, мне нравится, когда все остается между нами, и ни один децибел эмоций не распыляется. Я жадный.
Но сегодня на меня свалилось нечаянное богатство, несоизмеримое ни с чем, испытанным в Сакраменто. И моя непонятная жажда, кажется, утолена. Ведь не вспоминаешь о жажде, когда тонешь в толще воды, в городской реке -  просто вдыхаешь воду полной грудью и забываешься, под мерцанием фонарей, переливающимся на поверхности, или отблеском на потолке фар проехавшей машины... Я хватаю воздух полной грудью и пробуждаюсь, еще не погрузившись в сон.
- Я никуда не уйду, - отвечаю я.

Я завис, как в невесомости, подступающем сне, звуках дыхания, и не против провести в этом пространстве еще пару миллионов лет, как доисторическое насекомое, которое застыло в куске золотистой смолы. Золотистый свет лампы заливает кровать, но я только щурюсь.
Оливер приобнимает меня, и я снова чувствую положение своего тела в пространстве.
Поцелуй сразу после секса  - это как-то трогательно сейчас, когда не чувствуешь, на каком ты вообще свете. Он возвращает из нирваны маленького посмертия на этот свет, вот я, рядом с Оливером, и он улыбается. Просто от удовольствия. Глядя ему в лицо, безмятежное и довольное, нельзя не улыбнуться в ответ. Потому что мы вместе, и вот наконец те секунды, когда все идет так, как надо. Ничто, даже воспоминания, не ранит, и высокоградусная анестезия не требуется.
Оливер смотрит мне в глаза, просто смотрит, никуда не торопясь. Может быть, он тоже слишком устал, чтобы даже моргать, и дает мне рассмотреть свои слипшиеся ресницы. Но даже широко открытые глаза его все равно непроницаемы, будто у зверя, или другого какого существа нечеловеческой природы, с сознанием слишком иным для полного понимания. В его взгляде все равно задержались частицы теней, и осторожное приглашение – а может, немолкнущий зов, который, наверное, и не осознается, и давно забыт, а звучит и звучит сам по себе, как включенный когда-то на некой глухой частоте сигнал бедствия. Надо оказаться очень близко, чтобы его услышать. Мы лежим рядом и чувствуем дыхание друг друга – Оливер повернул ко мне голову, я, вытянувшись вдоль него, подперся рукой и смотрю ему в  лицо.
Еще двадцать лет назад психологи экспериментально подтвердили: чтобы влюбиться в человека, надо смотреть ему в  глаза в течение четырех минут.
Можно даже до этого быть совершенно не знакомыми.
Оливер щурится, сонно улыбаясь и подкладывая руку под голову. Я обнимаю его покрепче и прижимаюсь щекой к его локтю.
Что настигнет нас раньше – это загадочное чувство или сон?

*
Даже ночь закрывает глаза –
черный свой бересклет –
словно есть куда спрятаться.
Без брони мы, без панциря,
и замерзла на склонах лоза.

Сколько зим, сколько лет?
Виноградники канут в былое,
обрастем, как деревья, корою
годовых обручальных колец,
оболочкой остывших планет.

Сколько зим, сколько лет
до нужды не сломать, а построить?

* * *

Сквозь утренний сон прорываются неприятные, назойливые звуки. Не открывая глаза, я вскакиваю с кровати, высовываю голову в дверь и ору:
- Александра! Имей совесть, сделай потише!
И тут я понимаю, что звук телевизора доносится не из соседней комнаты, а с нижнего этажа; что у меня не болит голова; и наконец, где я нахожусь.
Я тихо прикрываю дверь, возвращаюсь в постель и пытаюсь сделать вид, как будто ничего не случилось.
Но Оливер озадаченно поднимает бровь.
- Извини, - говорю. – Спросонья не сообразил, где я.

Отредактировано Sebastian Underwood (2015-07-29 06:33:40)

+1

37

Медленное погружение в сон. Будто вновь прямиком на дно океана, все мысли расплываются, но взгляд цепляется за Себастьяна. Тянется ближе к тумбочке у кровати, к стене за ней, выключает свет. Всё продумано, всё удобно.
Себастьян заверяет, что не уйдет и Оливер ему верит. Потому что обнимает крепко, прижимает к себе, делится своим сердцебиением. Наконец тепло и можно засыпать не одному. Уже завтра захочется укрыться холодным одеялом, развалиться в позе звезды и никого не подпускать уже и к дому, никого не слышать и не видеть, потому что общения сполна за последние дни.

Если бы это была картина, то... наверное, звездная ночь Ван Гога. Как он её видит. Как чувствует. Яркие разводы, густые мазки, неясные звезды и, самое главное, часть себя в произведении. Ты часть всего этого, тонешь, задыхаешься. Грудная клетка разрывается и сжимается одновременно, неизбежно несет к миру сновидений.
Кто знает, может, в этот раз хоть более спокойных?

Просыпался один или два раза от собственного же вздрагивания. В темноте видел спящего Себастьяна и это успокаивало. Было комфортно и от этого же как-то не по себе, но старался не зацикливаться сейчас на том, о чем еще успеет настрадаться. Закрывает глаза и спит дальше, изредка что-то бормоча себе под нос, выговаривая имена из прошлого. Самый пик был со словами "Герберт, извини", а потом тишина. Может быть, рваный вздох. Но без криков и всхлипов - научился не плакать.
- Ты баба, что ли, чтобы нюни распускать, мелочь? - говорил вышеупомянутый Герберт и вновь замахивался, рассекал ремнем воздух и оставлял ярко-красные полосы на бледной коже мальчика.

* * *

Из сна вырывает чужой голос. На этот раз не его собственный, не чей-то в голове, а реальный и откуда-то над ухом. Открывает глаза, трет их тыльной стороной ладони и тут же пальцами убирает спутанные волосы назад. Себастьян кому-то что-то крикнул, возможно, через сон, а может ему... показалось?
Оливер был слишком сонным, чтобы здраво соображать, но через время понял что к чему.
- Это Макс проснулся, - две попытки начать фразу, чуть прочистить горло и сказать уже более внятно, а то после сна так сложно внятно произнести вообще что-либо, - к этому... привыкаешь, - расплывается в улыбке, но не от своих слов, а что проснулся рядом с этим мужчиной; потягивается, вытягивая руки над собой к стене, зевая и кидая взгляд к зашторенным окнам. Свет настойчиво пробивается через щели меж тканями, уже слышно стремительное движение автомобилей и выкрики самых нетерпеливых.

Медленно поднимается с кровати, свешивает ноги. Размять шею, спину. Легкая боль, но довольно приятная. Привычная. Сам уже начинает как-то отстранятся от возможности прикоснуться к телу Себастьяна. На утро всё настолько иначе, что самому же странно, не по себе.
Натягивает нижнее белье, по пути к выходу из комнаты надевает скинутую майку, останавливается в дверном проеме, - на завтрак выбор не большой, но ты спускайся. Я вас познакомлю... и чай-кофе точной найдется, - улыбается, покидает второй этаж. Для него это обычно. Он не любит долгие подъемы, да и решил, что, возможно, Себастьяну нужно время для себя.

Внизу Макс уже матерится на кофеварку, кажется, что-то падает на пол, но не разбивается. Оливер улыбается еще шире, вспоминая прошлую ночь и предвкушая новый день, а также реакцию отца. Только надо, чтобы никто не узнал, что они отец и сын.
- И тебя с добрым утром, - голос вернулся в норму, звучит ясно и даже звонко, - сильно не расходись, у нас гости.
И тут выражение лица Уолша меняется, он застывает с кружкой кофе в одной руке и тулкой в другой, прервав переливание кофе из одного сосуда в другой: он понимает, что было ночью в комнате этажом выше.
- Даже знать ничего не хочу, - не дожевав бутерброд, невнятно бросает мужчина и тут же возвращается к своему делу.
- Не будь засранцем, - всё такой же довольный, будто кот, объевшийся сметаны, Оливер подходит к барной стойке, служащей столом и перегородкой кухни и гостиной с прихожей. Ставит на неё локти и подпирает собственный подбородок ладонями. Остатки сна еще не покинули тело и хочется быть ближе к горизонтальному положению, как минимум, ближе к полу.

Макс, как всегда, в рубашке недельной давности, неряшливо заправленной в штаны и с прической "в моём мире укладку и расческу еще не изобрели". После сна он сам немного помятый, а учитывая сдивнутые брови - разбудили его звонком с работы.
- Что-то интересное намечается? - облизывает губы, следит за каждым быстрым движением отца, пытающимся собраться и не опоздать, хотя это совершенно на него не похоже. Он мог опоздать и на час и на два. Значит, случилось точно что-то интересное.
- Четвертое убийство с похожим почерком... четвертое, блять, понимаешь? - говорит себе под нос с долей восторга, отпивает кофе, обжигается, ругается, - а вообще с чего я тебе говорю это? - и тут он посреди кухни застывает, весь такой очень мятый и недовольный, секунду назад бормочущий что-то себе под нос, и глядящий куда-то в сторону лестницы.
Оливер вполне мог предположить, что Макс увидел спускающегося Себастьяна, но сам Меркьюри решил не поворачиваться: следить за выражением лица Уолша куда интереснее.
Макс смотрит на Себастьяна, Себастьян смотрит на Макса, Макс смотрит на Оливера, Оливер смотрит на Макса, Макс смотрит на Себастьяна и потом, кажется, Себастьян смотрит на затылок Оливера.
Это, конечно, очень захватывающе, но надо это прерывать.
- Макс, это Себастьян... Себастьян, знакомься, это Макс и он тут живет, - всё ещё не поворачивается, глядит на отца. И это веселит. Оливер в одном нижнем белье и тонкой майке, а Макс в смущении и замешательстве.
- П-приятно познакомиться, - неловкость довольно забавна, а Меркьюри только в радость. Единственное, опять-таки, никто не должен знать, что они в родстве. Вроде и не похожи внешне. Макс явно будет пошире, чем Оливер. А схожи они, разве что, ушами. Да и то спорно. Может быть носами, глазами. Предпочитали никогда это дело не выяснять.

Детектив начинает шевелиться, делать вид, что собирается очень-очень быстро, опять что-то бормочет под нос, говорит Оливеру, что ему нужна будет его помощь и днем надо быть в участке.
- Без проблем, - заинтересовавшись, откликается Оливер и задумчиво ухмыляется: чем он может помочь, если дело связано с убийствами с одинаковым почерком? Любопытно. Кровопролития не совсем профиль Меркьюри (о подробностях его криминальной жизни Макс знает не много), но вдруг будет что-то интересное...

- Что будешь? Чай, кофе? - обращается уже к Себастьяну, проникая на саму территорию кухни, чтобы приготовить бодрящий напиток и хоть что-то закинуть в себя, утолить голод.

+1

38

Оливер, как нелюбитель обниматься по утрам, выскальзывает из кровати, садится на край, вне досягаемости. Небрежно проводит ладонью по шее, дает мне полюбоваться растрепанным затылком и ярко очерченным оранжевым лучом солнца пушком на плече.
И шрамами на спине, которые справа у поясницы складываются в...
Он встает, подцепляет на ходу майку с кресла, и выходит из комнаты плавно и бесшумно.
Он уходит раньше, чем я успеваю его рассмотреть хорошенько; раньше, чем контакт успевает приесться. Это редкая находка, в которую хочется вцепиться и не отпускать, что невозможно по определению.
И я в свою очередь вскакиваю на ноги.
В ванной обнаруживается пара зубных щеток в нераспечатанной упаковке – это говорит о том, что к Оливеру иногда захаживают ночевать, и он заботится о гигиене.
Приведя себя в порядок, я одеваюсь как настоящий Дон-Жуан из анекдота – быстро.
И успеваю вниз как раз, чтобы Оливер представил меня своему спешно собирающемуся сожителю.
- Очень приятно. - Макс не пытается вложить в формулу знакомства хоть сколько-нибудь сердечности.
- Взаимно, - чуть кланяюсь я издали.
Никаких рукопожатий.
Макс, похоже, как ночевал в кресле, так встал и собрался на работу. Его вид внушает сострадание человеку, который знает, то такое похмелье. А кто может пойти на работу в таком виде? Интересное поле для размышлений. Если бы я был хоть немного больше похож на Шерлока Холмса... Ну, кем он может быть? А что если он коммерсант? Перепродает всякую фигню с большой прибылью, и  на вырученные деньги снимает себе дворец, где складирует товар? Это многое бы объясняло.
Когда появился хоть какой-то ответ на вопрос, который зудел на заднем плане сознания, настроение у меня повысилось.
Тем более, что Макс не стал предъявлять мне высокопарных обвинений в духе «Ты спишь с моим... племянником (или как это называют в подобных случаях?), и при этом смеешь поминать какую-то Александру!».
Может быть, Макс даже не услышал про Александру. Может быть, он вообще хреново слышит, и поэтому делает телевизор так громко.
«Say good-bye to Alexandra leaving, say good-bye to Alexandra lost,» - начинает навязчиво играть у меня в голове песня Леонарда Коэна.
Александра ведь должна была уехать... – вдруг осознаю я. И даже, - понимаю я, пока в голове у меня встают на место числа и даты, - она улетела в Лондон неделю назад. А я с ней даже не попрощался. Или попрощался, но ни хрена об этом не помню. Однако, все это осталось в прошлой жизни, вместе с алкоголем.

Ночью мы с Оливером общались на ощупь. И сейчас я, в сущности, впервые получаю возможность разглядеть его без его многослойных темных одеяний.
В майке и трусах он выглядит как-то особенно раздетым. Не так, как другие люди.
Беззащитным, что ли. Хрупким. И в то же время гладким, закругленным. Притягательно напоминающим прошлую ночь.
Словно ходить вот так – огромное исключение, которое он сейчас сделал из своих каких-то загадочных соображений.
Его движения неторопливы и точны. Когда он непринужденно опирается локтями о стол и переступает одной ногой через другую, скрещивая щиколотки, он со страшной силой излучает непристойные фантазии.
Я держусь на расстоянии и пожираю его взглядом.
Он с саркастической улыбкой глядит на Макса.
На лице у Макса читается загадочная гамма чувств.
Оливер эдак смотрит на нас, с садистской искоркой в глазах.
И я это все волен интерпретировать как угодно. А воображение у меня с утра, да еще на трезвую голову, работает отлично.
«Как старший брат» - это немножко унылая маскировка, и она сейчас не выглядит правдоподобной. Я бы на их месте лучше выставил Макса в качестве папочки. Но может, они вертикальный инцест на дух не переносят даже в виде фантазии. Или действительно, дядя и племянник...
Итак, Оливер живет у него в квартире за его счет, водит мужиков периодически, а Макс готов терпеть что угодно, только бы Оливер был на глазах, ходил по кухне неодетым и возможно, допускал иногда до своего небольшого ладного тела.
Я тебя понимаю, ох как я тебя понимаю, дружище.
А что, такой сценарий мне нравится больше, чем отрывочные подозрения, что возникали ночью, когда Оливер ворочался и бормотал во сне.
Во всяком случае, он явно чувствует себя свободно при Максе. Да может, Макс отличный парень, и не так плох, особенно если привыкнуть.

В утреннем свете у  кожи Оливера золотистый оттенок. Как будт он летом вылезал на плоскую крышу и жарился на солнце нагишом, вслушиваясь в доносящийся с улиц городской шум, как в звуки прибоя.
Шрамы на плечах, открытых майкой – бледнее. На предплечье – сизые, красноватые, более свежие.

Интуиция, больше не приглушаемая спиртным, напоминает мне, что я выдумал душещипательную историю отношений этой парочки, чтобы   успокоить свою  душу, и придуманная идиллия ровно такая кривая и предосудительная, чтобы казаться достаточно правдоподобной. Я интуицию игнорирую, пока могу. Но все-таки вслушиваюсь в их отрывистую беседу, они договариваются встретиться на работе у Макса, который работает... опа, в полиции.
Это звучит успокаивающе. Мне-то казалось, что в этом месте витает запах криминала. И что он окружает Оливера, как шлейф аромата духов «Клима».  Что-то неуместное и тревожащее чувствуется в атмосфере. В ночи разнородные предметы, которыми завалена квартира, выглядели, как декорации спектакля. А дневной свет придает им нелепую, преувеличенную реальность. Но не мое это дело, выяснять, что это такое, и для чего.
В воздухе висит запах американского кофе, целлофановой упаковки и каких-то смутных химикалиев. Я рассеянно дышу, стараясь разглядеть Оливера целиком, с каждым его небрежным, но точным движением, и каждым сантиметром открытой кожи.
Стремясь вместить все это, мой взгляд, наверное, выглядит расфокусированным.

- Чай, пожалуйста, если не трудно, - отвечаю я, словно свалившись с луны.

+1

39

Макс проходит к креслу, поднимает с него свою кобуру, цепляет за ремень и между тем украдкой наблюдает за мужчиной, который ночевал сегодня в комнате Оливера. Он был крайне удивлен подобным кадром, потому что... ну потому. Выглядит собранным, не любитель клубов и беспредельных тусовок, на которых его сын чаще всего цеплял новых парней; каких-то приводил домой, но чаще они, опустив взгляд, сбегали за входную дверь. Кто-то пытался познакомиться с Максом, но второй умел держаться так холодно и пренебрежительно, что те тоже предпочитали отчалить.
Мутным взглядом осматривает мужчину с ног до головы, поджимает губы и что-то думает себе усиленно, как всегда - детективная фишка. Это как раз был именно тот взгляд сыщика, а потом будто бы выстрел в сторону Оливера. Отец молчит, но Меркьюри чувствует на себе его опаски, поэтому поворачивается всем корпусом, чтобы развеять сомнения.

- Хватит, Макс, твои угодья в безопасности, он не будет нас обворовывать, - и как бы между словами: "отключи папаню, я взрослый и делаю что хочу, мы предохранялись, можешь идти, тебя ждут".
- Мы с тобой еще поговорим, - он не против, что его якобы_опасения озвучили, поэтому просто показывает указательным пальцем на Оливера, бросает ему фразу и проходит мимо Себастьяна к выходу. Тот смотрит на Оливера.
Ну как так. Боже. Почему.
Примерно такие (вышеуказанные) мысли были в голове у Макса, а на лице хитрое подозрение, попытка найти зрительный контакт с новым знакомым и показать, что с ним игры плохи. Не удалось как следует, поэтому еще часа три он будет вспоминать эту странную встречу на первом этаже своей квартиры, хотя надо было бы сосредоточиться на деле.

Дверь захлопывается, оставляя всех в тишине. Оливер уже готовит чай чудесному редактору, скрасившему эту ночь.
- Выбор у нас небольшой, хотя обычно я мог бы похвастаться тебе выпадающими из ящика упаковками заварного чая, - осталась смесь зеленого и черного, так что, просто надеется, что не особо принципиально какой именно чай это будет. Да и спросонья разве начнешь разбираться вообще что к чему?
Рядом в кружке заваривает себе такой же чай. У окна с мутными стеклами под лампой стоят горшки с травами по типу тимьяна и мяты; с последнего срывает листочки и крошит в кружку, после заливает кипятком.
Приятный аромат обволакивает, кончики пальцев теперь будут пахнуть так еще, как минимум, час. Подносит руки к носу, будто затягивается и замирает, прикрыв глаза. Ему слишком нравится этот запах. До головокружения. До глупой улыбки на лице. До потери связи с реальностью на несколько секунд.

- Извини, я не спросил... с мятой нормально? Мало ли... аллергия, - возвращаясь в реальность, резко оборачиваясь к Себастьяну; но чего спрашивать уже? Думается, если бы Себастьян был против - он бы сказал.
Наконец Оливер цепляется за взгляд мужчины и замечает что-то особенное. Не такое, какое было вчера при знакомстве или ближе к ночи в ресторанчике, не такой взгляд, каким он на него смотрел сквозь густую тьму.
Заспанный, может быть, чуть удивленный или просто озадаченный поведением Макса. Оливеру нравилось наблюдать за мужчиной, наблюдать за микромимикой, как дергаются брови.

- В общем. Это был Макс, уже не спящий, хотя лучше бы спал. На самом деле с ним весело жить. Берет не очень много за жилплощадь. Нас общая знакомая свела, поэтому мы с ним довольно быстро сдружились, как говорится. Тем более выбор квартир был небольшой, а он только со своей пассией расстался... в раз пятнадцатый, вроде. Был вообще вне этой вселенной, поэтому не особо задумывался о том, кто у него будет жить, главное, что я пиво таскаю часто ему, - самая привычная отмазка на подобные случаи про знакомство с Максом, а остальное - чистая правда. Они действительно просто хорошо дружат, несмотря на суровый взгляд детектива и пистолет за поясом.

- Ты выкрикивал некую Александру во сне... Почти во сне, - жестом предлагает сесть на высокий стул перед потертой барной стойкой, сам садится напротив и пододвигает большую белую кружку (на ней еще чуть потертое изображение ярко-красных цветов мака) с чаем, - я бы предложил поесть, но лучше будет сходить куда-нибудь позавтракать, в холодильнике только пиво, - между делом, оправдывая положение дел, - так вот... тебе приходилось жить с кем-то шумным и особенно шумным по утрам?

Они вновь сидят друг на против друга и Оливер смотрит Себастьяну в глаза. Руки опущены к кружке чая, охватывая её пальцами и обжигаясь с каждой секундой. Но ему нравится эта боль, до закусывания внутренней стороны губы.
И боль не так важна, как Себастьян напротив.

+2

40

Новое утро в новом месте, где все непривычно. Солнце, бьющее в восточное окно, затачивает углы столов и коробок, окружает растения в горшках тонким белым ореолом. Теперь, когда я проснулся в незнакомом месте, я чувствую, что действительно сошел с накатанной колеи. Даже так – я чувствую себя, словно лыжник, который отстегнул крепления и прыгнул вбок, в глубокий снег. Двигаться трудно, но я могу идти в любую сторону. Странные мысли, я никогда не бывал в северном лесу, а уж в Сакраменто снега не бывает даже в феврале. Разве что всплыл сейчас на поверхность сознания один из снов, которые я видел сегодняшней, насыщенной событиями, ночью.

- А какой чай обычно выпадает у тебя из ящика?
Мне интересно, Оливер знаток и ценитель, или просто любит разнообразие?

Оливер тянется к подоконнику, вдруг срывает немного зелени, растущей в горшке, и, нюхая ее, улыбается, словно это ирландская роза. Ресницы замедленно опускаются, приподнимается уголок рта. Кажется, я видел это выражение вчера, на несколько секунд.

Растроганно наблюдая за Оливером, я не сразу замечаю, что он бросает мне это в чашку.
- С мятой? – очнулся я. - Не знаю, никогда не пробовал. Но аллергией не страдаю.
Я пробую чай - на вкус похоже, как будто в нем разболтали немного зубной пасты, но пил я и не такое.

Информацию о Максе я, разумеется, наматываю на ус. Но в ней слишком мало материала для эротических фантазий, и я пока не готов распрощаться со своей версией.

Я Александру не звал, я кричал ей выключить телевизор, -  улыбаюсь я. - Александра это сестра Имса, моего бывшего парня. Она прожила в его квартире около года – нет ничего более постоянного, чем временное. Да она и не торопилась искать себе отдельное жилье – они с братом очень близки. Она не особенно шумная, скорее внезапная. Включает телевизор под настроение – бывает, и в семь утра, перед рабочей сменой. Я считаю, что утром, когда проснешься, самое оно – немного тишины, чтобы хоть сообразить, на каком ты свете. Но Александра, очевидно, ориентируется быстрее. Она ведь в полиции работает. Но вместе с тем, она веселая, у нее всегда полно идей, и с ней можно болтать часами. Александра на днях улетела в свой родной Лондон. И очень удачно это сложилось... Ты, Оливер, кстати, тоже говорил во сне. Но что, я не разобрал.

Чай успел слегка остыть, и теперь мята придает ему тонкий, едва уловимый аромат болота. Я отмечаю это, как дегустратор, и глотаю, разглядывая цветущие на чашке маки. Аллергии у меня действительно нет, пробовать новое - моя всепобеждающая слабость.
Я уже знаю, как стал бы рекламировать такой брэнд, если бы ко мне заявились его производители. Все-таки, работа в рекламе смазывает ориентиры. К своим личным предпочтениям начинаешь относиться отстраненно. Тем более, если уже есть привычка замечать во всем что-то хорошее, чтобы украсить себе жизнь. Может быть, мне придется от нее отказаться, слишком трудно ее поддерживать без алкоголя. Казалось бы, всего лишь отсутствие в крови какого-то не нужного для жизни химического вещества, а насколько оно меняет жизнь. Начинают бесить сущие мелочи. Вообще-то, самый простой способ с этим справиться – выхватить банку пива из холодильника и осушить ее в несколько долгих глотков. Тогда солнечный свет перестанет резать глаза своей ясностью, детали сгладятся...
И тут, с огромной ностальгией припоминая это благословенное состояние, я осознаю, что накануне в офисе уже точно так же мечтал о нем, рвался домой, в нирвану, и потому ушел из офиса не поздно, планируя поработать в субботу. И дела, которые я отложил на сегодня, за меня никто не сделает. Поэтому я не смогу сегодня утром надолго зависнуть в гостеприимном доме Оливера.

- Сходить куда-нибудь позавтракать – отличная идея.
Завтрак с беконом, яичницей и тостами, доступный в любой местной забегаловке - это то, что примиряет меня с американской кухней.
Я улыбаюсь Оливеру.

И мы выходим в солнечный свет.

Отредактировано Sebastian Underwood (2015-08-13 18:49:31)

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Solitude anonymous