Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Ray
[603336296]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 40°C
Ей нравилось чужое внимание. Восхищенные взгляды мужчин, отмечающих красивую, женственную фигуру или смотрящих ей прямо в глаза; завистливые - женщин, оценивающие - фотографов и агентов, которые...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » побудь натянутой струной, в моих танцующих руках


побудь натянутой струной, в моих танцующих руках

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Isa Ruru | Ophelia Forrest
11 мая 2015 года | вечер-ночь
бункер

http://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/7/98/473/98473352_large_11.PNG

Не стальная игла, а грусть
Мне пробила сегодня грудь,
Оттолкнусь от земли и в путь,
Не забудь меня, не забудь.

Как случилось, что мир остыл,
Мир теней и дорог пустых?
Жаль не светит в пути звезда.
Нарисована что ли,
Нарисована что ли? Да.

Отредактировано Isa Ruru (2015-05-19 00:04:39)

0

2

вв
Раз, два, пять, раз, так, наверное скоро дойду до конца,
Дарит каждый день каплю свинца, каждый день, час.
Мой дом есть ли ты? Даже если есть, то зачем ты мне?
Если праздник где-то там за стеной.
Только стeкла вижу в окне.

пикник - раз, два...

Очередная попытка заставить себя жить дальше. Очередная жалкая попытка стать нормальной. Завести новую пассию, перестать ныть по углам и ночами в подушку. Пережить, переблядовать, пере... забыть. Но почему же не получается? Бегаю по кругу, ношусь как сраная белка в колесе. Хочу ненавидеть ту, которой больше не должно быть в моей жизни. Ненавидеть, а не любить и ждать.
Когда ждать больше нет ни сил, ни смысла, пытаешься найти, но не находится. Все они чужие и отвратные. И пытаешься убедить себя, что пройти это просто необходимо...
Шумная вечеринка в баре Бункер. Название говорит само за себя, оно расположено под землей, об это забыть не получается абсолютно. Атмосфера в заведении мрачная, но веселая. Нужно выпить, потом еще, еще и еще... а после взгляд цепляет в толпе знакомую фигуру и хочется кричать - ну, почему же из всех баров города ты, блядская предательница, выбрала именно это место?! Подумать это в сердцах и тут же испытать не только боль, но и отвращение к себе, что вообще опустилась к подобным мыслям. Нужно просто помнить, что вы не расстались, а взяли паузу, которая оказалась навсегда. И вам в общем-то должно было полегчать за пол года-то. Только поэтому, ты решаешь показать, что да, смогла. Что больше сердце не вырывается из груди только от одной улыбки. Что не хочется схватить за волосы и вытащить ее из бара, кричать, рыдать, разбить свои руки в кровавое месиво о такое же месиво - ее лица. Что больше не живешь ею.
Замечаешь рыжую. Вы всегда признавали рыжих, не любили их, потому что однажды рыжая уже встала между вами, а потому именно рыжая тебе и нужна этой ночью. При чем сделать это так, чтоб твоя боль это заметила, чтоб она поняла - жизнь на ее исчезновении не закончилась.
И хочется завыть - да кого же она старается обмануть? Офелию или все же себя?
Заказав коктейль, посылаешь с официанткой понравившейся рыжей, когда та получает - поднимаешь свой бокал, будто чокаясь с ней. Да, ты понимаешь, что не настолько красива, чтоб только от одного этого девочки начинали тебя хотеть, но это и не нужно. Через пол минуты ты выходишь на сцену, и тебя запомнит и рыжая, и Фел. Ты заявишь о себе так, что она сбежит. Или все же пытку песней выдержать сумеет?
Эту песню ты написала когда была одна, когда не выходила из дому, когда было так невыносимо одиноко, что хотелось застрелиться, вот только не было под рукой пистолета. А жаль.
А, день, ночь, гуляют огни.
По домам пробежала легкая дрожь,
Подхватили меня фонари,
Тихо шепчут: "Hе уйдeшь!"

Месяц, год - время летит,
Hо какие следы оставляет оно?
По следам пытаюсь двигаться, но
Hикуда по ним не дойти.

Музыка и слова льются, а глаза не видят при этом ничего. Только лицо Офелии перед глазами, и эта пытка - пытка и для тебя самой. Как же вообще получилось так, что она сумела занять столько много места в тебе, что даже сейчас - ты бы все простила, если бы...
Мой взор забрался - живeт,
Hа фасады домов, одетых по моде.
Удивленный голос быстро поeт
О плохой и хорошей погоде.

...если бы кто-то хотел, чтоб его простили. После этой песни-признания можно было вставать и уходить, потому что она должна была все понять. Но ты не можешь быть настолько слабой. Ты если и не смотришь на рыжую, то поворачиваешь к ней голову, чтобы хотя бы сделать вид, что здесь нет никого, кого ты лю...
Каждый миг только вперeд.
Мое сердце-мотор не даeт отдохнуть.
Подожди, мне только нужно взглянуть,
Может кто-то всe же зовeт.

Раз, два, пять, раз, так, наверное, скоро дойду до конца
Дарит каждый день каплю свинца, каждый день - час...

нет, не любишь. Не хочешь больше этой глупой любви. Когда любит только один - все чувства становятся глупым и ненужным. Потому - к черту. Просто - к черту.
После этой песни идут и другие, не такие личные, не такие болезненные, не такие новые. И даже становится немного легче, будто высказала все, что хотела. Будто сказала - даже если я тебя и ждала, ты мне уже давно не нужна, а эта песня - возьми ее и уходи.

Отредактировано Isa Ruru (2015-05-20 03:43:24)

+1

3

вв
Это было неправильно и как-то глупо. Конечно, в своё время, несколько лет назад мне нравилась вся эта потусторонняя муть. Наверное, почти у всех бывает такой период в жизни, когда вы готовы поверить во всё, что угодно, да хоть потому что это банально весело.
А потом понимаешь – невесело нихуя. Каждый, кто хоть раз был в моём доме заметил, что холостяцкая хата забита языческой хренью со всех уголков мира, которую лучше не лапать, если не боишься получить в зубы по древним традициям гостеприимства и книжками, от которых у порядочных христиан волосы дыбом становятся. Не только на голове. Но при всём при этом, любой, кто хоть раз говорил со мной больше пяти минут, понимает, что моя пустая башка заполнена чем угодно, но не оккультным маразмом. Опыт многочисленных знакомых показательно демонстрирует, что на эту дрянь люди садятся едва ли не быстрее, чем я на таблетки. То, что становится предметом научного любопытства, не должно жрать мозги.

На самом деле, всё это давно осталось в прошлом. Раскуриванье подозрительных трав (вроде бы и не тех, что обычно, но уже сейчас я понимаю, что принципиальной разницы нет) в нелепой попытке вызвать волшебные глюки, разговоры о чём-то таком, что в здравом рассудке адекватный и здоровый психически человек произнести постесняется, - всё это ушло вместе с Софи. После нашего неудачного спиритизма мы больше не виделись и, если честно, я и сама не слишком стремилась узнать, что с ней стало. Мы перестали нуждаться в эмоциональной подпитке друг друга. И всё-таки я скучала. Расспросы Алана ничего путного не давали. Конечно, я знала о том, что она к нему ближе, чем кто бы-то ни был, и сейчас я для них вроде пятого колеса у телеги. Я никогда не ревную своих друзей, но в этом случае пресловутое шестое чувство настойчиво намекало, что лучше не лезть. До меня доходили обрывки каких-то сомнительных сведений, когда Ал всё же вдруг умудрялся разговориться из вежливости. Вежливость и Алан Барнз? Ха-ха-ха.

Тоска по Софи не стала решающим фактором. Это даже тоской в полной мере сложно назвать. Мутные остатки ностальгических воспоминаний, только и всего. Хотя всё это время меня не оставляла дикая мысль. Софи – не Иса. Софи бы обязательно поняла меня. Поняла б, почему я так поступаю.

Номер пришлось поменять. Это хорошее оправдание, когда ты очень хочешь услышать звонок от кого-то определённого, но усиленно делаешь вид, что плевать ты на это хотела. Это ведь мне нужно играть осточертевшую роль охуевшего мудака. Изабель – жертва. Ей полагается страдать на публику, а мне злорадно хихикать, упиваться приобретённой свободой, трахать баб и самозабвенно ширяться всем, что найдётся. Только радости было мало. Чуть меньше, чем нихерашеньки. У меня не было других девушек, да и стремление приставать ко всему, что движется, куда-то давно испарилось. И пускай я сейчас напоминаю потасканную дешёвую шлюху и чувствую себя примерно так же, внешний вид – всего лишь попытка выёбываться. На самом же деле, я прочно вступила в фазу асексуальности, и не то чтобы мне на полном серьёзе хотелось это менять. Мне вообще ничего не хотелось. Разве что свернуться калачиком и тихонько сдохнуть в ближайшем углу, чтобы уж точно теперь никому не мешать. Но эгоистичные мудаки не валяются по углам, они празднуют свои победы с зажатым в зубах косяком и с полуголой красоткой в обнимку.

Признаться, после того последнего разговора, если его можно назвать разговором, в квартире у Ром, первым желанием было действительно накидаться до полусмерти. А потом я поняла, что это бессмысленно, ведь в этот раз она всё равно не придёт, чего бы ты не нажралась.
Не знаю, ждала ли Иса, что я приползу первой, или молилась о том, чтобы меня порвали на части в каком-то новом притоне, но как-то всё это само собой пошло по пизде. А когда всё идёт по пизде, продолжаешь существовать исключительно на автомате.

Мне нужно было развеяться, так что меня позвали сюда некогда на всю голову сектанутые, но сейчас вроде как поумневшие и повзрослевшие типчики из недавнего прошлого. Обещали приличное тематическое мероприятие без ебанутых фанатиков и увешанных крестами, как ёлка игрушками, малолеток,  зато с хорошей музычкой.
Что ж, Бункер действительно выглядел представительно. Хорошее заведение, успело себя достойно зарекомендовать.
Апатично махну рукой, завидев знакомые рожи. Перекинусь парой приветствий, не желая подолгу трепаться с людьми, интерес к которым утерян года четыре назад.

Но список знакомых рож на этом на исчерпался. Сначала мне показалось, что я обозналась. Период, когда мы пересекались в первой же попавшейся забегаловке просто так, давно прошёл. Наши пути разошлись, судьбе больше нет смысла сталкивать нас на каждом шагу.

Но это была она.
Первая мысль – развернуться и уйти. Но почему-то я остаюсь.

Она покупает напиток какой-то барышне.
Рыжая. Рыжие – наше проклятье.

Во мне разгорается что-то похожее на дух соперничества. В конце-то концов, мы здесь все не монахи. Изабель забрала у меня всё. Я тоже могу забрать всё, что ей нравится.
Розоволосая снова на сцене. Как тогда. В нашу первую встречу. Пытаясь изобразить равнодушие, подсаживаюсь к девице. Натянуто улыбаюсь и называю ей своей имя. Она говорит, что её зовут Кэтрин. Мне кажется – это неправда, но совершенно насрать. Ножом по сердцу проходятся слова песни. Я не смотрю на ту, что на сцене, упрямо кусаю губу. Рыжая воспринимает это по-своему. Приглушённо смеётся. Окидывает беглым взглядом мои вульгарные шмотки, придвинувшись ближе, склоняется к уху, бормочет что-то о том, что новая вокалистка определённо горячая штучка. Лучше, чем все предыдущие.

Твою мать.

Фыркаю. Морщу нос с непривычки. Но что поделаешь. Назвался шлюхой – раздвигай ноги. Бесцеремонно кладу её руку к себе на колено. Она не спешит её сбрасывать. Ухмыляюсь как можно красноречивей, в открытую намекаю на то, что если Кэтрин не против продолжить знакомство, то я буду ждать её в дамской комнате. Бросаю на сцену единственный и решающий взгляд, прежде чем встать и скрыться за дверью туалета.

Всё моё было твоим, Изабель.
В этот раз правила изменились.

+2

4

Мой демон, мой дьявол, мое проклятье в человеческом обличье! Сколько предстоит сломать печатей, чтоб перестать думать о тебе? Сколько нужно отдать, сколько получить взамен, чтоб отделаться от тебя, любовь всей моей смерти? Смешно,ведь ты предпочитаешь разнести вдребезги первую печать - печать верности со мною вместе. У меня на глазах. С той, которую я выбрала для себя. Я тебе когда-нибудь говорила, ты настоящая стерва, дорогая моя, ми-ла-я...
Я уже готова проклясть тебя, но ты это умеешь делать куда лучше. Именно этим, кажется, ты и занимаешься, пока я доигрываю свою последнюю композицию. Что ты забыла рядом с этой рыжей потаскухой?! Ты моя. Даже сейчас, когда уже давно не имею никаких прав на тебя, считаю своей. Потому попросту не могу дать случится тому, что ты затеяла.
Не трогай мои игрушки! Не трогай и себя не отдавай никому.
Самое страшное то, что прошло пол года, а я так и не смогла тебя отпустить. Как и прежде готова рвать на части любую, кто может попытаться приблизиться к тебе непозволительно близко. Потому, когда ты исчезаешь, я оказываюсь рядом с рыжей. Наверное, слишком резко и с плохо скрываемой ревностью, спрашиваю: - и что она от тебя хотела? - Как бы я хотела сейчас выглядеть равнодушной, задать вопрос более мягко и шутливо, но не получается. Даже невооруженным взглядом видно: скрывшаяся ведьма - моя. Мое больное место, не затянувшаяся рана. А рыжая, совсем не помню ее имени, а ведь представлялась, она кривит усмешку, будто от зубной боли и говорит "не важно, поехали ко мне", но остановится уже вне моих возможностей. Продолжаю настаивать: - о чем вы перешептывались? - На ее лице и так все написано, какая-то мысль теперь руководствуется ее сознанием, потому она вновь лжет: "о тебе", мои зубы уже скрепят, так сильно я сжимаю челюсть, сама даже не понимая, как сильно злюсь. - Развлечемся? - А ведь я действительно стараюсь уделить рыжей внимание, но она уже все поняла, потому обманывает в последний раз, и я, идиотка, не различаю этой лжи. "Как ты относишься к быстрому сексу в туалете, а потом - продолжим..." Я должна была спросить - что продолжим, но мне так хочется сломать первую печать первой, что соглашаюсь, змея шипит мне на ухо: "буду ждать тебя в туалете". И уходит, а я - к бару. Выпив еще, хоть мне и так уже давно достаточно, отправляюсь к условленному месту.
Как же я зла! Как же я хочу отомстить... самой себе за слабость и наивность.

В уборной полутьма и, как мне вначале кажется - пустота. Чиркаю зажигалкой, подкуривая. Она придет, - пытаюсь успокоить себя, и даже не слышу, как с другой стороны закрывают дверь. Вешают табличку "извините, уборка" и растворятся в залах бункера. Здесь музыка - лишь отголоски, даже слышно, как тлеет сигарета. - Рыжая?.. - Все же не выдерживаю и зову обманщицу. Ожидание недолгое - здесь явно кто-то есть. Шорох, как взмах крыльев.
Но не рыжая показывается на свету, а мой ангел возмездия. - Какого черта?! - Я имею право злится. Фел, тебя здесь быть не должно. Разворачиваюсь и толкаю входную дверь, которая на удивление оказывается запертой. - Блять... - не разворачиваясь, толкаю дверь еще раз, а потом громко спрашиваю: - что ты здесь устроила, Фэл, это совсем не смешно. Разве не помнишь, чем в прошлый раз закончились наши душевные посиделки?! - Хочется кричать, но я пока еще могу держать себя в руках. Но только пока что.

+1

5

Кэтрин не появлялась. Не то чтобы я и впрямь полагала, что мне нужно разбиться в лепёшку, но во что бы то ни стало понравиться ей. Вот только гордость и самомнение родились раньше меня. А чужие отказы действительно резко бьют по самолюбию. Вот только уже нихера от него не осталось, я вам скажу, от самолюбия-то. После всего произошедшего за  этот дерьмовый год у меня не завалялось ни намёка на чувство собственного достоинства. Может быть, рыжая это заметила. Может быть, я кажусь слишком доступной даже для неё,  и это пугает. То есть, да, она и сама не похожа на образец целомудрия. И всё-таки шлюхи с трудом переносят хоть как-то конкуренцию.
Шлюхи с трудом переносят хоть какую-то конкуренцию. Пожалуй, это можно сказать и обо мне. Я никогда не умела манипулировать остальными, играться в чужие игрушки так, чтобы потом не получить по рогам. Но уж очень хотелось сделать розоволосой ещё одну гадость. Нет, не ей, конечно. Себе.
Опираюсь ладонями об умывальник. Ненавидящим взглядом наблюдает за мной черноволосая стерва из полутёмного зеркала.
«Ты должна была сдохнуть ещё тогда, в том притоне» - читаю в её злых серых глазах – «Никто не захочет связаться с тобой, останься ты даже последней бабой на этой сраной планете. Никто не захочет тебя».
Я знаю, она-я права. Мне хочется ненавидеть за всё Изабель, но всё же её или только себя? Подорвать бы весь ёбанный бункер и не разбираться. Идеально. Мне всегда было проще разрушить, чем создавать.

Хлопок приоткрывшейся двери. На зеркальной поверхности отблескивают искры, словно кто-то зажёг сигарету поблизости.
- Ты всё же пришла, - не вопрос. Констатация факта. Криво скалюсь в ответ отражению. Шоу начинается?
Вот только голос слишком знакомый. Не так говорят  случайные поблядушки из баров. Опускаю голову, фокусируясь сквозь полумрак на очертаниях рук, конвульсивно сжимающий край металлической раковины.
- Не пришла, - пропускаю короткий нервный смешок не в силах заставить себя отпустить грёбанный умывальник. Я должна повернуться. Должна. И пусть я уже заранее знаю, кого там увижу, это ничего не меняет.
Дерьмо.
В какое же ты дерьмо на этот раз влезла, Фэл, повинуясь идиотскому детскому стремлению кому-то что-то доказывать в самый неподходящий момент? Поворачивайся, ну давай. У тебя всё равно не останется выбора, зато всё есть хоть какой-то хреновенький шанс сохранить остатки гордости.
И я поворачиваюсь.
Она стоит справа в паре метров, лицо освещают отблески сигареты. Напирает в упор на меня. Прямо с порога. Я и правда не знаю, как реагировать. Наспех выбираю самую скверную тактику «покажу, что мне не похуй, плохо показав, что мне похуй».

- Прости, я устроила? Ты серьёзно? – закатываю глаза, наигранно растянув фальшиво-дешёвое слово «прости». - Я, конечно, всё понимаю. Мол, если сейчас на нас обрушится потолок, или в дверь станет ломиться толпа зомбарей или что похуже, в этом тоже буду повинна я как всемирное зло. Но мелкие пакости по туалетам? Слишком низко ведь, не находишь? – куда ещё ниже. Я стою здесь перед тобой в красных шлюшьих чулках, пытаюсь сортирно шутить и строю из себя повелителя зла. Тебе самой не смешно? Мне вот – очень, почти что до слёз.

Отредактировано Ophelia Forrest (2015-06-01 18:44:02)

+1

6

Дверь так и не поддалась. Она оказалась наглухо закрыта, а быть может, подперта чем-то с другой стороны. Если это не Фэл, то кому вообще пришло в голову их здесь запирать?! Но девушки не видели рыжей, не слышали, как она запирает дверь и вешает табличку "уборка, воспользуйтесь другим туалетом". Да и черт с этой табличкой, закрытой дверью и злой шуткой, куда хуже - Изабель и Офелия после длительного перерыва вновь встретились и теперь разряды между ними искрят не хуже, чем во время сильной грозы бушует молния. Иса - это обычный вид молнии, который разит с неба в дерево, человека, здание, пронзая искрящимся копьем то, во что попадет. Фел же, скорее шаровая молния - она сама выбирает цель, кружит, подбираясь ближе и взрывается, убивая все, к чему сможет дотянуться. Когда встречаются две стихии, две совершенно различные силы, даже не понять какая из них выиграет. Какая подчинит другую, и смогут ли они вообще разойтись целыми.
- Ладно, допустим не ты. Но тогда у меня есть предложение, поражающее своей новизной - продолжай делать вид, что меня здесь нет. У тебя чудесно получалось пол года не помнить меня. - В Исе говорит обида на все то, что случилось без Фэл. За ту клиническую смерть, о которой не знает бывшая, но все еще любимая девушка. За бессонные ночи и безумно трогательные песни, написанные только ей. И сейчас, когда она стоит так близко, такая настоящая и все еще обожаемая до слез, сил нет.
Ненавидеть легко на расстоянии. Обманывать себя, что чувств не осталось, что человек стал совершенно чужим и ненужным. Когда же ты видишь ее, слышишь голос, можешь даже почувствовать знакомый родной запах - сила воли тает на глазах. Хочется забить на свою гордость и все простить. Предложить забыть все, поговорить так, как давно не разговаривали. Хочется, безумно хочется все попытаться вернуть. Ведь болит все так же, болит так же, как и в Рождественскую ночь. Только сейчас нет той агрессии, есть только жгучее желание понять и узнать, что Фел также страдала, что она тоже нуждается в своем розоволосом инопланетянине. Вот только все те страдания, что пришлось преодолеть без Офелии не дают сделать первого шага, а наоборот - отталкивают, еще больше закрывают Ису в себе.
Сигарета курится в два раза быстрее, если делать затяжку на каждом вдохе. Если не отходить от двери, а только курить, курить, курить и молчать. Ведь во всех словах, что бы сейчас не сказала Руру будет видно, что ей не все равно. Признаваться же в своей слабости не было ни какого желания. Сильные не плачут, они не просят вернуться тех, кто когда-то ушел и не искал пути назад. Рудингер научилась быть сильной и сейчас ради призрачного счастья давать слабину не было никакого смысла. В этом и заключалась великая человеческая глупость, замешанная на гордости. Именно молчание в некоторых ситуациях - проигрышная позиция.
Только что сказать? Не начать же обвинять в том, что Изабель была одна, когда нуждалась в Фел. Не начнет, потому что так или иначе, но через весь кошмар этих месяцев рядом с ней была Лола и сказать, что она была в одиночестве, значит солгать и обмануться самой.
Отступая от сантиментов, все же получилось взять себя в руки и подумать о том, что можно сделать, чтоб выбраться. Первое, что пришло в голову - позвонить хоть кому-то. Потому пальчики стали ощупываться себя, пытаясь вспомнить, где телефон. Его как назло не было. Он остался в чехле для гитары. Окон в бункере не было. Докричаться сквозь музыку, которая бахает так, что даже в туалете очень громко - вообще не вариант. Оставалось, спросить нет ли гаджета у Фел. Скрипя зубами, Иса все же спрашивает: - Может, у тебя с собой телефон? Позвоним кому-нибудь и нас откроют? Не хочу просидеть всю ночь здесь с тобой. - Но если быть честное, то хотела. А вот признаться в этом даже себе сил не было.

+1

7

Офелия слишком глупа в вопросе социальных взаимодействий. Где-то глубоко внутри себя она в панике. Она совершенно не знает, как правильно обращаться с недавними бывшими, оказавшись с ними в замкнутом пространстве. У нормальных людей при расставании принято сливаться подальше и не пересекаться больше ни под каким предлогом. Но Иса и Фэл – не нормальные люди, они столкнуться снова и снова. И так до тех, пора жалкие остатки крыши не покинут их обеих.
Изабель ненавидит её за трусость и слабость. И правильно, в принципе, делает. Потому что действительно есть за что.
А самое страшное знаете что? Ей и в самом-то деле нравилось быть одной. Замкнуться в квартирке и делать вид, что ничего не случилось, обманывать и обманываться.  Но кто-то сказал ей «сходи и развейся». Будь проклят хоть тысячу раз этот кто-то! Фэл ведь пришла сюда развлекаться и только, а не впиваться ногтями в ладони, пытаясь сдержать себя изо всех сил. Не слушать о том, какое она говно по сути своей. Но Иса всегда говорит то, что думает. Это к лучшему, на самом деле. Прямолинейные люди всегда были редкостью. Не каждый скажет тебе в лицо обидные мелочи. И после милых, но откровенно пустоголовых девиц, предпочитающих использовать целую кучу туманных намёков вместо адекватной человеческой речи, Офелия понимала, что остро нуждается в ком-то с характером. Жаль, ей ума не хватило понять, что иногда такие со всех сторон подходящие люди говорят и делают вещи, которые задевают. Осторожней с запросами, девочка, осторожней.

– Замечательно. Мысли что ли читаешь? – темноволосая саркастически хмыкает, скрестив на груди руки. Качает головой, горько смеясь, обводит глазами туалетное помещение. – А? Что? Разве здесь кто-то есть? Наверное, показалось, – пожимает плечами. Да, это был грязный приём. Но, похоже, иначе уже не попляшешь. Откровенно хреновый способ защиты, но по-другому она не умеет. Не было необходимости обучаться.
Она искренне верит в то, что ей и правда нравится быть такой сукой. И в то, что Изабель как будто слепая и не видит, что происходит и к чему всё это идет. Не видит, что Форрест прячет за обыденным хамством.
Она уже знает, что на телефон никто не ответит. Потому что там за стеной слишком шумно, никто не услышит. А если услышит – все заняты своими делами: танцульками, алкоголем. Кэт не оставила номера. Сомневаться в том, что здесь определённо какой-то наёб, уже не приходилось. Вот только в чём именно он состоит? Но разбираться не хватит ни сил не желания.
Девушка кивает. Спокойно, почти обречённо. Соглашается, будто вся её напускная театральная злость ушла покурить на пару минут. Ей и правда не хочется больше спорить. Надо звонить – значит надо. Раньше она никогда не соглашалась. Даже когда у них с Исой было подобие отношений. Даже ради того, чтобы от неё отвязались быстрее. Бесконечный спор, соревнование, кто кого – именно это давало им жизнь, держало их на плаву, прочно соединяло друг с другом. А теперь, когда всё кончено, можно. Можно кивнуть. Можно без слов признать поражение.
Офелия проходит вперёд и садится на пол, подобрав колени, опирается спиной о дверь. Плевать, что пол здесь наверняка грязный. И уж точно какая разница, что она в юбке? Освещает мобильников глухие стены, поводив им по сторонам, опускает глаза к экрану. Первый попавшийся номер – те, кто позвали её сюда. Трубку берут не сразу. Они чертовски пьяны и Фэл не уверена, чей голос вообще она слышит. Музыка перебивает слова.
– Хэй, это ты? Послушай, я… – обрывается. – Вот дерьмо!
Волосы лезут в глаза. Офелия не убирает их, смотрит на Рудингер снизу-вверх исподлобья, без явной агрессии, но ничего хорошего определённо не предвещая.
– Кажется, всем наплевать, чего ты хочешь. Не думай, что я прям в восторге от всего этого, – отводит взгляд, нервно водит пальцами по сенсору телефона, тихо ворчит и надеется, что сквозь музыку не услышат:
– Лучше бы ты позволила мне подохнуть.

Отредактировано Ophelia Forrest (2015-07-15 13:10:33)

+1

8

Информация неверна;
показания лживы.
Он писал мне «умру без тебя»,
но мы оба остались живы…

Быть невыносимой - это просто призвание Фэл. Ису всегда очень выбешивала эта ее особенность. Будто в одного человека залили слишком много злобы и цинизма, а ведь ей, Изабелль, приходилось подстраиваться и либо не замечать этого, либо мириться, либо пытаться это изменить. Вот только что именно выбирала Руру всегда зависело от настроения и ситуации. Сейчас хотелось въебать, а потом выебать. Как ни странно, но копившаяся все эти дни ярость искала свой выход именно здесь и сейчас. Наверное, розоволосая понимала, что другого шанса может и не предоставиться. Так для чего же терять время? Мучиться выбором, и в итоге все равно сделать не так, как нужно.
Сжав кулаки и зубы, Иса игнорирует. Да, вот такая весела игра - игнорировать друг друга, ненавидеть, а в тайне любить. В тайне даже от себя, потому как признаться в этом - нет уж, спасибо, как-нибудь в другой раз и не ей. Она же, эта чудесная, великолепная, но совершенно недосягаемая Офелия, пусть идет к черту, там ей и место. Там, а не рядом с Руру.
Как было бы хорошо, будь мысли материальны, и уговоры самой себя хоть как-то помогали. Как было бы здорово... правда ведь.
Идея с телефоном проваливается с треском гудков, звучащих из динамика. - Блядкое блядство! - Только и находишь, что на это сказать. И что дальше? Сидеть вот здесь, тихо ненавидя друг друга часов до четырех, а то и пяти, в ожидании, когда хоть кто-то откроет эту дверь? Нет, конечно, можно все-таки затеять драку, только что это даст? Душевного успокоения? Вряд ли. Ее душе уже не помочь, потому что такие сильные чувства каждый человек испытывает лишь раз в жизни, именно потому такие сильные эмоции и каждая ссора - это настоящий апокалипсис. Вот только прошло время, а вы вдвоем все еще живы, с вами на первый взгляд все хорошо, главное, не проверять что прячется под всей этой надменностью. О чем вы обе будете молчать, хоть и хочется кричать, срывая голос.
Время научило тушить в себе злость и не показывать ее. Не выдавать своих чувств. И вы обе даже научились жить без... существовать.
А потом до слуха Исы долетает короткая фраза, которая выбивает все самообладание, как, впрочем, и землю из-под ног. Что. Она. Сказала?! Да уж, жалеть себя - лучшее решение, на задумываясь при этом, как жить с этой чертовщиной другому, который также обманут и разбит. Черт, а ведь это не честно! Не честно говорить такое, не спросив при этом, как прошли последние пол года. Не приезжая в больницу, не высиживая часы у кровати. Не сидя в приемной, когда минуты операции растягиваются на столетия, а "клиническая смерть" заставляет забыть, как вообще дышать.
Нельзя говорить такие слова, следуя лишь по пути своего эгоизма, вскормленного до небес.
- Дрянь! Блять, какая же ты все-таки дрянь, Фел! - Руру не может удержать себя в руках, потому это не просто слова, это крик, это ненависть и гнев. А еще это боль. - Я, понимаю, что тебе плевать на то, что между нами было и что было потом, но избавь меня от этого. Думаешь, ты одна такая несчастная? Думаешь, только тебе больно. Так можешь быть счастливой - месяц назад я чуть не сдохла. Точнее, я умерла, минуты на две. Здорово, да? Ты тоже хочешь? Так давай, к утру нас выпустят и я своими руками куплю для тебя дозу для передоза. Этого хочешь, да? - Руру была так зла, что в конце своей тирады, ударила кулаком в зеркало. То, тихо дребезжа разлетелось осколками, а из порезов на руке начала сочиться кровь. Вот только боли не было. Физической боли, но душевная... Иса просто умирала от того, что у нее творилось внутри.

Отредактировано Isa Ruru (2015-07-13 07:40:24)

+1

9

Вот и что она снова сказала не так? Фэл не провоцирует жалость. Фэл констатирует факт. Её не волнуют все эти глупые игры, это не было актом театральной демонстрации собственной жертвенности, вовсе нет. Можно смотреть на это с любой стороны, но всё равно она остаётся права. Исе куда лучше жилось бы без неё, и бесполезно всё это отрицать. Никакой нервотрёпки и никакой наркоты, о которой она так любит упоминать в каждый уместный и неуместный (особенно неуместный!) момент.
Слова не то чтобы задевают её. Она уже привыкла к словам и явно не раз за всю свою жизнь слышала что-нибудь более занимательное. Потому что она действительно дрянь. Вы так говорите, как будто это действительно что-то плохое.
Хочется всё ей рассказать. Правду. Другую. О том, что чиста уже фиг знает сколько. О том, что она никогда не спала ни с Романой, ни с кем-то другим после того злополучного вечера. А вот и нет. Слова замерзают где-то в горле и как-то совсем не рвутся наружу. Зато Изабель молчать не намеренна. Офелия делает всё, чтобы не казаться напуганной. Боится чужих чувств. Своих. Нельзя показывать страх. Нет, нельзя. Не перед ней, не перед этой маленькой девочкой, водившей её вокруг пальца эту хуеву тучу времени и продолжавшей водить, если бы вдруг не одумалась.
Она не имеет права выдать волнение. Нужно взять себя в руки. Хотя бы попробовать.
Там, у Романы, Фэл уже как-то позволила себе сорваться. Больше такого нельзя допускать. Агрессия – неплохая броня. Безразличие – ещё крепче. И всё-таки сложно быть в стороне, когда человек, которого ты когда-то любил говорит, что чуть не приобрёл бесплатную путёвку в один конец на тот свет.
… которого ты когда-то любил?
Когда-то?

Противно ноет под рёбрами. Что это? Чувство вины? Да ладно вам, бросьте. Глупо обвинять темноволосую девушку в том, что её не было рядом, когда та другая могла в ней нуждаться, но вряд ли нуждалась. Она не обязана, Фэл ведь не нянька и не сиделка. Да и вообще ей больше никто. Она не могла ничего сделать, даже если бы и захотела. Конечно, проще себя убеждать именно в этом.
Ещё раз, словно мантру.
Никто. Никому. Ничего. Не обязан.
Не помогает.
Офелия поднимает свой самый тяжёлый взгляд, на который только способна. Сверлит глазами чужую спину, словно пытается пригвоздить к ближайшей стене.
Удар кулаком. Осколки, осколки, осколки.
Иса словно вся состоит из осколков. Треснувших, почти целых, блестящих.

– Да, хочу. – Форрест рывком, как будто в каком-то своём помешательстве бросается на неё сзади, обхватывая руками. Сама не знает, хочет ли оттащить от проклятого зеркала, то ли начать драку. Последнее – даже лучше. Выкрашенные пряди щекочут лицо
Отвратительно близко. Ближе уже не будет.

Отредактировано Ophelia Forrest (2015-08-05 15:04:37)

+1

10

Ты, ты же учишь меня мечтать,
Совсем не учишь меня гореть.
Как задуматься, не достать,
Что мне сделать, что-бы не петь.
Земфира - Ты же...

Офелия, мать ее, Форрест. Офелия. Фел. Ебаная фея твоей жизни.
Только когда она так рядом, хочется и выть, и петь, и плакать, и радоваться. Ты так усердно убеждала себя, что не любишь ее, что не хочешь ее, что она тебе не нужна, что убедилась в обратном: нужна. Потому что сколько бы не прошло времени, сколько бы ты не страдала над бутылкой или гитарой, она не идет у тебя из головы. Она заставляет тебя злиться на себя, писать сопливые песни, потом рвать их в клочья, рыдая в очередной истерике. Разбивать стекла, разбиваться беспокойно птицей об окна, разлетаться осколками отражений.
Но, несмотря на это все, ты продолжаешь ее любить. Продолжаешь ее хотеть. Продолжаешь продолжать не продолжать быть с нею вместе, потому что она обидела тебя, а ты - обидела ее.
Когда же вас запирают в закрытом пространстве, то все эти чувства становятся просто невыносимыми. Вас сжимает в этом кубике, сдавливает, стравливает. Ты высказываешь так много, безумно много гадостей, правды и того, что было в твоей жизни. И все это показывает как сильно нуждаешься в ней, как отчаянно любишь. Показывает, что ты умеешь любить и тебе больно от этого умения. Больно, потому что она не рядом и никогда больше не будет. Потому что вы две идиотки, которые слишком гордые, чтобы сознаться в этом.
И сейчас через злость и гадости выходят твои чувства, хоть и завуалированные так, что и не разберешь, что ты действительно хочешь ими сказать.
А может быть через восемь эр,
В перекрестке надежд и вер,
Ты узнаешь меня, поймешь,
Да где, зачем, для чего живешь.

Она набрасывается на тебя сзади, до этого согласившись с твоим предложением. За это согласие хочется уебать ее посильней, чтоб мозги встали на свои места, но руки, которые прикасаются к твоему телу заставляют тебя плавиться. Почему она так сильно нужна тебе? Зачем это все и кому потом достанутся растерзанные сердца ваши? Отталкиваешь ее, разворачиваешься и стремительно кидаешься на нее. Вот только лучше б ты ее ударила. Разбила это красивое лицо в кровавое месиво, растерзала любимое тело, вырвала ее сердце и растоптала его. Ведь, в общем-то оно уже и так растоптано: что ее, что твое. Но ты не делаешь этого всего, а целуешь.
Целуешь и плачешь, потому что ты до сих пор любишь ее, потому что ты очень соскучилась и потому что ненавидеть не получается. А как было бы просто - ненавидеть. Отгородиться сейчас как можно дальше и делать вид, что даже не знаешь ее. Слушать музыку, курить и ждать рассвета. Будь она тебе безразлична, ты бы даже вздремнула, но она болит в тебе. Но она твоя тоска и твое вдохновение. И убить ты ее готова, убить, потому что любви твоей ей не нужно.
- Ненавижу тебя, дуру, за то что делаешь это все со мной. - Заканчиваешь этот поцелуй фразой, которая звучит, почти как признание в любви. И ты, блять, рыдаешь. Отстраняешь от нее, и рыдаешь, хоть обещала себе никогда не делать этого при ней. Какая разница? Зачем ей это все видеть? Зачем ей знать, как тебе чертовски больно, и что ты как ни старалась не можешь ее забыть?

Отредактировано Isa Ruru (2015-08-02 07:22:14)

+1

11

Электрический импульс проходит сквозь нас. Я вжимаюсь всем своим телом в спину женщины, которую боготворила. Не ребёнка с поделанным паспортом. Не потрёпанную жизнью бродяжку, пытающуюся пробудить во мне остатки хреновой совести. И на короткий, но ясный миг в закрытой наглухо камере бункера становится наплевать Иса или Изабель. Хотя что тут теперь сочинять, на это уже давно все насрали. Мы столько всего натворили друг другу, что буквы и циферки в документах кажутся самым придурошным поводом. И это правда. Причины у нас в головах, только там. Смогла бы я полюбить реального человека со всем его грузом проблем, а не божество с розовой аурой, перед которым хочется пасть на колени и целовать руки, но не выслушивать о жестокой судьбе и семейных трагедиях? Сумела ли бы она принять всю эту грязь, терпеть все заёбы и сдвиги, не отвернувшись, вместо того чтобы забавляться с дурочкой на таблетках? Этого мы никогда уже не узнаем. И, пожалуй, нам лучше не знать.
Единственный внушительный толчок, чтобы вернуться в реальность. Лопатки резко соприкасаются с полом, шиплю от неожиданности и возмущения. Если она хочет драки, я с готовностью ей её обеспечу. И с каких это пор я стала таким ярым приверженцем физического насилия? Махать кулаками по пьяне и по накурке, конечно, сомнительный вид удовольствия сам по себе. Но это не пьяная драка. Изабель будто мертва изнутри (мертва для меня? Мертва я сама для себя?), а молотить труп руками – как-то совсем уже низкое дело. Низкое? Надо же, вы только послушайте. Офелия Форрест рассуждает о низости!

Бесит.
беситбеситбесит она, её губы, её порывистость  и истеричность. Рушит одним поцелуем всё, что и так еле держится на единственном честном слове – мою сдержанность и упрямство. Я так скучаю по себе-бездушному камню. Раньше всё было проще. Безразличие на лице, кривая усмешка, моё извечное «солнце, прости, но не в тебе дело», их тактичное «как-нибудь позвоню». А  внутри – тишина. Никакой тебе паники, раздирающих на кусочки сомнений. Тебе всё равно. Остальным – тоже. 
Но нет. Она сметает меня ураганом. Хочет стереть в пыль на этом полу. А ведь двойные стандарты такие двойные. Мне так хотелось её разозлить, спровоцировать этим блядским «хочу». Припомнить ей всё, что она во мне ненавидела. И сама же пугаюсь того, что разбудила по глупости.
…глупости, глупости, глупости.

Это её слёзы или мои?

А есть ли вообще хоть какая-то разница? Рычу в её губы, сжимаю в кулак её волосы. Я не обучена нежности, извините – как бы пытаюсь себя убедить, но сама же ни в чём уже не убеждаюсь. Грубее. В попытках отнять проклятую инициативу, утвердить своё право. Право на что? Но на полу по-прежнему я, и теперь здесь она утверждает. Утверждает, что ненавидит меня.
А потом всё кончается.
Не понимаю. Да и что это было вообще? Во мне больше ни грамма, но меня будто снова набили под самую глотку. Дерьмово.
Я приподнимаюсь. С немым изумлением наблюдаю за тем, как она плачет. Моя собственная тушь течёт по щекам, и где-то внутри подсознания флегматично хмыкает прежняя я, обзывая меня неврастеничкой и сентиментальной мудилой. Обхватываю её лицо своими ладонями с двух сторон, буравлю  нечитаемым взглядом. Агрессивно, нервозно, в каком-то мстительном порыве напугать её так, как она только что напугала меня.
– Посмотри на себя! – Кричу на неё. Изабель знает, что я ненавижу чужие слёзы, но… – Посмотри на меня! Какого хера всё это с нами?! Какого?!
Мы обе рехнулись, обе слетели с катушек. Приближаюсь вплотную, опираясь лбом о её лоб. Влага на наших лицах мешается воедино. Я не хочу, не стану любить её, нет. Я не умею. Но разве возможно остановить уже запущенное колесо в одиночку? Почему она не хочет мне в этом помочь? Почем не отвалит нахуй в туман?
Руки сползают к чужом горлу, но всё же безвольно опускаются вниз. Остервенело ударяю ногой край умывальника сбоку от неё, глухо шикнув сквозь зубы. Чуть ближе – и я бы вписала прямо по ней. Этого и хотелось. Боль в коленной чашечке не отрезвляет. Порвутся чулки, и все подумают именно то, что принято думать, когда кто-то закрылся в сортире вдвоём.
Да если бы, блять.

Отредактировано Ophelia Forrest (2015-08-05 17:23:14)

+1

12

Сергей Бабкин – Пиши
Кажется, в самый неподходящий момент дверь открывается. Заходит кто-то из персонала, смотрин на нас, таких совершенно раскрывшихся друг другу с пренебрежением, а мне так хочется, чтобы во взгляде была хоть капля понимания, но нет. В том взгляде нет ничего настоящего для меня в этот момент. Единственное настоящее стоит рядом со мной и я могу поступить хоть тысячу раз неправильно и, несомненно глупо, потому что хочу хоть раз в жизни не упустить и сделать это. - Господи, да в туман съебить вы все уже! - Кричу на ни в чем неповинного человека, будто пытаясь закрыть от чужих глаз нас с Фэл. Эти откровения только наши. Мои и ее, но не этого чужого, незнакомого человека. Запрещаю себе думать о последствиях и о том, что будет, когда взойдет солнце. Действую этим моментом, в этом порыве желания все вернуть в правильное русло. Оно же правильно, понимаете? Единственно правильное, черт возьми! Хватаю свою Фэл за руку и тащу ее прочь. По пути из клуба захватываю свою сумку и почти убегаю от людей. Они сейчас лишние, потому что наконец-то пришло осознание, почему все это время творилась вся эта лажа. Все это время одиночества. Целая вечность без Офелии.

Сама не знаю, насколько далеко увожу нас от людей. И только оставшись наедине в Фэл, без посторонних ушей, глаз и мнений, останавливаюсь. - Может, перестанем уже убегать друг от друга? - Слышу, как все трещит внутри. Как то последнее, чем я еще могла защитится рассыпается прахом, разлетается по-ветру. Кто-то сгорел во мне, кто-то воскрес. А я чувствую такую радость и при этом такую невероятную усталость. Все кончено, все уже случилось, дальше нет ни смысла отступать, ни возможности уйти. Некоторые встречи запланированы не нами, но (неужели, я так думаю?) на небесах. И борись ты с этим сколько угодно, не переборешь, потому что это слишком глубоко засело в нас с тобой. - Без тебя так неправильно. Все так глупо. Все... - больше не разрешаю себе плакать, хоть и безумно хочется. Но я же слишком сильная для этого. И слишком далеко ушла, чтобы поддаваться настроению. - Если уж я выжила без тебя, то зачем мне сейчас оказываться в том одиночестве, которое без тебя? Скажи, зачем тебе оставаться в нем же? - Может, я все сама себе придумала; может, я глубоко ошибаюсь; может, я и не должна всего этого говорить и держать тебя сейчас, но пальцы не разжимаются. Мои пальцы в твоей ладони так крепло переплетены, словно срослись с твоими и именно это состояние имеет хоть какое-то значение. Ведь, ты тоже должна чувствовать, что моя ладонь создана для твоей. Мои пальцы не должны при виде тебя сжиматься в кулак, а наоборот - раскрываться и сливаться в единый союз. Вдвоем мы всегда были сильней всего прочего мира, мира, который с наслаждением сломал бы нас. И ломал, каждый миг без тебя он ломал меня, перемалывал в труху, песок и муку. - Без того всего мы просто остановимся и упадем. И некому будет нас с тобой поднять. - Поднимаю твою ладонь и целую тыльную сторону. - Или мы просто не захотим подниматься.
Я знаю, хорошие сказки не для нас, но кто нам помешает написать нашу собственную, злую сказку с надрывом? Кто запретит нам быть счастливыми, если мы сами того захотим? И, знаешь, я уверенна, что то эфемерное счастье без твоих глаз невозможно. Я хочу любить их и ненавидеть, но только в прямой близости. Не вспоминая, а именно видя их. Я готова и простить тебя и не прощать никогда, если ты сейчас не испугаешься, а останешься... цунами наших чувств уже подступает к берегу, на котором мы стоим и либо сейчас нас снесет и мы захлебнемся или выстоим. Я хочу выстоять Фэл, но без тебя, в одиночку, не смогу... видишь, какой слабой я стала за эти пол года? Чувствуешь, как сильно ты нужна мне?

0

13

Когда-нибудь я избавлюсь от блядской привычки оказываться не в том месте и не в то время. Когда-нибудь нас перестанут на этом ловить посторонние люди. Когда острая необходимость в этом исчезнет. Мы сознательно сорвались к чертям почти что за пару минут, и всё наше самообладание вдруг просто взяло и укатилось в проклятые ебеня. Кажется, я не верю ни в карму, ни точно уж в то, что кто-то там сидит наверху и решает за нас наши встречи. Будь оно так, он давно уже махнул рукой, возмущённо ворча «да делайте, что хотите». Но встроенное в наш мозги маленькое злоебучее колесо Сансары делает свой оборот, и вот мы снова вернулись к началу. Это не тот старт, каким он был раньше. С каждым грёбанным разом в нас что-то меняется, но, уцепившись друг в друга, мы всё никак не учимся отпускать. Я и правда хотела быть жить, как и раньше. Я честно старалась. Выкуривать всё, что находится в доме, меряться с Алом количеством несуществующих женщин, поселиться в баре у Джека, потому что новая барменша ничего так. Но один человек взял и перевернул всё вверх дном. И продолжает переворачивать, переворачивать, переворачивать.
Как-то неловко. Хотя сотрудники и не такое здесь видели, даже хуже. Вторжение в пространство, которое мы по воле странной ошибки оккупировали только для себя, воспринимается не то чтобы очень болезненно, но неприятно. Присутствие постороннего человека напрочь отбивает желание выяснять отношения. Но по глазам Исы я вижу, что она для себя всё решила.
Розоволосая девушка реагирует почти сразу. Выхватывает меня из вороха ненужных размышлений и состояния неловкого ступора. Мы проходим через клуб, и я будто нутром ощущаю сквозь себя самодовольный взгляд рыжей, которая так и не стала нашей любовницей и, в общем-то, даже не собиралась. Бегло оглядываюсь на толпу, но всё же не нахожу её глаз.

Мы так усиленно делаем вид, что не было всех эти ссор и скандалов, и сами же в это верим. Пятнадцать минут назад ты не ненавидела её до смерти, а сейчас вдруг готова забыть всё-всё-всё. Её кровь на наших ладонях напоминает о том, что по-прежнему  ничего не решилось и не решится. Так просто оставить за спиной всё, что мы натворили, кажется таким отвратительно невозможным, но всё-таки очень хочется. Изабель попадает в точку, как и всегда. Говорить – это то, что ей действительно удаётся, не то что мне. Напряжённая до предела, я совершенно не знаю, как выразить то, что давно не нуждается ни в каких комментариях. Я уже доказала себе, что смогу протянуть без неё. Проблема в том, что я не хочу. Даже толком разозлиться как следует – и то не выходит. Потому что без неё всё как-то дрянь.
- Попробуем снова? – я стараюсь не вздрагивать слишком открыто, когда она прижимается к моей ладони губами. Сказать что-то более осмысленное нет никаких моральных сил. Тянусь рукой навстречу и убираю с её лица прядь волос. Конечно, попробуем. Будто у нас есть хоть иллюзия выбора. Я каждый раз ненавижу себя за то, что каждый раз подрываюсь за ней и иду, не помня себя. Стоит ли тешить себя надеждами, что в этот раз всё сложится так, как нужно? Нет, вряд ли. У людей вроде нас ничего не бывает спокойно. Но хоть раз в своей жизни я могу позволить себе сделать то, что на самом деле хочу?
А всё, что мне нужно – просто остаться с ней.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » побудь натянутой струной, в моих танцующих руках