vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » face it all together


face it all together

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://sh.uploads.ru/wDLqO.gif   http://sh.uploads.ru/EPKyo.gif

______________________________

Участники: Ginger and Bernadette Rickards

Время: once in autumn 2012

О флештайме:

I loved you in October
when you hid behind your hair
and rode your shadow
in the corners of the house

and in November you invaded
filling the air
above my bed with dreams
cries for some kind of help
on my inner ear

Отредактировано Bernadette Rickards (2015-05-04 17:53:45)

+1

2

Когда Джинджер просыпалась сегодня утром, она определенно не думала о том, какие новости принесет сегодняшний вечер. Когда наводила марафет и выбирала наряд - тоже. Когда завтракала в одиночестве и думала, составит ли Кимберли ей компанию на сегодняшней встрече или все же отправится на юбилей к бабушке за город с родителями и сестрой - тоже. В ее рыжеволосой головке вертелись совершенно безобидные мысли о том, куда лучше отправиться с друзьями, рассказать ли всем о новом бойфренде Джоди, написать ли брату, чьего скорого приезда она ожидала с особым трепетом, о недавнем своем участии в концерте юных исполнителей или же рассказать уже потом лично. Самые обычные мысли самого обычного среднестатистического подростка.
Где-то в районе двенадцати кудряха-таки присылает сообщение, в котором говорит, что все же поедет к бабушке и скорее всего вернется только завтра, а потому просит всем передать привет, а Патрику еще и пламенный поцелуй. Насчет Патрика она, конечно, шутит, но Джинджер все равно с ехидной улыбкой тут же строчит в ответ, что готова передать не один поцелуй, а целых три. «Зато в кои-то веки я не опоздаю из-за этой копуши.» У девушки было около двух свободных часов, которые она провела с книжкой в одной руке и кружкой горячего шоколада в другой. До сих пор ни что не предвещало плохих новостей.
Когда стрелки на часах приближались к половине второго, Джинджер уже была полностью собрана. Прихватив солнечные очки, она кидает последний взгляд на себя в зеркало и выходит на улицу. Осень радовала приятной погодой и придавала бодрости. Джинджер шла неспешно, наслаждаясь своей прогулкой и тем, что Ким не ворчит под ухом из-за того, что рыжая ее вечно торопит и не дает как следует собраться. На самом деле, девушка очень любила свою подругу, хотя временами была готова ее убить, но ведь так обычно и бывает у лучших друзей, разве нет?
Парк был прекрасным местом отдыха и открывал свои ворота для всех желающих. Здесь в тени больших деревьев можно было устроить пикник, прокатиться на лошади, посмотреть представление или просто посидеть на лавочке возле фонтана. Путь Джинджер лежал к самому сердцу парка, где должна была состояться встреча. Никакого особого повода не было, просто хорошее времяпровождение в веселой компании. Завидя друзей, девушка тут же подлетает к ним и обнимает, попутно передавая привет от Кимберли, а Патрику обещанные пламенные поцелуи в количестве трех штук.
Наверно человек, который постоянно чего-то боится, обязательно бы заподозрил неладное, поскольку все хорошее не может длиться слишком долго и обязательно случится нечто такое, что затянет его в пучину уныния. Но Джинджер не входила в число этих людей, а потому продолжала в кои-то веки радоваться жизни и не думать о чем-то печальном. Они с друзьями весело поиграли с фрисби, до отвала наелись мороженым, после чего засели в небольшом уличном кафе, делясь друг с другом последними сплетнями.
Когда время уже близилось к вечеру телефон рыжеволосой начал вибрировать, а на экране высветился незнакомый номер. По коду города она догадалась, что звонят из Нью-Йорка. Решив, что брат снова потерял телефон, она уже было приготовилась отчитать его в своей излюбленной шуточной манере, но голос, звучавший по ту сторону, заставил девушку резко напрячься. Она слушала монотонный говор мужчины и ничего не понимала. Ее мозг отказывался воспринимать то, что до нее пытались донести. Она несколько раз переспрашивала, но все это не имело никакого смысла. Потому что все равно ничего бы не изменило. Руки начинают дрожать, в носу предательски щипать, а к глазам того и гляди подступят слезы. В ее голове круг за кругом нарезали фразы, сказанные незнакомым человеком «это доктор Шепард из центральной больницы Нью-Йорка... мне жаль сообщать такое по телефону, но... ваш брат в тяжелом состоянии... прогнозы весьма неутешительные... он пытается бороться... но сейчас без сознания» Ноги наливаются свинцом, а внутри все больше и больше разрастается страх потери еще одного близкого человека.
- Джиндж, ты еще с нами? - Спрашивает рыжую Патрик, когда она, пошатываясь, возвращается к столику.
Девушка смотрит ничего невидящим взглядом на своих друзей и молчит. Нет, она уже не с ними. Кто-то из них даже выдвигает предположение касательно ревнивого бойфренда, и вся компания дружно начинает смеяться. А Джинджер берет свои вещи и так же молча покидает кафе. Кажется, кто-то ее окрикивает, но она не оборачивается. Идет, сама толком не зная куда, снова и снова повторяя про себя слова врача, пока ее голубые глаза не натыкаются на неприметную вывеску какого-то бара, которую она никогда раньше не замечала. Она совершенно не думает, о том, что делает. Просто открывает дверь и заходит в душное прокуренное помещение. Заказывает стопку текилы, а потом еще и еще. Кажется, кто-то даже пытается клеиться, но Джинджер и не думает смотреть в сторону изрядно выпившего мужчины. Совсем скоро девушку уже конкретно так несет, перед глазами темнеет, а грани окружающих предметов стираются. Во всем теле ощущается сильная слабость, но она продолжает сидеть и неподвижно смотреть в одну точку. Когда же она начинает понимать, что еще немного, и она свалится прямо тут на грязный пол, Джинджер тут же начинает трясущимися руками набирать сообщение Ким, с трудом попадая в нужные буквы.

Отредактировано Ginger Rickards (2015-05-05 03:00:54)

+3

3

Уже второй год какая-то дурная и заползшая ядовитой змеей мысль сворачивается в черепной коробке в тугой узел и давит, давит своим жилистым телом на хрупкие и чувствительные к любой боли виски. Ты вернулась туда, откуда начала, Бернадетт. Удар, хлесток по извилинам, резкая боль посреди лба и чуть помутневший взгляд. Змея выпускает свой яд, и он въедается в мозг и оставляет после себя лишь горькое послевкусие на языке, хотя это лишь следствие; боль от распространения яда заглушена высоким градусом жидкости в пузатой бутылке, купленной в круглосуточном магазине за углом с названием, хуже которого для малого гастронома и придумать нельзя. Что-то на иврите, означающее вечность.
«Почему ты все еще здесь?». Потасканная миром, временем, людьми, как засаленный завалявшийся в углу картонной коробки фрукт на продуктовом турецком рынке, который вроде есть, но нет ему там места. И в какой-то момент осознания подобной удручающей философии Бернадетт ловит себя на мысли, что сидение на одном месте превращает ее в нахального скептика и вечно удрученного жизнью критика, но она ссылает свое меланхоличное настроение на кризис перепутья, мол, это лишь этап ее уходящего за горизонт пути. Попросту говоря – зачатки осенней хандры, когда все не то и жизнь не та, а от каждой навязчивой и удручающей мысли в висках словно канонада.
Она разваливается на кровати звездочкой и зажимает зубами сигарету, а сигаретный дым окутывает ближайшее пространство и режет глаза, тем самым вызывая непрошенные и вызванные по реакции организма на внешний раздражитель слезы. Давится табаком и закашливается, но не выпускает сигарету и медленно подводит себя к неминуемой гибели; а если так и заснет? Ибо сон уже который час готов накрыть с головой в самое неподходящее вечернее, и, тем не менее, детское время. И пока звонок телефона не разрезает комнатную тишину и не является тем явно ненавистным внешним раздражителем, чей звук вроде и не плох, но так неприятен в данный момент, Бернадетт не думает выпускать изо рта почти скуренную  до самого фильтра сигарету. А тело будто приросло к мягкой перине и не подавало никаких сигналов к потребности в движении; каждая конечность словно овощ. С тех пор как Рикардс узнала все прелести ничегонеделания, она не могла им напитаться.
А телефон уже готов свалиться с края стола от дребезжащей вибрации при каждом периодичном звонке, и холодная ладонь ловко перехватывает тонкий аппарат за несколько секунд до судьбоносного «поцелуя» с паркетом.
-Она сказала, где находится? – с огромным трудом отрывает свою округлую задницу от кровати и привстает после недолгого монолога известной лишь на словах молодой девушки с мелодичным голосом, который срывается от волнения после каждой короткой реплики. Вскоре и сама блондинка не может более найти себе место в этой внезапно сузившейся до размеров коморки комнате.

Она неустанно хлещет ее своими словами и гордо повернутой головой в противоположную стену, что Бернадетт не может не спросить саму себя: «Почему я иду ей навстречу?». Взрослая девушка со сложившимися жизненными приоритетами, хоть и немного потерянная в этом мире из-за огромной утраты в виде близких сердцу и по крови людей. Общение с Джинджер переменно на вкус, и в настоящий момент от горькости на языке хочется отплевываться в сторону. Она моложе, да, она разбита, естественно, но голова слетает с плеч периодично и катится в сторону плавящегося горизонта.
«Мы в ответе за тех, кого приручили», и Бернадетт спокойно может отнести это выражение к себе самой, отметая свою непутевость и безответственность в содержании уже не ребенка и прибавляя лишь родственные связи и толику переживаний.
Но сердце ее сжимается в комок при виде разваренного в кипятке и утопленного в спирте молодого тела с копной рыжих волос, что едва ли стоит на своих двоих и валится на затоптанный замызганный пол дешевого бара для бедной молодежи и закоренелых пьяниц. Берн не может разорвать грудную клетку и вытащить сердце наружу, успокоить его неровное сердцебиение и вытащить из него ту маленькую иголку, от которой нет покоя; оно бьется так, словно она впервые видит пьяного человека с тупым отчаянием на лице и застеленной пеленой тумана на его глазах. Она не может усмирить руки, что расталкивают градусную толпу и тянутся к рыжим волосам близкой девушки, что дергают их с силой в ее сторону, а затем опускаются и находят тонкие запястья с бледной кожей, липкой от алкоголя. И дергают, пока молодое тело не вываливается на свежий воздух и не падает на остывшую за время сумерек землю.
-Знаешь, я хочу сказать тебя важную вещь, - «ты похожа на затертую до дыр тряпку, пропитанную в разлитом на столе бухле». Наклоняется к рыжеволосой племяннице, присаживается около нее на корточки и поправляет подол юбки, чуть задравшейся при движении. Дыхание сбивчиво от нервозного состояния и слова вылетают с периодичными паузами. – Какая же ты ебала, - она не боялась громких слов еще на первом году сожительства, они нередко обмениваются плевками яда ради усмирения пухнущего размером с чернику раздражения на многих участках нервной системы.
-Вставай, - Бернадетт крепко обхватывает Джинджер за талию и медленно поднимает ту с колен на гнущиеся по подобию сломанных ног куклы ноги, тащит в сторону припаркованного слишком далекого от входа в бар автомобиля. – Тошнит? Проблеваться хочешь? – пока есть время, в машине извержение переработанных в кашицу продуктов молодая женщина племяннице еще долго не сможет простить.
Она ее не отпускает, пока юный зад не опускается на переднее сиденье машины, но ноги все еще "гуляют" на свежем воздухе и касаются асфальта носками обуви. Руки Бернадетт чешутся от навязчивого желания влепить пару затрещин по пухлым щекам, дабы пробудить в Джинджер хотя бы малую трезвость ума и поговорить, наконец, с подобием человека, а не с вареной морковью.

Отредактировано Bernadette Rickards (2015-05-08 12:27:06)

+3

4

В стопке, стоящей перед Джинджер, до сих пор было немного недопитой текилы, но от одного взгляда на нее к горлу тут же начинала подкатывать тошнота. Какой-то мужик, который сидел с противоположной стороны барной стойки то и дело поглядывал в сторону девушки, делая недвусмысленные намеки. Так и хотелось показать ему средний палец, но она не решилась делать это в таком месте, по крайней мере, пока находилась тут одна. Телефон, как назло, разрядился в самый неподходящий момент, и рыжая так и не успела прочитать ответное сообщение Кимберли. Так что оставалось надеяться, что кудряхе удастся что-нибудь придумать. На худой конец она ведь может отправить в этот чертов бар Патрика, уж он-то точно не бросит своего товарища. Хотя идеальным вариантом все же будет, если ей-таки удастся вырваться с юбилея бабушки и отвезти подругу к себе домой, где та бы смогла протрезветь и не попасться на глаза тетушки в таком состоянии. Где-то в глубине души Джинджер понимала, что совершила глупость, придя сюда. Но поскольку девочкой она всегда была крайне упрямой, упорно старалась отрицать это. К тому же, сама она не раз опускала едкие комментарии в адрес своей тети по поводу ее пристрастия к алкоголю и что чуть что, она тут же кидается к бутылке горячительного и тем самым на какое-то время забывает о проблемах и навязчивых мыслях. И что же получается теперь? Она точно так же проявила слабину, позволяя какому-то минутному импульсу взять над собой верх и оказаться в этом душном месте, заливая свое горе алкоголем. Наверняка завтра она будет ненавидеть себя за это, но сегодня же девушка упорно продолжает пытаться убеждать себя, что не совершила ничего такого ужасного. В любом случае, каждый имеет право на ошибку, особенно, учитывая то, какие новости доводят человека до подобного состояния. Она не знала, что случилось с братом, не знала никаких подробностей аварии, не знала, выживет ли он. Единственное, что она знала точно - завтра же закажет билет до Нью-Йорка и пусть Бернадетт только попробует не отпустить ее.
Кстати о тетушке. Джинджер даже приходится пошире открыть свои мутно-голубые глаза, чтобы понять, что именно она стоит сейчас напротив нее и что-то говорит. «Черт возьми, только не она!» Девушка мотает своей головой из стороны в сторону, пытаясь отогнать от себя столь неприятный мираж в виде нежданной родственницы. Но сколько бы она ни старалась, Бернадетт все так же продолжала маячить где-то напротив и пыталась увести рыжеволосую из этого ужасного места. Девушка была готова растерзать свою подругу за то, что та натворила. «Убью эту Ким!»
- Какого черта ты сюда приволоклась? - С трудом выговаривает недовольная Джинджер, отворачиваясь от тетушки, не желая идти куда-либо с ней. В ее глазах играют огоньки непонятно откуда взявшейся ярости, а тело упорно отказывается подчиняться попыткам Бернадетт стащить рыжеволосую с высокого стула. - Уйди! - Пытается кричать Джинджер, но ее крик тонет в звуках музыки. Постепенно девушка окончательно теряет свои силы и прекращает сопротивляться блондинке, позволяя ей выволочь себя на улицу. Оказываясь на холодной земле, она больно ударяется коленом, хотя и не замечает этого. Все тело обжигала злость на Ким, тетушку и сложившиеся обстоятельства, из-за которых она оказалась в этом проклятом месте. Девушка одной рукой хватается за голову, пытаясь унять резко появившуюся боль. Глоток свежего воздуха, и глаза Джинджер уже могут разглядеть нервное выражение лица тетушки. Голова все продолжает кружиться, но хотя бы проходит тошнота. Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает, желая выровнять свое дыхание.
- Мне плевать, что ты думаешь. - Со стальными нотками в голосе отвечает Джинджер тете, понимая, что совершенно не в силах хоть как-то стоять на ногах. Никогда еще девушка не напивалась настолько сильно. - Сама-то, небось, постоянно оказывалась в подобном состоянии. - Пьяно выплевывает она, вновь оказываясь в руках родственницы. Она тащит девушку куда-то в сторону, скорее всего к машине, чтобы отвезти домой и устроить взбучку. Впрочем, Джинджер на самом деле было плевать на мнение тети, а уж выслушивать от нее нравоучения она и вовсе не собиралась.
- Нет, отстань от меня. - Рыжеволосая пытается оттолкнуть от себя родственницу, но та не оставляет ее в покое, пока не убеждается, что племянница не упадет носом вниз и не ударится обо что-нибудь лбом. - Хватит уже, видишь ведь, сижу. - Она с трудом поднимает ноги, опускает их на коврик, недовольно морща лоб, и откидывается на спинку сидения. Как только Бернадетт закрывает дверь со стороны Джинджер, та тут же достает свой телефон, желая прямо сейчас позвонить Ким, и высказать ей все, что думает о ней, но вспоминая, что тот давно разрядился, кидает его куда-то в сторону, бубня себе под нос едва различимые ругательства.
- Даже не думай, что я собираюсь тебя слушать! - Заплетающимся языком говорит она тетушке, как только та садится за руль. - Ты мне не мать, чтобы читать какие бы то ни было нотации. - Девушка пытается открыть окно, но кнопка не срабатывает и та вновь чертыхается. - Заводи уже свою дурацкую машину. - Проговаривает она сквозь зубы и отворачивается от Бернадетт, не желая сейчас смотреть в ее глаза.

Отредактировано Ginger Rickards (2015-05-09 21:36:39)

+1

5

Жарким июлем этого года ей исполнилось тридцать, а она до сих пор уверяет себя и новых знакомых, что ей двадцать девять и не добавляет комичную ремарку «и четыре месяца». Утром она все также просыпается и знает, что ей двадцать девять, и эта болячка назойливым паразитом просидит в голове до середины непривычно холодной для Калифорнии зимы, когда вдруг что-то стукнет по извилинам и вобьет одну разумную мысль: «Мне тридцать»
Вот что значит, стала взрослой. Зациклена на цифрах. И нет, чтобы посмотреть на внутреннее состояние души, разорвать грудную клетку и увидеть вылетающих из нее бабочек и струящегося дыма сладкой выпечки да сахарной ваты – символы детской непосредственности и легкомыслие, что еще живы и цветуще в ней. Она смотрит на печальную цифру и глотает горький алкоголь, после которого остается пряный вкус на губах и не заглушенная спиртом печаль размером с чернику около самого сердца.
Ей тридцать, у нее немыслимых размеров багаж жизненного опыта и многогранных впечатлений, и уже женщина прижимается острыми коленями к холодной стене своей спальни и обнимает тонкими руками ноги, словно малое дите. Ей тридцать, и после всего пережитого за долгие годы странствий по необъятному земному шару она чувствует себя…опустошенной; ее трясет от наплывов одиночества и ненужности этому миру, внезапно заключенному в границы одного города. Отчего мне не хочется от этого бежать?

-Я знаю, что тебе плевать, - тяжело вздыхает за несколько мгновений до этих слов, а затем говорит их спокойно и крайне сдержанно, все еще смотря сверху вниз на спиртованное тело своей юной племянницы. Плечи напряжены, и хоть в остальном Бернадетт спокойна наружно, внутри нее бурлит настоящая тревога и пухнет злость на раздающую тумаки жизнь еще совсем молодой девочке с копной рыжих волос, которая совершенно одна в этом мире. Никакая жизнь под одной крышей с ранее неизвестной теткой не залечит кровоточащую рану и не восполнит пустоту в душе; пустоту, как комната с блекло-желтыми стенами да одной пружинистой кроватью около северной стены, скрип которой – единственное, что есть и что можно услышать. – Прекрати дергаться! - женщина с силой впивается тонкими пальцами в плечи Джинджер и толкает ту вперед, яростно желая повалить девушку на холодную землю и увидеть ее резкое звучное падение с возможным переломом чего-нибудь жизненно необходимого. Но мгновенный гнев сменяется его осознанием и руками Бернадетт вновь хватается за племянницу, за запястья, обхватывает талию, лишь бы та удержалась на ногах и осталась цела да невредима.
Порой молчание заменяет тысячи слов и действует лекарством не хуже подорожника или аспирина, только не для тела, а для души; на ней тоже немало кровоточащих ран. Девушка садится на переднее сиденье автомобиля и, наконец, поднимает свои очаровательные тонкие лодыжки, опускает ступни на коврик в салоне, а белокурая молодая женщина быстро обходит капот и, громко хлопая дверью так, что звук этот бьет по голове, опускается на свое место за руль. Тяжело дышит и трущимися руками поправляет волосы.
-Нет, ты меня выслушаешь, - голос совершенно другой; она не включает мать или наставника, не старается преподнести жизненный урок. Она просто констатирует просьбы и делает это крайне неумело, однако бьет ледяным тоном голоса в самое яблочко. – Я тебе не мать, и не в моих правах читать тебе нотации. Ты просто успокоишься, - поворачивает голову в сторону рыжей, - заткнешь свой рот и просидишь в таком положении, пока мы не доберемся до квартиры. Поняла меня? – отворачивается и заводит автомобиль. – И постарайся не заблевать мне все вокруг.
Маленькая система, спустя чуть меньше четверти часа, стремиться к хаосу. Наигравшись в партийного коммуниста, Берн наблюдала за стремительным крахом установленных ею норм поведения и уже не сдерживала себя в высказываниях насчет всего происходящего в салоне. Джинджер, чей неугомонный проспиртованный дух рвался к свободе без особых на то причин, несказанно рвал нервы тетке на соседнем сиденье, чьи пальцы впивались в руль с такой силой, что она переставала их чувствовать. Брань попутно с уговорами усмирить себя слетали с губ, а рыжей хоть бы хны, ее уже ничто не могло остановить, и это пугало старшую Рикардс до растекающегося холода под самой кожей.
В считанные секунды руки женщин переплетаются между собой, машина резко сдает влево, капотом встречается с толстым стволом многолетнего дуба и инерция толкает тела с неминуемым больным ударом да оставленным после нее следом в виде синяков и крови. – Сука, - сквозь зубы вырывается глухой стон, Бернадетт чувствует боль в грудной клетке и на левом виске, она пульсирует так, что эта пульсация готова разорвать ту часть черепной коробки к чертям собачьим. – Какая же ты ебучая сука! – кричит и дергается к Джинджер, тянется руками к ее шее, но опускает их на плечи и раз встряхивает их со всей оставшейся в мышцах силой. Замахивается ладонью, чтобы оставить след на бледной щеке племянницы; только лишь замахивается и ничего больше. – Ты понимаешь, что было, если бы машина сдала вправо? Понимаешь это, Джинджер? – голос дрожит от страха и облегчения от минуемой возможной гибели. На руках Бернадетт хорошо видно вены, они выступают, и кажется, что это под кожей множество рек и каналов с посиневшей от ужаса и холода кровью.
-Пожалуйста, расскажи мне все, - ее ладони все еще на плечах девушки, затем они медленно опускаются по ним, достигают предплечий, запястий, и молодая женщина убирает их и кладет на свои колени. – Я хочу знать гребаную причину твоего поведения. Это не ты, Джинджер - не было жестокости высшей меры, чем слова Бернадетт в тот момент. Ибо то, что последовало далее, было его наполненным безумством следствием.
Она только успела дозвониться по поводу машины.

Отредактировано Bernadette Rickards (2015-05-11 17:27:06)

+1

6

- Ты не смеешь затыкать мне рот, - она говорит это резко, продолжая метать глазами молнии, и ударяет рукой по передней панели, как будто бы та была в чем-то виновата. - Я тебя вообще не звала! Зачем ты явилась за мной? Лучше бы осталась сидеть дома и распивать очередную бутылку виски или что ты там обычно пьешь. - Продолжает выплевывать фразу за фразой все так же гневно. Затуманенный алкоголем разум не позволяет Джинджер мыслить хоть как-то здраво, делая ее поведение совершенно неуправляемым и неадекватным. Она абсолютно не соображает, что творит. Просто рвется наружу, подобно узнику, что долгое время был заключен в темнице, испытывая тем самым нервы родственницы на прочность. «И почему у тебя хватило ума лишь на то, чтобы позвонить человеку, которого сейчас мне бы хотелось видеть меньше всего на свете? Какая же ты все-таки идиотка, Ким! И как я тебя сейчас ненавижу за это!» На пару минут Джинджер-таки утихает, наблюдая за мелькающими деревьями и зданиями за окном, но от этого очень быстро начинает кружиться голова и она вновь возвращается к зудению над тетушкиным ухом. - Не хочу я никуда с тобой ехать. Выпусти меня. - Она отстегивает ремень безопасности, который прежде сковывал ее движения и пытается открыть дверцу машины, готовая выйти прямо на ходу, чем лишь еще сильнее нервирует Бернадетт. Даже во время своих метаний, девушка чувствует напряжение тетушки и краем глаза успевает заметить, как пальцы блондинки со всей силы впиваются в руль. Если бы только это помогло успокоить разбушевавшийся нрав юной особы, но куда уж там. Непривычно большая порция алкоголя в крови дает о себе знать слишком рьяно.
Она напилась, чтобы забыться. А что в итоге из этого вышло? Мысли Джинджер все равно снова и снова возвращались к брату, заставляя волну злости и отчаяния, подпитанную алкоголем, накатывать с новой силой. В голове одна за другой сменялись картины, как он весь бледный, возможно даже в крови, лежит на больничной койке, а вокруг него суетятся врачи, борясь за каждый вздох. А что, если потребуется операция? А что, если потребуется пересадка? А что, если вообще ничего не поможет? Конечно же, где-то внутри теплится надежда на благополучный исход, но она настолько мала, что становится страшно до дрожи в теле. Девушка даже представить не может, что будет с ней, если и он тоже навсегда покинет ее. Создается такое впечатление, что смерть не успокоится, пока не заберет всех дорогих ей людей. И сердце больно колит. И хочется кричать, что есть мочи и бежать быстро-быстро, чтобы ветер хлестал по лицу, заставляя глаза слезиться. А потом прыгнуть с высокого обрыва в холодную-холодную воду, которая бы забрала в самые глубины океана. Забрала и никогда не возвращала, если уж и ему суждено будет уйти. Чертов алкоголь, чертов соблазн. А ей ведь просто хотелось хотя бы какое-то время ничего не чувствовать. Она думала, что алкоголь поможет. Глупая наивная одинокая маленькая девочка. - Я хочу выйти, как ты не можешь этого понять! - После неудачной попытки открыть дверь, она бьет по ней кулаком и снова поворачивается в сторону Бернадетт, чье терпение окончательно сходит на нет.
- Где мой телефон? - Она уже успела забыть, что сама же и швырнула его куда-то под сидение. - Мне срочно надо позвонить. - «Прямо сейчас позвонить и заказать билеты.» Чертыхаясь себе под нос, девушка нервно озирается по сторонам и даже пытается дотянуться рукой до заднего сидения, едва не упав со своего места. «Где, черт возьми, этот долбанный аппарат? Я должна завтра же улететь в Нью-Йорк и быть рядом с ним.» Внезапно машина резко сдает влево. Как раз в тот момент, когда Джинджер, нащупывая ногой нечто похожее на свою потерю, наклоняется вниз в надежде, что этот предмет окажется ее телефоном. Далее следует сильный удар и острая боль где-то в области лба. В какой-то момент ей даже кажется, что она начинает терять сознание, но еще один толчок возвращает ее к реальности. Она ошарашено поднимает глаза и смотрит на тетю, чьи руки тянутся к ее шее, но, видимо передумывая в последний момент, Бернадет все же опускает их на плечи племянницы и хорошенько встряхивает ту. Рыжеволосая даже теряет дар речи, находясь в полушоковом состоянии. Она вздрагивает, когда родственница неожиданно замахивается рукой и закрывает глаза, в ожидании удара, однако его не происходит. Блондинка начинает что-то говорить, но ее слова растворяются где-то в воздухе, так и не достигая ушей Джинджер. Она начинает дышать все более прерывисто, то и дело обхватывая шею руками, а все тело постепенно окутывает дрожь. Ее взгляд мечется по салону автомобиля из стороны в сторону из-за нарастающего чувства тревоги. Пульсирование в висках становится совсем невыносимым, а конечности вдруг начинают неметь. И становится совсем страшно. Она снова и снова пытается вдохнуть поглубже, чтобы хоть как-то выровнять дыхание, но безуспешно. Подобно рыбе, она то открывает, то закрывает рот, но при этом не может вымолвить ни единого слова. Ее глаза останавливаются на не менее ошарашенной Бернадетт, как будто ища в той какое-то спасение.

Отредактировано Ginger Rickards (2015-05-13 06:27:57)

+1

7

Это камень на моей шее, я иду с ним на дно, но я люблю этот камень и жить без него не могу.

Она хочет холодно впиться пальцами в бледную кожу молодой девушки до невозможной степени взаимного ощущения боли – в ее пальцах и кистях рук, в плечах рыжеволосой, но это желание тонет в бездумном непринятии действительности. Джинджер видит мир сквозь хмельную пелену тумана с разгоняющимся алкоголем большого градуса по венозным каналам, Бернадетт же чувствует следственную столкновению с грязью встряску организма; одним словом, нервами и кожей испытывает диссонанс.
-Тебя следует похвалить за внимательность, - она хочет слышать запах крепкого выдержанного виски и сжимать себя наутро в похмельные тиски; впрочем, никакая гадость не страшна, если после всего вылитого на нее чана дерьма она вдруг испытает радость. Каждый освобождает себя от мучений и душевных мытарств в меру своих возможностей, старшая Рикардс свои возможности явно недооценивала, а младшая бесцеремонно завышала цену, примером чего служит состояние ее вареного тела.
-Мне плевать на то, что ты хочешь, - признаться в этом было нелегко даже мысленно ранее, но слова вдруг слетают пулями одно за другим и режут правду-матку с особым упоением и льют, льют на милую родственницу прогнившую истину. – Просто сиди и не дергайся, как вобла в сети.
В помещении салона невыносимо не хватает воздуха. Руки чешутся от желания разодрать грудную клетку и вытащить из нее оба увесистых легких да впустить в них хоть каплю насыщающего кислорода. Еще одна расковырянная кровоточащая болячка, еще одна натертая на самом больном месте мозоль – будущее воспоминание; а пока что боль пухнет на самом своем пределе около самого основания деления, около самой большой цифры. Пухнет около самого сердца уже размером со спелую сливу.
Женщина со светлыми волосами тоже постепенно теряет рассудок, будто психологическое расстройство или нервный срыв на фоне пережитого недавно потрясения – болезнь типа ОРВИ. Она смотрит на молодую племянницу с пустым стеклянным взглядом и начинает играть с ней в игру «зеркало», также деревенеет и с таким же прерывистым дыханием сидит в одном положении – олицетворении затишья перед некой бурей. Только губы молодой женщины плотно сжаты, она поначалу покусывает их слегка, а потом чувствует солоноватый привкус крови на языке и чуть нажимает зубами на то прокусанное до крови место на нижней губе.
Про упомянутый минутой ранее телефон Бернадетт уже не вспомнит. Джинджер похожа на рыбу, на рыбку в сетях, запуганную и полумертвую. Если приглядеться, еще и молящую о помощи. А взрослая и, представьте только, не обделенная умом женщина мигом превращается в перепуганного неизвестностью ребенка с неистовым желанием звать на помощь хоть кого-то больше ее, сильнее ее. Вместо того, чтобы действовать по ситуации, она проводит ладонями по рыжим волосам внезапно впавшей в прострацию девушки и дрожит после ощущения дрожи юного тела своей холодной кожей. – Джинджер,- срыв, она летит в обрыв, хотя ей это только кажется. Берн вскрикивает от страха перед едва ли соображающей племянницей, и ее рука практически касается дверной ручки…
Захочешь – доедешь, а не доедешь – доползешь, если действительно хочешь. Старшая Рикардс была готова тащить рыжую на своих тонких покатых плечах к дверям скопления деятелей медицины, ибо, как говорится, хватит это терпеть, это безумие. Вмятина на капоте и разбитая фара ни коим разом не задевали итак поросшее диссонансом внимание, главное, что машина заводилась и могла везти в себе это порождение истерики, пьяной и ошалелой. А рыба в сети все дергается, побитая взрослая девочка не может удержать ее и терпит хлестки по своему телу дальше, прощает ей испоганенный салон машины и забывает вину столкновения с пострадавшим также вековым дубом. Несется, что-то приговаривает, а затем вновь слышит пустые звонкие уговоры, просьбы остановиться, просьбы дать свободу. То ли конечная стадия отчаяния, то ли прогрессирующей стороны стадия осознания; так или иначе, автомобиль Рикардс резко тормозит около обочины.
-Успокойся, девочка моя, - открывает все окна и впускает прохладный осенний воздух, мгновенно колющий кожу женщины с белокурыми волосами изнутри. – Я никуда не еду. Машина стоит, слышишь? Только успокойся. Хочешь выйти, хочешь на улицу, Джинджер? – Бернадетт решается на протянутые к племяннице объятия, или жалкое их подобие, проделанное с невероятным усилием. – Только успокойся, слышишь?

+1

8

Она хочется вырваться из этой пучины окутавшей ее паники. Она мечется, она не знает, что делать. Она потеряна. И ей страшно. Она тянется рукой к своему разбитому лбу и видит на кончиках пальцев ярко-алую кровь, отчего голова начинает кружиться еще сильнее. Столкновение с деревом резко отрезвляет, но вместе с тем селит в юном теле другое состояние. Не новое для Джинджер, но новое для ее тети. Она никогда не говорила об этом с Бернадетт. Да и зачем? В лучшем случае та бы отправила племянницу к психотерапевту, в худшем же... а впрочем, без разницы. В любом случае, девушка не хотела, чтобы тетя об этом узнала. Особенно таким вот образом. Девочка хочет быть самостоятельной. Девочка хочет решать все свои проблемы сама. Но сможет ли она справиться с этим? В прошлый раз не справилась. В прошлый раз все вышло весьма плачевно.
Она невидящим взглядом смотрит в окно, попутно потирая ушибленное место, пытаясь остановить кровь. Рукав ее кофты уже весь побагровел. Она чувствует на себе обеспокоенный и испуганный взгляд блондинки, но никак не может оторваться от созерцания пустоты впереди себя. Она слышит, как та окликает ее по имени, но продолжает молчать. Она все еще не может восстановить свое дыхание. Каждый вдох дается ей с непреодолимой тяжестью. Она все еще не чувствует конечностей. Спутанность сознания мешает концентрации. А машина продолжает ехать дальше. Куда? Зачем? Почему? Джинджер отчаянно нужна свобода, глоток свежего воздуха. Она, срываясь, просит остановиться, просит выпустить ее, но в то же время про себя молит еще и о том, чтобы тетя не оставляла ее одну. Она боится сказать это вслух, но это читается в ее полных ужаса голубых глазах.
Бернадетт словно читает мысли своей племянницы и резко тормозит, открывая все окна в машине. Рыжая отрицательно мотает головой в ответ на вопросы тети, толком сама не зная, чего хочет. Она боится, что, выйдя на улицу, не сможет устоять на ватных ногах и тут же упадет на холодный асфальт. Но в то же время она боится, что, оставшись в машине, может потерять сознание. И тогда тьма окончательно сомкнется над нею. Хотя говорят, что в подобных ситуациях лучше сидеть, чтобы ощущать под собой опору. Джинджер ловит ртом прохладный воздух, безуспешно пытаясь взять контроль над своим дыханием. Она до боли кусает свои губы, оставляя на них тут же исчезающие бледные следы зубов. Она оказывается в объятиях своей тети, хотя это скорее даже не объятия, а жалкое их подобие. Но пусть так, хоть какая-то поддержка со стороны. Она чувствует, насколько тяжело это все дается блондинке и потому резко отстраняется. Бернадетт просит ее успокоиться, и Джинджер кивает головой, но понимает, что ничего не может поделать со своим состоянием. Рыжеволосая чувствует себя совершенно беспомощной. Она непроизвольно хватает тетю за руку своей ледяной трясущейся рукой и крепко сжимает ее.
- Я не хотела... - она облизывает свои пересохшие губы и все еще борется со своим дыханием. - Я правда не хотела. - Она с трудом может говорить, а если это и получается, то речь выходит довольно бессвязной. Джинджер знает, что нужно отвлечься, что нужно убедить себя в том, что это состояние - временно. Что все пройдет. Что она справится. Девушка пытается мысленно вообразить себе тихое место, в котором она расслаблена, в котором чувствует себя комфортно, в котором нет места паники и страху. Она отпускает руку Бернадетт, понимая, что делает ей больно, вцепившись с такой силой. Она смотрит в ее голубые глаза, до боли напоминающие мамины. Особенно сейчас, когда в них нет ненавистных искорок, нет ярости. И в кои-то веки они не смотрят равнодушно. - Ты сильно ударилась при столкновении? - Дрожащим голосом. Отвлечься. Нужно отвлечься. Нужно просто говорить-говорить-говорить... и тогда все пройдет. Не важно, о чем, лишь бы только не оставаться один на один с паникой. - Извини. - На глаза начинают наворачиваться слезы. Не потому что было больно, и даже не потому что было страшно. А от безысходности. Потому что она позволила себе попасть в такую глупую ситуацию. - Отец моего хорошо друга хозяин автомастерской, я поговорю с ним, он посмотрит машину и все сделает в кратчайшие сроки. - Она не хочет говорить о своем состоянии, и его причинах, а потому пытается увести Бернадетт подальше от этой нелегкой для рыжей темы. - В конце концов, это моя вина. - Она все еще дрожит, вцепившись правой рукой в сидение. «Просто говори со мной, пожалуйста. Хоть о чем, слышишь? Просто говори! Не дай мне подчиниться панике. Не оставляй меня...»

Отредактировано Ginger Rickards (2015-05-16 23:52:59)

+1

9

Представьте себе маленькую девочку с копной золотистых на свету, но в тени просто светлых волос в мире, наполненном убогими мерилами, и она бежит по его нескончаемой дороге в своем маленьком мирке, закрытая от убого рутинного всея. Сейчас ее толкнули костями на обочину огромной сумеречной земли с влажным воздухом и запахом советского сладко-пряного нечто прямиком с набережной города вроде Ялты. Они где-то далеко от морского побережья на живописной местности неподалеку от парка, усаженного способной выжить в жарком климате растительностью и разнотипными деревьями, среди которых даже есть любимый женщиной форменный клен. Молодая американка с волосами цвета уже совсем светлого и хорошо сочетающегося с ее типом кожи и даже цветом глаз смотрит по сторонам невидящим взглядом и замечает только этот громадный клен, на котором больше прежнего фокусирует свое туманное внимание. Те несколько секунд, несколько томительных секунд молчания со звучанием тяжелого прерывистого дыхания девочки-рыбы на соседнем сиденье и откликами нервозного состояния взрослой девочки на соседнем месте за рулем автомобиля. Это странно, это мучительно невыносимо благодаря незнанию истоков данного их состояния; это яркий пример недостатка почитаемой молодой женщиной сумбурности.
-Что ты не хотела? – в ее голосе не было прежней закалистой злобы и натянутого до предела искреннего раздражения, и если вновь попытаться представить раскрытую грудную клетку Рикардс, там уже ничего не найти. Ничего волнующего, проще сказать. Сердцебиение неровное, но это явный признак легкого волнения, а не проявление паники; легкие свободно наполняются кислородом при каждом сбитом дыхании, но и его можно объяснить притоком адреналина в кровь при быстрой езде по проезжей части. Первая волна прошла и оставила после себя гору принесенного из самых глубин мусора. Явные недомолвки и даже тайны выкарабкались наружу и ждали своего неизбежного объяснения. – Ты не хотела напиваться вусмерть или не хотела бить мою машину во время своей необузданной истерики? – спустя пару мгновений она пожалела о своих словах, ибо не было милосердия выше молчания, по глупости игнорируемого в тот самый миг. Бернадетт давно высвободила племянницу из своего жалких объятий и теперь потирала венозные руки да ждала прилива хоть какого-то тепла в них.
Пальцы Джинджер перехватывают одно из тонких запястий своей тетки, и ловит испуганными глазами ее наполненные смятением и остатками былого страха взгляд; он вновь зарождается с новой силой. Рикардс, у которой, как кажется, нет ничего святого по отношению к своей юной племяннице, дрожит вместе с ней и чувствует, как ее кровь стынет в жилах по тому же подобию, что и у рыжей. Она смотрит в глаза своей племянницы и видит в них отголоски утерянной сестринской теплоты, бывшей во взгляде с концами отошедшей в мир иной Саманты, чья смерть по своему типу трагична и нелепа по своему судьбоносному течению. Оказалась не в том месте и не в то время.
-Не сильнее тебя, - свободной рукой женщина касается окровавленного места на теле Джинджер и ощущает кожей влагу впитавшейся в ткань алой крови. В висках канонада, хватка девушки служит перевесом головной боли и Берн издает глухой стон, когда та ослабляет ее и дает ладони тетки свободу. Рикардс не видит свою рану около лба, под волосами, но чувствует там режущую до адских чертей боль и всеми силами старается от нее отвлечься без преждевременных истерик и отдачи истощающей ее энергии.
Она не терпит слез на ее бледных щеках и хочет поскорее избавиться от мокрых солоноватых дорожек. Тыльной стороной ладони осторожно, словно с опаской касается их и проводит рукой до самого подбородка, чувствуя при этом движении ужасную неловкость. – С машиной ничего страшного не произошло, едет – значит цела, а фару я найду, где заменить, - на этой относительно оптимистичной ноте Бернадетт проводит ладонью по спутанным рыжим волосам девушки и притягивает ту к себе. Уже более близко, уже более тепло, словно между ними и вправду есть неразрывная душевная связь и искреннее сопереживание. Или это всего лишь их задатки, но женщина уже пользуется ими. Короткое, но крепкое объятие, как знак поддержки, как немое «я рядом, девочка моя».
-Однажды я была в домике типа сруб, где-то в норвежских лесах. Там так тихо, что слышишь, как ломается ветка на одном из деревьев, что на склоне стоит где-то далеко. Руки мои тогда мерзли так же, как сейчас, и ноги занемели от холода. А потом на костровом месте разожгли костер, а я обогревалась возле него да слышала, как падают тлеющие поленья и наблюдала за отлетающими в это время искрами,- она говорила тихо, сидя совсем рядом с племянницей, уже не сжимая его в объятиях. – Иногда я хочу туда вернуться, несмотря на холод и трудную проходимость по местности в зимнее время. Про тот лес говорят: «чтобы увидеть красоту, нужно пройти испытание выдержки». – Бернадетт ждет успокоения юной Джинджер, смотрит в ее глаза и видит наполняющий их взгляд разум. До безумия она желает знать причину ее поведения, но боится прежнего приступа паники.
-Давай выйдем, постоим у машины, - она выходит со своей стороны и тянется к пачке сигарет. – Ты не против, если я закурю? – прежде она не спрашивала разрешения у племянницы.
Спустя несколько минут она задаст волнующий ее вопрос. Кончик тлеющей сигареты будет светиться в сумерках, а вокруг витает советский сладко-пряный запах прямиком с набережной города типа Ялты. Кажется, все было так спокойно и относительно просто, что диву даешься, каким невыносимым казался мир и жизнь на нем с убогими ее мерилами четвертью часа ранее.

Отредактировано Bernadette Rickards (2015-05-18 12:59:31)

+1

10

Она отчаянно молит страху отпустить ее, но он слишком безжалостен. Он приходит всегда так быстро и неожиданно, а отступает мучительно долго. И в такие моменты начинаешь чувствовать, будто летишь в бездонную пропасть. Темную и холодную. Летишь, летишь, летишь... до тех пор, пока твердо и уверенно не скажешь себе «стоп» и не возьмешь, наконец, себя в руки. Она верит, что сможет справиться с этим, верит, что сможет совладать с собой, самовнушение ей всегда неплохо удавалось. Но порой на него нужно слишком много времени, которого просто нет. Когда в прошлый раз у Джинджер случился приступ, она оказалась в больнице, всеми силами умоляя врачей не звонить тете, уверяя их, что той нет в городе. Тогда, к счастью, на помощь пришла мама Ким, которая помогла убедить врачей в том, что сама позаботится о девушке. Чем меньше людей знают об этом, тем лучше.
В голосе Бернадетт больше нет прежней злости, хотя сказанные ею слова несколько больно бьют по рыжеволосой. Смотреть в глаза правде всегда так, и никуда от нее не деться. Что есть, то есть. И родственница, в конце концов, права, сказав так, как это все выглядит со стороны. Со временем, конечно, воспоминания об этом дне чуть потускнеют, возможно, мозг и в этот раз запустит свой защитный механизм, позволяя забыть то, от чего хочется кричать. Так бывает всегда, когда дело заходит слишком далеко, и потом вспоминается все лишь вспышками, отдельными фрагментами и становится не так хреново от осознания своих ошибок.
- Ни того, ни другого, - тихо, почти что шепотом. Такого больше не должно повториться, не стоит искать спасения в алкоголе, он лишь еще сильнее усугубляет ситуацию, нежели чем-то помогает. Заблуждается тот, кто думает, что с его помощью можно пережить кризис или чью-то смерть. Он лишь на какое-то время притупляет чувства, но позже боль возвращается с новой силой и требуется уже куда большее количество горячительного, чтобы вновь на время заглушить ее. Нужно научиться самостоятельно справляться с проблемами, это закаляет характер и делает человека сильнее. Алкоголь же действует с точностью до наоборот.
Бернадетт вновь притягивает к себе Джинджер и в этом ее жесте куда более мягкости и заботы, нежели было раньше. Девушке удается немного унять дрожь в теле и хотя бы мало-мальски прийти в себя. Присутствие кого-то рядом в такие моменты всегда помогает. Она отстраняется от тети и внимательно смотрит на нее, фокусируясь на голубых глазах женщины. Ничто больше не должно отвлекать, ни что больше не должно внушать панику. Нужно окончательно успокоиться и каким-то волшебным образом объяснить тете происходящее, не сильно вдаваясь в подробности. Рыжая была уверена, что родственница обязательно захочет узнать причину того, что только что произошло. Вот только как сделать это она пока не знает. Будет проще, если тетя не спросит сейчас, опасаясь повторения приступа, а со временем это забудется и девушке не придется вдаваться в подробности своего состояния. Вот только стоит ли надеяться на такое развитие событий, если в глазах блондинки явственно читается желание узнать обо всем.
Бернадетт говорит, а Джинджер слушает, мысленно представляя себя в этом месте. Вот она уже идет по неровной земле, вдыхая холодный воздух тех краев. Края длинной кофты, торчащей из-под куртки, цепляются за ветки деревьев, ветер спутывает длинные рыжие волосы, и она сильнее кутается в шарф, чтобы подольше сохранить тепло. Несмотря на холод, ей хорошо. Она чувствует себя свободной от всего. Никого страха или паники, полное расслабление и слияние с природой. Где-то вдалеке потрескивает костер, действуя успокаивающе. Она представляет, как подходит к краю обрыва и смотрит куда-то вниз, где лед покрывает замерзшую реку. Она расправляет свои плечи и стоит так, пока не приходит чувство, что опасность миновала. Ее дыхание, наконец-то, нормализуется, руки перестают трястись, а тело дрожит теперь только от холода. Джинджер возвращается в реальность и вслед за своей тетей выходит из машины, чуть пошатываясь, но, тем не менее, стоять на ногах более или менее твердо у нее получается. Приступ, сковывающий ее движения и разум, отступил. И теперь девушка снова могла мыслить более или менее ясно. На вопрос тети она лишь отрицательно мотает головой, набирая в легкие побольше свежего воздуха. Она вытирает свои глаза, пытается стереть с лица следы размазавшейся туши. Во рту остро ощущается металлический привкус крови. Девушка обходит машину спереди, несколько рассеянным взглядом осматривая повреждения, и останавливается рядом с тетей.
- Собираешься читать мне нотации? - Совершенно спокойно спрашивает Джинджер, без какого-то намека на злость или нарастающее чувство ненависти. Она опирается о машину и складывает руки на груди, вновь создавая вокруг себя некий невидимый барьер, разделяющий ее и родственницу.

+1

11

…Ей хорошо помнится ее первая школьная учительница миссис Н с белокурыми, желтоватыми на свету жидкими волосами и вечно алой помадой на тонких, словно нить, губах. Она никогда не срывала голос на своих учеников и что самое интересное, никогда не обращала внимания на дебош Бернадетт и ее словесные баталии во время важных лекций и собраний во внеурочное время. Так, еще девочкой ей было не понять холодного равнодушия этой женщины средних лет, но именно за это она выделяла ее среди других учителей, по обыкновению богатых на яростные и пропитанные терпким ядом речи. Но однажды эта самая девочка, как говорила миссис Н, с «вечно неправильно застегнутыми пуговицами на рубашке и висящими лохматыми патлами», с мокрой дежурной тряпкой в руках проходила мимо кабинета заместителя директора и услышала голос своей любимой учительницы, непривычно резкий для ее исправно чистого, ровного тона. Однако остановилась по причине услышанного своего имени.
-У Рикардс дежурств за неделю больше, чем у других – за месяц. Она ребенок, не превращайте ее в поломойку, - голос женщины.
-Девочка заслужила, пусть знает, что за любым проступком всегда следует наказание, - черствый, словно залежавшийся на самом дне плетеной вазы сухарь, голос заместителя.
-Какое наказание, - вздыхает. – Сколько вы так наказываете ее? И какой результат? Этим вы не добьетесь от нее дисциплины, ибо, чем больше болячку ковыряют, тем больше она кровоточит, - в тот момент ей впервые удалось посмотреть на себя со стороны, глазами именно спокойной и нравоучительной миссис Н, которая сравнила непослушную девочку с гнойной болячкой и тем самым придала немаловажный жизненный урок. Что у всего должен быть свой противовес, даже у ярого желания выражения индивидуализма.

Джинджер пред ней предстает загадкой с лежащей на поверхности элементарной невиданной разгадкой. Именно таковой все восемь лет для нее была школьная учительница с вечно алой помадой на тонких, словно нить, губах, да и таковых людей она нередко встречала за свои уже тридцать с несколькими копейками лет. В отношении к девушке Бернадетт использовала навязанную еще в детстве философию всеобщего противовеса и как раз таки сейчас перебирала пальцами рычаги данного механизма, впрочем, без особой на то воли. В старшей Рикардс одновременно уживается «Мать» с теплыми сердечными чувствами и некой материнской привязанностью к племяннице, да именно та самая «кровоточащая болячка», которую только тронь и она превратится в неизбежную насущную проблему.
-Я тебе уже сказала, - кисти рук Бернадетт невольно вздрагивают от накатившего раздражения. Сотый круг одного и того же пути. – Не в моем праве читать тебе нотации, да я и не собиралась этого делать.. В чем твоя проблема, Джинджер? У тебя упрямство граничит с детской тупостью, - она скуривает сигарету до самого начала желтоватого фильтра и кидает окурок на асфальт, прижимает его носком лакированной туфли и теперь крутит в пальцах старенькую, дешевую зажигалку из придорожной лавки.
Тактик из Рикардс такой же неудавшийся, как и воспитатель, а волнующий вопрос о причине состояния девушки напротив так и вертится на кончике языка, готовый вот-вот слететь и стать причиной либо очередного приступа паники, либо очередной громогласной семейной ссоры. От возможных и разделенных при помощи «или» вариантов можно лишь либо бежать, либо твердолобо и без опоры на прошлые ошибки подобных ситуаций въезжать в них со всей неосознанной блондинистой головой дури.

-Ты мне расскажешь? – молодая американка не спешит вернуться в душное помещение легкового автомобиля да раскуривает очередную, вторую по счету сигарету с уже меньшим упоением. – Не надо уходить от правды, Джин, рано или поздно она сама выходит на свет. Можем присесть, в ногах уж точно правды нет, - она ведет девушку в сторону лавочки, стоящей около самого входа в небольшой и усыпанный тонким одеялом листьев сквер.
-Я не чужой тебе человек и я вижу, что есть какая-то главная причина, по которой мы все здесь сегодня собрались, - устало и внезапно сонно говорит Берн, когда опускается на холодную, покрытую облупленной краской скамейку, и откидывается назад, упираясь лопатками в исписанные черным маркером доски.
У молчания Джинджер нет никакого перевеса. И именно поэтому женщина не выдерживает и так быстро, резко срывается и отгоняет всю давящую на черепную коробку и глаза сонливость нервно дрожащей бледной, с выступающими синими венами рукой.
-Да скажи ты что-нибудь, твою ж дивизию! Я отвечаю за тебя головой, дура, и не могу попросту закрыть на твое поведение глаза или отложить вопрос на более подходящее время. Как ты не понимаешь этой простой сути?  – цепляется пальцами за тонкие запястья рыжей и дергает руки девушки с нетипичной для нее озлобленностью, которая уже спустя несколько мгновений вводит ее в ступор.

Отредактировано Bernadette Rickards (2015-06-04 15:00:10)

+1

12

Кажется, Бернадетт снова начинает раздражаться. Что ни скажи, никогда не попадешь в точку и рискуешь нарваться на гнев родственницы. «В чем мои проблемы? Я бы лучше задалась вопросом - в чем т в о и проблемы.» Начинает мысленный диалог с самой собой Джинджер, не желая говорить вслух свои соображения. «Мы когда-нибудь перестанем все сводить ко мне и поговорим, наконец, о  т е б е  и  т в о и х проблемах?» Она горько усмехается, все так же про себя, продолжая внешне сохранять все то же спокойное выражение лица.
Ей хочется кричать. Громко. Чтобы избавиться от этой ноющей боли в самом сердце. Чтобы потом вдохнуть полной грудью и сказать себе, что все будет хорошо. И на самом деле поверить в это. Но она сдерживается, боится. Она просто хочет покоя. Не хочет бесконечных пререканий, бесконечных попыток избегания общества блондинки. Не хочет чувствовать себя уставшей от жизни в таком юном возрасте. «Надоело спорить. Надоело такое отношение. Как же до чертиков все это надоело.» Джинджер наблюдает за тем, как родственница докуривает сигарету и кидает окурок на асфальт. А затем еще какое-то время неподвижно смотрит в одну лишь точку, наблюдая за тлеющими остатками былой сигареты. Поднимать глаза и смотреть на Бернадетт не хотелось, иначе и сама девушка вновь начнет нервничать, что ни к чему хорошему не приведет.
Она хочет к брату. Но не просто так приехать на неделю-две, а остаться с ним, пока не сможет жить одна. К черту все эти радости жизни, которые можно купить только за деньги. Лучше уж подрабатывать где-то и жить скромно, но зато с тем, кто искренне любит и заботится. С тем, к кому рвется душа и сердце. А друзья... никто еще не отменял скайп и прочие социальные сети, да и билеты на самолет сейчас не стоят таких уж бешеных денег. Все равно бы удалось найти возможность и встретиться.
Порой, конечно, Джинджер вспоминает, что на самом деле житье с тетей не всегда бывало таким уж плохим. Что иной раз они вполне себе мирно могут поговорить и даже найти точки соприкосновения и общие интересы. Но все это всегда перекрывает равнодушие старшей Рикардс, ее нежелание впустить в свой мир юную племянницу. Бывает, что та вроде как и чуточку открывается, взгляд ее меняется и хочется верить, что это начало чего-то. Но через некоторое время Бернадетт вновь становится прежней, заставляя Джинджер хотеть бежать далеко-далеко. Не удивительно, что девушка не блещет желанием раскрываться перед родственницей.
- Нет у меня никаких проблем, - все же не выдерживая, недовольно бурчит себе под нос рыжеволосая, наблюдая за тем, как тетушка достает и закуривает вторую сигарету, а затем плетется вслед за ней в сторону одинокой лавочки.
Конечно же, Бернадетт хочет объяснений, хочет знать правду. Но юной девушке нужно нечто большее, чтобы рассказать. Ей нужно знать, что после всего она не будет брошена, не будет одинока, не будет направлена к какому-нибудь мозгоправу, который «обязательно поможет пережить травму и избавиться от всех страхов». И поэтому девушка продолжает молчать, сидя на холодной скамейке и глядя куда-то в пустоту. Да, Бернадетт не чужой Джинджер человек, но это видно лишь из документов, да редких звонков тетушки, когда племянница не появляется дома дольше обычного. Пожалуй, на этом все. И то, что сегодня родственница прилетела «спасать» девушку, еще ничего не значит, ведь так? Скорее она просто волновалась, что несет ответственность за племянницу, не более того. Но как же девушке хотелось верить, что хотя бы где-то в глубине души тетя в первую очередь думала не об этом, а о том, чтобы с ней ничего не случилось. Хотелось верить, что она на самом деле заботилась о племяннице, а не о том, что будет с ней самой, если случится непоправимое.
Всему когда-то приходит конец, так и происходит с терпением Бернадетт. Рыжеволосая нехотя переводит на нее свой взгляд и начинает кусать губы, оставляя на них едва заметные следы от зубов.
- Ты потеряла близкого человека и теперь находишь свое спасение в бутылке, - наконец, начинает девушка, когда Бернадетт хватает ее за запястья и дергает с такой озлобленностью, что Джинджер даже становится страшно.- Я тоже была близка к этому и думала, что алкоголь поможет. Но ошиблась. - Выдыхает она, не желая вдаваться в дальнейшие подробности. - Это все. Больше такого не повторится. - Это ни в коем случае не оправдание, а скорее, таким образом, рыжеволосая желает покончить их едва зарождающийся разговор на тему, которую пока совсем не хотелось обсуждать с родственницей.

+1

13

Мы можем помолчать,
Мы можем петь.
Стоять или бежать,
Но все равно гореть


Пыли дорог, машины проезжают здесь с меньше периодичностью, нежели в других кварталах, здесь тише, здесь на каждый разговор найдется пара ушей внимания – заспанного, хмельного иль равнодушного. Ярость накатывает, накатывает злость, кровь в венах вскипает и словно старческие руки умело вяжут свитер тугой вязки из клубка непрочных нервов женщины, она отвлекается на это, и осенняя прохлада в ночи становится менее заметной. Проводит ладонями по своим рукам, обнимая ими себя, подрагивающую больше от взрывных реакций организма на реалии насущного момента, нежели от порывов зябких ветров, потерянную во времени и местности, словно нет ей тут места. Тут – в сквере с несколькими несчастными лавчонками, исписанными маркерами надписями и принимавшими на себе немало прохожих: одиноких, влюбленных, неместных, бедных, случайных, старых, грязных; всяких людей. Одна ведет другую с отчаянной верой в услышанные несколькими минутами позже мысли и озвученные душевные терзания, отпущенные из клетки, как груз, свинцовый груз, открытые и сделанные достояниям не публики, но внимания лишь одного человека – Бернадетт.
Она думала, что время изменит место, а стены однажды впитают душевные составляющие в себя. Она надеялась не изменить своим принципам даже в обстановке, едва ли напоминающей ту, в которой она привыкла существовать. Она душой и сердцем была готова на борьбу со своей личной высокомерной и эгоцентричной нравственностью в пользу родной крови и плоти, что прекрасно пошло бы на пользу. Но все остается так, как было, и плывет по руслу тому, в которое однажды довелось заплыть: человек «ни туда, ни сюда», любящий холодные голые стены своей квартиры по привычке, задыхающийся в своих тисками сжимающих воспоминаниях и считающий, что жить в одной среде по правилам среды другой – возможно и можно. Вести себя с людьми, как раньше: без стеснений, подступов, границ. Видеть в каждом родственнике того родственника, что в детстве резал крылья и растил косы, на диване гостиной курил папиросы и давал больной подзатыльник за каждый неверно сделанный шаг. А Джинджер… Девочка с взглядом своей матери, но сейчас совершенно не такая, как мать, хотя порой – практически ее копия.
-Проблемы есть у всех, иногда человек - одна большая проблема. Как ты сейчас,- постарается зайти с другого угла, раз бить напрямую – неудачная тактика в данном случае, и на подобную тему у женщины найдется сотня слов и несколько десятков примеров, но внезапно все они попадают не в то горло и катятся вниз комом, большим проглоченным комом, от которого внутри моментально возникает дискомфорт. Ей стоило сделать небольшую паузу между словами, как слова рыжей кубарем катятся к ней, грязным, сальным, затасканным, как дешевая клеенка в придорожной закусочной. Слова, которые она слышала, и не раз, в разных вариациях, едва ли доходящих до равнодушного к чужой точке зрения понимания старшей Рикардс, но произнесенные в ранее неиспользованном контексте. Бьющем по ребрам контексте.
-Я… - давится буквами, словами, фразами, обрывками фраз, звуками, мыслями, вертящимися на языке, совсем уже потерянная, а теперь еще и подбитая. – О каком ты человеке говоришь? Дело ведь не в… ней, правда? – нет ничего унизительнее, чем затеряться в самой себе и оказаться на постаменте, отлитом из переживаний, мук, горьких воспоминаний, слез, грез о светлом и уж точно несбыточном будущем. Что ты делаешь со мной, Джинджер? Она – не та, кого ей хочется видеть, но та, кто постоянно будет о ней напоминать. Через год, через десять лет, с прежней силой воздействия, словно эта сила - неиссякаемый природный источник, невидимый, но ощутимый.
-Я не ищу спасения в бутылке, - выдавливает из себя с большим трудом, тверже, на этот раз, и после прошедшей накатившей волной режущей изнутри боли молодая женщина вновь чувствует прохладу природной стихии. Кутается в ткань, пахнущую табаком. – Поначалу казалось, что его можно там найти. Но спустя время, когда число пустого стекла в мусорном ведре росло, а боль все не утихала, я поняла, что заглушить боль, и спастись от нее – разные вещи. – Без прикрас и уловок, говорит, как есть, уже нечего греха ей таить. – Но лучше чувствовать ее в меньшей мере, чем умирать от нее при каждом воспоминании.
Саманта зачастила в ее сны, она возражает, даже ищет бессонные пути времяпровождения, чтобы вновь не видеть ее лицо, и все не может отпустить ее – давно ушедшую, не на день, не на год и не два. И вот Бернадетт понимает, что та никогда не вернется, и между ними – широкая полоса, разделяющая на «до» и «после». Ушедшая навсегда, самая первая из трех, и все, что в конечном итоге остается – эта самая полоса. Которая всегда была, есть и будет. До и после всех из них.

Отредактировано Bernadette Rickards (2015-07-01 19:26:01)

+1

14

[в архив]: нет активности месяц

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » face it all together