Вверх Вниз
+14°C дождь
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
Лисса. Мелисса Райдер. Имя мягко фонтанирующее звуками...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » hey you


hey you

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://s8.uploads.ru/rRhij.gifhttp://s8.uploads.ru/sIY50.gif
HEY YOU
Charlotte Ribalta and Oliver Mercury
задворки этого мира, около 20 марта 2015, почти что ночь
Разве для жгучей приязни нужна причина?

Отредактировано Charlotte Ribalta (2015-03-28 19:08:31)

+1

2

http://s8.uploads.ru/w5gPp.gif

I was down for the count
I was down I was out
And I had lost it all
'Cause I was scared, I was torn
And I took to the night
I'd given in to the fight
And I slipped further down
I felt like I had drowned


Пьяно. Душно. Тошнотворно. И выпитое с желчью просится наружу. Еды в желудке нет. Кому она нужна, когда есть пара десятков сотен, с помощью которых можно зацепиться за всю дрянь, что придумали люди для удовлетворения своей пустоты в голове и сердце? От них помутняется рассудок и дрянной мир не кажется таким паршивым, как раньше. Это ли не счастье, впасть в забытье? Губительное, каждый раз продолжающееся все дольше, так что однажды ты просто останешься в нем с остекленелым взглядом в потолок. Вполне справедливо обменять деньги, что вырваны в последний момент из рук господина, на свою погибель. Шавка дохнет без хозяина. Единственное, что она вправе выбирать, так это как сдохнуть. И в этом верх великодушия.
Она сбрасывает чьи-то чужие руки со своих бедер и смазывает свое имя с его губ, проведя по ним дрожащими пальцами. В заволоченном мутной пеленой опьянения взгляде ему было адресовано нечто неплохое по своей идее. Может, нежная улыбка глазами или ласковое прощание. Но ее губы ломаются в кривую линию и от осознания провальности этой попытки горько. Сморщив нос, зло толкает его в грудь и неуверенно направляется к выходу. Здесь с нее достаточно. Нужно убираться, пока не стошнило, пока не заставили оплатить счет, грубо прижимая бедрами к стене. Когда ты не владеешь собой, тобой запросто овладевает кто-то другой, кто еще несколько часов назад обещал безвозмездно свести тебя в яму беспамятства.
Навалившись всем телом на дверь, буквально вырывается на улицу и, как ударной волной, обдувается сильным потоком холодного воздуха. Ноги подкашиваются и буквально роняют ее, но Шарлотта успевает повиснуть на массивной ручке двери и прокатывается пятками ботинок по асфальту. Ядовито посмеивается над собственной неуклюжестью и поднимается, прильнув к двери бара, упирается лбом в холодный метал и тяжело дышит.
-Хватила лишнего?-осведомляется кто-то за спиной с ложным участием, но не получает ответа. Его слова вообще долетают до нее смутно, как сквозь толщу воды. Чтобы услышать- нужно приложить усилие, чтобы ответить-потребуется вдвойне, а каждая капля сил в ее теле, что готово свернуться в позу эмбриона здесь, на земле, дорога, как средство к существованию. Потратишь на чужака-можешь не получить отдачи, зато никогда не прогадаешь, если оставишь их на собственную борьбу. Чарли усвоила множество уроков за прожитые годы. Один из них был самым важным, таким пафосным и очевидным, что раскрывался в полной мере только при самых дерьмовых обстоятельствах. Ты, сука, никому не нужна, так что иди и вырывай все из чужих рук зубами. Свою душонку из лап смерти в том числе. А ощущения она испытывала и вправду, будто собиралась умирать. Этот вечер окрашивался в тошнотворный оттенок "слишком". Слишком пьяно. Слишком холодно. Слишком разбито.
-А ты похожа на ту певичку, что устали трахать дяденьки с большими деньгами и маленькими членами,-ржет не уходящий за спиной. Он тоже пьян, а, может, даже под кайфом. Но почему-то он не вешается на засаленную дверь и не летит вниз в своем сознании. Наверное, этим днем он просто был недостаточно сломлен. А с нее хватило сполна. Когда-нибудь они поменяются ролями, Чарли уверена. Несмотря ни на что, она остается неисправимой оптимисткой. И когда говорят, что это качество врожденное-врут. Оптимизм воспитывается, как и умение громко хохотать. Потом и болью.
Поэтому встает на ноги тверже, и, пошатываясь, разворачивается к нему лицом. Встряхивает головой, чтобы волосы убрались назад и откидывает ее чуть назад, задирая нос. Из-под густых наращенных ресниц на парня падает взгляд прищуренных глаз, губы искажает надменная улыбочка.
-А это я и есть,-с презрением бросает, как можно членораздельнее, и идет вперед, задевая его плечом. Горделивая осанка и прежний свет в глазах. Все это рушится, как только придурок остается позади. Злость иногда сильнее всего на свете. Ненависть, жажда месте идут с ней вряд. Кто сказал, что нет ничего сильнее любви, видимо не подыхал, а потом вмиг не возрождался из пепла жгучей искрой.

Я знала, я знала характер твой!
Все рушилось, гибло... хоть вой, хоть реви!
И нужен был шанс, последний, любой!
А ненависть может гореть порой
Даже сильней любви!

И она покрывается мурашками, с макушки головы, волосы на которой свалялись, спутались в гнездо, до кончиков пальцев на ногах. Холод пробирается вглубь тела, за кожу, за кости, туда, где когда-то бежала по широким сосудам горячая кровь, а теперь стоит лед. На продувном ветре легко выветрить ту дурь из головы, что внесена в нее алкоголем. Вместе с его теплом, разумеется.
Мимо проносятся машины, оставляя после себя только иллюзию недавнего присутствия и выхлопные газы. Вокруг все светится от проклятого яркого света рекламы, уличных фонарей и вывесок, давит на глаза и хочется закутаться во что-то широкое и плотное (например в мешок для трупов), но на ней только тонкая майка, которая оголит грудь, если ее натянуть на голову. Даже потеряв рассудок можно понять, что это нахрен никому не надо. Особенно, когда с регулярностью то одна, то другая тачка останавливается у бордюра, и ее водитель, смело улыбаясь, задает давно знакомый ей вопрос "сколько?". Она давно уже определила, сколько. За что, как и когда, вплоть до центов после запятой. Жила только по этому прайсу и была абсолютно счастлива в своей иллюзорной свободе, в отличие от подзаборных шлюх, которым никто ничего не гарантировал. У нее же для этого были райдер и контракт. Когда-то.
Когда-то она лелеяла мечту взлететь так высоко, чтобы разрыв с продюсерами не мог обеспечить ее падение на жесткий асфальт. Позже стала отчаиваться, перестала верить, и оказалась в западне, откуда не было иного выхода, как тот, последствия которого она терпит сейчас.
В проулке у шумного клуба останавливается, прильнув спиной к кирпичной стене. Черный вход атакует немало народу. Есть ли тут парадный вход вообще? Но никто не обращает на Чарли внимания. Здесь творились вещи и похуже, кого она может колыхать? Воздух спертый, хоть и должен быть свежим, почти что густой, пропитанный дымом сигарет, травы, парами алкоголя и вонью потных тел. Она хочет вновь окунуться в это, нырнуть с тяжелой головой и не приходить в себя до утра, но чувствует, будто чужая на этом празднике губительной жизни.
Она ищет глазами среди людей кого-то, кого никогда не найдет. Только отчаявшись, Шарлотта вообще станет искать людей. Людей с наркотой-только на грани сумасшествия. Она видит силуэт, странный, чудной и думает, что не прогадает, если спросит травы с него. Не отпуская руки со стены, идет по ней до парня, медленно передвигая ноги, мусоля в голове две мысли: что, если он не продает? лучше бы меня стошнило.
-Хэй,-зовет, морщится, опускает взгляд, вновь поднимает и мотается на месте, как дерево, у которого закреплены лишь корни, что помогают выстоять в ураган. Странно, как ноги вообще ее еще держат?
-Мне нужно что-нибудь. У тебя есть...что-нибудь для меня?-голос дрожит и ногти с дорогим алым маникюром царапают кирпичи. А ведь планировалось, что после этой ночи ей станет лучше.

Отредактировано Charlotte Ribalta (2015-04-10 23:57:17)

+1

3

I wasn’t born with a silver spoon
that was then but I got one now
this ritual will kill me soon
hey mom and dad be proud
wednesday night they sweep the street
with my record they play for keeps
- - - -
Уже чертов конец месяца, а Оливер до сих пор отказывается следить за течением времени и всё также шатается по краю города, усаживаясь в метро, мча куда-то в соседний штат, утопая в мировой суете и обходя самые подозрительные бары, страдая и закатывая глаза от нескончаемой головной боли.
Удобно, когда у тебя внезапно находится множество знакомых, к которым можно обратиться, за которых можно ухватиться и на которых можно отлично повлиять, да еще и найти возможность достать легких денег.
- Это новое, сможешь толкнуть? - спрашивает парень явно моложе Оливера и усмехается, на что второй многозначительно молчит, смеряя взглядом протянутый пакет. Медленно поднимает взгляд на мальчишку и вскидывает брови: ты смеешься?
- Ты меня слишком мало знаешь, малой, - поджимает губы и язвительно улыбается; совершенно непроизвольно оказывает не самое приятное впечатление, но при этом пацан затыкается, еще раз для вида усмехается и отходит в сторону, поправляя свои слишком объемные штаны и натягивая сверху не менее объемную кофту. Эта странная мода бедных улиц города: парни как в палатках, девушки будто двумя лентами обтянуты.
- Эта бурда со спайсом? Или какое дерьмо ты туда еще намешал? - парнишке не понравилась эта осведомленность тем, чем именно торгуют под видом новой торкающей качественной травы. Что ж, молчание лишь подтверждает предположение Оливера, вызывает улыбку.
Главное, чтобы на него потом не показали пальцем, - если выкурить много, начнется жуткий период в жизни с выносящими галлюцинациями и сегодня Меркьюри был готов подвергнуть этому город, - ответственность ляжет слишком большая.

Поезд несет от одной станции к другой, минуя самые тихие районы города, подбираясь к самому пеклу: богатые детки, отчаянные девушки и еще больше денег, огней, громкой музыки и паленого бухла, а последние только усиливают эффект, только подогревают интерес к чему-то пагубному, тянущему на дно.
Люди всегда к этому тянулись, поэтому и Оливер под шумок запихнул в карман джинсов мелкий пакетик, желая испробовать этот стремный и крайне подозрительный кайф. Возможно, он выйдет в окно и даже этого не поймет. Отделается переломом или его будут соскребать, если он вдруг решится забраться на крышу повыше. Так или иначе, эффект от этого дерьма был не таким уж предсказуемым, скорее, буйным и доставляющим не мало хлопот.

Вагон почти пустой, лишь несколько серых типичных лиц, которые Оливер старается не сверлить взглядом. Он тупо глядит впереди себя сквозь стену поезда. В руках перебирает ключи от дома знакомой девушки, попросившей присмотреть за котом и разрешив воспользоваться лабораторией для наркотических веществ: таблетки для студентов и что-то потяжелее для любителей повеселиться в клубах с яркими вспышками в собственном сознании.
Оливер не мог упустить такого шанса, тем более что надо было решить пару сделок вне Сакраменто. Никто не против, никто не ищет, а если что - всегда есть с собой включенный мобильник.

Первым делом - заглянуть в самые злачные места, а под утро уже можно забраться в дальний угол города, чтобы отдаться долгому, хоть и не самому спокойному сну. В последнее время крыша едет, таблетки закончились, а жить хочется всё меньше. Мысли накручиваются новым узлом, сдавливая виски и выдавливая глаза, заставляя биться опухшее сердце с больным глухим стуком, а горло разрываться от новых застревающих острых камней. В ушах бывает неприятный шум, в голове посторонние мысли и еще больше странных преследующих существ в самых темных переулках сознания.
Это только в голове.
Это только кажется.
От этого можно избавиться, но не сейчас.
Как всегда находится то, что заставляет остаться здесь, зацепиться за жизнь живую, хоть и такую неимоверно неприятную, с которой приходится справляться и давать каждый раз отпор. Будто бы только и делаешь, что выживаешь, а когда перестаешь задумывать о всяческом тлене - то не все так ужасно.

Останавливается возле одного из клубов - второй пункт назначения по плану, до следующего еще минут десять ходьбы, а на том и закончить можно будет, если не разберут раньше. Компания из трех парней и одной дамочки таки сорвались, со слегка не трезвом виде решили отовариться 'для себя и друзей', так что Оливер даже накинул процентов пятнадцать на цену: тем было всё равно. Они хотели кайфа - они его получат, да и еще и кое что сверху, за доплату, скажем так. Вообще повезет, если не в гробу очнутся.
Меркьюри оттягивает рукава кофты, хотя для неё вполне еще очень тепло на улице, но ему надо, чтобы было уютно в этом чертовом месте среди мусора, испачканных стен и разбитых людей. Их взгляды пусты, будто за пеленой. Пальцы не способны что-либо делать, кроме как достать смятую купюру из разных мест своей одежды_сумок и взять взамен 'что-то совершенно новое'. Ноги передвигают на автомате, будто бы запрограммированные протезы.
- Мне нужно что-нибудь, - поворачивается на тихий, но глубокий женский голос, тут же встречается с её не вполне трезвым видом (далеко не трезвым видом), - у тебя есть... что-нибудь для меня? - она еле держится. Оливер обычно таким не продавал, никто обычно таким не продавал - они, скорее, согнуться, а потом и копы рыть начнут - им не нужны вшивые разносчики гадости на улицах по ночам.

Оливеру знакомы очень многие лица и даже сейчас он не потерян в своей памяти - узнает черты лица, растрепанные волосы. Её взгляд затуманен, глаза чуть прикрыты, а руки отчаянно пытаются уцепиться за стену, чтобы не дать всему телу упасть. Меркьюри даже не делает попыток, чтобы быть готовым подхватить девушку вдруг что, лишь усмехается: очередной клиент, упавший с небес, пришедший не к продвинутым толкателям (коим Оливер иногда являлся, правда), а к какому-то клубу, где ошиваются слишком странные личности.
- Для всех что-нибудь найдется, - правый уголок губ дергается вверх, Оливер выдыхает и засовывает руки во всепоглощающие карманы объемной чёрной кофты, - но если хочешь откинуть коньки, то обратись к кому-то другому, - подобным образом поступают не редко и не из-за переживания за 'клиентов', а именно за свой товар, личную сохранность и репутацию дури, которую производят; чем меньше смертей - тем лучше. Девушка явно не намерена отступать, явно не намерена загибаться сегодня, хотя последнее под знаком вопроса для Оливера.
- Я знаю тебя, - типичная фраза для знаменитых людей, или, поправочка, бывше_знаменитых людей. Шарлотта, если таки точно не изменяет память, - бля, ты чертовски отчаянная, - протягивает дозу, хотя тут хватило бы и половины, чтобы дух вышел из тела и потом шагнул в какое-нибудь открытое окно на пятнадцатом этаже.
- Только давай не здесь, - переминается с ноги на ногу, оглядывается по сторонам - выработанная привычка всех продающих, главное - чтобы не те люди не спалили фараонам, - загибай копыта где-нибудь у другого бара, окей?

+1

4

http://sh.uploads.ru/4iyo2.gif

Тебя не трогают уже чужие слезы и боль,
Тебе не надо ничего, ты занят только собой.
Твоя задача необычна, но до боли проста,
В максимально сжатый срок уничтожить себя.


Безумие. Оно витает здесь повсюду, покрывая все и вся желтоватой дымкой, но никто его не замечает. Оно заволакивает все своими сетями, делает звонкий смех истеричным, взгляд шальным, пускает, как наркотик, по венам злобу. Это похоже на сцену фильма, где в итоге дружеская компания превращается в сборище хищников, готовых растерзать друг друга в клочья зубами. Чарли словно заглядывает в параллельный мир, где безумие царствует. Видит и эту дымку, и мимолетом захватывает картины последствий. Страх перед аменцией держит ее за горло крепкой холодной хваткой, и она даже не пытается сопротивляться. Это бессмысленно: бороться с нематериальным врагом, неизведанным и мощным, порабощающим всех в этом мире страданий. Она готова даже покориться, но исковерканная душонка проходит мимо круга его интересов, пока есть еще что-то живое и трепыхающееся рядом. Клубящийся желтый пар с тонким шипением тянется к шумным компаниям у дверей, которые с восторгом предвкушают новую вмазку. Они ждут прилива энергии, ощущение окрыленности и счастья, бурлящей фантазии, но этого не будет. Ни тут же, ни через полчаса, ни через день. Вскоре их глаза станут воспалёнными, а руки задрожат, желая выплеснуть кипящую в жилах агрессию. А потом наступит разбитость. Безумие превращает даже кайф в ломку.
Ей определенно хотелось другого. Хотелось подпитки, какой-то жизни, чтобы дотянуть свою лямку до утра. Но этот слишком болтливый надменный дилер точно не может дать ей то, что нужно. Его выбор ограничивается новой дурью, которую нужно кинуть в толпу на пробу-удел посыльных. Шарлотта не подопытный кролик. Она до сих пор держит в спутанных волосах корону, а в сердце презрение ко всему миру. Шатается, растекается по холодной стене. Что, если корона грохнется на заблеванный асфальт и разобьется вдребезги? Она и бровью не поведет. Самолюбие, самоуверенность и нескончаемая ненависть к тем, кто пресек ее путь в шаге от победы теплиться не в стразах, а в почерневшем сердце. Капля экстази-все, что ей нужно сейчас, чтобы наутро, под струями ледяного душа, стуча ровными жемчужно-белыми зубами от холода, смаргивая капли с наращенных ресниц, решить, как напомнить гадкому миру о себе.
Зачем она штурмует эту грязную высоту с таким упорством? Шарлотта знает, что там никогда ты не сможешь быть несокрушимым. Добившись чего-то ты зубами должен зацепиться за это место, чтобы руками продолжать вырывать нечто большее. Шарлотта не знает, хочет ли этого до конца, но просто не умеет жить по-другому. Все ее существование было повязано на достижении славы и успеха, и сейчас, когда годы расцвета ее свежести и красоты минуют, она просто не может себе позволить распылиться на что-то другое. Потому что непременно не распылится, а развеется. Раньше, чем планировала, когда четко приказывала в своем завещании кремировать разлагающееся, некогда прекрасное тело.
Она принимает из его пальцев с короткими под самое мясо, черными ногтями прозрачный пакетик и протягивает смятую в ладони купюру. Деньги улетают в трубу в этот вечер без счета, как это было каждый раз выхода примадонны в мир. И вроде бы нужно остановиться, посчитать небольшие циферки на зеленых бумажках и прикинуть, как она станет выживать с их остатком, но ограничивать себя это привычка, а привычки вырабатываются только со временем. Привыкать не думать о деньгах, правда, она научилась довольно скоро.
Его наставления Шарлотта пытается пропустить мимо ушей. Пытается, но на выходе получается плохо скрываемое раздражение, как будто она уже приняла нечто психотропное. Если бы в ее венах трепыхалось больше сил, она бы наверняка сорвалась и наорала на оборванца, но в состоянии, когда она с трудом силилась не разлепить пальцы, чтобы не уронить пакетик с травой, гнев приходилось проглатывать. Его дело отдать товар и получить деньги. То, что с ней будет всегда ложилось на плечи самой девушки. Всегда. Скольким бы мужчинам она не принадлежала, сколько бы райдеров не подписывала. Не меняется это и сейчас. И если вдруг, совсем случайно, сделав затяжку, она решит испустить дух прямо здесь, собрав вокруг себя толпу слетевшихся, как мухи, журналистов, копов и врачей, вряд ли оборванец может ей помешать.
Она не поднимает на него затуманенного взгляда, не произносит ни слова, а просто разворачивается, отрываясь от стены, и медленно передвигает ногами прочь от этого клуба. Он успел осточертеть ей, как символ собственного бессилия и бессмысленно растраченного шанса на самоубийство у других. Ей противно от того, как неумело и грубо люди вытягивают из маленьких самокруток дурманящий дым. Ей видеться в этом изощрённый потенциал, как из простого повседневного действия можно разыграть целую драму непонятого гения , устремившего задумчивый взор вдаль. Как легко вскинуть руку тонкого запястья и соблазнительно обхватить край бумажки губами, и вот ты уже желанный объект с мутным от опьянения взглядом, в котором пойманный на крючок прочитает непременно что-то абсолютно загадочное. Чарли едко усмехается себе под нос, считая, что ее мысли уже бред и сжимается от предвкушения, что же тогда снизойдет до нее после ширки.
Она выходит из темноты почти, что на трассу и резко отшатывается назад, когда у самой обочины проносится чья-то машина. Ей кажется, что вихрь, оставленный консервной банкой, сметет ее, кажется, что свет слепит, и было бы в тысячу раз лучше, если бы все эти гребаные фонари разом погасли, и на город рухнула ночь. Она буквально зажата между этим узким проулком и необъятной асфальтной разлинованной дорогой и не может никуда податься. В голове глухим стуком отзывается замирающее сердцебиение, сухие губы треплет ветер и на задворках заглушенного сознания теплится мысль сделать этот последний шаг на бесконечно долгую трассу. Она забывается, забывает. В черном сердце сжимаются невыплаканные слезы и вроде бы нужно закурить, но пальцы слиплись на этом целлофане. Шарлотта забывает, что она примадонна. Чарли забывает, что не имеет права быть слабой. Чарли забывается и позволяет себе слабину, пошедшую трещиной по идеально вылизанному кривому зеркалу.
-Блядь,-с отвращением цедит она сквозь зубы и резко наклоняется вперед, как можно дальше, чтобы не испачкать блевотиной растрепанные волосы. Она вытирает тыльной стороной запястья рот и думает, что если бы из нее вышла вся грязь сейчас, бордюр бы залила иссиня-черная вязкая, как кровь, смердящая смесь, и что она была бы больше рада ей, чем банальным алкоголю и кислоте. Она жжет горло и хочется залить в него добрую порцию водки, чтобы окончательно выжечь свой «инструмент». Певицы должны беречь горло по понятным причинам. Примадонны должны беречь горло для того, чтобы делать глубокий минет. И если вы прочувствуете эту разницу, поймете, почему Чарли так жгуче хотелось поджечь свою глотку.
Она пятится к торцу того самого клуба, у которого купила смесь и вскрывает измусоленный в потных ладонях пакетик. В кармане ни курительной трубки, ни бумажки, ни зажигалки и даже спиченки. Ее багаж не объемней гардероба и нужно возвращаться в проулок, чтобы добыть хоть что-то или вовсе оставить эту затею. Шарлотта не хочет уходить, не сейчас. Там, в душной комнате гостиницы она останется один на один с собой в ноющей тишине. Она будет в агонии метаться в этой клетке, со всей злобы тянуть пряди волос, запуская в них пальцы, скулить, как подбитая собака. Она будет там забываться. А этого никак нельзя допустить.
Рывком отодрав свое тело, сворачивает в проулок в намерении идти до самого входа в клуб, но видит оборванца, уходящего  с точки, заложив свои худощавые руки с уродливыми пальцами в карманы вытянутой кофты. Резко перекрывает ему дорогу и вскидывает воспаленный взгляд. Она чувствует в этом оттенки безумия и с холодным страхом думает, что оно добралось и до нее. Но после, как-то странно и извращенно к ней спускается надежда. Если безумие удостоило меня чести знаться с ним, значит я не совсем потерянная, значит я еще жива.  И на краю радужки загорается слабенький фитиль.
-Послушай,-ей не хочется просить его о чем-то, особенно под этим недоумевающим взглядом, но больше она и придумать ничего не способна,-мне нужна помощь с этой травой, смесью, что ты дал. Есть чем поджечь, во что набить?
И это должно быть жалко, но разве станет для такого, как он в новинку видеть, как люди разбиваются у него на глазах?

Отредактировано Charlotte Ribalta (2015-04-10 23:59:09)

+1

5

ost: The Neighbourhood on repeat.

Грязно. Слишком грязно кругом, чтобы мыслить ясно. Давно не получалось выветривать свои мысли от сора, чтобы брать себя в руки. Давно разбит и уничтожен собственным бессилием изменить что-то к лучшему, потому что всё бессмысленно.
Кто бы что ни говорил, но не всё в наших руках. Как же многое зависит от Вааса, который бдит. Который нашел Оливера в самый подходящий момент для изменения личности в корни.
Хотя о какой личности может идти речь?
Забытый и забитый мальчишка, который должен был повзрослеть слишком рано, но ему забыли показать, что значит быть взрослым. Кто-то наверху просто забыл рассказать, как надо здраво мыслить и выживать подобно социальному животному, работающему и заводящему семью.
Нет, самое интересное оказалось здесь, внизу. Под плинтусом, еще ниже в трещинах и подвальных сырых помещениях, где ежишься от холода на куске поролона в попытках уснуть и думаешь, как бы быстрее всё это прошло. Не от тебя зависит. А от тех двух хуесосов, которые до безумия заинтересованы в использовании детский тел. Как только последние перестали быть полезными, то можно определить их в удобрение или в корм для свиней, а может быть пожарить к обеду?
Больные ублюдки.

Передергивает от того, как запах в переулке возвращает самые дерьмовые воспоминания и как все действия, выполняемые для забытья, ставят в эпицентр памяти, а кругом кружатся и вертятся картинки из прошлого, будто ты  в планетарии и наблюдаешь за всем широко закрытыми глазами.
Бежать и прятаться.
Обнять себя за плечи, ощутить как исхудал за эти дни, прижаться к такому же истощенному телу и не двигаться в этой жизни
никогда
больше
вообще.

Еще одна заблудшая душа, расколотая на множество частей, которая подползает и просит.
Меркьюри привык к такому рода вниманию, он сам бывает в таком положении слишком часто, чтобы что-то чувствовать по отношению к незнакомке.
Её взгляд куда-то постоянно уплывает, она еле стоит на ногах и трясущимися руками протягивает пакет. Она всё еще хочет получить то, зачем пришла, но ей нужна элементарная помощь.
Блять.
Замечает в ней что-то настолько знакомое, что Оливер отходит на шаг назад, смотрит по сторонам. Какая-то странная шумиха кругом, будто бы облава или это просто паранойя, которая решила вдруг посетить воспаленное сознание.

Из кармана достает визитницу, оттуда аккуратный сверток и спустя пару движений протягивает скрученный косяк с хорошенькой дозы уносящего вещества. Будет будто бы легко, а потом еще хуже. Еще отвтратнее от всего кругом и, главное, с е б я.
Куда уж больше?
Темнота и всё липкое. Кругом липкое тошнотворное всё.

- Зажимаешь муж зубами и затягиваешься, - поджигает конец, который разбавляет эту темноту крохотным тлеющим огоньком, и протягивает обратно.
- А теперь уходи, - волнуется?
Он сейчас вообще чувствует, как тело начинает вибрировать в непонятной панике. Чертовы приступы; голова чуть дергается, ирландец нервно сглатывает, двигает жевалками, стараясь не подавать виду, но на деле смотрится как наркоман со стажем, у которого ломка.

Где-то за углом шумиха, может быть вообще в соседнем переулке, а не здесь. Может, разборки мелких банд или их сошек, может, это вообще всё в голове у Оливера, но тот оборачивается и видит красно-синие огни на стене одного из домов. Кто-то сюда едет. Непрошенные гости, которые сделают эту хуевую жизнь еще более невыносимой.
- Уходи, - говорит чуть громче, хватает девушку на плечи и отводит куда-то дальше, еще дальше в лабиринты переулков, где меньше людей и меньше глаз. Оказалось, что они ближе к центру, ближе к оживленным проспектам, но люди здесь такие
равнодушеные, знаешь, что их будто бы действительно меньше. Им плевать, хоть ты лег на дороге перед ними. Переступят, пойдут дальше, через секунды три забудут, что вообще что-то было у них на пути. Все идут по головам, знаешь.
Плевать им на всех.
Разве такая жизнь тоже хорошая? Быть всегда будто на канате над пропастью, держать подбородок выше, взгляд направлен куда-то вдаль, мысли тоже не совсем тут, направлены не на канат, не на шаги. Любыми способами, боясь сорваться, но не страхуясь. Они странные, такие же безумные. Просто пока еще не разбитые.
Вот упадут, а мы разберем их души на кусочки. Потому что заслужили.
И они, и мы.

Оставляет девушку рядом с какой-то стеной, недалеко от закусочной и тусклого света фонаря, где людей меньше. Не решается вернутся, даже заглянуть за угол, чтобы проверить, нет ли хвоста. Слишком боится, чтобы взять себя в руки.
Еще и незнакомку в это втянул.
Зачем, спрашивается, зачем?!

- Дальше... найдешь дорогу, - не обратил внимание, затягивается ли она. На деле они прошли совсем немного, просто казалось, что уже на другом конце города.
Вот, недалеко клубы и бары.
К черту, заебала паранойя.
К черту эти странные силуэты на стене.
И голос в голове тоже к ебаному черту, потому что это сложно.

Надо бы затянуться.
Усаживается на бордюре, в нескольких шагах от незнакомой мадам. Знание одного её имени не делает её ближе, она всё еще просто черная тень, которая будет преследовать Оливера и напоминать, скольким людям он подарил кайф и приблизил к смерти.
Обхватывает голову руками, забирается в растрепанные грязные волосы, упирается лбом в поджатые колени.
Дыхание болью отражается в груди, сердце гудит и не хочет работать как надо.
Но успокоение соизволит посетить.
Он приходит в себя, если его не трогать.
И уже уходит на автопилоте, чтобы дальше от всего. Ближе опять туда, где надо распродать дозу. На автопилоте. Без понимания мира окружающего.

+1

6

[в архив]: игрок удален

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » hey you