Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Жемчужина Востока.


Жемчужина Востока.

Сообщений 21 страница 40 из 75

21

[NIC]Саназ[/NIC]
[AVA]http://i70.fastpic.ru/big/2015/0608/7b/0554add6140d0782babb654e56fff27b.jpg[/AVA]
[SGN]

http://i70.fastpic.ru/big/2015/0608/d0/b085451ad907fbb62b71e0601c0c86d0.gif

http://i70.fastpic.ru/big/2015/0608/45/40971c3a43ca91b283e9824665033c45.gif

[/SGN]

Тереза часто вспоминала мать. Тереза часто думала о той женщине, которая воспитала ее в строгости, в порядке. Так, как должна была воспитываться девочка. С рождения она смотрела за ней, не давая спуску.  Она всегда говорила, что нянечки слишком добры к ее детям, и что она никогда не упустит этот момент и не позволит из своих дочек сделать непонятно кого. Того, кто постоянно жалуется на свою участь, того, кто не принимает за должное порядки и правила их времени. Гресия воспитывала дочек в строгости, она заставляла каждую заниматься чем-то, чтобы не оставалось и дольки свободного времени. Парой Лола жалела девочек и отпускала погулять, вместо того, что бы они стирали пальцы об очередной игровой инструмент, или сажали свое зрение за чтением. Но благодаря строгости и упорству этой женщины, обе девочки выросли воспитанные, даже можно сказать вышколенные и образованные лучше некоторых мужчин. Это было не так уж и принято в этом времени, посему Гресия строго наказала не хвастаться и не выпячивать свой ум. Скромность всегда красит женщину, чего бы она не касалась. Именно это было  тем самым правилом, которое девочки должны были помнить всегда. Но сейчас у Терезы было такое чувство, что чем меньше она будет умалчивать, тем будет лучше для нее самой. У нее спрашивают – она отвечает. Все правильно, я делаю все правильно. Она поднимает взгляд на молодую женщину, которая сейчас обращалась к тому, кто их купил и дал новые имена. Она внимательно смотрит, как они переглядываются, но не понимает языка, на котором они говорят. Наверное, это и есть турецкий. Единственное чему не научила девочек мать – это языкам, посчитав, что это не нужно. Ведь куда им деваться из Европы? Никуда…Да мама, знала бы ты где я сейчас. Мамочка…Тереза согнулась почти пополам,  пряча голову в плечи, сейчас она выглядела затравленным ребенком. Вся уверенность, которая была с ней, куда-то испарилась. Закончился стих, смолк родной и такой близкий язык, и она снова оказалась взаперти, в клетке. С неизвестными людьми, с неизвестными порядками, дикими и страшными.  Она мелко задрожала и почувствовала теплую ладошку Мариам. Если бы не эта турчанка, Тереза бы давно лишилась сознания, и больше никогда бы не пришла  в себя. Да что греха таить, еще тогда бы на корабле, она натворила бы столько дел…что ее бездыханное тело давно бы плавало на поверхности моря, или бы пошло на корм рыбам. И сейчас она стоит совсем рядом, держит ее за руку, и Терезе становится легче…
   Она переводит взгляд на вторую женщину и медленно выдыхает. Она взрослая, намного старше той, что рядом с ней. У нее совсем другой взгляд. Он излучает уверенность в себе, власть и нет в них ни дольки мягкости. Но почему-то Тереза не может отвести от нее глаз, хоть Мариам дергает ее за руку, явно давая понять, что так пялиться на нее нельзя. Мать султана…Повторяет про себя девушка. Как там горят? Валиде-султан…Такая красивая женщина. Но когда она двигается с места, Тереза тут же опускает глаза и чуть приседая, не потому что знает как себя вести, а потому, что Мариам с силой впилась в ее руку острыми ноготками. Она чувствует эту женщину нутром, чувствует аромат, который исходит от ее кожи. Не сильный, едва уловимый, но отчего-то Тереза снова и снова вдыхает его через ноздри, и от этого голова кружится. Она сглатывает ком в горле. И понимает, что этот запах напоминает ей. Перед глазами вспыхивает картинка, так ярко и так отчетливо, что Тереза на мгновение окунается в то время, когда ей было всего шесть лет. Маленькая пузатенькая девочка, с розовыми щечками бегала по саду их двора. Мария сидела в небольшом кресле рядом с матерью и читала какую-то книгу. Непоседливой девочке дали возможность отдохнуть. Маленькая девчонка носится по лужайке, пытаясь поймать ладошками то кузнечиков, то непоседливых бабочек, то стрекоз. Которые как ненормальные носятся вокруг. Дразня, словно зовя за собой, давая возможность себя поймать, опускаясь на цветочек. И тут же взмывают прочь, стоит только сделать несколько шагов. Девочка выдохлась, жмурит глазки и думает маленькие пухленькие губки, на глазах уже выступили слезы. Ей обидно. Она же хочет просто проиграться с ним, просто подержать в ручках…Ощутить легкое касание крыльев бабочки, так хочется ощутить это приятное касание нежной пыльцы с усиков таких красивых и легких созданий. Но, кажется, они не хотят играть. Девочка опускается в высокую траву и роняет маленькие ручки. Изо рта вырывается громкий и отчаянный плачь. Никто не хочет с ней играть…Тереза плачет, и тогда над ней нависает тень. Она поднимает глаза и видит как к ней садится мама. Присаживается на корточки и смотрит на девочку теплым взглядом. Серьезным, но теплым. Она слышит ее тихий и сильный голос, который спрашивает, почему она плачет. Малышка рассказывает, что никто не хочет с ней играться, никто, даже бабочки улетают. Женщина улыбается и протягивает в малышке свою ладонь. От них пахнет так приятно…Масло или крем, которым пользуется женщина, проникает в ноздри маленькой девочки и навсегда отпечатывается в сознании. Это легкое и мягкое касание. Тихий голос и этот аромат. Тереза возвращается в реальность, понимая, что еле сдерживает слезы. От этой женщины пахнет так же…Таким же запахом. Запахом матери. Терезе хочется отстраниться, спрятаться, убежать. Но Мариам крепко держит ее за руку, не давая и шелохнуться.
- Откуда ты, дитя?
От голоса вздрагиваешь. Еще больше прячешься,  и не хочется отвечать. Не хочется разговаривать. Кажется, ни слова не вырвется изо рта, но Тереза поднимает голову. Слишком медленно. Кажется, проходит вечность, когда она снова смотрит на эту женщину, которая подошла совсем близко, смотря на нее сверху вниз. И что-то такое есть в этих глазах, что ты против своей воли начинаешь отвечать на ее вопросы. Она властная, сильная…Она такая. Ей нельзя не подчиниться. Но воспоминания о Родине бьют так сильно, что Тереза стискивает зубы на мгновение, чтобы голос не дрожал, и слезы не хлынули из глаз прямо сейчас.
- Испания…Госпожа. – Она так же запнулась, как и в первый раз. И Тереза знала, что никогда не сможет свободно говорить это слово, признавая тем самым то, что она рабыня. Никчемная вещь, которой могут распоряжаться, как им вздумается. И почему? Потому что она оказалась на том злосчастном корабле. Второй вопрос снова заставил брать себя  в руки, держаться. Она словно издевалась, в очередной раз, заставляя вернуться девочку мыслями в то время, когда она была с близкими и родными. Зачем ей, кто я и где жила? Зачем куда я плыла? Что бы вдоволь насладиться тем, что они разрушили мне всю жизнь? Пока Тереза молчит, женщина поворачивается к мужчине, и тот снова произносит это чужое и незнакомое имя. Тереза морщится, но все же открывает рот, глотая очередной ком слез, который подкатил в горлу.
- Моя семья была почетного рода в Испании. Мой отец граф. – Последние слова Тереза произнесла гордо. Вскинув голову. Ей плевать. Кто ее сын, пусть  ему подчиняется столь огромная земля. Но ее отец будет всегда самым важным, главным и…родным. – Я направлялась к своему жениху в Англию. Когда меня выкрали с корабля и волоком  притащили сюда. – Мариам зашипела, давая понять, что этого не стоило говорить. Но Тереза уже сказала и выдержала тяжелый и внимательный взгляд темных глаз. Она брыкалась, не сильно, как могла, но брыкалась, пытаясь сохранить хоть дольку гордости в этом болоте унижения и позора. Но эту женщину невозможно было чем-то тронуть, чем-то задеть. Она знала, кто она и знала, кто та, что стоит перед ней. Эту разницу и пропасть Тереза ощутила настолько сильно, что ей затошнило. Брыкайся, не брыкайся, вздергивай голову…Она все равно опустит ее до самой земли, заставит прогнуться и целовать подол своего платья. Она здесь все, а ты никто…
- Теперь ты будешь жить в гареме, будешь учиться, и стараться быть прилежной. Потому что последствия твоего непослушания могут быть велики, Саназ.
Тереза только и смогла, что опустить голову и прикрыть горящее лицо волосами, которое спали ей на щеки. На самом деле она прятала слезы. Ей хотелось, что бы эта женщина скорее ушла. От нее веяло домом, от нее пахло матерью…Но в тоже время она была жесткая и холодная, от чего хотелось кричать. А этого делать было нельзя…По крайней мере сейчас.
Снова заговорила молодая женщина, и Тереза краем зрения уловила, что она покинула покои. А  вторая обратилась, но уже на незнакомом ей языке. Она смогла немного отвлечься, хотя все тело было напряжено как пружина, и грозила ыстрелить  сорваться в любую секунду.
- Тереза… - Еле слышно шепнула Мариам, делая упор на ее имя. – Держись. Прошу тебя.  Ты умничка. – Теплый тон на контрасте с тем жестким и холодным, показался Терезе как бальзам на душу, но в тоже время от этого захотелось разрыдаться еще больше.  Девушки так и стояли, опустив голову, пока и вторая женщина не вышла вон. Еще несколько  мгновений Тереза не смела поднять глаза, а когда осмелилась, поняла, что они остались  снова с мужчиной. И в который раз их взгляды пересеклись, и девочка втянула носом воздух.  Ей не нравилось, как он на нее смотрит, но в тоже время, ей самой не хотелось отводить взгляд. Что-то притягивало и заставляло сердце волноваться. На краю сознания она все еще ждала его слов. Ждала, что он скажет на ответ его просьбы. И…Она снова хотела услышать свой родной язык в этих чужих стенах.

Отредактировано Terra Kaas (2015-06-08 13:59:58)

+2

22

[NIC]Серхат-паша[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/67JZk.jpg[/AVA]Высшее положение, которого может достичь женщина при османском дворе – стать валиде, «повелительницей всех, кто скрывает лицо под вуалью». Матерью правящего султана. Первой женщиной, которую падишах удостоил этого высокого титула, стала Айше Хафса-султан, вдова Селима и мать султана Сулеймана. Её приказаниям подчиняется весь гарем; повеления матери султана исполняются без промедления, никто не может их отменить, разве что сам султан, да и он зачастую не осмеливается перечить родившей его женщине. Тем удивительнее, что попавшие в сераль европейки воспринимают случившееся с ними как страшнейшее из всех возможных несчастий. Серхату не раз доводилось  становиться свидетелем того, как эти женщины, бывшие на родине ничем иным, как живым имуществом своих отцов и мужей, сожалели о потерянной свободе. Хотя свобода, которой они располагали в мире, где наиболее важные решения по-прежнему принимали мужчины, оставалась всего лишь иллюзией.
Просвещенная Европа шестнадцатого столетия недалеко ушла от тёмного Средневековья, когда церковь, выстраивая иерархию небес и земли, ставила женщину ниже скудоумного вола, отказывая той не только в уме, но и сомневаясь в наличии у неё души. Воспевая образ Прекрасной Дамы в балладах и стихах, ломая в её честь мечи и копья на турнирах, европейцы не гнушались выдавать своих дочерей замуж, принимая в соображение только личную выгоду, делили законных жён с монархами, полагая такого рода прелюбодеяние не грехом, а знаком королевской милости, но при этом считали османов  закоренелыми распутниками, а султанский гарем – адским котлом, в котором кипят всевозможные пороки и излишества.
Европейские наложницы были нередки в Топкапы, и многие из тех, что стояли перед ним здесь до Саназ, кичились своим знатным происхождением и сулили богатый выкуп. Как правило, похищенных девушек никто не разыскивал, какая бы благородная кровь ни текла в их жилах. В сознании большинства европейцев для женщины побывать в плену у турок – всё равно что признать себя распутницей. Её репутация будет навеки погублена, родные от нее отвернутся и постараются побыстрее сбыть в монастырь. Но девушки, умолявшие пашу возвратить им свободу, об этом не задумывались. Каждая искренне верила, что  семья встретит блудную дочь с распростертыми объятиями, а не ужаснется её мнимому позору.
Эта девочка наверняка ждала случая обратиться к нему с такой же просьбой, рассказать о родных и уговорить принять выкуп. Он был бы разочарован, заговори она об этом, но не удивлен. Однако Серхату всё-таки пришлось удивиться: Саназ не стала ни о чем его умолять, но, собравшись с силами и не без молчаливого одобрения Басар, дала исчерпывающие ответы на заданные ей вопросы. Слабый голосок дрожал и срывался, как пламя свечи на ветру, порой она говорила так тихо, что Серхату приходилось прислушиваться, чтобы разобрать слова. Появление в покоях валиде и Махидевран-султан не прибавило невольнице уверенности, а лишь заставило её еще сильнее съежиться под оценивающими взглядами обеих женщин.
Паша уже понял, что эту девочку легко смутить; благородное происхождения и будущая карьера придворной дамы, к которой её готовили с юных лет, очевидно, не помогали справиться с волнением и страхом в присутствии царственных особ. А может быть, ей еще не выпадало случая побывать при настоящем дворе, вот и позабыла всё, чему её учили наставники и родители.
Паша, хоть и глядел только на Саназ, пока та декламировала стихотворение, всё же успел бросить взгляд на мать наследника. Махидевран выглядела заинтересованной, но не слишком довольной. Тоже обманулась неяркой внешностью молоденькой рабыни и сочла ту чересчур пресной для Сулеймана, известного ценителя и знатока женской красоты? Боится, что не получится у неё затмить рыжеволосую Хюррем – слишком юная, слишком тихая, слишком… простая. Но и Сулейман не горячий юнец, порой и он мечтает о тихой и спокойной гавани. Возраст, заботы делают свое дело незаметно, а вода, как известно, подтачивает даже камень. Хюррем увлекает повелителя страстностью натуры – с нею ничего не бывает только лишь наполовину. Еще не утихли в гареме сплетни о том, как хасеки, узнав от верных людей, что один из санджак-беев прислал султану в качестве подарка наложниц, ворвалась к повелителю и грозилась покончить с собой у него на глазах, коли он возьмет на ложе другую женщину. Сулейман был немало впечатлен таким проявлением любви со стороны Хюррем и на следующий же день отослал наложниц обратно.
Роксоланка открыто попирает древний обычай, не желая ни кем делить своего господина и повелителя, и тем навлекает на себя гнев валиде и прочих женщин в гареме, которых лишает даже надежды на счастье быть замеченной великим султаном и разделить с ним ложе.
Пока Сулейман влюблен, он всё позволяет Хюррем. Но кто знает, не утомит ли его эта буря? Не захочет ли он тишины и покоя? В объятиях хасеки он найдет горячую страсть и пылкие ласки, но кто утишит его волнения и тревоги, кто выслушает и ободрит – не великого султана, мудрого правителя и удачливого полководца, но стареющего мужчину, осознающего быстротечность жизни и неизбежное угасание молодости?
Пусть эта девочка, что стоит сейчас перед ним, молода и наивна и вздрагивает от страха, будто робкая лань. Она не глупа – это видно, а под мудрым руководством опытной калфы, преданной валиде и Серхату, она скоро узнает, чего ей в действительности следует опасаться и кому сохранять верность, чтобы не оступиться и не отправиться раньше времени в Босфор. Саназ только начинает жить; если судить по глазам, то ей пришлось пролить не так уж много слёз. Это значит, что большую часть своей жизни она была счастлива и не знала настоящих страданий. Она как ива – гнется под натиском ветра, но не ломается. Хорошо, что с ней рядом будет Басар – при необходимости турчанка примет удар на себя. Хюррем не станет сидеть сложа руки и ждать, когда валиде нанесет ей удар. Наверняка уже теперь её соглядатаи рыщут по дворцу, ловят обрывки чужих разговоров, обещают щедрую награду тому, кто расскажет им, куда нынче ездил хранитель покоев и кого привез с собой. Хюррем бывалый боец, она изыщет возможность ужалить первой. Но сначала ей нужно встретиться с противником лицом к лицу, увидеть его и оценить все возможности… Поэтому Серхат не станет прятать от хасеки Саназ. Но вместе с этой испуганной девочкой он покажет роксоланке роскошную красавицу Басар. Пускай-ка Хюррем поломает голову, а они выиграют еще немного времени и огранят добытый алмаз…
Когда умолкла Саназ, валиде вышла вперед и обратилась к девушке на её родном языке. Мать Сулеймана, тогда еще наследного принца османов, не теряла времени зря, покинув столицу вместе с сыном, который получил от отца назначение в санджак. Молодой Сулейман учился править, а его мать бдительно следила за всем, что творилось в Стамбуле. Слишком многие желали смерти наследнику, очерняли его перед подозрительным и скорым на расправу отцом. Айше питала привязанность к мужу, отличавшемуся тяжёлым нравом, но потом узнала, что Селим подозревает сына в желании узурпировать трон. Аллаху известно, сколько страхов она тогда пережила, сколько золота было разослано во все стороны империи, сколько людей подкуплено, лишь бы добраться до султанского уха, успокоить, смягчить, улестить грозного владыку. Единственный сын, наследник, надежда целой империи – но Селим Грозный не спешил умирать, он цеплялся за жизнь и крепко сидел на троне. Когда Айше узнала, что султан отправил Сулейману подарок – отравленный кафтан, то едва не лишилась рассудка от отчаяния и ужаса. Билась, как пойманная в силки птица, рвалась и к сыну, и к мужу – одного уберечь от беды, удержать от восстания, а другого  умолять о пощаде. Сын ведь! Ночей не спала, и днем с него глаз не сводила – все надежды в единственном живом шехзаде. Сулейман, лев мой, наследник престола…
Родила Селиму четырёх дочерей – не дождалась благодарности, даже тёплого слова. А уж с любовью на неё султан давно не глядел… 
Сулейман кафтан сжег, внял совету примчавшейся матери – и затаился. Послушный, преданный сын, терпеливый охотник. Долго ждать не пришлось – Селима изгрызла давняя болезнь, и султаном стал Сулейман.
Назначил мать валиде – не забыл, чьи глаза не дремали, чтобы он мог спокойно спать по ночам, чьи уши ловили каждый, самый незаметный звук, угадывая шаги подосланных к шехзаде султанских убийц.
Спасла сына тогда, уберегла для трона, для власти – сделает то же и теперь. Уберет с дороги Хюррем, а к первой жене Сулейман и сам не вернется. Не беда, в гареме найдется немало подходящих наложниц, кто-нибудь да окажется удачливей остальных и подарит династии еще одного шехзаде.
Когда валиде говорит, остальные хранят почтительное молчание. Саназ шире распахивает золотые глаза, вызывая улыбку у Махидевран.
Они с пашой не смотрят друг на друга, слишком много лишних глаз вокруг. Внимательных глаз. И те несколько слов, что обращены к нему, хранитель покоев воспринимает как заслуженную похвалу и благодарно склоняет голову. Его султанша уходит, шелестя шелковым платьем, оставляя тонкий запах жасмина, и на мгновение Серхат позволяет себе посмотреть на нее, коснуться взглядом.
Приказания валиде ясны и прозрачны, и паша обещает исполнить всё в точности. Девушка получит в свое распоряжение флейту и время для занятий; опытная калфа начнет учить её турецкому и будет сообщать об успехах каждый день, а Серхат всё передаст госпоже.
Валиде милостиво кивает и поворачивает к дверям. Те распахиваются, слово по мановению невидимой руки, и мать султана величаво выплывает из комнаты. Двери вновь бесшумно смыкаются, понуждая старшего евнуха встрепенуться и подобраться поближе к паше.
- Я велел поселить их вместе с остальными девушками, паша, но раз валиде-султан сказала
- Я не желаю, чтобы они чем-то выделялись среди прочих гедиклис, Сюмбюль, - прервал его речь Серхат, поднимая руку.
Евнух почтительно замолчал, поглядывая на невольниц.
- Позаботься о том, чтоб желание госпожи было исполнено: раздобудь для Саназ флейту. Первое время ей понадобится помощь, чтобы понять наши обычаи и научиться разговаривать по-турецки. Передай мою просьбу Нигяр-калфе: я хочу, чтобы она сама занялась её обучением. И смотри, чтобы Басар не отходила от Саназ ни на шаг.
- Паша… - евнух развел руками.
Выдержав короткую паузу, Серхат развернулся к евнуху всем корпусом.
- Помни, кому ты служишь, Сюмбюль. Хюррем может сулить тебе блага в будущем, но до него еще надо дожить. Ты знаешь, Сюмбюль, на всё воля Аллаха.
- Что вы, паша, разве я могу предать госпожу или вас… - забормотал тот, заметно стушевавшись под пристальным взглядом хранителя султанских покоев.
Похожее чувство он испытывал, когда на него вот так же глядел великий визирь Ибрагим-паша. Правда, грек зачастую срывался на крик и угрозы; в отличие от него Серхат не считал необходимым кричать, вот только негромкий и ровный голос паши заставлял Сюмбюля покрываться липким потом от макушки до пят, а в животе при этом возникало неприятное ощущение, как будто кишки затягиваются в узел.
- Можешь, ага, и наверняка Хюррем-султан тебе не раз это предлагала.
- Что же вы такое говорите, паша
Голос евнуха задрожал от страха и обиды. Проклятый паша и вправду знался с ифритами, раз сумел заглянуть в душу Сюмбюля и  увидеть там отблеск золота, которое обещала ему за помощь хасеки Хюррем. Больше всего он боялся, что паша каким-то образом узнал, что Сюмбюль почти поддался на настойчивые уговоры, но тянул с окончательным ответом, опасаясь продешевить…
- Правду, Сюмбюль.
Сделав еще один шаг и сократив расстояние между собой и собеседником насколько это было возможно, Серхат положил обе руки ему на плечи и с силой сжал, заставив того испуганно вскрикнуть и покачнуться.
- Сколько бы тебе ни обещала Хюррем – этого не хватит, чтобы уговорить палачей облегчить твои муки. Наложницы приходят и уходят, а ты остаешься… Неужели твой покой стоит кошелька с золотом, Сюмбюль? Хасеки Хюррем не спасет тебя от гнева валиде и султана. А я спасу. Я найду виновных и примерно накажу, и они признаются, что оклеветали тебя, почтенного и всеми уважаемого агу. И их казнят в назидание другим, кто мог бы захотеть опорочить тебя, возвести на тебя лживые обвинения, Сюмбюль.
- Простите, паша, умоляю… - прохрипел тот, соскальзывая на пол и хватая Серхата за полы халата – пальцы колет золотое шитье, но страх, царапающий нутро, заглушает всё.
- Я ничего не сказал, я отказался. Не взял кошелек, ни одной монетки не взял, клянусь вам, паша! Пусть покарает меня Аллах!
- Я это сделаю быстрее Аллаха, Сюмбюль, тебе ли не знать.
Ослабив хватку, Серхат встряхнул евнуха и поставил его на ноги.
- В следующий раз, когда она предложит – ты согласишься.
- Нет-нет
- Ты согласишься. Станешь слушать и запоминать. И обо всем говорить мне. О каждой мелочи. Я сам решу, что важно. Ты меня понимаешь?
- Конечно, паша. Простите…
Беспрестанно бормоча извинения и отряхиваясь, старший евнух поправил сползшую на затылок чалму и сердито оглянулся на прижавшихся друг к другу девушек, а те стояли, опустив лица, и ждали, когда на них обратят внимание.
- Верни их в гарем, а завтра после полудня отведешь Саназ в покои валиде.
- Слушаюсь и повинуюсь, паша. Ступайте, давай-ка, чего встали? Кыш отсюда, кыш! – закричал Сюмбюль и замахал на невольниц руками, выгоняя из комнаты.
Оставшись один, Серхат некоторое время прислушивался к голосу евнуха, а когда тот затих, вызвал к себе слугу и потребовал подать виноградного сока.
Ему оставалось еще одно дело, пожалуй, самое неприятное, но оно не терпело отлагательств. Осушив кубок, он запер все бумаги в стол и, решительно шагая, вышел в коридор, направляясь в покои султанской фаворитки.
Евнухи, охранявшие покои хасеки, без слов распахнули перед ним двери. Вопреки ожиданиям, Серхат застал Хюррем в одиночестве и, поклонившись ей, сухо объявил:
- Приветствую вас, султанша. Прошу, сообщите, когда будете готовы, и я провожу вас к Повелителю.  Он ждет.

Отредактировано Jared Gale (2015-06-13 23:17:02)

+2

23

[NIC]Хюррем Султан[/NIC]
[AVA]http://sh.uploads.ru/4ZXFB.png[/AVA]
[SGN]http://s7.uploads.ru/t/KT6gt.gif[/SGN]

Сложно было себе представить человека более несчастного и счастливого одновременно, чем Хасеки Хюррем Султан. Казалось бы - у тебя есть все. Положение, Шехзаде, ты не обделена любовью Султана. Но каждый раз находятся страждущие всадить себе в сердце иглу побольше, да поострее.
Она восседала на ворохе мягких подушек под сенью шатра и глядела перед собой, словно пытаясь увидеть что-то в стене гарема, расположенной перед. Но нет - вековой обточенный камень не был чем-то странным. Скорее некую странность всему этому предавало то, что стены замка знают намного больше самих обитателей. Только они - эти величественные глыбы камня хранят в себе сотни и тысячи секретов, открывающихся каждый день, и, порой, умирающих так же - растворяясь в холодной пустоте гранита.
Хюррен потянулась за виноградом, но тут же передумала, взяв щербет. Что-то было не так в этом дне - в последних днях. Валиде и Махидевран затеяли какую-то игру, в которую не была приглашена Хюррем, а значит, настроены они были против нее. Эта мысль не давала покоя и сверлила изнутри, словно голодный червь сверлит мокрую, после дождя, землю. И как только Хасеки удавалось отвлечься, она тут же возвращалась мыслями к интриге, затеянной самой влиятельной женщиной империи. Но даже самые великие имеют свойство падать ниц.
Эта мысль заставляет рыжую красавицу улыбнуться, лицо ее разглаживается и на мгновение ей кажется, что все прекрасно. Птицы пели в раскидистых ветвях деревьев, утопающих в сочной зелени. Если вдохнуть в себя побольше воздуха, то можно почувствовать этот пряный, слегка терпкий аромат зелени, который лучше всего чувствуется ранним утром. Но сейчас стоял жаркий полдень, солнце стояло высоко в зените, она поднимает глаза на небо, губы ее изогнуты в улыбке. Сколько слез она пролила в стенах этого замка и как ненавидела его в самом начале. Но та крепость, которая стала ее тюрьмой, неожиданно превратилась в родной дом, очаг, в котором хотелось жить, существовать.
Только если бы...если бы не козни Махидевран и матери Сулеймана. Они женщины, такие же как и Хюррем - неужели не могут понять, что она просто старается выжить? Тут все делают то же самое. Просто кто-то менее удачно и поэтому их имена стираются из книги жизни гарема, о них забывают слишком быстро, и слишком несущественен тот отклик в сердцах живых. Удивительно, как быстро мы забываем о мертвых.
- Гюльнихаль, нарви мне белых роз в покои, - задумчиво протянула она, обращаясь к своей служанке.
Славянка Гюльнихаль, до того как попала в Гарем - Мария, поклонившись пошла к саду, что бы собрать букет для своей госпожи. Хюррен выпрямила спину и довольно улыбнулась. Только в улыбке ее было еще что-то - самодовольство? Уверенность? О чем ты думаешь, Хюррем Султан, что творится в твоей голове? О чем мысли твои?
По Гарему ходят слухи. Гарем полнится ими - Серхан Паша везет новых наложниц. Ему приказала это Валиде. Хюррем в бешенстве. Ей хочется кричать и биться в истерике. Но нет - она хранит спокойствие и отправляет в рот очередную виноградину. Но это не значит, что она сдалась. Нет. В тот самый момент, когда вам кажется, что она расслаблена и ни о чем не думает - задумайтесь. Эта женщина строит коварные планы. Она думает кого стоит купить, а кого завербовать иным способом. Жаль, только, что золото имеет большую цену, нежели дружба. Глупый мир.
- Я устала, - неожиданно заявляет Хюррем и тут же поднимается, показывая своей свите, что готова уйти.
К ней под бежал сын.
- Мама, вы еще не видели как я сражаюсь! - он был ее маленьким львом.
Потрепав ребенка за плечо она не забывая высказать это мальчику:
- Ты мой лев, Мехмет. Учись прилежно, что бы ты всегда смог защитить свою матушку и империю, - она улыбается мальчику, хотя глаза ее остаются грустными.
Он крепко обнимает ее за талию, так приятно прижимаясь своим маленьким мальчишеским телом. Потрепав ребенка по густым темным волосам, женщина отстраняется, оставляя его под присмотром наставника, поворачивается и уходит, забирая дочь и чувствуя за спиной личную свиту, не отстающую ни на шаг.
В комнате было прохладно. Толстый холодный гранит прекрасно держал внутреннюю температуру. Она не хотела с кем-то говорить, поэтому отпустила слуг и отдала дочь на попечение няни, которая скрылась в соседней комнате с ребенком. Оставшись один на один с собственными мыслями, Хюррем могла заняться каким-нибудь делом, что бы отвлечься. Она достала вышивание и стала расшивать прекрасны шелк маленькими камушками и такой же шелковой гладью-ниткой. Красная ткань струилась меж пальцев, когда острая игла делала укол за уколом. Воткнуть, поддеть пальцами и потянуть иголку на себя и вверх. Проделать несколько стежков - вернуться назад и закрепить хрустальный шарик, рассмотреть как он блестит в мерцающем свете факелов. Улыбнуться.
Она несколько часов корпела над работой, руки ее не останавливались и на минуту, а глаза к концу - почти перестали смотреть на то, что делают пальцы. Это оказалось совершенно лишним. Она словно интуитивно знала, куда надо воткнуть острие иглы.
В дверь постучали. Она никого не ждала. Но вошел Серхат. Как же она ненавидела хранителя покоев Сулеймана. Этот мужчина казался ей черствым, сухим, а самое главное - неподкупным. Он служил Валиде и явственно не скрывал этого, указывая всем своим видом: "Мне не нужно твое золото - оставь и не пытайся." Склонив немного голову в ответ она смерила Пашу взглядом зеленых глаз.
- Подождите за дверью, Паша, - гордо попросила, но скорее приказала она, вскинув подбородок немного повыше, отложив шитье рядом.
Она подождала пока мужчина покинет комнату, после чего начала готовиться. Это заняло не больше получаса. В которые Хюррем переоделась, успела сменить украшения, заплести волосы и надушиться маслами, добавив капельку розового масла на запястья и шею. Глаза ее светились от счастья, когда она посмотрела на свое отражение в зеркале.
Что бы ни случилось Сулейман хотел ее. Он звал ее в свои покои, а значит она ему нужна. И она будет рядом. До самого последнего вздоха. Стук в дверь, та отворяется и выпускает Хасеки в коридор, где ее ждет Паша.
- Я готова, - кивает она и следует за хранителем.

+2

24

[NIC]Серхат-паша[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/67JZk.jpg[/AVA]Хюррем ответила не сразу, будто сомневалась, стоит ли доверять посланцу.  Но, видно, чаша весов склонилась в пользу паши, и султанская наложница соизволила-таки разжать губы и ответить Серхату. Согнув прямой стан в почтительном поклоне, хранитель покоев вернулся в коридор и принялся ждать, прохаживаясь перед закрытыми дверями. Стражники не беспокоили пашу, они стояли, устремив глаза в пол, чутко прислушиваясь ко всем звукам и шорохам, доносившимся с противоположных  концов коридора. Дворец готовился отойти ко сну, слуги один за другим покидали парадные покои, возвращаясь в свои комнаты, в гареме царили шум и суета: калфы и евнухи скликали наложниц, собирая всех на вечернюю молитву. Только на кухне никто и не помышлял ни о сне, ни об отдыхе: весь вечер  там варили, коптили и жарили, а старший повар Усман-эфенди без устали гонял помощников в кладовые, требуя подать ему то свежее мясо, то принести корзину с зеленью, придирчиво осматривал разложенные на столе фрукты, выбирая самые сочные и приятные глазу плоды. Каждое кушанье, прежде чем попасть на стол к султану и его хасеки, пробовал специально обученный раб-дегустатор. После неудавшегося (хвала Аллаху!) покушения на жизнь Хюррем-султан, прежний хранитель султанских покоев Ибрагим-паша повелел усилить бдительность на кухне. Теперь за их работой приглядывал еще и его собственный человек: стоял за спинами у поваров и заглядывал в котлы и чаны. Но Усман-эфенди не возражал и не гневался на пашу за недоверие: лучше, как говорится, перебдеть, чем после валяться в ногах у палачей и кричать о своей невиновности. Никто не станет слушать, никто не поверит – сварят живьем в одном из котлов, как подлого отравителя, а родственников продадут в рабство.
Пускай смотрят, нюхают, пробуют – Усман хороший, преданный человек и своё дело знает!
Нынче вечером старший повар расстарался на славу: хранитель покоев, почтенный Серхат-паша, пришел к нему сам и потребовал приготовить лучшие блюда для хасеки Хюррем. Госпожа любит вкусно поесть, уж она-то сумеет оценить по достоинству искусство Усмана! Поэтому старший повар разогнал всех помощников, доверив им поворачивать мясо над жаровней, а сам взялся колдовать над нежнейшим десертом: нарезал острым ножом свежие и спелые фрукты, уложил красиво в корзинки из песочного теста, украсил сливками и листочками мяты. Сгрудившись вокруг стола, молодые повара, затаив дыхание, следили за тем, как почтенный Усман раскатывает тесто под пахлаву, сбрызгивает розовой водой и рассыпает по тончайшим листам мелко рубленые фисташковые орехи. Ловко скручивает готовые пласты, режет кусочками и снова отправляет в печь, чтобы через несколько минут достать подрумянившееся кушанье и переложить его на блюдо.
Никто во дворце не пьёт сладкого вина, исполняя волю Всевышнего, запретившего правоверным употреблять хмельные напитки из перебродившего винограда. От верных людей старший повар узнал, что новая султанша предпочитает всем прочим напиткам гранатовый шербет. Его-то и приготовил сегодня Усман, желая угодить всесильной хозяйке султанского сердца…
В ожидании время тянется медленнее обыкновенного, и Серхат уже готов нарушить покой тех, кто находится по ту сторону двустворчатой двери, когда в коридор выплывает Хюррем. На шаг позади неё следуют двое служанок – безмолвные тени, лица опущены, глаза устремлены долу, не чета своей улыбающейся госпоже. Та глядит на всех горделиво, расправив покатые плечи и слегка задрав голову, словно разучилась смотреть на мир иначе, не свысока. Любимица повелителя мира, родившая Сулейману троих живых детей, его амбра и мускус, его госпожа и султанша. Единственная, неповторимая, непобедимая хасеки Хюррем-султан Хазретлери. Увидев замершего возле каменной ниши в стене Серхата, Хюррем остановилась, вздернула вопросительно соболиную бровь – и благородный паша поклонился, будто сломался. Оставалось надеяться, что она удовлетворится таким проявлением почтительности со стороны хранителя султанских покоев и спрячет на время змеиное жало.
- Следуйте за мной, госпожа.
Серхат отворачивается, выходит вперед, краем глаза успевая заметить, как довольная Хюррем приседает, а с нею вместе и её слуги. Хоть она и стала султаншей, любимой наложницей повелителя, но остается еще одной женщиной гарема, а значит, должна проявлять уважение к тому, в чьей власти привести на хальвет к Сулейману любую другую рабыню из числа гедиклис.
Коридоры Топкапы – запутанный лабиринт, похожий на тот, о каком писали древние греки.  Серхат не единожды читал сочинения эллинских мудрецов  и не уставал удивляться их наблюдательности и пытливости по отношению к миру. Всё, что окружало этих людей, всё непонятное, незнакомое и чужое вызывало у них интерес и желание добраться до сути. Там, где человеческий ум был не в состоянии постичь тайну природы, на помощь приходила фантазия. Греки умели мечтать, их жажда познаний была неутолима.
До хранителя покоев доходили слухи, что хасеки интересуется науками и языками, просит Сулеймана разрешить ей читать книги и брать себе учителей. И дело не ограничивается постижением тайн и смыслов Корана; Хюррем интересует история и поэзия, она даже сама пробует слагать стихи и шлет их султану, когда тот покидает Стамбул. Говорят, её стихи недурны и нравятся Сулейману, признанному знатоку поэзии.
Эта женщина совсем неглупа и не собирается довольствоваться ролью удачливой наложницы, сумевшей обеспечить себе высокое положение благодаря рождению детей. Наложниц у султана великое множество, и каждый день появляются новые девушки: среди них немало красивых и тех, кто мог бы увлечь падишаха на несколько ночей, как Хюррем, зачать и родить еще одного шехзаде. И что тогда делать хасеки, каким оружием биться, чтобы защитить себя и детей от таких же честолюбивых хищниц, норовящих разорвать чужого детеныша?
Только на красоту полагаться нельзя – найдутся еще красивее, еще искуснее в ласках, неутомимей в любви. Остается оттачивать свой ум, тот клинок, которым она поразит пресыщенного султана, заставит его не только глядеть на неё, но и слушать. Прислушиваться к женщине, к её суждениям и желаниям, говорить с ней как с равной себе. Быть для Сулеймана не только наложницей, но и женой – не этого ли желает хасеки Хюррем?
Эта женщина, что молча следует за ним по сумрачным коридорам огромного дворца, думает, что её самые смелые помыслы и устремления скрыты от всех. И мужчина, шагающий во главе маленькой процессии, всеми силами поддерживает в ней это убеждение. Пусть считает себя самой умной и хитрой – паша знает её благодаря доверительным беседам с Ибрагимом-пашой. А тот не скупился в эпитетах, описывая султанскую любимицу. Расчетливая, коварная, беспринципная убийца. Серхат слушал и ужасался, недоумевая: разве может женщина быть такой? Глядя на него, Ибрагим недобро усмехался и снова пускался в воспоминания: рассказал, как поступила Хюррем с Гюльнихаль, как похвалялась завоевать султана и самолично править в гареме, как смеялась над Махидевран и  грозилась выступить против самой валиде.
- Ты пойми, она просто сука, - втолковывал ему Ибрагим, хватая Серхата за плечо и таская за собой по комнате, будто не мог говорить о Хюррем спокойно, стоя на одном месте.
- Нахальная сука, которой никто не указ, даже Сулейман. Думаешь, любит его? Плюет на него, как на всех. Хочет одна сидеть на престоле, править империей – баба! Наплодит щенков, отравит султана и валиде и объявит себя правительницей, опекуншей при малолетних шехзаде. Думаешь, не сумеет? Это Хюррем, она сможет. Сулейман влюбился в нее как мальчишка, не может от юбки оторваться – никогда не мог. Со мной у него еще получалось, но как появилась эта рыжая дрянь – всё позабыл, только на её титьках и засыпает.
То, что Ибрагим ревновал, как брошенный друг – это Серхат видел ясно. Ревновал не как отвергнутая и позабытая женщина, которой была Махидевран, но как ближайший друг и советник, правая рука великого султана. Сулейман доверял ему свои потаенные мысли, из его рук принял саблю, когда гонец доставил из Стамбула весть о кончине султана Селима. Дал ему прозвище Макбул – а после променял их поэтические состязания и долгие задушевные беседы, сопровождаемые игрой на скрипке, их мечты и откровения на объятия и улыбки рыжеволосой ведьмы.
- Опасайся её, но не бойся. Девчонка, отцветет – и выкинут за пределы гарема в Шатер стареющих женщин.
В иное время и при других обстоятельствах Серхата бы, пожалуй, восхитили упорство и настойчивость Хюррем. Но роксоланка чересчур неразборчива в средствах в своем стремлении достичь поставленной цели. Сеяла вокруг себя ненависть и разрушение – и, похоже, искренне недоумевала, отчего не вырастают из брошенных ею семян любовь, уважение и преданность сердца. Платила за верность золотом – и первая отказывалась от ставших ненужными союзников. Вероломная, бессердечная сука, как и сказал ему Ибрагим. Паша  с наслаждением вспоминал тот момент, когда заставил Хюррем поклониться первой жене Сулеймана и поцеловать подол её платья. За это унижение хасеки позднее отплатила султанше сполна, еще и на орехи добавила, но минуты позора рыжекудрой славянки надолго остались в памяти тех, кто был им свидетелем.
Всё было в Хюррем: яростное стремление жить и любить, достичь почета, уважения, счастья. Не было одного –  желания смягчить причиненное горе. Кичилась достигнутым и попирала других, хвалилась тем, как высоко вознеслась и смеялась над теми, кого сбросила вниз по пути.
Достигнув покоев султана, паша сделал знак наложнице и её свите остановиться.
- Хасеки Хюррем-султан, – отчетливо произнес Серхат, обращаясь к затворенным дверям и, услыхав негромкое «пусть войдет», шагнул в сторону, пропуская наложницу.
Проводив Хюррем любопытным взглядом, из-за поворота выступила служанка Махидевран, Самира, отправленная на поиски хранителя султанских покоев. Робко тронув мужчину за рукав и дождавшись, когда тот обернется, она низко присела и тихо проговорила:
- Моя госпожа требует вас в свои покои, паша.
- Сейчас?
- Она просит вас поспешить, господин.
- Хорошо. Передай ей, я иду.
Поклонившись, служанка заторопилась обратно, а Серхат еще раз оглянулся на свиту Хюррем, оставшуюся ждать госпожу в коридоре, и ушел, провожаемый долгими взглядами в спину.
Его встревожило это неожиданное приглашение в столь неподходящее время и, широко шагая по безлюдным коридорам, он размышлял о возможных причинах. Махидевран рисковала. Любой мог доложить Хюррем или валиде, что Серхат имел беседу с султаншей с глазу на глаз. Махидевран подвергала опасности их обоих – и шехзаде Мустафу, за чью жизнь после смерти матери никто бы не дал и ломаного медяка. Похоже, дело и впрямь не терпит отлагательств, раз его султанша готова так рисковать…
Двери ему открыла Самира, успевшая вернуться и сообщить госпоже о скором появлении хранителя покоев. Оставив на столе поднос с фруктами и кувшин с шербетом, служанка бесшумно выскользнула за дверь, чтобы охранять её снаружи.
Когда он вошел, Махидевран стояла возле оконной ниши, склонив прелестную головку  и касаясь пальцами  кованой решетки. При его появлении она выпрямилась и оглянулась, но не проронила ни звука, пока они не остались вдвоем.
- Что-то случилось, моя госпожа? – подал голос Серхат, когда за служанкой закрылась дверь.

Отредактировано Jared Gale (2015-06-20 19:11:49)

+2

25

[NIC]Нигяр-калфа[/NIC][AVA]http://sg.uploads.ru/LGZy5.jpg[/AVA]
В гареме даже у стен отыщутся уши, и ничто не будет сокрыто от зоркого ока старой Дайе-хатун, доверенного лица и правой руки валиде-султан. Её верные помощницы – калфы, наставницы юных гедиклис и гюзде, неусыпно следят за прекрасными цветами, чьи бутоны готовы вот-вот распуститься  в дивном саду Топкапы. Они обо всём доносят Дайе, а та доводит полученные сведения до уха повелительницы гарема. Множество красавиц привозят в Стамбул со всех концов света, но лишь избранные попадают в султанский гарем, да и тем не всегда улыбаются звёзды – можно и годы прожить, а так и не попасться султану на глаза, не зацепить его сердца, не получить из рук властелина заветный платок – приглашение на хальвет. Коротать такой розе свой век в обнесенном высокими стенами саду, медленно отцветать и умирать – незамеченной, позабытой. Еще одна наложница, так и не сумевшая подняться на султанское ложе, еще одна девственница, так и не ставшая женщиной, еще один прелестный, полный жизни и мечтаний, но – пустоцвет. И сколько здесь таких, за дверями и стенами Топкапы? С раннего утра звенит в комнатушках-ода веселый женский смех, а к вечеру звонкие трели сменяются сонным журчанием негромких бесед. Каждый день будущих наложниц расписан по часам, нет ни минуты свободного времени: сначала молитва, затем уроки с калфой: чтение и письмо, история, обычаи и традиции Турции, затем музыка и шитье. Любая из оказавшихся здесь должна уметь читать и писать, увлечь повелителя разговором, усладить его танцем, вышить платок. В гареме не нужны белоручки, растолстевшие на сладостях скучающие ленивицы. Султан Сулейман не терпит безделья и праздности, не переносит затянувшейся скуки – покончив с делами, он  вместе со свитой мчится охотиться, общается с улемами и мудрецами  или слагает стихи с Ибрагимом. Бывает, на эти полушутливые поэтические состязания призывают Серхата – послушать стихи и выбрать победителя. Повелитель всегда занят: если он не в диване или не обсуждает наедине с великим визирем планы будущих военных походов, то пишет стихи, охотится или мастерит очередное украшение, которое станет подарком какой-нибудь счастливице.
За успехи и неудачи девушек в гареме отвечает наставница – калфа. Встретить оборванных, грязных и напуганных пленниц возле дверей, отвести в бани, а затем донести до каждой, как разительно переменилась их судьба и от чего зависит счастье и удача в будущем – все это возложено на плечи наставниц. На одну калфу приходится десять-пятнадцать послушных учениц, непокорных быстро приводят в чувство при помощи простых, но болезненных наказаний: сначала в дело идут розги и трость, которой удобно наносить удары по пяткам, а если и это не помогает, провинившуюся девушку отдают не евнухам, а настоящим палачам. После этого строптивицу обычно зашивают в мешок и сбрасывают в воды пролива. К счастью, подобное случается редко; чаще девушек удается вразумить раньше, чем слухи достигнут Дайе-хатун и валиде.
Новеньких, доставленных в гарем после полудня, старший евнух поручил заботам Нигяр. Девушки выглядели измученными и грязными, а проводив их в баню и велев раздеться, калфа поразилась их истощенному виду. Обеих будто неделю голодом морили, ребра можно было пальцами пересчитать, а в волосах, верно, давно поселились вши. Кликнув рабынь, Нигяр распорядилась принести побольше мыла и пемзы и велела им как следует вымыться. Девушки терли друг друга соломенными мочалками, пока кожа не покраснела, а затем  банщицы деревянными гребнями с длинными и частыми зубцами вычесали насекомых из их волос. При помощи специальной пасты удалили лишнюю растительность с тела и растерли разомлевших после купания девушек длинными жесткими полотенцами. Переодевшись в скромные платья, невольницы стояли перед Нигяр-калфой, которая придирчиво их осматривала, качая головой и морща нос, словно до нее все еще доносился запах немытого тела и старого тряпья.
После бани Мариам и Терезу отвели в общую комнату и наконец-то подали обед – довольно скромный, но им, долгое время не видевшим ничего, кроме куска черствого хлеба и не всегда свежей воды, горячий плов с бараниной, ароматный хлеб, только что взятый из печи, подсахаренная вода и фрукты показались роскошным пиршеством. Первые мгновения они еще пытались сдерживаться, чинно отщипывая по кусочку от мягких лепешек, а когда Нигяр тактично отвернулась, жадно набросились на еду, запихивая в рот целые горсти риса, сталкиваясь локтями и терзая зубами хлеб.
Когда с едой было покончено, вернулся Сюмбюль и сообщил, что хранитель покоев требует девушек к себе. Ожидая возвращения старшего евнуха и своих подопечных, Нигяр терзалась муками сомнения: уже довольно давно она принесла Хюррем-султан клятву верности и, насколько это было возможно, блюла её интересы, поступившись преданностью султанше Махидевран, Дайе-хатун и самой валиде. И дело тут было не в золоте, хотя новая госпожа осыпала Нигяр подарками, не скупясь; причиной измены калфы стала любовь. Страстная и невозможная любовь к великому визирю империи Ибрагиму-паше, мужу Хатидже-султан, родной сестры Повелителя. Ибрагиму, конечно, скоро стало известно о чувствах Нигяр и, узнав о них, паша пришел в ужас. Муж султанши – не обычный человек, ему не дозволено то, что Коран разрешает всякому мужчине – иметь четырех законных жён и гарем. В отношении Хатидже это будет расцениваться как измена. Пойти на поводу у страсти для великого визиря означало положить голову на плаху - ни больше, ни меньше.
Поэтому он решительно и даже грубо отверг Нигяр, прямо указав женщине её место, и потребовал, чтобы она оставила его в покое и впредь не пыталась заговаривать с ним о любви. Нигяр покорно приняла отказ паши, но надежда по-прежнему жила в её страдающем сердце, и вскоре непривычную задумчивость и отрешенность молодой калфы заметила наблюдательная Хюррем. А заметив, не преминула разузнать причину и обратить  обнаруженную тайну себе на пользу. Загнанная в угол, Нигяр должна быть решить, на чьей она отныне стороне: Махидевран, потерявшей привязанность и уважение повелителя, или Хюррем, чья звезда сияла всё ярче. Роксоланка, сверкая зелёными глазищами и насмешливо улыбаясь, обещала калфе раскрыть её опасную тайну валиде-султан или, что еще хуже, госпоже Хатидже. Та, как известно, отчаянно ревновала мужа и не потерпела бы даже намека на присутствие в жизни паши другой женщины. Нигяр бы сослали в отдаленный дворец ухаживать за доживающими свой век старухами, наложницами прежнего султана, или вовсе выгнали с позором. Хюррем требовала верной службы. Ей нужен был доверенный человек в гареме, одинаково близкий и к наложницам, соперницам Хюррем за внимание и расположение султана, и к её явным противникам – валиде, Махидевран и хранителю султанских покоев. Эта сплоченная троица не давала хасеки спокойно спать по ночам вне султанского ложа и заставляла тревожиться за судьбу рожденных ею детей. Случись что, Михримах, возможно, не тронут, оставят девочке жизнь, зато Мехмеда и Селима задушат, как беззащитных котят, а Сулейману скажут, что его сыновья умерли от какой-то страшной болезни.
Для того-то и понадобилась хасеки Нигяр – слушать и наблюдать, и доносить обо всем ей, Хюррем. Поначалу калфа пробовала сопротивляться, даже подумывала рассказать обо всем Дайе-хатун, но вовремя спохватилась и после очередной стычки с бывшей возлюбленной султана пришла поклониться Хюррем, уверить ту в своей преданности.
С той поры Нигяр и жила, будто между двух огней – металась между Хюррем и Махидевран, подслушивала, лгала и изворачивалась, доносила новой госпоже обо всем, что творилось в гареме, просыпалась по ночам в холодном поту, шарахалась даже собственной тени, каждую минуту ожидая, что Серхат-паша или Махидевран обо всем догадаются. Пока что Нигяр невероятно везло: она оставалась на хорошем счету и у Хюррем, и у хранителя султанских покоев, но всё чаще калфа ловила на себе задумчивый и пристальный взгляд Серхата-паши, от которого у нее холодело в груди и подгибались колени: так глядят на старую бесполезную собаку, которую пришла пора утопить.
Нигяр улыбалась, словно и не замечала ничего, а после бежала к Хюррем, умоляла помочь, защитить. Хасеки злилась, одергивала перепуганную калфу, уверяла, что бояться нечего и опасности нет никакой. Нигяр ненадолго успокаивалась, а потом снова ощущала на себе тяжелый внимательный взгляд и хваталась за стену, ища поддержки ослабевшим ногам.
Наложницы давно улеглись спать, а Сюмбюль всё не возвращался. Наконец он появился, подгоняя семенящих впереди девушек.
- Что за глупые курицы, помоги нам Аллах! – сердито воскликнул евнух, останавливаясь рядом с улыбающейся Нигяр.
Улыбка вышла измученной и бледной, но старший евнух был слишком взволнован пребыванием в покоях паши, чтобы это заметить.
- Ты что-то долго, Сюмбюль-ага. Остальные наложницы спят.
- Пашу навестили и Махидевран-султан, и валиде, - ответил тот, с хмурым лицом наблюдая, как девушки идут к своим кроватям и забираются под тонкие одеяла.
- Они обе там были? – переспросила Нигяр, значительно понизив голос и оглядываясь на спящих наложниц.
Сюмбюль кивнул и доверительно взял калфу под локоть.
- Говорю тебе, над султаншей… - он выразительно закатил глаза, дабы не возникло сомнения, о ком именно идет речь, - над султаншей сгущаются тучи. Госпожи устали терпеть её выходки и влияние на султана, и Серхат-паша на их стороне.
- Паша опасный человек, - заметила Нигяр, встав вместе с евнухом в тени арки. – Хасеки Хюррем стоит быть поосторожнее и не раздражать его понапрасну.
- Ай… - Сюмбюль коротко цокнул языком и качнул головой. – Ты же знаешь, госпожа никого не слушает, всё делает по-своему! Она думает, любовь повелителя к ней ничто не ослабит. Вот и сегодня, в священную ночь четверга, он позвал на ложе её, а не мать наследника.
- Это не наше дело, - прошептала Нигяр и тут же спросила: - Так как мне быть с новенькими, Сюмбюль-ага? Поселить их отдельно?
- Что ты, что ты! – замахал руками тот, опасливо оглядываясь, и наклонился к самому её лицу. – И не вздумай! Делай то, что должна, учи их, только смотри, чтобы не попадались раньше времени на глаза Хюррем-султан. Та, что помоложе, совсем не знает нашего языка, так пускай вторая всегда будет при ней. Подскажет, ежели чего. Поняла меня, Нигяр-калфа?
- Конечно, ага. – Женщина растерянно присела, соображая, когда стоит передать новости Хюррем. – Мне всё понятно.
- Вот и иди… ступай, ступай, время позднее, нам всем пора отдыхать.
Очутившись за дверью, Нигяр хотела было тотчас отправиться в покои хасеки, но вспомнила слова Сюмбюля о том, что госпожа у султана и, досадуя на собственную рассеянность, вызванную постоянным напряжением и страхом, пошла к себе в комнату.

+1

26

[NIC]Махидевран Султан[/NIC]
[AVA]http://i69.fastpic.ru/big/2015/0710/34/d0dec5c5f704923ff6706616d2fa2f34.gif[/AVA]
[SGN]http://i69.fastpic.ru/big/2015/0710/aa/3a7a33f6a05feecc967b382662d390aa.gif[/SGN]

Махидевран часто задумывалась о том, а что было бы, если бы она не попала во дворец. Если бы она не стала женой султана Сулеймана. Что было бы, если бы ей не приходилось бороться всю ее осознанную жизнь. Бороться со своей судьбой, с ударами этой самой судьбы. Бороться за свое место под солнцем. Здесь, в этой империи не было место для слабых. Стоит только немного расслабиться, и все, ты труп. В переносном, а порой и прямом смысле этого слова. Ты станешь никем, ненужной вещью, которую можно выбросить за ворота дворца…а может в мешке и в Босфор. С самого раннего возраста ей приходилось бороться. Сначала со своим страхом перед султаном, потом бороться за его благосклонность, что бы жизнь в роли жены Сулеймана не казалось пыткой, чтобы ублажить и угодить своему величественному мужу. Он султан, он господин, но он мужчина. Поэтому ей приходилось идти на многие ухищрения, чтобы держать его внимание подле себя. Ей приходилось бороться с ненавистью, ревностью и жжение в груди, когда в очередной раз он приглашал в свои покои другую наложницу. И только когда на свет появился сын, наследник. Отрада матери, и гордость отца, только тогда Махидевран смогла хоть на какое-то время расслабиться. Насладиться беременностью, затем тем, как растет малыш. Но это было слишком коротко…Гарем не дремлет, и каждая мечтает занять место подле султана. Что бы стать его фавориткой, чтобы занять свою нишу в этой жизни, и чем выше и значительнее она будет, тем без беднее проживут они до конца своих дней. Но стоит ли это всего того, что приходится пережить, отвоевывая себе место под солнцем. Махидевран никто не спрашивал, хочет ли она стать женой султана. Ее просто подарили Сулейману, за нее просто все решили. И сейчас она не понимала, почему наложницы так ее ненавидят. Почему не понимают, что она не виновата в том, что хочет выжить, защитить своего сына. Особенно от самой прямой опасности – отпрысков Хюррем. Новой наложницы, которая перевернула и ее жизнь, и жизнь самого гарема с ног на голову.
Любовь не вечна. Махидевран знала это как никто другой. Она помнила, как касался ее тела султан, как он смотрел на молодую, черноволосую девочку, которая должна была стать его законной женой. Она помнила его слова, его подарки, полные любви и трепета. Он султан Османской империи, но также он был мужчиной, который любил ее. Но все стирается из сердца, когда появляется новая…красавица. Дни сменяют друг друга, так же и женщины султана будут много веков сменять друг друга, опуская голову, отступая и давая место новой фаворитке. Но не Махидевран. Она не собиралась сдаваться. Слишком было унизительно, слишком сильный удар нанесла ей Роксаланка, оказавшись в этом дворце. Слишком самоуверенно пошла она по головам, пытаясь добиться своего. И в конечном итоге добилась, сместив Махидевран, более того, заставив султана отказаться от нее. Забыть о сыне, о наследнике, плодя все новых и новых детей. Защищая их и не давая подойти к ним и на пушечный выстрел, особенно после того, как она попыталась отравить Хюррем и ее не родившегося отпрыска. Он был заколдован этой рыжей змеей, он души в ней не чаял. Так шептались во всех уголках дворца. Смотрели косо на ту, кого он отверг, на ту, кто смогла родить ему только одного ребенка, в то время как Хюррем плодилась как кошка. Снова и снова появляясь в коридорах дворца в положении. Что ж, она, наверное, думает, что теперь ей подвластен не только султан, но и весь мир…Глупая девочка. Махидевран же знала, на горьком собственном опыте знала, что любовь султана не вечна, как и его жизнь.
А значит во дворце должна появиться новая девушка. Чиста и невинна. Прекрасна, и умна. Другая не заинтересует Сулеймана настолько, чтобы отвлечься от Роксаланки. А значит, Серхат должен был пригнать во дворец самых достойных.
Махидевран вспомнила двух девушек, которых она сегодня видела. Они обе были достойны занять место рядом с султаном. И если одна из них была уверена в себе, знала, как вести себя и знала, чего ждать от этой ситуации, то вторая была полностью во власти, не понимая и страха. Но ей хватало сил не биться в агонии и истериках, и подчиняться, и выслушивать. Махидевран, находясь в покоях Серхата, уловила это желание. Она смотрела на девочку и видела, как та внимательно все слушает, реагирует на все молниеносно, поворачиваясь и пытаясь глазами уловить малейшее движение, малейший жест, словно в будущем ей это может пригодиться. Это удивляло и в тоже время восхищало. Она была еще совсем ребенком, но не по-детски взрослым ребенком. А значит она умна. Скромна, невинна. Великолепно…А эти глаза, в которых можно утонуть. Махидевран повидала много красоток, но таких глаз не было ни у кого. Огромные, в обрамлении черных ресниц. Ровные брови в разлет. Если достойно нанести краску на ее лицо, подчеркнуть глаза, то она будет просто неотразима…Махидевран волновала ее фигура. Она была маленькой, угловатой. Еще ребенком…Но она успела заметить под одеждой округлые бедра и небольшие груди, которые наверняка еще до конца не сформировались. А значит все впереди.  Махидевран прикрыла глаза и выдохнула. Любовь не вечна…Стоит помахать красной тряпкой перед глазами быка, и он отвлекается на другого. Так же и султан быстро забудет о Хюррем, если ему в покои попадется такая прекрасная и светлая девушка. Новая жертва, новая пешка в гаремной жизни. Махидевран на мгновение стало жаль девочку, но ничего не поделаешь. Она больше не владеет судьбой, а ей очень нужно вернуть былую гордость, влияние и установить права своего сына на трон. Укрепить. А эта девочка будет хорошим оружием в их руках. Главное знать, как и куда ее направить.
После ухода Самиры, Махидевран стояла около окна, огороженной витиеватой решеткой. Тонкой, но очень крепкой. Смотрела на заходящее солнце, которое предвещали закат нового дня. Почему-то она любила ночи, она любила не спать по ночам и смотреть на звезды, которые словно бриллианты высыпали на небе, освещая своим светом город. Они были такими большими и яркими, что казалось, могли осветить весь мир. Наступала тишина, птицы отправлялись ко сну, переставали петь свои песни и уступали место сверчкам, которые наполняли землю новыми звуками. Эти перемены были такими увлекательными и интересными, что женщина порой засматривалась и заслушивалась, находясь в своих мыслях до самого утра. Эта ночь была ее ночью…Когда-то. Священная ночь четверга, ночь, когда султан приглашал к себе свою жену. Но сегодня она была одна в своих покоях, и что-то внутри сворачивалось и не давало дышать. Она прикрыла глаза и медленно выдохнула. Она пыталась понять, что это за чувство и почему оно у нее в груди. Ревность или ненависть, отчаяние от потери любимого супруга, или мерзкое чувство унижения. Махидевран резко открыла глаза, с ужасом понимая мысль, которая с силой бьет по вискам.
В этот самый момент, женщина поняла, что она больше не любит своего мужа.
От этой мысли стало тяжело, и она чуть опустила голову, прикрывая снова глаза. Все поменялось, резко и быстро. Она даже сама не поняла, как все переменилось. Она словно вернулась в то время, когда ей объявили, что она станет женой султана. Тяжкое обязательство легло на плечи молодой девочки. Она очень боялась и волновалась. Все повторилось снова…И снова чувство тяжести опустилось на плечи женщины. Она устала. Она очень хотела расслабиться, но здесь в гареме она не могла себе этого позволить. Да и не с кем…Со всеми Махидевран была обязана держаться холодно и с достоинством. Каждый, кто находился в гареме мог предать в любой момент, мог продать твои тайны и твои мысли за мешок золотых монет. Только Самира была близка к Махидевран, только она могла выслушать, и женщина была в ней уверена. И именно поэтому она отправилась сейчас за пашой. Серхат…Мысли о мужчине заставило сердце оттаять и снова забиться. Она не могла объяснить себе, что испытывала к нему, почему именно к нему она тянулась больше всего. Почему в нем искала защиты и опоры. Может потому, что во всем дворце, он был единственным, кто с достоинством служил своему делу. Он всегда держался гордо, достойно. Словно скала. Даже если какие-то новости были для него шоком, он всегда не терял лица. Он никогда не кричал и не истерил, он не перед кем не ползал и не целовал подолы платьев, лишь бы угодить. Но в то же время он преданно служил своим господам. Он исправно выполнял свои обязательства. Сильный, красивый мужчина…Махидевран просто не могла не смотреть в его сторону. Замечая такие же короткие взгляды и на себе…Это грело душу и заставляло любить жизнь. Даже в таком тяжелом и мерзком времени, оставалось место тому светлому чувству, которое было и росло между ними, и они ничего не могли с этим поделать. Даже зная, что обоим грозит смертная казнь, если кто-либо прознает о их романе. Единственное за что переживала Махидевран – это ее сын. Если с ней что-то случится, то Хюррем сотрет его с лица земли, расчищая себе место, и место своим выродкам. Только ради него им приходилось молчать, им приходилось прятаться, им приходилось урывками видеться. Дергаться каждый раз, когда кто-то появлялся в коридорах дворца. Только по-этому…А в остальном Махидевран было уже нечего терять. Только если свою жизнь. Но вот Серхат ставил на кон многое. Свое положение, свое уважение, с которым к нему относятся все жители гарема. Доверие валиде, которое она безгранично одаривала хранителя гарема. Ну и жизнь…Поэтому Махидевран не имела права рисковать этим, не переставая удивляться, почему? Почему он пошел на это, зная, что ему придется потерять, если их раскроют. Это было не просто служение султанши. Это было не просто выполнение приказа и боязнь отказать госпоже. Он из тех мужчин, который сможет отказать госпоже, смотря ей прямо в глаза. Он ценит честь и собственное достоинство, за это его все уважают, порой и ненавидят. А значит, ему самому хочется. Значит он тянется к ней не просто так…Махидевран сжала тонким пальцами прутья решетки.
Жизнь, почему ты так жестока и несправедлива.
В дверь постучали и Махидевран дрогнула. Откликнулась, поворачиваясь к двери. Быстро зашла Самира и низко поклонилась.
- Госпожа, я передала ваши слова. Паша просил передать, что скоро будет. – Она еще раз низко поклонилась и только тогда выпрямилась, поднимая взгляд на Махидевран. В глазах служанки светилось такое понимание ситуации, что женщине на мгновение стало страшно. Она доверяла Самире, но все же нужно было быть предельно осторожным. Ее любят и уважают. Она вытащила Самиру с самого низа, и та была ей бесконечно благодарна. Госпожа была добра и щедра, но этого порой не хватает. Поэтому Махидевран сделала несколько шагов вперед и приблизилась к рабыне.
- Я вижу Самира, как ты смотришь на меня. Я вижу, что ты все знаешь и понимаешь. Ты намного умна, чем может показаться кому-то. Ты намного внимательней, чем хочешь показаться. Ты слышишь намного больше, чем говоришь. Именно это я в тебе ценю. Именно за это я тебе благодарна. Но если однажды ты скажешь больше, чем слышишь, я прикажу отрезать тебе язык…и тогда ты ничего больше не сможешь сказать. – Махидевран говорила медленно, внятно, замечая, как расширяются глаза служанки, и учащается дыхание. Женщина удовлетворенно кивнула, понимая, что смысл слов дошло до девушки. – Замечательно. Я рада, что ты меня поняла. Приготовь нам сладости и фруктов.
- Да, госпожа. – Самира опустила голову и заторопилась выполнять приказ. Махидевран же вернулась на свое место. Солнце совсем село за горизонт, и звезды появились на небе. Из приоткрытого окна чувствовался свежий воздух, и она с наслаждением втягивает его носом. Дневная жара утомляла, и сейчас было так хорошо и легко. Странно, если учесть, что происходило за пределами ее покоев. Пока Самира возилась с приказом, в дверь постучали и Махидевран внутренне напряглась, но медленно выдохнула, поворачиваясь к вошедшему. Служанка объявила, что пришел Серхат паша и поспешила выйти из покоев. Ей не нужно было приказаний, она отлично знала свое положение и свои обязанности. Пока они были не одни, Махидевран смотрела на мужчину из-под опущенных ресниц, но не опуская головы, как и положено султанше, борясь с желание подойти и обнять того, по кому так сильно соскучилась. Только сейчас она поняла, что пригласила его сюда не за тем, чтобы наедине обсудить новых девушек. Нет. Она просто хотела побыть с ним рядом. Хотя бы какое-то время.
- Что случилось, моя госпожа? – Серхат подал голос только после того, как за Самирой плотно закрылась дверь. Только тогда Махидевран подняла голову, смотря на мужчину полным и открытым взглядом, не скрывая блеска радости и удовлетворения в глазах. С ним не нужно притворяться, он давно все понял и принял. Так получилось, что она была выше его по положению, он называл ее своей госпожой, но сейчас, стоя друг против друга они резко поменялись ролями. Прямая спина, ровный и сильный голос не давал сомнения в том, что он мужчина. Он служит ей, но только при посторонних людях. Наедине они просто мужчина и женщина. Без положения в обществе и других моментов, которые они обязаны соблюдать, чтобы выжить в этом мире. Некоторое время они молча стояли, смотря друг на друга, потом Махидевран первая сделала шаг навстречу и оказалась совсем близко к мужчине. Она не касалась его, она просто стояла напротив, чувствуя его дыхание, чувствуя, как он смотрит на нее. Чуть наклонившись к нему, словно желая поцеловать, но остановив губы в близости с его, шепнула.
- Я соскучилась, Серхат.  – Голос тихий, низкий, глубокий. Она просто теряет голову, находясь рядом с ним. А это очень опасно. Пленительно и так сладко. Мучительно, настолько, что она физически ощущала эту сладостную боль. Она слышит, как втянул воздух мужчина, изо всех сил пытаясь держать себя в руках. Но это слишком пленительно. Слишком, чтобы уже останавливаться. Она делает еще один маленький шажок и прижимается к его губам своими. Они сухие и горячие, сильные, но в тоже время мягкие. Она прижимается к мужчине всем телом…и в голову сшибает воспоминаниями, проведенных с ним мгновений, сводит судорогой и заставляет прижаться сильнее, прося и умоляя ответной реакции. Сумасшествие, которое завладело ими обоими. И совсем скоро, через пелену сладостного чувства, она ощущает, как руки паши сплетаются на ее пояснице, прижимая тело ближе к себе. Чувствует, как отвечает на поцелуй, в какой-то момент перехватывая инициативу. И просто нет сил сдержать протяжный и тихий стон. В этот момент все разлетается осколками сладостного чувства. Чувства, которое Махидевран еще никогда не испытывала.
Никогда.

+1

27

[NIC]Хюррем Султан[/NIC]
[AVA]http://i70.fastpic.ru/big/2015/0711/16/320033873ea867b62cb0d0f95b7a3b16.gif[/AVA]
[SGN]http://i69.fastpic.ru/big/2015/0711/1c/00fa57d0e76b2b6fe707e2875de3211c.gif[/SGN]

Хюррем давно приняла для себя самое главное решение – самое главное в ее жизни, это ее дети и любовь и внимание султана. Она часто слышала о себе нелестные отзывы, но она давно привыкла к ним, еще с тех пор, как впервые попала во дворец Сулеймана. Все смотрели косо на рыжеволосую девушку, которая всеми силами пыталась отбиться от той участи, которая уготовила ей судьба. А потом резко смирилась. Все думали, что она сдалась, все думали, что она покорно опустила голову, и будет плыть по течению, которое понесет ее в ту или иную сторону. Но Хюррем была слишком хитра. Она успокоилась и решила – она станет самой лучшей, она завоюет любовь Сулеймана, и никто не посмеет больше ей указывать. Она покажет султану, что такое настоящая любовь, нежность, страсть и покорность. Она помнила каждое занятие, на которое ходила, скрипя сердцем. Она помнила каждый урок, которые преподавали ей учителя гарема. Были и слезы, было и радость, и смех. И та встреча, первая встреча с султаном, когда она посмела окликнуть его по имени, да еще и потерять сознание в его руках. Все думали, что это было несчастным случаем, стечением обстоятельств, но она-то прекрасно понимала. Она поставила перед собой план  и шла к своей цели. И сейчас она Хюррем Султан, самая любимая женщина Сулеймана. Та, которую он любит и ценит больше всех, та, кто ублажала этого мужчину так, как ни делала ни одна девка во всем гареме. Она завладела его разумом, его сердцем и уже очень давно Сулейман не звал в свои покои никого, кроме нее. Она видела, как за это ненавидит ее Махидевран Султан, как смотрит на нее валиде, скрывая свою ненависть. Но даже они, даже мать султана не могли изменить его желаний. Она навечно опутала его своими цепями, и сейчас никто не мог…Никто не смел противостоять ей. Если только отвергнутая и униженная жена, которая сейчас была никем. Она ничего не значила для Сулеймана, а это было самой главной целью. Осталось только одно -  стереть с лица земли ее отпрыска, первого сына, который сейчас имел полное право на трон. Только он и его мать мешали ей. Но ненадолго. Хюррем была уверена, что еще немного, и Сулейман сам прикажет сослать эту женщину вместе с сыном куда подальше. Ведь она рожает ему здоровых и славных детей. Она плодовита и сильна. Она умна и хитра. А самое главное терпелива. Никто не заставит ее сойти с намеченного пути. Она встанет во главе всего, и тогда вдоволь насладится унижением и страхом тех, кто пытался унизить ее саму, тот, кто не жалел ее, когда она только попала в эти стены. Те, кто когда-то подумал, что она еще одна из огромного количества простых наложниц, которых прислали Сулейману, чтобы позабавиться.
Медленно собираясь, но не слишком затягивая этот процесс, Хюррем смотрела в отражение в зеркале. Она вспоминала, как попала впервые в покои султана. И даже за это ей пришлось бороться с другими претендентками. Она помнила, как танцевала перед Сулейманом. Для нее были в диковинку такие танцы, но она быстро училась, и оттачивала свое мастерство под присмотром лучший учителей. И у нее получилось. Она была дерзкая, смелая и этим она увлекла великого султана. Он бросил ей платок, выражая тем самым свое увлечение, свой интерес. И это была первая и огромная победа Хюррем, за которое ее возненавидели уже тогда. Она помнила, как вошла в его покои, как дрожали руки, но она соблюла все правила. Она поклонилась, не смея поднять головы, она покорно опустилась на колени и поцеловала подол платья господина. Она помнила каждое его касание, каждое слово. Поднимая глаза на себя, Хюррем понимала, что несмотря на все, что происходило в гареме, как бы ей не строили козни, и как бы ей не пыталось бороться и сражаться за свое счастье, она любила султана. Пусть кто-то другой думает иначе, пусть ее проклинают и думаю о том, что она хочет только одного – власти и влияния. Они все ошибаются. Почти. Хюррем любит его так сильно, как женщина может любить мужчину. Впервые увидев его, уже тогда она поняла, что сердце бьется об ребра так сильно, как никогда раньше. И та первая ночь была для нее настоящим счастьем, хотя она и не могла подумать, что когда-то сможет найти свое место и счастье в таком жестоком мире Османской империи. Но сейчас Сулейман любит ее, любит так сильно, что отказался от первой жены, отказался от ее внимания. И сейчас, в священную ночь четверга он зовет ее в свои покои, а не Махидевран. Хюррем на мгновение закрыла глаза, представляя, как злится и мечется от отчаяния по своим покоям отвергнутая женщина, и сладко улыбнулась, вновь обращая взор на свое отражение. Она красива, необычно для такого места. Рыжие, вьющиеся длинные волосы, она подколола, оставив несколько прядей под платком. Легкое платье цвета граната подчеркивает каждый изгиб ее сильного и красивого тела. Она рожает детей, но не перестает быть прекрасной. Она это знает, Сулейман часто говорит ей это. Зеленые, полные решимости и радости глаза, смотрят смело и с вызовом. Она давно научилась прятать слезы в глубине своего сознания. Она не бесчувственное существо, она умеет страдать, плакать и переживать. Но она никому не покажет это отчаяние, она никогда не покажет, каких сил ей стоило все то, что сейчас было. Как она ревновала султана, как сердце заходилось от боли, когда он все еще делил ложе со своей женой. Как сильно ранило каждое слово, брошенное Махидевран в ее сторону. Но то несчастье, которое чуть не унесло ее жизнь и жизнь еще не родившегося ребенка, заставило Сулеймана открыть глаза и отречься от своей жены. Махидевран своим поступком сама же оттолкнула от себя мужа. Хюррем помнила это и навсегда запомнила. Она была в более выгодном положении и не смела себе позволить слабость, неосторожный поступок, который мог бы перечеркнуть все то, что было достигнуто таким другом. Она воевала, она боролась за своего мужчину и за своих детей как львица, и не была намерена сдаваться и опускать руки. Как бы тяжело ей не было. Хюррем тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. Она медленно нанесла на лицо краску, подчеркнув глаза, делая их еще больше и выразительнее. Скользнула капелькой розового масла по шее и груди, чувствуя, как разливается еле уловимый, нежный запах масла, втягивая его носом и улыбаясь еще шире. Сулейман меня любит. Мы любим друг друга, и никто не посмеет разрушить это счастье. Я клянусь.
   Короткий стук в дверь, и она выходит, обращаясь к паше. Всего два слова. Этого хватает, у нее нет желания распыляться разговорами с хранителем покоев. Она знает, кому он служит, и значит, как относится к ней. У нее нет преданных ей людей, есть только золото, которым она может подкупить шпионов и тех, кто прислуживает ей. Она была здесь чужая, даже после того, как родила детей, и оказалась ближе к Сулейману, ближе чем его собственная мать. Валиде влиятельная женщина в гареме, среди женщин. Но Хюррем было на это плевать, на султана она давно потеряла влияние уступив ей место, а это было самым главным. Паша двинулся вперед и Хюррем направилась за ним, в сопровождении своей свиты. Они двигались по извилистым коридорам молча, Хюррем была в мыслях о том, как появился у султана в покоях, как сможет обнять его, коснуться его тела, и прошептать как скучала и как сильно его любит. Ее мужчина, ее господин, она все была готова положить к ногам этого мужчины. Пусть все думают, что я люблю только власть, пусть думают, что я хитрая змея, пусть. Но никто никогда не тронет моих истинных чувств, никто не посмеет узнать, как сильно и горячо я люблю своего господина.  Она мягко ступает по коврам, осматривая коридоры, словно оказалась здесь впервые. Столько своего произошло с тех пор, как она впервые шла по этим коридорам, тряслась от волнения и страха. Сейчас ее шаг намного увереннее, голова гордо поднята, несмотря на то как перешёптываются у нее за спиной. Она многому научилась, она повзрослела. И стоит сказать всем спасибо за такой жизненный урок. Все что раньше казалось ей чужим, ненавистным, стало близким и родным, и она уже не представляла жизни без этого. Остановившись перед дверьми, Хюррем дала возможность паше представить ее султану, и услышав голос Сулеймана улыбнулась. Она успела соскучиться за мужчиной, пока он занимался на сущими делами Империи. Она сделала несколько шагов и оказалась в покоях султана. Как всегда, теплых и вкусно пахнущих. Она, не поднимая головы прошла чуть вглубь, зная, что Сулейман смотрит на нее, поклонилась, и только тогда подняла глаза, мягкой улыбаясь. Он как всегда прекрасен. Власть и сила. Вот, что заставляет трепетать перед этим мужчиной, не только в первый раз, но и все последующие разы.
- Сулейман, Господин моего сердца… - Она еще раз сгибает колени и легонько присаживаясь, так же улыбаясь, рассматривая морщинки, которые появились на лице мужчины. Он так же внимательно смотрит на нее, и в глазах читается радость и нежность. Восхищение, от чего Хюррем сильнее выпрямляет спину, показывая свою красоту. Упругую грудь и плоский живот, который скрывается под тонкой тканью. Она поднимает руки к голове и цепляет пальчиками золотые заколки, которые держат платок. Он спадает по плечам к ногам, оголяя ее прекрасные огненные волосы, которые туго заплетены и связанны. Словно призывая мужчину подойти, дотронуться и распустить этот огненный водопад. – Ты звал меня к себе? – Голос тихий и ровный, но в нем толпится желание, нежность и трепет от очередной встречи.

+2

28

[NIC]Саназ[/NIC]
[AVA]http://i69.fastpic.ru/big/2015/0713/4d/45a9bf7dac56fa994000a318ce3c854d.jpg[/AVA]

Пока женщины уходили одна за другой из покоев, Тереза стояла, молча,  низко-низко опустив голову, пытаясь унять дрожь и волнение. Она чувствовала слабость во всем теле, и это было не только из-за страха. Она физически ощущала усталость, которая опустилась ей на плечи. Она сейчас была готова прямо здесь опуститься на пол, свернуться калачиком, и уснуть. Она постоянно так спала, и нянечка всегда смеялась над такой позой «младенца». А Тереза ворчала и говорила, что по-другому спать она просто не умеет. И вообще, это вполне хорошая поза для сна. Тонкие пальчики тут же сжались в кулаки, когда она вспомнила, что Лолы больше нет в живых. Что виновато во всем этом путешествие, что виновато во всем это нападение. Тереза жива, а ее верная и преданная нянечка, женщина, которую она любила, так же как и мать – мертва. И все, потому что она пыталась ее защитить, пыталась отстоять, но у нее ничего не получилось. Лола умерла зря.  Тереза дрогнула, когда сильная ладонь сжала ее руку, заставляя разжать кулаки. Она медленно и с украдкой подняла голову и встретилась с темными, как ночь глазами Мариам. Она внимательно смотрела на девочку, и той казалось, что она проникает вовнутрь, как змея проскальзывает в каждый уголок ее души, читает как раскрытую книгу. Мариам мягко улыбнулась, поглаживая ее пальцы, словно обещая, что она будет рядом. Всегда. В какой-то момент в груди потеплело, и Тереза снова чуть не расплакалась.
Жизнь убивает все возможные дружеские чувства, жизнь заставляет бороться за свое счастье, топтать себе дорожку к жизни, к славе, и порой не обращаешь внимание на тех, кто стоит на этой дороге. Тереза это сполна поняла, живя еще у себя дома. Она часто слышала про такие случаи, часто слышала, как мать шептались с отцом, а том, что ее тетя в очередной раз предала мужа с его же хорошим другом. Она часто слышала, что девочки, которые попадают во дворец уже никогда не остаются прежними. Все меняется, они борются даже с самыми близкими и родными людьми, которые были раньше. Пытаясь протоптать дорожку к славе. Даже Лола, нашептывала Терезе, что когда она попадет во дворец, чтобы не смела ни с кем откровенничать, открываться и делиться самым сокровенным. Еще тогда она удивлялась, и умоляла объяснить, почему? Почему мир так жесток, и почему она не сможет доверяться тем, кто ей понравится. Зачем придавать? Зачем сражаться? А нянечка лишь улыбалась и говорила, что когда наступит время, она это поймет. И сейчас, смотря в глаза своей подруги (а Тереза таковой Мариам и считала), она просто не могла поверить в такое теплое отношение. Они знали друг друга совсем ничего, но эта девушка смотрит на нее так же, как когда-то смотрела и сестра. Все то время, что они провели в этом страшном месте, она ни на секунду не оставляла ее. Отвечала на многочисленные ответы, сжимала вот так руку, что бы привести ее в чувство, и всегда поддерживала. Даже если для этого приходилось хорошенечко встряхнуть и наорать. Люди становятся другими, когда попадают в тяжелую ситуацию? Или все это игра, что бы добиться своего? Игра, что бы сейчас держаться вместе, а потом нанести удар. Держи друга близко, но врага еще ближе…Кажется так звучала одна из поговорок, которые часто цитировала Лола. Но Тереза не могла поверить, что Мариам так жестока. Сейчас уж точно. Ее ладонь была теплая, и от нее веяло спокойствием, с некой долькой волнения и страха. Она боится…Значит она такая же как и я – загнанная в угол. Просто она знает многое, просто она понимает больше чем я. И у нее больше сил. Находясь рядом с таким источником энергии и силы, хочется поднять голову  и стоять ровно, не давая понять как тяжело. Как хочется прятаться ото всех и уж тем более никого не слышать. В какой-то момент, Тереза, расслабившись, еле подавила севок, вызвав у Мариам икоту смеха. Обе девочки склонились еще ниже, чтобы их не дай Бог не увидели смеющимися.
Но обе девочки опять собрались и вытянулись в струнку с опущенными головами, когда услышали разговор двоих мужчин. Тереза старалась не слушать, но уши не заткнешь, и голоса пробивались в уши. Она не понимала смысла сказанных слов, но она видела картинку, которая перед ней вырисовывалась. Она краем глаза все равно смотрела, она видела, как мужчина сжал плечи второго. Как выступили вены на его руках, как побледнели пальцы, хотя лицо оставалось непроницаемо спокойным. Второй же казался на грани истерики, он весь трясся и покрылся потом, от чего в жар бросило и саму Терезу. Она поняла – с этим мужчиной нельзя играть. Нельзя ослушаться. Наказание будет неминуемо, и будет поздно просить прощения. Та власть и жесткость, которую она уловила в нем изначально,  подтверждалось тем, что перед ним стоял человек и весь трясся от страха. Он здесь обладает властью и правда…А вместе с ней и жесткостью, которая подвластна ввергнуть здорового мужика в шок и ужас. Тереза медленно перевела взгляд на Мариам, глазами, спрашивая, что это только что было. Но девушка лишь покачала головой, словно говоря, что потом, все потом. Сейчас нужно опустить голову и ждать. Тереза покорно последовала настойчивой и молчаливой просьбе подруги. Еще какое-то время в покоях царила тишина, а потом мужчина повернулся к ним и замахал руками. Тереза дрогнула, и они поспешили к дверям. Они шли впереди, а сзади шел их провожатый и что-то бормотал себе под нос. Тереза не понимала, да и ей и не было интересно. Она была вся в мыслях о том, что произошло с ними за то время, что они провели здесь. Что произошло с ней. Они видела двух женщин, двух особ, которые явно занимали значимое место в этом обществе. Одна из них внушала ей и ужас и трепет одновременно. Которая отпугивала и одновременно, казалось, могла защитить. В каждой из них была сталь, такая, что Терезе и не снилось.
- С тобой все хорошо? – Она услышала тихий шепот Мариам и подняла на нее голову, не сбавляя шага. Она шла быстро, словно желая сорваться на бег и убежать от сюда, куда глаза глядят. Мариам, которая до сих пор не выпустила ее руки, приходилось притормаживать подругу и многозначно посматривать за плечо.
- Как бы тебе сказать… - Хрипло отозвалась Тереза, испугавшись собственного голоса. За то время, что ей пришлось молчать, она, словно разучилась говорить. Голос низкий, хриплый, напуганный до полусмерти. – Я держусь. – Вымолвила она уже более окрепшим голосом. Они шли по коридорам, которые казались бесконечными. Они ныряли под арки, обходили колоны и снова виляли по коридорам. Тереза так устала…Глаза закрывались буквально на ходу. Она понимала, что очень вымоталась, даже не смотря на ужас ее положения, она хотела спать. А это значило только одно – организм истощен настолько, что ему все равно на все. Ему хочется спать.
- Не  хочешь ничего спросить? – Взгляд Мариам был настойчивый и нетерпеливый, словно Тереза и правда должна была что-то спросить, поинтересоваться. Она напрягла память и сдвинула брови, но так ничего и не могла вспомнить. Все смешалось в одно, а перед глазами плыло. Завидев это, Мариам отвернулась. – Ладно, потом поговорим, иначе ты прямо здесь свалишься на пол, а это будет сулить нам не очень приятными последствиями.  – Тереза несколько раз кивнула, уставившись под ноги и пытаясь видеть, куда она ступает и куда идет. Во дворце царила тишина, и она пугала больше всего.
Вскоре они дошли до места, потому что сзади им что-то крикнул мужчина, и Мариам повела Терезу в нужную сторону. Им навстречу вышла женщина, но не особо обратила внимания. Тереза успела окинуть ее затравленным взглядом, прежде чем Мариам уволокла ее на свободное место. Тереза поражалась, сколько здесь девушек. Все спали, она пыталась шагать тихо, чтобы не разбудить. Это было похоже…Нет, это было ни на что не похоже. Они такие же, как и мы, такие же, как я… Тереза дернула головой и остановилась. Два свободных места были рядом, словно кто-то специально приготовил места так, чтобы не разлучать девочек. Случайность или нет, но Тереза была этому безумно благодарна. Они разделись и легли. Голова коснулась достаточно мягкой подушки, и Тереза глубоко вздохнула. Этот день был безумно длинный, бесконечно долгий и такой тяжелый. Может быть, завтра будет лучше. Она прикрыла глаза, чувствуя,  как погружается в сон. Но тут перед глазами появился тот самый мужчина, который смотрел на нее так внимательно. Рассматривал и проникал в самую душу,  самую суть. Казалось, что он видит то, что даже она сама не знает. Она слышала его голос…и имя которое он произнес. Тереза резко открыла глаза, чувствуя,  как сильнее бьется сердце. Она не хотела поддаваться любопытству, не хотела. Мое имя Тереза. И какое мне дело, что значит то постороннее, чужое имя. Какое вообще право они имеют отнимать мое родное имя? Но слова были быстрее ее мыслей.
- Мариам… - Тереза тихо позвала, и увидела, как девушка открыла глаза. Значит, она не спит. Значит не так все безоблачно в ее душе, как могло бы показаться, опираясь на ее спокойствие.
- Меня Басар  зовут, запомни. Кто-нибудь услышит, что ты зовешь меня не по имени, данное мне – накажут. – Тереза поморщилась и вздохнула.
- Я запомню. Скажи… - Тереза помолчала, вызвав легкую улыбку Мариам. Она видимо уже догадалась, что хочет спросить девушка.
- Саназ значит – уникальная, необычная… - Мариам замолчала, давая Терезе сполна обдумать услышанное. А девочка лежала на подушке с широко раскрытыми глазами, вспоминала взгляд мужчины,  и отчего-то стало тяжело дышать. Необычная, уникальная…Тут она зажмурилась и выдохнула. Неужели это я?  - Тебе придется принять это имя, и чем быстрее ты свыкнешься с этим именем, тем легче тебе будет. Поверь мне. – Мариам отвернулась от девушки, давая той время на свои мысли. Тереза выдохнула, расслабляясь, позволяя сну завладеть своим телом. Саназ…
Ей снились извилистые дороги Испании. Ей снилось, что она бредет в ноги по этим дорогам и не может настии путь, который ей нужен. Она заблудилась и никак не может вернуться домой. Она блуждает по улочкам, касается ладонями каждой двери, но понимает, что это не ее дом, что она заплутала и заблудилась. Впереди она видит тень. Вернее силуэт, темный, сгорбленный. Он пугает и манник к себе одновременно. Ей некуда идти, и она бредет прямо. Силуэт поворачивается, и на нее смотрят печальные глаза старухи. Лицо бледное, все исчерченное  глубокими морщинами. Но глаза смотрят прямо на девочку, и в них блестит восторг и восхищение.
- Ты снова пришла ко мне. Зачем?
- Это не я, я заблудилась…Я могу найти дороги домой.
- У тебя теперь новый дом, Саназ.
- Нет, мой дом рядом  родителями, мой дом в Испании. И мое имя Тереза. Тереза Мария Бурбон!
Старуха внимательно смотрит на девочку и вдруг ее губы трогает улыбка.
- Твой дом здесь, королева без короны. Твой дом здесь, Саназ.
Девушка тяжело дышит и мечется по своему ложе. Басар лежит рядом и не спит. Она специально сделала вид, что заснула, что бы Саназ тоже могла уснуть. Она внимательно смотрит на эту девочку. Совсем юная, напуганная. Не знающая ничего. Но ее имя. Хранитель гарема дал это имя не просто так…Если она научится, если она свыкнется, она станет одной из достойных. Но сколько же сил ей понадобится, сколько сил.  Она обвела глазами всех спящих девочек и снова вернулась взглядом к Саназ. Маленькая жемчужина, которая затерялась среди этих камней. Кто сможет различить ее блеск? Кто сможет отыскать ее среди них?

+1

29

[NIC]Самира[/NIC]
[AVA]http://i71.fastpic.ru/big/2015/0724/5b/d2292bd739f0f6eb210feea40185315b.jpg[/AVA]
[SGN]http://i72.fastpic.ru/big/2015/0724/fe/63888321fe406caa12b6a024a9b311fe.gif[/SGN]

Судьба каждого ребенка предрешена тем, чем занимался его родитель. Судьба девочки полностью зависит от того, какое место занимает в обществе ее отец. Тем более в таком жестоком и строгом месте как Османская Империя. Маленькая девочка родилась в простой семье, где мать была рабыней и работала на кухне, а отец занимался царскими лошадьми. Готовил к охоте и ухаживал за ними, порой объезжал  вновь поступивших лошадей. Однажды один из таких гордых меринов не согласился на то, что  бы на его спине кто-то сидел. Маленькая девочка до сих пор видела, как ее отец не смог справиться с могучим конем и тот скинул его с огромной высоты своего мощного тела, вставая на дыбы. Но ему показалось мало, так, как оттащить мужчину не успели. Копыта били по телу несчастного, пока тот не перестал дышать. Несчастье затронуло только их семью, никого более, вскоре для присмотра за султанскими лошадьми нашли нового старожилу, а про них с матерью забыли. Они жили в небольшой пристройке рядом с дворцом, где обычно жили прислуги. Маленькая девочка росла не по дням, а по часам, годы сменяли друг друга, и когда она начала созревать вам накрепко задумалась о ее свадьбе. Но вот кто возьмет дочь рабыни? Этим обычно занимались господа, если им было это выгодно и интересно. А если же нет, то женщины оставались бесхозными до конца своей жизни. Мать девочки не хотела такой судьбы дочери, хотя та в свою очередь не горела желанием выходить за того, кого ей выберут.  Маленькая Самира уже с раненого возраста была не похожа на свою мать, унаследовав все те же черты характера, как и у отца. Она не была женственной к своим тринадцати  годам, она не умела ходить, она больше походила на пацаненка, нежели на девушку. Ее отличало от парня только длинные черные, как смоль волосы, и узкие глаза, цвета миндаля. Острое лицо с четко выраженными скулами и пухлые губы.  Фигура тоже формировалась, но медленно. Для ребенка она была очень высокой и худенькой. Ноги длинные, тонкая талия, но и бедра тоже немного узкие. Про таких говорят, что она вряд ли сможет разродиться здоровым и крепким ребенком. Груди у Самиры почти не было, в то время как у дочерей поварихи уже была настоящая женская грудь. Самира часто поглядывала на них и тихо завидовала. Хотя, как у нее было даже удобно. Никто не пытался к ней пристать, никто даже не обращал на нее внимание. А чем меньше на нее обращают внимания, тем было лучше для нее самой. Она боялась мужского общества, потому, что будучи ребенком оказалась при сцене, которая повергла ее в ужас, и частенько снилась по ночам и по сей день.  Она росла и работала так же на кухне, как и ее мать. Мыла полы, драила стены и плиты, чистила посуду и иногда тихонько напевала себе под нос, когда никто не слышал и не видел. Однажды мать услышала это и строго настрого запретила дочери такую слабость. Они должны быть тише воды и ниже травы, ведь они всего лишь слуги, всего лишь рабы. И ничто этого не изменит, и пора к этому привыкнуть. Самира привыкла и даже смирилась, покорно опуская голову, когда очередная капризная хозяйка, била ее по рукам за то, чего она не делала.
    Так было и в тот раз, когда Самире исполнилось четырнадцать лет. Они никогда не праздновали дни рождения, никогда не принимала Самира поздравлений, а уж тем более подарков. В тот день она как обычно занималась своими делами, прослыв о том, что во дворец приехала Махидевран-султан со своим сыном. С наследником Османской империи. Накрывались столы, и они с матерью  метались по кухне, пытаясь все успеть. Самира была одета в совершенно простое платье, серо-синего цвета, которое ей сшила ее мать. Длинный подол и рукава напрочь скрывали голые участки тела. Волосы были туго затянуты в пучок, лишь несколько прядей выбилось из-под платка, который плотно закрывал голову. Она так устала, что перед глазами плясали черные точки. С раннего утра, они не покладая рук метались по кухне, что бы угодить своим господам. Самира не видела, куда она бежит, да и знатным особам здесь обычно нечего было делать. Но видимо одна из них решила посмотреть, что творится на кухне. Самира налетела на нее, разливая красное вино на дорогое платье. Это была смотрительница, которая не многим отличалась от них самих, но занимала более высокую должность, поэтому считала своим долгом ткнуть носом всех, кто был ниже нее. Она носила более дорогие платья и любила похвастаться этим. Видимо с утра она хотела именно этого, но вместо восхищения получила огромное красное пятно на весь подол. Она орала как ненормальная, проклинала Самиру и клялась, что ей отрубят ее кривые руки, стоит только ей пожаловаться Госпоже. Самира стояла, молча, низко опустив голову. Под ногами растекалось разлитое вино. Она не смела двинуться с места, что бы хотя бы вытереть все это. А женщина кричала и кричала, и в какой-то момент ее тяжелая рука легла на лицо девушки со звонким шлепком. Самира дернулась и скинула голову, полными ненавистью глазами всматриваясь в раскрасневшееся лицо толстухи. Сейчас она была похожа на свинью, которой наступили на хвост, в то время как Самира превратилась в бледную меловую статую. Под глазами пролегли чернее круги от слабости и недосыпа. Она могла бы ответить этой женщине, но в то же время не хотела подставлять свою мать. Ее часто наказывали, женщине доставалось постоянно за ее дочку, а она была уже в возрасте и однажды сердце не выдержало. Женщина еле выкарабкалась и с тех пор Самира поклялась принимать все, лишь бы ее мать больше не трогали. Новый удар опустился на щеку и голова дернулась. Самира лишь ниже опустила голову. В этот момент женщину кто-то окликнул, и она словно с подломленными ногами рухнула на колени, трогая губами полы чего-то платья. Самира медленно подняла глаза, увидев незнакомую женщину. Черные волосы, прямая спина и статная осанка. Она смотрела на нее гордо и надменно, но в тоже время не презрительно, а скорее внимательно. Внимательнее, чем все остальные. Она словно что-то видела в ней, и Самире стало страшно. В одно мгновение она поняла, кто перед ней. Махидевран-султан, жена Сулеймана  Великого. И хоть сама девушка была ненамного младше султанши, она упала вслед за женщиной на колени, прикладывая к губам подол платья. Она помнила как сейчас. Как тонкие пальцы взяли ее за плечи, поднимая, она помнила голос девушки, она помнила ее глаза. Она помнила, как та презрительно отшвырнула от себя ногой ту свинью. Махидевран забрала Самиру к себе, щедро заплатив тем, кому она принадлежала. Девушка умоляла выкупить и мать, но Махидевран была непреклонна. Страшная смесь жестокости и мягкости привлекало Самиру, притягивало как магнит. Она боялась новую Госпожу, но она каждое мгновение хотела находиться рядом с ней.
И она стала ее личной служанкой.
В первый день, Махидевран приказала ее искупать. Самира так тряслась, что не могла держать мочалку в руках. Махидевран смеялась, но терпеливо ждала, стоя обнаженной в позолоченной ванне. Самира помнила, как впервые увидела Госпожу обнаженной. Она такая красивая. Такая юная, но уже такая красивая. Ее тело, словно не перенесло рождения ребенка, ни одного следа не осталось от того, что она носила в себе сына Сулеймана Великого. Гладкая и бархатистая кожа, чуть загоревшая, как и у всех наследников Османской Империи. Самира ласкала пальцами кожу, не желая даже дышать, боясь, что все это сон, сказка, которая рухнет в одночасье. Она не хотела, но все равно глаза опускались на округлые, сочные груди. На мягкие и плавные линии бедер, и в какой-то момент внутри все заныло. Тогда Самира впервые испытала странное и незнакомое ей чувство трепета, желания и страсти.  С тех самых пор Самира всегда была рядом с Госпожой, она служила ей верой и правдой, и когда ей была нужна помощь, она всегда шла на все, даже под страхом собственной смерти.
Сейчас в гареме шла война, сейчас Махидевран была внизу пьедестала, на который забралась новая фаворитка – Хюррем-султан. Самира помнила те времена, времена как переживала Махидевран, как плакала у нее на коленях, как ненавидела всех и как срывала гнев на ней. Она кричала, била посуду. Самира пыталась успокоить Госпожа, подбодрить, но получала лишь еще более сильный гнев. Но потом она успокаивалась и всегда звала свою служанку к себе. Раздевалась и просила нанести на тело ароматизированное масло. И снова девушка послушно ласкала пальцами тело Госпожи, изнывая от желания и удовольствия.
Но она никогда не признается в этом. Никогда.

Дверь хлопнула сильнее, чем она хотела. Самира, соберись, прошу тебя, нельзя показывать своих эмоций, ты всего лишь рабыня. А он Господин. Самира встала около двери в покои Махидевран и облокотилась на стенку, со стоном прикрывая глаза. Сейчас она могла зажмуриться, стиснуть зубы, чтобы не закричать от боли и отчаяния. Этот мужчина, он появился в жизни ее Госпожи так неожиданно. Самира была в ужасе, когда узнала, что у них роман. Махидевран поделилась с ней этой новостью. Она поклялась, хранить тайну, но Госпожа была как всегда непреклонна, и пообещала отрубить голову и ей и ее матери, если хоть кто-то об это узнает. Она не понимала той преданности, с которой Самира служила ей.  Она не знала сего, поэтому не могла понять. Но Самира недоумевала, она злилась. Не потому что она выбрала мужчину – это естественно. Она недоумевала, почему такая мудрая и пережившая столько женщина, бросается в такое опасное приключение. Почему женщина, от которой зависит судьба ее сына, так рискует. Она знала все и помнила больше, чем многие думали. Она знала, как тяжело приходится Махидевран, она часто слышала, как кричит по ночам в подушку от боли ее Госпожа, когда в очередной раз Султан предпочитает Хюррем. В последнее время Махидевран стала жестокой, холодной. Она перестала наслаждаться такими увлечениями, как музыка и пение. А ведь раньше она всегда просила Самиру спеть ей песню, пока та расчесывала ее густые и ароматные волосы. Самира медленно выдохнула, выравнивая дыхание. Она понимала, зачем Госпожа позвала Серхта-пашу, она уже не была девочкой, хоть и оставалась девственной. И это понимание выбивало почву из-под ног,  ревность хватала за  горло и, кажется, душила до тех пор, пока не оставалось воздуха и на глаза не наворачивались слезы. Девушка подняла руку к шее и коснулась тонкой цепочки, которую она всегда прятала под воротом платья, что бы никто не видел. Цепочка из чистого золота, на конце которой покоился между грудями небольшой кулончик в виде слезы. Красный агат – этот камень был символом Госпожи. Однажды она подарила это украшение Самиры в знак благодарности, сказав, что этот камень будет оберегать ее даже, если с ней что-то случится. Под ребрами у Самиры заныло. Госпожа, вы играете в опасную игру. Очень опасную. Но она не хотела слышать служанку, она хотела быть нужной, хотела быть любимой и любить. Но любил ли ее Серхат-паша, или как большинство мужчин просто наслаждается ее красотой. Госпожа, как вы глупы…Я. Я вас люблю. Я вас никогда не предам, никогда не разочарую. В какой-то момент Самира услышала звуки в коридоре и резко выпрямилась, всматривалась вперед. Мимо шли две служки Хюррем, которые частенько следовали за ней как послушные собаки. Она шли и громко смеялись, что бы вообще запрещено в их положении. Она словно шли мимо, но Самира помнила их, когда она подошла к Серхату–паше, объявив, что его ждет госпожа. Они явно не просто так тут прохлаждаются. Самира вскинула голову и прямо посмотрела на идущих мимо. Как она и подумала, они с лицемерной улыбочкой остановились возле дверей.
- Самира, Госпожа тебя выгнала за дверь? Чем же ты так провинилась? – Они обе остановились вокруг девушки, и внимательно смотрели на плотно закрытую дверь. Сомнений не было, по гарему давно ходили слухи, но пока ничего не было доказано, ничего значит, не могло существовать. Хюррем это понимала, поэтому приказывала держать язык за зубами своим служанкам, потому как за клевету тоже можно было поплатиться жизнью. А Серхат-паша не просто мужчина в гареме. Он начальник, он смотритель и имел огромное влияние на Сулеймана. Играть и воевать с ним никто не рисковал. По крайней мере сейчас.
- Моя Госпожа приняла ванну и легла отдыхать. Я собиралась отправиться на кухню. – Голос Самиры был спокоен и ровен, чтобы никто не смог заметить волнения. Ясное дело, что служанки вламываться в покои не будут, но если не найти достойной причины, то слухи начнут разрастаться еще больше. – Серхат-паша принес благие вести для моей Госпожи, но она сегодня устала. Я проводила Господина, и она легла отдыхать. – Это не звучало как оправдание, Самира понимала всю серьезность данного положения, посему говорила четко и ровно, прямо смотря в глаза одной из служанок. Она прищурилась,  внимательно смотрела в ответ. Затем она улыбнулась самой из всех мерзких улыбок и взяла под руку вторую.
- Будь внимательна Самира. Хорошо сторожи покои своей Госпожи, что бы ни одна тень не могла проникнуть в ее покои. – С языка служанки сорвались язвительные фразы, пропитанные ядом. Они обе понимали, о чем речь, но обе предпочли сделать вид, что имели в виду что-то другое. Обе смеясь, развернулись и пошли прочь от покоев Махидевран.
Самира вцепилась пальцами в кулончик, который висел у нее на груди. Прошу, Госпожа, поторопитесь. От мыслей, и картинок что пришли ей в голову, перехватило дыхание и покраснело лицо. Она точно знала, что сейчас они не дела насущие обсуждают. Какое-то сладкое и липкое чувство коснулось низа живота, от чего она позволила себе тихо застонать.

Отредактировано Terra Kaas (2015-07-24 12:08:42)

+1

30

[NIC]Султан Сулейман-хан[/NIC][AVA]http://s2.uploads.ru/x3Cri.jpg[/AVA]Падишах Сулейман-хан Хазретлери, Повелитель века, Завоеватель мира. Султан шести континентов и трех сторон света. Тень Аллаха на земле, наследник славной династии Али Осман – величайший, непобедимый! Пускай европейские государи грызутся меж собою и спорят, чье царствование останется в памяти потомков навечно, он, Сулейман, сын Селима Грозного и султанши Айше, уже теперь зовется Великолепным, его дворец в Стамбуле – жемчужина Османской империи, её сердце. А сердце самого повелителя правоверных – его возлюбленная хасеки, несравненная Хюррем-султан. Его амбра и мускус, мать его детей, рабыня, поднятая им из тесных комнат гарема до роскошных покоев любимой жены султана.
Дикарка, привезенная в Стамбул с далекой Украины, а может, из Польши, смеясь и танцуя, вошла она в размеренную, спокойную жизнь падишаха великой империи, опалила огнем своих непокорных рыжих кудрей душу воина и мужчины. На её мягкой груди нашел он желанный покой и отдохновение и не боялся заснуть в объятиях любимой Хюррем, отдавшись ненавязчивым ласкам – в нарушение всех обычаев оставлял её подле себя до утра, а порой и с восходом солнца не расставался с новой наложницей. Знал, что не любят хасеки за невиданную доселе власть над сердцем и мыслями человека, владевшего половиной мира. Гарем – не райские кущи, а скопище ядовитых змей; здесь никто не услышит предсмертного хрипа задушенной рабыни или тихого всплеска, с каким падает тяжелый мешок в неподвижную гладь морского пролива.
Ждал, когда явится к нему просить защиты и наказания для тех, кто строил против неё козни и плел нескончаемые интриги. Ждал привычных женских слёз и долгих, сбивчивых рассказов, в которых невозможно было отличить правду от вымысла. Готовился отдать приказ безмолвным и верным дильсизам отыскать и казнить всех, кто осмелился оскорбить его драгоценную Хюррем, стереть улыбку с её губ и заставил плакать.
Ждал – и напрасно. Время шло, но Хюррем не спешила принести свои жалобы султану, приходила к нему, только когда звал. Проводила с ним долгие и душные стамбульские ночи, позволяла себе неслыханное: вскакивала с широкого султанского ложа в чем мать родила, выбегала так на балкон и глядела вниз, на широкий пролив. Маленькая, худенькая, словно отлитая из чистого серебра, с разметавшимися по спине кудрями – огонь и мед, сладкий, тягучий. Любил Сулейман зарываться лицом в её волосы, надышаться не мог, как не мог насытиться телом и голосом. Просил говорить, петь, смеяться – что угодно, только бы не молчала, не глядела этим вынимающим душу, до нутра проникающим взглядом. Даже когда сердилась на него, ревновала, требовала отослать её прочь из дворца – глядела так, что замирало сердце, и горло сжимала непривычная боль.

Душа души моей, мой мускус и янтарь, мой рай, моя весна… Моя султанша…

Писал для своей султанши стихи, сравнивал её с горящей свечой, а себя называл мотыльком, стремящимся на гибельный свет. Читал свои вирши Хюррем, не открыв имени поэта. Мухибби, верный раб своей госпожи, новый Меджнун, сгорающий от страсти Фархад – Сулейман, повелитель века, завоеватель мира.
И сколько бы рук не ласкало его, сколько бы губ не шептало ему о любви – пламенной, вечной, - верил только её словам, её губам и рукам и горячему крепкому телу. Просыпался средь ночи и смотрел на нее, спящую, склонившую головку ему на плечо – слабую, беззащитную, будил поцелуями, а когда снова видел таинственный мерцающий блеск зеленых глаз, плотская страсть вспыхивала в нем с прежней силой. А Хюррем томно улыбалась, раскрывая объятия своему султану…
С ней он всегда был пустыней, она же становилась живительной влагой, просачивалась сквозь пески, прорастала в душу, оплетала тонкими прочными нитями сердце. Тосковал вдали от хасеки безмерно, слал ей полные страсти и томления письма, трепетал, ожидая ответа, а получив от нее очередное послание, не сразу решался сломать восковую печать. Представлял, как склонялась она над бумагой, выводила каламом витиеватые буквы, нанизывая слова, будто жемчужное ожерелье на крепкую нить, что тянулась от сердца к сердцу – и снова сладко ныло в груди и горячим шаром скатывалось к паху.

Мой повелитель, мой султан, любимый душой и сердцем, жизнь моя, моя единственная надежда на том и этом свете…

Ради этих слов он готов был сжечь гарем дотла, перевернуть небо и землю, подарить Хюррем луну и украсить её волосы россыпью звёзд.
Валиде пеняла сыну на столь откровенное пренебрежение женщинами гарема, напоминала о традициях и требовала, чтобы Сулейман продолжать брать себе наложниц. Выслушав очередной отказ, сурово поджимала тонкие губы, прятала исхудавшие руки в широких рукавах платья и запиралась в собственных покоях. Отказывалась принимать у себя Хюррем, за глаза называла змеей и ведьмой, а при встрече отступала в сторону, не желая коснуться роксоланки даже подолом платья.
Одно извиняло Хюррем – невероятная плодовитость. Окажись славянка бесплодной, валиде бы, не мешкая, отдала приказ сбросить негодяйку в Босфор. Но та, словно в насмешку над могущественными врагами, исправно рожала султану детей, и древо османов разрасталось молодыми побегами, ширилось и крепло. Двое сыновей и дочь! Это ли не доказательство благословения божьего над семьей Сулеймана? Но Мехмед рос хилым и болезненным. А Михримах, хоть и стала радостью султанского сердца, получив от отца благодарственный фирман и имя, уже выказывала дерзкий и непокорный нрав, как у её матери.
Из троих отпрысков ненавистной Хюррем валиде любила разве что второго, Селима. Тихий, молчаливый мальчик, он рос в окружении нянек и слуг и редко видел мать, которая неприкрыто обожала старшего сына. Видела в нем будущего наследника османского трона и не скрывала своих чаяний, словно считала делом решенным. Султанская мать только диву давалась такой наглости, успокаивала доведенную до отчаяния Махидевран, чтобы не натворила бед, а сама решила получше присмотреться к улыбчивой роксоланке. Заодно велела держать Мустафу подальше от хасеки, никаких подарков от нее не принимать и на приглашение посетить покои или прогуляться вместе в саду отвечать почтительным отказом.
Сулейману о своих опасениях не говорила – тот бы и слушать не стал, покой гарема не его забота.
Поняв, что от Махидевран толку не будет, султанская мать взяла дело в свои руки. Хасеки Хюррем следовало уничтожить и как можно быстрее. Замысел валиде был донельзя прост и потому обещал полный успех; первые шаги к его осуществлению были предприняты в кратчайший срок, оставалось ждать известий от Серхата. Как только Нигяр сообщит ему, что новая невольница готова предстать перед султаном, валиде-султан отправит девушку на хальвет и будет молить Аллаха, чтобы он отвратил глаза и сердце великого падишаха от коварной и властолюбивой Хюррем.

Я страстью сбит с пути, брожу я, как в пустыне.
Заботам нет числа. Мне ничего не снится.
Моя душа больна. Но если кровь остынет,
Твой взгляд меня спасет, любимая царица!

Время в ожидании прихода Хюррем тянулось неслыханно медленно. Сулейман усмехнулся, представив на миг, что подумали бы о нем, увидев, как он меряет комнату шагами, прислушиваясь к малейшему звуку по ту сторону дверей. Великий султан, будто горячий нетерпеливый юнец, впервые охваченный желанием, считает мгновения до встречи с женщиной, принадлежащей ему телом и душой, своей рабыней и госпожой.
Наконец он услыхал голос Серхата и поспешно отвернулся, закладывая за спину руки и стараясь справиться с волнением. Хранитель покоев трижды ударил в закрытые двери и ушел, когда слуги распахнули покрытые резьбой и позолотой тяжелые створки, пропуская внутрь Хюррем.
- Сулейман… - донеслось сзади, и султан медленно повернулся, глядя на улыбающуюся женищну.

Каждый раз, когда она произносила "Сулейман", я оказывался в Раю…

- Моя Хюррем, - произнес султан, раскрывая ей объятия.
Его хасеки, до той поры замершая в почтительном полуприседе, немедленно выпрямилась и со счастливым возгласом бросилась к нему на грудь. Платок слетел с её головы, позволив волосам свободно струиться по плечам и пышной груди, в глазах и на губах порхала радостная улыбка, и Сулейман не стал сдерживаться, прижался к сладким губам, которые не целовал уже целую вечность, хотя прошло всего два дня с момента их последней встречи. И Хюррем с готовностью ответила, повлекла повелителя в сторону громадного ложа, не дожидаясь разрешения, словно и ей не терпелось избавиться от стесняющих одежд, сбросить все украшения и предстать перед Сулейманом в первозданной своей наготе, своем самом лучшем наряде.
Их первая ночь была обставлена в соответствии с традициями, она была его наложницей, он принял её как султан. Теперь же за закрытыми дверями султанских покоев оставались мужчина и женщина, и не было между ними условностей и обычаев, а чистая страсть и неутолимое желание.
Влекла и дразнила, уворачивалась, заманивая ладным белым телом, мягкой грудью и податливым, влажным нутром. Обволакивала тугим жаром, втягивала, как клинок в ножны, обвивала гибкими ногами, откидывалась на подушки, выгибаясь навстречу, шептала бессвязно-нежное, распаляя бесстыжими речами, превращая мужчину в зверя, а после лежала под ним, обессиленная, опустошенная, гладила широкие плечи и таинственно улыбалась.
Сулейман проснулся посреди ночи, провел возле себя рукой и, не найдя рядом Хюррем, приподнялся, отыскивая её взглядом. Хасеки сидела на диване, свернувшись клубком и закутавшись в тонкое прозрачное покрывало. Перед ней на низком столике стояли блюдо с виноградом и пиала с очищенными орехами.
- Хюррем, - вполголоса окликнул Сулейман, но та его будто не слышала, даже головы не повернула.
Тогда султан поднялся и подошел к дивану, встав позади и кладя руки на плечи Хюррем.
- Хюррем, почему ты сидишь здесь, что случилось?
Не отвечая,  хасеки склонила голову и прижалась щекой к его ладони. Помедлив, Сулейман обошел диван и опустился рядом с ней на подушки.
- Расскажи мне всё. Поведай о своих горестях. Я ведь вижу, что-то тебя тревожит, лишает сна и покоя.

Отредактировано Jared Gale (2015-09-12 23:27:22)

+1

31

[NIC]Хюррем Султан[/NIC]
[AVA]http://i65.fastpic.ru/big/2015/0824/80/267733ce45d50e1919a1b800a9fa2f80.gif[/AVA]
[SGN]http://i69.fastpic.ru/big/2015/0824/a9/2c2b301507d09ddfaf3e709c0db62aa9.gif[/SGN]

Никто никогда не поймет Хюррем, никто никогда не увидит, что на самом деле томится в сердце этой сильной женщиной, которая только из-за необходимости должна быть такой сильной. Она не хотела этого. Она не хотела войны, она не хотела отстаивать свои права в такой жестокости. Она не хотела делать то, что ей приходилось. Те жестокости, на которые она шла – все это было ради спасения. И даже не ее спасения, а спасения ее детей. Она должна была бороться за них, да и за себя тоже, идя на такие поступки, что по ночам она долго смотрела в разрисованные причудливыми узорами потолок, а слезы просто молчаливыми ручейками стекали из глаз по щекам. Вскоре, она перестала и плакать. Сердце очерствело настолько, что она ехидно улыбалась, когда ее враги страдали. Он не испытывала жалости ни к кому, даже к самым близким. Она обязана была быть той Хюррем, которой ее считали, ее обязаны были бояться. Иначе…Иначе все ради чего она жила теперь сейчас, канет в неизвестность, вместе с ней и ее детьми. Единственный с кем, Хюррем оставалась самой собой – это султан. Он полностью завладел ее сердцем, она нескончаемо любила правителя. Так любила, что от одной мысли того, что она может его потерять, у нее все сводило внутри, и заставляло драться еще жестче и еще яростней. Она ненавидела те порядки, что были установлены здесь. Она попала сюда, ей навязали и приказали жить так, как живут женщины Османской Империи. И ей пришлось так жить, но это не значило, что она это приняла. Она грезила о том дне, когда не будет больше гарема, она грезила о тех временах, когда она станет настоящей и единственной женщиной для Сулеймана. И медленно, но верно шла к этой цели. Она знала и чувствовала, как повелитель относится к ней, как смотрит, как шепчет слова. Какие пишет письма, стихи, какие делает украшения, которые пронизанные любовью и восхищением. Хюррем  была невероятно счастлива, оставаясь в покоях султана, обнимая его и слушая его дыхание. Это было то самое, за что стоило бороться. Но она так же знала, что когда за ее спиной закроется двери покоев Сулеймана, его мать и первая жена возьмут все в свои руки. Она снова начнет требовать от султана следованию правил, порядков. И он однажды сдастся. Он великий правитель, он не сможет поставить под удар правила и традиции. Он не сможет отказать…И все может поменяться в одночасье. Хюррем смотрит на своего повелителя. Мужская любовь не такая, как женская. Так однажды сказала ей валиде, когда они встретились в очередной раз в коридорах дворца. Она говорила спокойно, но Хюррем чувствовала этот пронизывающий холод. Она говорила о том, что однажды в покоях окажется девушка, которая сможет повлечь за собой Сулеймана и сможет навсегда заставить забыть ее и ее детей. Она сможет усладить еще неизведанные и самые тайные желания Господина, и она ничего с этим не сможет поделать. И вот тогда, все изменится…Хюррем тогда и виду не подала, отвечая валиде на очередную колкость так же ровно и спокойно. Но в глубине души она понимала – пока новые девушки появляются в гареме, она в огромной опасности. Махидевран тоже была уверена, что держит мужа любовью и страстью, но появилась она…Как бы не хотелось признавать сей факт, но Хюррем была не глупа. Она не верила слепо в свое могущество и в свою красоту. Но она верила своей хитрости и отваге, которая у нее осталась от матери. Женская хитрость…Она всегда была верным оружием против всего живого на этой земле.
Хюррем поднимает глаза на своего повелителя, на мужчину, на мужа, на любовника. На того, кого она не знает в этом мире больше. На того, кто стал ее первым и единственным мужчиной. На того, кто вызывал сначала ужас, а потом дикий трепет сердца. Томление тела. На того, кто показал, что совсем не страшно быть с мужчиной, а наоборот. На того, кто стал ее миром, и пусть остальные думают совсем об обратном. Ревнивой женщине словно понять, что ее соперница искренне и всем своим существом любит мужчину. Да и плевать, за него она готова была драться, царапаться. И никогда не проигрывать…Ради него, ради султана, ради мужчины. Такого сильного и такого желанного. Сильный голос, полный нежности и долгожданного трепета разнесся по покоям. Хюррем выпрямилась, понимая, что они остались совершенно одни. Она выдохнула, вспоминая его касания, его жадные поцелуи. Его горячее и сильное тело, которое прижимает ее к кровати, сминает. Целует, сжимает, порой совсем себя не контролируя, а она словно змея извивается под ним, выгибается, раскидывает бесстыдно ноги и манит, зовет. Все внутри сводит и обдает жаром. Хюррем не сдерживая порыва, бросается на шею к своему любимому мужчине. Все стирается, все грани и какие-то пропасти между ними. Нет султана и его рабыни. Нет больше всего этого. Сейчас это мужчина и женщина, влюбленных до беспамятства, которые могут насладиться друг другом, когда на них никто не смотрит, когда не нужно соблюдать эти чертовы правила. Когда можно отдаваться ему так, как хочет сердце и душа. Губы сплетаются в единый и страстный поцелуй. Она тянет его за собой, манит, уволакивая, словно сладкое болото. Закрывая собой все, не оставляя и мгновения на мысли другого плана. Она раздевается, украшения скользят по обнаженному телу и падают на пол. Она знает,  как красива, она знает,  что даже после рождения детей она прекрасна, она совершенна, и никто не смеет встать между ними. Она тянется к нему, отдается с такой страстью, что кажется, горят простыни. Она так скучала, она невыносимо хотела увидеть его. Целовать, обнимать, извиваться и выстанывать его имя, горячо и развратно распыляя самого мужчину.  Превращая его то в зверя, горящего, неудержимого, который разрывал, брал, нестерпимо и жадно. То в ребенка, который прижимался к ее груди, вдыхая сладкий аромат, безумной страсти и любви. И вместе они засыпали, в обнимку, переплетаясь в единый клубок, наслаждаясь томлением и медленным остыванием горячих тел.
   Хюррем проснулась ночью, на темном небе еще были видны звезды, сквозь щелку в  балконной двери. Ветерок обдувал покои, раздувая легкие ткани на потолках. Девушка повернула голову и мягко улыбнулась, наблюдая несколько мгновений,  как крепко спит султан. На его лице нет и морщинки, которые обычно появляются, когда он чем-то был недоволен. Его лицо спокойно и умиротворенно, сладко спит ее повелитель, утомленный сладостными играми.  Улыбается Хюррем, но что-то томится и болит в груди, неспокойно ей в эту ночь, чувствует что-то женщина. И это предчувствие пугает и заставляет сжаться, не дает возможности снова уснуть. Хюррем тихонько выскальзывает из ложа и укутывается тонким, но теплым покрывалом. Ночью прохладно, стамбульские ночи таят в себе красоту и коварство. Она подходит к небольшой двери, которая прикрывает выход на огромную лоджию, куда она любила выбегать совсем нагая, вызывая восхищенный стон Сулеймана. Сейчас же она стоит около, чувствуя,  как ее тело ласкает, развивающиеся ткани. Темно, только звезды смотрят на нее с небес,  и она дает себе минутку слабости. Она позволяет себе слабость испугаться, сжать покрывало пальцами, чтобы удержать рвущиеся рыдания. Это чувство, это опасность, она раздирает все внутри, она не позволяет дышать и хочется кричать. Что-то идет, что-то великое и страшное. То, что отнимет ее нее ее любимого. Она отходит от балкона, и опускается на ложе, подбирает под себя ноги и тянется за ягодкой винограда. Мягкая горошинка лопается во рту, давая насладиться сладостным вкусом. Хюррем закрывает глаза, обнимая себя руками. Что она может сделать? Как повлиять на великого султана? Она могла просить все, что угодно. Малейшее ее слово, и султан велит казнить любого. Но…Рисковать собой она тоже не хотела. Сулейман никогда не простит обмана и предательства. Раскрыться ему как женщина? Рассказать, что творится в гареме. Но ведь ему, великому правителю Османской Империи не должно это интересовать. Есть Серхат…Хранитель гарема, который служит Махидевран и который ненавидит Хюррем все душой. Но нужно ли знать об этом Султану? Хюррем никогда не жаловалась Сулейману, никогда ни о чем не просила. Может, пришло время?
Однажды порога его покоев переступит та, кто затмит тебя. Та, что займет твое место, и тогда Хюррем, ты поймешь как это - остаться брошенной своими господином на произвол судьбы. Тогда ты поймешь, что ты отняла у меня…
Она слышит его голос, но он смешивается с голосом в голое. Мерзким и страшным. Хюррем отчаянно не желает признаваться себе в том, что боится. Боится тех, кто так ее ненавидит, она гонит эти мысли, но они как бумеранг  возвращаются обратно. И лишь когда горячие ладони ложатся на ее плечи, она чуть вздрагивает, возвращаясь в реальность. Султан проснулся, не найдя ее на своем ложе, она не чувствует себя виноватой. Она лишь прикрывает глаза, прижимаясь щекой к его ладони. Сильной, грубой, широкой. Обнимает ладошками и гладит по выступающим венам, которые сводят ее с ума. Как? Как она сможет остаться без него? Как сможет это пережить? Вопрос не требовал ответа. В тот день, как она лишится Сулеймана,  она сойдет  с ума. Но она не знает, она не может найти пути, она не может найти верного решения. Поэтому молчит.
- Расскажи мне всё. Поведай о своих горестях. Я ведь вижу, что-то тебя тревожит, лишает сна и покоя.
Вопрос застает ее врасплох. Хюррем всегда знала, что султан будет стоять за нее горой. Она всегда знала, что единое ее слово и все будет кончено с теми, кто пытается ее истребить. Она так же видела гнев повелителя, когда ее и народившееся дитя пытались отравить.  Но никогда он напрямую не спрашивал, что ее тревожит. Может потому что она хорошо играла свою роль? А сейчас…Сейчас она устала. Она выглядела измотано, в глазах не плясал больше этот чертовский огонек,  и это было видно, даже ей самой. Она берет ладони султана  в свои и тихонько гладит пальцами, не решаясь поднять на него взгляда. Что будет, если я признаюсь? Что будет,  если открою душу? Поймет ли…Примет ли, мой Господин? Хюррем медленно поднимает глаза на любимого мужчину и утопает в них. В его волнении, в переживаниях. Она протягивает руку и тонкими изящными пальчиками касается его небритой щеки.
- Сулейман, хранитель моего сердца… - Начала она тихо. – Ты знаешь, что я прибыла сюда совсем из другого мира, я привыкала, я пыталась понять и постичь. И я приняла. Я приняла твой мир, я наслаждаюсь им. Я наслаждаюсь тем, что с тобой. Мое сердце полнится любви, мое сердце навеки твое… - Она не отрывает взгляда от его лица, носа, губ и снова возвращается в  глаза. – Этот мир стал для меня домом, единственным, родным. Рядом с тобой я чувствую себя на своем месте. Этот мир наш…Но… - Она запнулась, выдохнула и продолжила. – Этот мир может рухнуть в любой момент, когда в очередную ночь эти покои переступит другая женщина, краше меня и моложе меня… - Султан начал качать головой и сжимать ее ладонь, но Хюррем опередила его. – Прошу тебя, мой повелитель, не отрицай. Я знаю. Я понимаю. Обычаи, правила, они требуют исполнения, чтобы не поползли слухи. Что бы люди и дальше почитали твою власть и силу. Лучшие наложницы будут в твоем гареме, лучшие женщины со всего света будут представлены тебе, потому что многие считают, что здесь мне не место…И однажды ты сдашься. – Хюррем замолчала. – А что будет со мной? С нашими детьми? Я боюсь Сулейман, впервые в жизни я боюсь. Я ревную. Я больше не хочу делить тебя с кем-то. – Она стиснула его ладонь, сжала так, что побелели костяшки пальцев. Это было действительно так. Она бешено ревновала, она кричала, вопила и била посуду о стенки своих покоев, слушая о том, что набираются новые девушки. Что очередная молодая наложница отправляется в покои султана, и пусть это были просто слухи. Она сходила с ума, только подумав о том, что к нему прикасается кто-то еще.  – Я хочу быть единственной Сулейман. Только твоей. Единственной, наслаждаться нашим счастьем без оглядки на то, что это могут уничтожить. Я знаю… - Она чуть отстранилась, вынимая  свою ладонь из его рук. – Это невозможно. Между нами всегда будут стоять другие. Как бы близки мы не были… - Хюррем опустила глаза, не решаясь взглянуть на Султана. Она открылась ему, она рассказала ему то, что томит и мучает ее сердце. Но в тоже время она посягнула на самое святое. На правила империи, на образ жизни, на то, чем они славились и что почитали.  Но Хюррем рискнула навести на себя гнев повелителя. Рискнула всем. Она решила попробовать, ведь сейчас, у нее и правда не оставалось иного выхода. Она должна была добиться своего, она должна была искоренить гарем…Иначе. Хюррем с силой стиснула края покрывала. Она чувствовала, иначе ее мир рухнет.

+1

32

[NIC]Султан Сулейман-хан[/NIC][AVA]http://s2.uploads.ru/x3Cri.jpg[/AVA]С детских лет Сулейман был наслышан о женской хитрости и коварстве. Его отец, султан Селим-хан, ощутив приближение старости, удалился от гарема и предпочел наложницам и кадинам общество ученых улемов.
Живя с матерью, юный шехзаде не раз становился свидетелем того, как женщины его отца затевали друг против друга козни, желая отвлечь внимание султана от соперниц, чтобы самим ухватить удачу за хвост. Жизнь в гареме полна опасностей, здесь за каждым поворотом поджидает смерть, а ложась в постель, ни одна из гедиклис не знает, проснется ли утром. Яд, кинжал и веревка угрожают всякой «счастливице», готовящейся пройти по Золотой тропе через ворота Баб-ус-Сааде.
Сколько Сулейман помнил, его мать старалась держаться вдали от гаремных склок. Родив своему господину и повелителю четырех сыновей, Айше Хафса-султан могла не беспокоиться за свое положение: дети двух других кадин Селима умерли в младенчестве. Сулейману и его братьям не дозволялось покидать свои покои без сопровождения слуг; мальчики лишь несколько раз видели жён своего отца, когда те приходили навестить госпожу Айше. Эсмехан-султан и Харангесхан-султан находились в тесном союзе против любимой жены падишаха, но, будучи бездетными, не могли биться с ней равным оружием. Они сражались с ней с помощью многочисленных наложниц, стекавшихся в гарем со всех концов огромной империи. Подчиняясь древним законам, владыка османов должен брать на ложе новых женщин, и одна из них могла навсегда отвратить глаза и сердце султана от его любимой жены, родив ему еще одного сына. 
Бывшие наложницы, похищенные и проданные в султанский гарем, даже достигнув статуса кадин, эти женщины не могли считаться ровней дочери татарского хана Менгли-Гирея, ставшей не рабыней турецкого султана, а драгоценным подарком молодому правителю. Удача улыбалась Айше с первых дней пребывания в новом доме: она понравилась султану и в скором времени забеременела. Родила мальчика, которого нарекли Сулейманом в честь его славного предка Сулеймана Челеби, третьего султана Османской империи. Через год на свет появился Орхан, за ним Коркут и Муса. Плодовитость Айше укрепила древо османов и привязала к ней вспыльчивого султана. Так незаметно, без видимых усилий дочь Менгли-Гирея сделалась любимой женой падишаха. Одно лишь тревожило молодую мать, лишало покоя и наполняло сны тоской и ужасом: закон Фатиха, предписывающий вновь взошедшему на трон султану немедленно казнить своих братьев. Окружала себя детьми, обнимала и целовала каждого, вспоминала, как носила их под сердцем, рожала в муках – зачем, для чего? Неужто для того, чтобы смотреть, как растут её сыновья и мужают – и как падают их безжизненные тела под ударами султанских палачей?
Любила каждого из своих детей, но всегда помнила, что султаном станет лишь один из них. Сердце матери не выбирает, на всё воля всемогущего Аллаха.
Один за другим от болезней умерли Орхан, Муса и Коркут. В живых остался лишь старший сын, Сулейман.
От внезапных и страшных потерь Айше-султан и сама слегла, а едва оправившись, бледная, с холодным сердцем и потухшими глазами, предстала перед Селимом, который пожелал разделить с нею ложе.
Через девять месяцев родилась первая дочь, Хатидже. Видно, удача все-таки отвернулась от дочери татарского хана: снова и снова на свет появлялись одни только девочки. Наконец султан перестал звать к себе Айше, и наследником во всеуслышание объявили Сулеймана. С этого дня вся жизнь султанши была подчинена одной цели: сохранить трон для последнего сына.
О том, что её власть в гареме пошатнулась, стало ясно вскоре после рождения Фатьмы. Каждую ночь Селиму приводили новых наложниц, но ни одна не смогла осчастливить династию рождением шехзаде. Виной ли тому дурное семя султана, испортившееся с годами точно так же, как и его характер, или причина таилась в напитке, которым старшая калфа потчевала готовящихся пройти по Золотой тропе наложниц, но больше сыновей у падишаха не было. Когда стало ясно, что соперников у Сулеймана уже не будет, пополз по гарему черный слушок: поговаривали, будто родился шехзаде не от султанской кадины, а от простой наложницы. Сама же султанша разрешилась от бремени слабой девочкой, в ту же ночь родился и Сулейман, которого забрали у беспамятной матери и положили в драгоценную колыбель. Наложницу удавили чёрные евнухи и сбросили тело в пролив, а новорожденная безымянная дочь падишаха сгинула без следа в закоулках гарема.
Разговоры эти достигли султанского уха, наполнив гневом его сердце и отравив ядом недоверия мысли. И прежде держал сына на расстоянии, не желая ни с кем делиться даже малыми крохами власти, теперь же и вовсе перестал звать к себе, все приказы и распоряжения отдавал через визирей, а потом и вовсе удалился от жён и наложниц.
Последний год перед отъездом в санджак Сулейман помнил очень хорошо: он стал уже юношей, но мать держала его подле себя, а рядом денно и нощно находились телохранители. Война между кадинами затихла сама собой, но стареющий султан оказался куда опаснее кучки ревнивых женщин.
В Манисе шехзаде почувствовал себя свободнее; вскоре из Стамбула к нему приехала мать. Недавно похоронив госпожу Эсмехан, падишах не стал задерживать жену с отъездом, и та не преминула этим воспользоваться. В санджаке Айше помогала сыну устроить и разместить собственный гарем, выбирала девушек, отправляла евнухов на рынок и придирчиво осматривала вновь привезенных наложниц.
Топила не затихавшую ни на миг тревогу в повседневных заботах, втайне лелея надежду встать однажды во главе нового султанского гарема.
Первой наложницей повзрослевшего сына сделалась европейская рабыня по имени Фюлане. Совсем юная, едва созревшая, она не затронула сердца Сулеймана, но сумела за несколько встреч зачать и родить ему сына. Сулейман обрадовался появлению наследника, но еще через год ребенок умер от оспы, а молодая мать зачахла с тоски, и султанша поспешила убрать её подальше с глаз.
Следующей стала турчанка Гульфем. Второй сын Сулеймана появился на свет спустя год после смерти малыша Махмуда, но и его не пощадила болезнь.
Оба – и мать, и сын, пребывали в отчаянии, когда прибывший посланник доставил им подарок султана. Черкешенку Гюльбахар привезли султану Селиму её родные братья, вытряхнули из ковра полумертвую от страха и, заявив о своей преданности, унеслись обратно. Поблагодарив отца девушки, бесленеевского  князя Маашука Канукова, султан повелел отослать её шехзаде в Манису.
Не зная, чем объяснить такую щедрость падишаха, Айше-султан отнеслась к новой наложнице с подозрением, но скоро убедилась, что её опасения не имели под собой никаких оснований. Между Гюльбахар и Сулейманом вспыхнула страсть, увенчавшаяся рождением шехзаде Мустафы. На этот раз ребёнок был крепким, и Айше-султан неустанно благодарила Аллаха за вновь ниспосланную милость.
Долгое время у Гюльбахар, получившей от шехзаде новое имя – Махидевран, не было соперниц. Внимание Сулеймана и его сердечная привязанность принадлежали ей целиком. Счастье их было омрачено лишь скоропостижной смертью второго сына Ахмеда, но и это не отвратило от нее Сулеймана. Такое положение казалось его матери нездоровым, к тому же обычаи требовали, чтобы шехзаде брал в постель всех наложниц поочередно, никого не обделяя.
Вызвав к себе Махидевран, Айше-султан потребовала от той подчиниться традициям и грозила сурово наказать за упрямство и неповиновение. На следующий день она с удовлетворением узнала, что евнух повел на хальвет к шехзаде другую наложницу.
С этого дня между женщинами Сулеймана началась ожесточенная война, отголоски которой достигали порой и его собственных покоев.  Ссоры, обиды, попытки убить или изувечить соперницу, вульгарные и шумные драки, которые приходилось разнимать евнухам – всё это занимало долгие дни и душные гаремные ночи, наполненные бесконечным и тягостным ожиданием, беззвучными молитвами, надеждами и слезами.
Вернувшись в Стамбул, Сулейман одним из первых указов назначил свою мать валиде и передал ей управление сералем.
Радея о соблюдении закона, валиде продолжала посылать ему наложниц даже после того, как в гареме появилась Хюррем. Прознав об этом, хасеки ринулась к султану. Не помня себя от ревности и обиды, роксоланка ворвалась в его покои и потребовала немедля отослать наложниц прочь, пригрозив забрать детей и покинуть Топкапы. Ошеломленный её напором, Сулейман медленно наливался гневом. Впервые его не трогали ни слёзы Хюррем, ни её дерзкие речи. В первую минуту он готов был кликнуть безмолвных дильсизов, но сдержался и приказал хасеки тотчас вернуться обратно в гарем. А позже послал сказать матери, что не желает никого видеть и до рассвета мерил шагами опочивальню, размышляя над словами Хюррем, морщился, вспоминая блестевшие слезами зелёные глаза, изломанный плачем рот и как полоснула себя по ладони невесть откуда взявшимся ножом. Он перехватил руку, сдавил железными пальцами, заставив выронить нож, замотал рану платком и оттолкнул её от себя, не понимая, как могло случиться, чтобы она, Хюррем, посмела явиться к нему вот так и не просить, а требовать, настаивать и кричать, словно перед ней не властитель половины мира, а обычный мужчина. Не боясь султанского гнева, бросаться на него, словно дикая кошка, обещать покончить с собой прямо здесь, у него на глазах, поразив себя ножом в сердце. Из-за него, Сулеймана. Потому что захотел взять на ложе другую.
Наутро признался Ибрагиму, дожидавшемуся решения султана о Хюррем, что никогда и никто не любил его сильнее и крепче, и оттого он не станет наказывать хасеки за дерзость, а приказывает отослать вчерашнюю наложницу в дальний санджак.
Тем же вечером он пришел в покои к Хюррем и нашел её в прекраснейшем расположении духа. Хасеки снова напомнила ему кошку, только теперь она мурлыкала и ластилась к своему господину, спрятав острые когти. Недавняя ссора была полностью забыта, но какая-то заноза осталась, и избавиться от нее падишах никак не мог.
И тогда, может быть, в первый раз, задумался о том, что есть гарем.

Теперь же, слушая тихий голос любимой Хюррем, Сулейман испытывал чувства человека, которого осторожно и исподволь подталкивают идти куда-то. Но глядя вниз, он видел разверзшуюся под ногами бездну. Тот мир, о котором говорила хасеки, основывался на традициях и обычаях, законах, считавшихся священными для каждого мусульманина.  Имея обширный гарем, он нарушает закон, отдавая предпочтение только одной женщине. Но ей и этого мало…
Сулейман закрывает глаза, а когда вновь открывает их, они черны от гнева. Хюррем сидит рядом и молча ждет, комкая в ладонях узорчатое покрывало, а он старается обуздать свою ярость.
- Ты, верно, забыла, Хюррем, кто перед тобой. Я не принадлежу тебе, это ты принадлежишь мне.
Слова падали между ними, будто тяжелые камни.
Сулейман встал и отошел к каменной балюстраде, жадно вдыхая посвежевший воздух. Обернувшись, он уперся взглядом в съежившуюся на диване женщину. Её нагота больше не волновала султана великой империи, и сердце билось спокойно и ровно, когда он произнес, возвращаясь в опочивальню:
- Будь довольна тем, что имеешь. А теперь уходи.
На его громкий окрик двери распахнулись, в комнату вошел евнух и, низко склонившись перед султаном, остановился возле закаменевшей Хюррем. В руках он держал наготове длинный халат, в который закуталась хасеки. Очутившись в коридоре, евнух почтительно закрыл двери, а затем жестом подозвал служанок Хюррем, дремавших в нише у окна.
Лежа в одиночестве под пологом просторного ложа, Сулейман слушал, как затихают шаги в коридоре. Несколько долгих мгновений он впитывал в себя тишину, а затем, перестав бороться со сном, закрыл глаза и спокойно уснул.

Отредактировано Jared Gale (2016-06-14 17:03:04)

+1

33

[NIC]Хюррем Султан[/NIC]
[AVA]http://i73.fastpic.ru/big/2015/1123/31/91b39901285f647b62cea2151ecd7131.gif[/AVA]
[SGN]http://i68.fastpic.ru/big/2015/0924/b7/95ef952f997956ca5f5622502ec78cb7.gif[/SGN]

Кем бы она была сейчас? Кем была сейчас в том мире, в той жизни. Которая была изначально предназначена ей? Кем была она, выйдя замуж за выгодную партию. Не по любви, нет, а просто потому, что у жениха много денег и много земель. Александру воспитывали именно по этому принципу. Она понимала, что суженого ей выберут родители, что ее слова особенно и не спросят, да даже если и спросят, то она будет обязана почтительно наклонить голову и поблагодарить отца за такой невероятной щедрый подарок, как брак с достойным мужчиной. Она любила своих родителей и знала, что они никогда не заставят ее выйти за человека, который будет плохо с ней обращаться. За человека, с которым она будет несчастлива. Мать говорила всегда, что любовь - это высшее зло. Что страсть затмевает глаза и не дает возможности трезво мыслить и что-то добиться в этой жизни.  А в мире, где правят мужчины, нужно быть сильной, хитрой и выносливой. Нет здесь места чувствам и эмоциям, здесь есть место только теплым отношениям и уважению к своему супругу. И обязательно женский главный долг. Родить мужчине наследника, тем самым укрепив и свои позиции в этой семье...Ведь испокон веков правилом было одно-если ты не можешь родить мужчине здорового сына, то ты никто. Но женщина всегда...Всегда будет в состоянии войны, и никто не изменит это. Если только мир перевернется с ног на голову.
Была бы Александра счастлива там? В мире, где ее звали именно так. В мире, где все привычно и знакомо с  самого детства. Смогла бы она идти советам матери и стать настоящей женщиной.  Вообще она часто задумывалась о том, что было бы если бы...Так много если. Если бы она не попала сюда, если бы она не заполучила внимание султана, если бы не родила ему детей. Если бы, если бы...Она устала. Страшно устала, но не смела признаться даже себе самой. Все было как и раньше. Если ты не борешься, то ты проигрываешь. А если ты проигрываешь, то твоя жизнь превращается в ад. Этот мир мужчин. Которые могу наслаждаться своей жизнью и выбирать себе женщин. А сами женщины...Они лишь игрушки, которыми с наслаждением играют эти самые мужчины. И так было и здесь и там, и не было различия в этом. 
Она любила султана, и в этом была ее сила и ее проклятье. Слабое место, на которое может надавить любая. Чувство, которое в конечном итоге может раздавить ее саму. Эти чувства подарили ей самые счастливые мгновения в руках великого правителя, но и они могут растоптать ее и превратить в пыль. Сможет ли она бороться? Сможет ли пойти на отчаянный шаг лишь бы остаться при нем, лишь бы оставаться на том месте, которое смогла отвоевать у Махидевран? Сможет ли она смириться и принять тот факт, что однажды в его спальню зайдет другая наложница, завлекая своей молодостью и красотой. Хюррем втянула носом воздух и зажмурилась. Она не могла даже думать об этом.  И этой ночью, лежа в его руках, она не спала. Мысли толпились в ее голове, и сердце сжималось так, словно чувствуя, что что-то должно было случиться. Словно мир померкнет. Ее мир, личный мир. Она не могла спать, она не могла дышать, она не могла спокойно мыслить. Чувства, который она испытывала, разрывали ее на части. И именно поэтому она пошла на этот рискованный разговор, в глубине души понимая, чем он закончится, но так надеясь на другой исход.
Слишком рано, слишком резко. 
Хюррем сидит, низко опустив голову, но она чувствует как темнеет сердце ее любимого мужчины. Она понимает, что сыграла в слишком опасную игру, и этот раунд она проиграла. Она позабыла, что он султан, она позабыла, что она всего лишь его рабыня. Игрушка. Любимая, самая дорогая и красивая. Но всего лишь рабыня. Его слова больно бьют по плечам, словно раскаленный хлыст. Будь у нее сейчас выбор, она бы предпочла порку, чем слышать эти слова, чувствовать этот тон и понимать - она никто здесь. Все остальное - это видимость. Видимость жизни, видимость того, что она чем-то владеет и управляет. Видимость того, что она что-то значит. Правитель ее жизни - Сулейман. Правитель всех жизней, а она его рабыня. Была и всегда будет ею оставаться даже в звании жены.  Хюррем молчала, она все сказала до этого. Она попыталась. Но...неужели он и правда думает, что это всего лишь игра? Да, возможно. В какой-то степени. Не играя, здесь не проживешь и пяти дней. Но какие бы слухи не ходили о Хюррем, ее жизнь здесь, не была сплошной игрой. Попытками завладеть властью и занять место подле султана. Еще с первого дня, когда она нагло упала в руки великого правителя, она поняла, что во что бы то ни стало, она хочет быть рядом с этим мужчиной. И не только потому, что он был ее спасением. Она знает, чувствует, как тянется к ней мужчина, как трепещет его сердце. Как сильно он ее любит. Но как было сказано раньше, между ними всегда будут стоять что-то или кто-то. Между их чувствами, любовью, которая обязана подчиняться законам и правилам. Да, она посмела указать султану на то, что она хотела бы быть единственной, да она посмела открыть рот в сторону пренебрежения их традиций и правил. Да, она посмела просить большего, чем он и так ей дает. Но она не могла иначе.
Уходи. Хюррем дернулась и сильнее сжала расшитое яркими нитками прокрывало. Она закусила губу и тихо зашипела, чувствуя как ком подкатывается к горлу. Броситься к ногам великого султана, целовать ступни и молить о прощении? Умолять великого правителя простить глупую женщину, которая без ума любит его? Хюррем медленно встает и роняет покрывало, опуская руки, чувствуя как камень тяжелым бременем опускается на ее сердце. Еще один в копилку. Она могла бы замолить это прощание, могла бы, но не станет. Не это любит в ней султан. Как бы не вскидывал он гордо голову, как бы не показывал ей ее место, он всегда , с первых мгновений ценил в ней ее гордость, ее силу. И она не посмеет пасть в его глазах. Даже если хочется согнуться пополам и забиться в истерике. Приказа второй раз повторять не нужно, двери отворились и в покои зашел евнух. Протягивая Хюррем халат. Она тянет руки и укутывается в теплое. Ей резко становится так холодно, что она дрожит всем телом, пытаясь не показывать этого. Мгновение и сделать шаг в сторону дверей, не обернуться, не бросить взгляд. Так же гордо. С высоко поднятой головой. Ее ничто не поломает, даже то, что ее прогнал любимый мужчина. Лишь только когда за ее спиной захлопнулись тяжелые двери, она дрогнула и снова вздернула высоко голову, смотря и дожидаясь своих служанок. Они внимательно и во все глаза смотрят на нее, пытаясь понять, почему Госпожа так рано выходит из покоев султана. Ведь они обычно встречают ее рано утром, а порой и позже. Одна даже пытается что-то спросить, но натыкается на горящий взгляд женщины, и тут же замолкает. Хюррем стоит как статуя несколько мгновений, смотря в одну точку. А потом резко поворачивается и ступает прочь, к своим покоям. Служанки бегут за ней, пытаясь понять. Что могло случиться.
Хюррем настолько расстроена и хочет спрятаться ото всех в своих покоях, что не замечает,  как за колонной стоит девушка и внимательно смотрит на разыгравшуюся картинку. Она мягко улыбается, но в этой улыбке яд и радость. Самира, откинулась на холодную колону, что бы ее никто не увидел, когда проходит. Выдыхает и улыбается. Она принесет хорошие новости Госпоже. Что-то явно случилось, что Хюррем была выставлена из покоев так рано. Такое случается, когда занимаешь место той, кому оно предназначено. Сегодня был Святой четверг, ночь, которая предназначена первой жене султана. Они оба нарушили этот священный обряд, это правило, и теперь платиться за это. Самира дожидается пока все пройдут, и выскальзывает из-за колоны. Она рискует, ночами по замку нельзя бродить вот так, но она была обязана принести госпоже такую радостную новость, тем более, что в ее покоях ее не ждут. Она была не одна. Самира выдохнула, пытаясь не думать об этом, и быстро вышла из коридора.
Хюррем оказалась в покоях быстро, хотя этот путь показался ей вечностью. Ноги подгибались, а руки тряслись от напряжения. Она прошла в середину покоев, понимая, что в таком состоянии она не смеет прикоснуться к ребенку. Ее трясло и она чувствовала как голова раскалывается на две части. Она злилась, ей было больно, тяжело, и хотелось кричать. 
- Госпожа... - Она услышала тихий и осторожный голос. Но он резанул по сознанию раскаленным железом. Хюррем дернулась и резко повернулась. Служанки стояли в дверях, не зная что им делать дальше.
- Вон. - Хюррем смотрела сквозь них, но она не хотела что бы хоть кто-то видел ее слабость. Что бы хоть одна живая душа слышала ее стоны и крики отчаяния. Она не обязана отчитываться перед ними, она все еще была любимой женой султана, она все еще была той, кто решает судьбы всех тех, кто служит им.  - Вон... - Повторила она сильнее и резче, и девочки одновременно поклонившись ней, пятятся спиной. И когда двери закрываются, Хюррем дает себе волю. Не подходи к небольшому столику, где стояли фрукты и кувшин с вином. Он трогает пальцами покрывало, которым был прикрыл стол. Ты верно позабыла кто ты...Принадлежишь ты мне, а я не я тебе. Уходи. Хюррем со стоном сгибается пополам и дёргает покрывало, сметая все резким движением. Фрукты и вино падают на ковер, расплёскиваясь орошая ее ноги красными всплесками. И вместе с ним Хррем оседает на пол, выпуская из груди отчаянный стон. Халат сползает с ее белоснежных плеч, и она роняет лицо в ладони, разрываясь горькими и громкими рыданиями, смешанными со воем раненного животного. Ее сгибает по полам настолько сильно, что прижимает в полу.  Боль и отчание вырываются из нее впервые за долгое время спокойствия. Она долго держалась, она боролась, она пыталась быть лучше. Пытаясь быть сильной и гордой, той, что все  равно. Той, которую никто не трогает. Ту, которая борется только за место под солнцем. И что бы никому не было известно. Как болит сердце, так мучается душа, как разрывается сердце, стоит только подумать, что рядом с ним будет кто-то-то еще. Она медленно поднимает голову. Рыдания откупают и она смотрит в окно, там видны яркие звезды. Они так ярко светят, словно издеваясь над ней, и она сжимает ковер. Медленно встает с пола, и ложился на просторный диван, обнимает себя руками. Я еще не сдалась. Я не проиграла. И никогда не сдамся. Никогда...Она обнимает себя за плечи, чувству на коже его запах. Чувствуя и вспоминая касания, ласку и страсть...Он любит меня, и никого больше, только меня.
Хюррем проваливается в сон, там же, так и не добравшись до кровати, измученная переживаниями и долгой, очень долгой ночью.

Отредактировано Terra Gale (2015-11-23 10:26:12)

+1

34

[NIC]Серхат-паша[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/67JZk.jpg[/AVA]Проводив в султанские покои Хюррем, поклонившись низко закрывшимся за нею дверям, Серхат направился к Махидевран. Шагая по извилистым узким коридорам, в тусклом и рассеянном свете факелов, он хотел заставить себя думать о той, что глядела на всех горделиво и дерзко, считая себя властительницей дум и хозяйкой султанского сердца. Но стремился мыслями к женщине, что ожидала его в просторных и роскошных покоях, окруженная рабынями и соглядатаями, предвкушавшими окончательное её падение и грядущее полное забвение. Женщины в гареме были как бы двух родов: одни подчинялись судьбе и плыли по течению, носимые всеми ветрами,  доживали до глубокой старости и умирали, не оставив по себе никакой памяти; другие же начинали упорную и ожесточенную борьбу за султанское ложе, не ведая, что оно может им принести. К последним, коих было, по счастью, немного, принадлежала и нынешняя фаворитка падишаха Хюррем.
Ибрагим рассказал, как давно еще, в самом начале, когда никто и помыслить не мог, каких высот достигнет эта рыжая девка, Александру позвала к себе валиде. Говорили недолго – роксоланка едва понимала по-турецки, двух слов связать не могла, зато слушала внимательно и смотрела так, словно хотела прожечь султанскую мать взглядом.
Валиде думала поближе рассмотреть ту, что обратила на себя внимание великого султана, но не увидела в ней ничего. Волосы хороши да, пожалуй, глаза. Телом крепка и красива, широка бедрами, но не умеет себя показать: ходит быстро, шагает широко, будто янычар. Разве мало в серале повелителя правоверных юных красавиц, свежих и чистых, благоухающих, словно утренние розы? Их сотни, и каждая – лишь орудие наслаждение, лишенное голоса и чувств тело, которое должно дарить удовольствие султану.
Чего бы ни хотела Хюррем, какие бы мысли и желания ни лелеяла в потаенных закоулках девичьей души – всё это не имело значения в мире, где правил султан Сулейман, а над гаремом царила его молчаливая темногубая мать. Лишь одно занимало валиде, и этот вопрос она задала стоявшей перед ней на коленях Хюррем:
- Верно, и ты бы желала родить повелителю сына?
Роксоланка не ответила, только сверкнула зелеными кошачьими глазами, но и этого было довольно. Валиде узнала, что хотела и приказала вернуть Александру калфам – пускай постараются придать ей немного лоска, научат вести себя и не смотреть прямо на тех, кто милостью Аллаха поставлен выше нее.
Могла ли думать, что всего через год будет держать на руках ребенка Сулеймана и Александры, теперь уже хасеки Хюррем, и утешать раздавленную несчастьями  бывшую любимицу сына - Махидевран?
Живя в Манисе, Махидевран не знала настоящего женского соперничества за сердце султана и место на его ложе. Девушки, которые жили вместе с ней в гареме, не могли сравниться с матерью наследника. Султан приглашал её к себе чаще других, осыпал подарками, слагал в её честь дивные стихи, где каждое слово дышало восторгом и любовью. Она была его весенней розой, свежим ветерком, душистым мёдом, прохладным, оживляющим в жару и зной шербетом.
Поэтому, приехав вслед за падишахом в Стамбул, Махидевран никак не ожидала столкнуться с откровенной ненавистью женщин, живущих во дворце и выжидающих с алчностью гиен своего счастливого часа, чтобы отпихнуть с дороги соперниц и самим предстать перед повелителем. Привыкшая к всеобщему уважению и безусловному подчинению, она была неприятно поражена контрастом между тихой и размеренной жизнью двора в Манисе и стамбульским сералем, похожим на бурлящий котел. Даже валиде, раньше казавшаяся Махидевран ласковой и доброй матерью, часто строгой, но справедливой, оказала ей холодный приём и взглянула, как на чужую.
Единственный, кто был искренне рад её приезду – это грек Ибрагим, раб и ближайший друг султана. И в Манисе, и здесь он заверял молодую султаншу в своей преданности и обещал всегда блюсти её интересы. Её и маленького шехзаде Мустафы, над которым, как скоро догадалась Махидевран, с каждым днем всё сильнее сгущались тучи.
Гроза разразилась неожиданно, и молния готова была поразить единственное, что было дорого Махидевран – дороже собственной жизни, ценнее растоптанного сердца, поруганной любви – её сына.
Наложница султана Хюррем, будто играючи, прибрала к рукам всё, чем когда-то владела Махидевран. Сулейман дарил удачливой сопернице украшения, начатые им еще в Манисе и предназначавшиеся некогда любимой супруге. Теперь они украшали шею и руки надменной славянки, холодными искрами горели у нее в ушах и огненно-рыжих волосах, которыми она так гордилась и, зная, что её кудри нравятся Сулейману, не прятала их под чаршафом, позволяя струиться тяжелой волной по плечам и спине.
Не только её вещи, но и ночи забрала Хюррем. Даже священная ночь четверга, предназначавшаяся для совместного уединения мужа и жены, родившей первого сына, принадлежала отныне  рыжей ведьме. Опутав Сулеймана своими чародейскими сетями, роксоланка лишила отвергнутую жену последней надежды снова зачать.
Казалось, унижение Махидевран забавляет роксоланку и она не упускает случая, чтобы побольнее уколоть мать наследника.
В одиночку ей с Хюррем не справиться; грек Ибрагим старался помочь, но роксоланка забрала над султаном слишком большую власть. Оставалось ждать удобного момента, а до того затаиться, притвориться, будто смирились с поражением враги всемогущей хасеки Хюррем, опустили головы и признали её своей госпожой.
Русская рабыня недоверчива и хитра, такую вокруг пальца не обведешь, но время шло, а никто не трогал Хюррем, не строил против неё козней, не торопился подсыпать яду в кушанья, не подстерегал нигде с ножом, не подкладывал в постель ядовитого скорпиона. И поверила Хюррем, что остались позади чёрные и безрадостные дни и наполненные тоскливым ожиданием ночи, сияет над нею яркое солнце и не грозится сжечь убийцу и клятвопреступницу дотла, а только ласкает кожу и превращает дивные рыжие волосы в расплавленное золото.
А её извечная соперница и заклятая подруга Махидевран, униженная и поверженная, прячется в тени, квохчет, будто наседка, над единственным выжившим сыном, боясь каждого шороха, всякой тени, молится исступленно Аллаху о долгой жизни для своего Мустафы, бьет поклоны и щедро раздает милостыню нищим. А пока та молится и тратит накопленное в Манисе золото, Хюррем выпрашивает у султана позволения построить в столице медресе и больницу для бедных.
Война в серале продолжается, и лишь отголоски её долетают до уха султана. Но всё это – не его забота, делами гарема ведают валиде и хранитель султанских покоев Серхат-паша. Он теперь станет щитом и мечом султанши Махидевран, тем мечом, который поразит уверившуюся в своем могуществе Хюррем, подрежет распахнутые широко крылья, напомнив ей, кто она есть – кусок завернутого в шелка и драгоценности мяса, предназначенный, чтобы ублажать великого султана, рожать ему детей и делать лишь то, что позволят валиде и он, Серхат.
Об этом мечтал Ибрагим, той же страстью зажег и душу Серхата, внушив ему почтение и уважение к Махидевран и вложив в него ненависть к захватчице Хюррем. Рассказал, как та попирает законы, стремясь целиком овладеть Сулейманом, стать для него единственной женщиной – и женой. Вертеть им, как ей захочется, самой управлять империей, иметь личную печать, равную султанской, принимать законы, беседовать с учеными улемами, обсуждать с мужчинами государственные дела в диване! Быть возле Сулеймана не только в опочивальне, но и на троне.
- Изуродовала Гюльнихаль, грозила смертью султанше Махидевран, замышляла недоброе против шехзаде, – втолковывал ему Ибрагим, крепко держась за его плечо. – Она и валиде изведет, лишь бы стать главной в гареме. Прикажет меня казнить – спит и видит, чтобы от меня избавиться, только не может придумать, как очернить перед султаном. Сулейман не такой уж глупец, но любит её и желает. А она и рада; рожает выблядков, один хуже другого: слабые, чахлые, дунь на них – и рассыплются. Другое дело Мустафа, тот настоящий осман, по всему видно. Лишь бы эта сука до него не добралась, не сгубила нашего шехзаде. Следи за ней, днем и ночью, не смыкая глаз. Ей только повод дай, ухватится и не отпустит, зубами себе дорогу выгрызет.
С тем и явился ко двору Серхат – служить валиде и султанше Махидевран и помочь им избавиться от хасеки Хюррем. Ценой её жизни спасти всю империю.
Но в сердце вдруг вспыхнула новая страсть: к прекрасной молодой женщине, полной жизни и – ненависти. Он глядел на Махидевран – и видел её страдания, её боль и унижения, каждодневную, непрекращающуюся пытку, которую она вынуждена была выносить не ради себя, ради сына. Сулейман еще любил Мустафу, но давно утратил даже слабую привязанность к его матери. Этим рано или поздно найдет способ воспользоваться Хюррем, в чьем хитроумии и беспринципности уже не раз убеждались.
Султанша сносила удары судьбы с молчаливым достоинством женщины, в чьих жилах текла кровь древних правителей и королей. Долгое время она представлялась Серхату бесчувственной статуей, которую оживляло только присутствие любимого сына. В остальное же время Махидевран-султан казалась облаченной в броню собственной гордости, дававшей ей силы терпеть общество Хюррем и её детей.
Скоро паша начал избегать Махидевран, отговариваясь многочисленными заботами и делами, пока однажды не очутился с ней наедине, не заглянул в сухие, ищущие его взгляда глаза, и не высказал всего, видя, как удивление, а затем и радость вспыхивают на бледном и строгом лице, как расцветает на нем первая робкая улыбка, пунцовеют бледные губы, маня прижаться к ним, изведать их вкус – взять её всю, без остатка, выпить, осушить до дна и заново наполнить собой. Сделать из статуи женщину.
Помнил, как схватил её за узкие слабые плечи, как она потянулась к нему, прижалась всем телом, как-то сразу обмякла, дала увлечь себя на кушетку, как обычную женщину, и после первого торопливого соития беззвучно плакала, спрятав мокрое лицо у него на груди. Он тогда не сразу и понял её, а когда хотел заговорить, она вдруг замотала головой, закрыла ему рот ладонью и долго-долго глядела на него, будто только теперь и увидела. А потом отняла руку, поцеловала свою ладонь и снова прильнула, обвила руками и ногами, раскрываясь навстречу, впуская в себя – глубоко, до самого сердца…
Той ночью Серхат признался себе, что влюбился. Ей не сказал ничего, произнес это позже, когда снял на окраине дом и прислал в больницу, куда временами наезжала султанша, неприметные носилки. С тех пор между ними так и повелось: Махидевран, отправляясь в город по делам милосердия, брала с собой Самиру; та переодевалась в платье госпожи, навещая бедных и умирающих, а султанша в облике служанки отправлялась на свидание к хранителю покоев. Поначалу паша беспокоился, что женщина забеременеет и тогда их обман раскроется, но Махидевран успокоила его, сказав, что принимает снадобье, которыми калфы во времена султана Селима потчевали наложниц, готовившихся пройти по Золотой тропе.
И всё же каждый раз, ожидая появления царственной любовницы, Серхат думал о том, что наступит однажды день, когда слуги доставят к нему пустые носилки. Эта связь, греховная и вдвойне опасная из-за близости обоих любовников к падишаху, должна была рано или поздно оборваться. Но кому из них следовало положить конец этим встречам - оставалось мучительным вопросом, не высказанным вслух. Порой Серхату начинало казаться, что султанша тяготится им и желает прекратить тайные свидания, но на следующий день он получал от нее весточку с Самирой и ломал голову, изыскивая возможность под каким-нибудь благовидным предлогом покинуть дворец.
Сам того не осознавая, он охладел к Махидевран, но продолжал стремиться в её горячие и любящие объятия, как мотылек стремится к пламени свечи. Быть может, эту страсть подогревала сопровождавшая её опасность или удивительная красота и ненасытность Махидевран, её изобретательность  в любви и ласках. Внешне чопорная и безучастная, привыкшая скрывать даже самые невинные чувства, наедине с Серхатом она сбрасывала свою маску вместе с одеждами. Её нагота – телесная и душевная – продолжала будоражить воображение Серхата и пробуждала в нем желание обладать этой изумительной, прекрасной женщиной, отдававшейся ему со всем безрассудством запретной страсти.
Та ночь в стенах Топкапы, когда они с Махидевран впервые любили друг друга, была единственной, после они всегда встречались за городом, вдали от любопытных глаз. У обоих было ощущение, что их близость, и без того оскорбительная, выглядела бы кощунством, если бы они творили её под этими сводами.
Но Махидевран вновь удивила его, объяснив свою просьбу и причину, по которой он в эти минуты стоял здесь. И сделала это так просто и безыскусно, словно не видела в этом ничего постыдного или дурного. Это и обескураживало и поражало. Махидевран  не только полностью отдавалась своим желаниям, но и намеренно оскорбляла этим поступком падишаха, решившего провести священную ночь четверга с другой женщиной.
Впрочем, любые сомнения и мысли, в мгновение ока пронесшиеся в голове у Серхата, так же быстро покинули его, оставив только чистое, ничем не замутненное вожделение. Поцелуи и прикосновения этой женщины по-прежнему имели над ним особую власть; в её руках паша мгновенно загорался и, позабыв о грозящей им опасности быть пойманными с поличным, втолкнул улыбающуюся женщину в оконную нишу и, развернув спиной к себе, нетерпеливо зашарил руками по её телу. Махидевран тихонько смеялась, изгибаясь и откидывая голову ему на плечо, пока он сражался с драгоценным кушаком, обвивающим её стан и, раздраженный, не толкнул женщину вперед, к забранному решетками окну. Он услыхал испуганный вздох и, зажав ей рот ладонью, зашептал на ухо, другой рукой задирая подол шелкового платья и притираясь пахом к белеющим в полумраке ягодицам:
- Тише, госпожа, не шумите…  нас не должны услышать… молчите…
Махидевран молчала, быстро и громко задышала, когда он вошел в нее и начал размеренно и сильно двигаться, снова и снова погружаясь в горячее и влажное нутро, жарко дыша возле её прикрытого темными локонами уха. Серхат смотрел на маленькие тонкие пальцы, которыми она цеплялась за переплет решетки, затем перевел взгляд на капельку пота, ползущую по виску. Он не думал, больно ей или хорошо, чувствуя, как она стонет ему в руку, кусает пальцы и толкается в них языком, прогибаясь навстречу и задирая повыше зад, словно какая-нибудь девка из дома терпимости. Серхат вжимался в нее всё сильнее, ощущая, как она дрожит и стискивает его своим телом, и эта дрожь передавалась и ему, заставляя двигаться быстрее, резкими и мелкими толчками, пока она не замерла, беззвучно застонав, царапая ногтями по кованым завиткам и медленно стекая вниз, словно теряя сознание. Разрядка была стремительной, удовольствие – острым, звенящим, затронувшим и тело и душу.
Отдышавшись и немного придя в себя, Серхат, тем не менее, не торопился разъединяться с женщиной, только убрал руку от её губ и обнял за плечи. Махидевран всхлипнула и тихонько простонала, словно ей в самом деле было больно.
Это заставило пашу пошевелиться, выскользнуть из нее и мягко развернуть лицом к себе. Махидевран выглядела бледной, по лицу текли слезы, губы распухли, искусанные, и, глядя на них, Серхату нестерпимо захотелось её поцеловать.
- Госпожа моя… Махидевран-султан… Махидевран… - позвал он вполголоса, вытирая ладонью непрерывно текущие слезы, целуя беспорядочно в глаза и губы.
Она не отзывалась, и тогда Серхат поднял плачущую султаншу на руки и отнес на кровать, уложил на подушки, расправил на ней измятое платье и встал рядом, растерянный и встревоженный.

Отредактировано Jared Gale (2015-10-02 21:53:31)

+1

35

[NIC]Махидевран Султан[/NIC]
[AVA]http://i70.fastpic.ru/big/2015/1004/3c/244c5e1ff63415352d97ce08ae38da3c.gif[/AVA]

Сладостное чувство, которое разгорается в груди, которое заставляет тихо стонать только от того, что чувствуешь запах, чувствуешь мимолетные и осторожные касания, когда замечаешь его взглядом, и так хочется повернуть голову. Бросить взгляд вслед, но даже такое мимолетное движение глаз и ресниц могут выдать султаншу. Могут подставить под удар ее судьбу и судьбу ее маленького сына. Единственного мужчину, за которого она была готова отдать собственную жизнь. Единственная живая душа в этом царстве, к которому она испытывала самые нежные и сильные чувства. Единственные малыш, с которым она наконец-то улыбалась, на какое-то мгновение, забывая о том, что она на поле войны. Только маленький Мустафа напоминал ей о тех временах, когда Сулейман любил ее, одаривал подарками и звал к себе чуть ли не каждую ночь. Как же коротка любовь мужская, как же коротка любовь великого султана, когда рядом столько прекрасных девиц. Столько молодых и стройных тел. Нет, Махидевран не была плоха после рождения сына, она по-прежнему была прекрасна. У нее по-прежнему была тонкая осиновая талия, с чуть выступающим животиком, который она с удовольствием оголяла, одаривая любимого супруга танцами. Округлые и сильные бедра, она могла бы выносить и родить еще не одного ребенка великому султану, если бы не появилась она. Но все, что было в новинку, все привлекало и притягивало. Только вот Махидевран до сих пор не могла понять, чем же ненавистная Хюррем вскружила голову самому суровому и строгому повелителю Османской Империи. Что наговорила она ему, чем так ублажает, что он забывает о долге, забывает о своем сыне, да даже о своей матери…Валиде всегда имела определенную власть над решениями собственного сына, Сулейман прислушивался и слушал ее, но обычно все же поступал по-своему. Но сейчас он перестал ее даже слушать…Это было невозможно, это было страшно. До такого безумного ужаса, что Махидевран порой казалось, что весь мир уходит из-под ног, и только мысли о сыне давали ей силы держаться. Бороться, не падать на колени, отчаянно колотиться в агонии стыда и унижения, а гордо поднимать голову и холодно взирать на рыжую чужестранку, которая посмела занять ее место подле султана.  Одно порой успокаивало  Махидевран – дети у нее рождались слабые, дети, которые не славились крепким здоровьем как ее Мустафа. Может быть, Аллах был на ее стороне? Быть может,  он не отвернулся от отчаявшейся женщины?
Но если еще несколько месяцев назад она могла рассчитывать на милость Аллаха, то сейчас у нее не было такой возможности. Она нарушила все мыслимые и немыслимые правила. Она переступила через все законы, государственные и священные, и уже однозначно она будет гореть в адском пламени после смерти. Терять этой женщине было уже нечего, а она отчаянно хотела ощутить себя нужной, желанной, любимой. Если первое время она сомневалась, боялась, пряталась, скрывалась. Даже прятала взгляды, прятала искры в глазах, когда видела хранителя гарема. Прятала мягкую улыбку, которая возникала у нее на губах. Прятала чувства, которые возникали у нее в душе. То сейчас, она не хотела этого срывать, по крайней мере, при нем. И стоя перед ним, она снова становится мягкой и податливой женщиной, мягкой и горячей, которая так желает ласки, которая так желает его молодого и сильного тела. Горящего желанием. Желанием к ней. Только к ней одной.  И это вожделение вспыхивает моментально, стоит им остаться наедине. И сейчас, когда вокруг только стены и полумрак, когда световой день подошел к концу, когда кажется, могут видеть их только звезды через плотно зашторенные окна, на которых ветвятся кованые решетки, словно корни и ветви деревьев. Сейчас оно поглощает с головой, заставляя дышать хрипло и сорвано, прижиматься к нему всем телом и просить ласки. Без слов, дыханием, тихими стонами и касаниями. Просить и умолять того, кто должен подчиняться ей, того, кто называет ее султаншей и почтительно склоняет голову при ее появлении. Сейчас она была просто женщиной. О, какая же это роскошь. Быть просто женщиной.
Все, кто появлялся в гареме, дрались как кошки, что бы занять место поближе к султану, поближе к валиде. Все в тайне мечтают добиться того, кем стали женщины гарема. Стать женой, любимой наложницей, фавориткой. Но лишь когда занимаешь это место, ты понимаешь, как оно омерзительно. Как оно жестоко и обманчиво. И как становится тяжело, когда ты понимаешь, что просто любимой и желанной женщиной ты никогда не станешь. Ты будешь обязана бороться, драться, и вскоре превратишься просто в животное, которое все время куда-то бежит, загнанное хищником позади. Которая все время должна быть напряжена, осторожна и внимательна. Которая должна рвать зубами, что бы остаться на прежнем месте. А ведь она просто мечтала быть любимой. Она стискивает зубы и глухо стонет, чувствуя,  как Серхат прижимается к ней в ответ, как его тело отвечает на ее ласку, как тянется мужчина к ней. Она нутром чувствует эту тоску, которая выворачивает наизнанку и хочется кричать. Все, что между ними происходило – это нестерпимое желание, которое горит внизу,  причиняя физическую боль. Она злит, разрывает на части. От чего сносит голову,  и разум улетает далеко, оставляя тела наедине друг с другом. Он толкает ее к окну, заставляя вскрикнуть испуганно, но широкая ладонь тут же ложится на ее пухлые губы, и она тут же забывает обо всем на свете. Она пытается, отчаянно пытается дышать носом, но это слишком сладостно и приятно. До боли раздирающе отчаянно, что она все равно с тихими всхлипами, больше похоже на писк, отдается ему, двигается вместе с ним, выгибается и вертится как уж. Серхат, Серхат…Она стонет его имя внутри себя. Сердцем, душой, сознанием. Оно так измучилось, что сейчас отдается полностью, разливаясь стоном страсти и опьяняющего  запаха, дурманящего их двоих. Запахом тел и их страсти, сладкий с привкусом горького шоколада. Она впивается зубами ему в пальцы, оставляя на них следы, не думая о том, причиняет она ему боль или нет. Он вталкивается в нее настолько сильно, что она хрипит от боли, но уже все равно. Слишком сладко, слишком долго…Слишком мучительно приятно. Ее выгибает в сладостной агонии, которая туманит рассудок, заставляя слезы брызнуть из глаз ручьем, вместе с разрядкой освобождая ее душу от той усталости и отчаяния, которое накопилось. От той боли и одиночества, которое она была вынуждена прятать в себе столько времени.  Она оседает и почти падает, теряя ориентацию и почти теряя сознание. В ушах звенит так, что она не понимает, где и что делает. Ноги дрожат, а внутри все судорожно сжимается, чувствуя, как горячее семя врывается в нутро, растекается, заставляя в последний раз выпустить из горла придушенный стон.
Она плачет горько и отчаянно, но тихо и молча, не в силах остановиться. Она слабо слышит, как Серхат зовет ее, голос ласкает сознание, но она не может отреагировать. Она словно в тумане, блуждает потерянными глазами по его лицу, когда он поворачивает ее к себе. Мягкие и горячие поцелуи осыпаются, она чувствует их. Чувствует его сильные губы, которые порой впивались в ее с такой силой, что им приходилось одергивать себя. Потому что следов не должно было оставаться. Она не бывает в покоях султана и малейшее изменение будет видно любому.  Она часто дышит и всхлипывает, пытаясь выровнять дыхание и успокоиться, но рыдания душат ее. Даже с ним она не может себе позволить то отчаяние, которое о6на хранит от глаз посторонних. Она сильная женщина, и должна такой оставаться. Она поднимает взгляд и встречается с его, взволнованным и встревоженным. Он стоит рядом, и она протягивает руку, касаясь его ладони, в попытках улыбнуться.
- Серхат… - Она тихо завет пашу по имени, тихо, мягко и почти нежно. Настолько нежно, насколько позволяет их положение. – Я бы очень хотела, что бы ты остался здесь со мной… - Махидевран запнулась, словно в горле пронзила сильная боль, сморщилась, часто моргая, пытаясь проглотить этот ком, и снова не разрыдаться. – Но тебе нужно уходить…Самира не посмеет нас побеспокоить, но до той поры, пока никого не будет.  – Она смотрит на мужчину, который все понимает. Он все знает наперед и понимает каждое ее слово, каждую ее мысль. Что было бы, если бы жизнь сложилась иначе? Что было бы, если бы она не стала женой султана? Сколько раз она задавала себе этот вопрос. И не находила на него ответа. Эти отношения запретны, опасны. И они обречены на мучение, обречены на вечное скитание и таинство. Они никогда не смогут насладиться этим в открытую. Она никогда не сможет подарить ему ночь, она никогда не сможет проснуться утром в его объятиях. Она всегда будет убегать или прогонять его после страстного соития. Это всегда будет в спешке. И от этого становилось отчаянно больно. Она на мгновение прижимается к его ладони губами, но затем остраняется, отпуская его руку – Уходи, Серхат, иначе мое сердце разорвется… - Она произносит это так тихо, словно боится признаться в этом, не смотря на пашу, боясь увидеть осуждающий взгляд. Боясь увидеть боль, которую она могла ему причинить этими словами. Мужчина понял все. Он, молча, поправил одежду и вышел из покоев Махидевран. Она вскочила тут же, словно желая остановить его, обнять, прижать к себе. Но лишь ткнулась в дверь, медленно сползая по ней, всхлипывая и кусая губы, чтобы не было слышно ее крика.
    Самира вернулась поздно, она застала госпожу у окна. Она выглядела, как и раньше. Прямая спина и осанка, гордо скинутая голова. Но дрожащие руки и темные круги под глазами, говорили об обратном. Самира тихо прошла в комнату, на что Махидевран даже головой не повела.
- Я приготовлю вам ванну с успокаивающими маслами. Вам нужно отдохнуть и выспаться, Госпожа. Завтра новый день. И вам нужно быть свежей. – Самира подождала какое-то время, пока Махидевран медленно кивнула. Она разделась и прошла в небольшое помещение, где Самира уже набрала немного воды. От нее исходило приятный запах лаванды. Едва ощутимый и уловимый, но он пробирался в ноздри мягким запахом. Она опустилась в горячую ванну и откинула голову назад, давая Самире заняться ее волосами и кожей. Мягкие касания успокаивали. Махидевран закрыла глаза, мгновенно чувствуя, как на нее наваливается усталость. Внутри что-то покалывало, заставляя вспомнить о том, что было некоторое время назад. Выбравшись из ванны, она легла на ложе, давая Самире укрыть себя и наклониться к ней. Она лишь успела ощутить мягкий поцелуй на волосах. Закрывая глаза, она снова вспомнила о том, кого она так отчаянно хотела остановить, когда он уходил.

Время быстротечно, оно утекает сквозь пальцы. Ты даже не успеваешь опомниться. Вот и сейчас Махидевран медленно шла по коридорам замка, в сопровождении своей свиты. Она прогуливалась по замку, желая добраться до небольшого фонтана в центре ее дома. Там обычно танцевали и пели девушки гарема, но сейчас там никого не было. Солнце заливало стены и хотелось оказаться поближе к воде. Вообще она в последнее время себя неважно чувствовала. После той встречи прошло уже чуть больше месяца, а Махидевран больше не видела Серхата. Она успокаивала себя только тем, что он был занят делами. Да и она сама ловила себя на мысли, что не зовет пашу. Самира рассказала госпоже, что видела в ту ночь. Хюррем была выгнана из покоев султана поздно ночью. Он никогда не отпускал ее раньше утра. Значит, они поругались. Значит, у нее появился еще один шанс поставить на место эту выскачку. И все мысли Махидевран сейчас были заняты только этим. Хотя по вечерам, когда мрак опускался на Империю, она вспоминала горячие и сильные руки.
Она аккуратно ступала по ступенькам, спускаясь вниз, во двор. Как хорошо, что там никого не оказалось. Она тронула тонкими пальцами нагретый камень фонтана, который все равно оставался прохладным, и присела на край. Рядом опустились девушки из ее свиты. Она коснулась пальцами прохладной воды и тихо застонала от наслаждения. Ей хотелось окунуться в эту воду, и в какой-то момент голова женщины пошла кругом. Она схватилась за окружность фонтана, глубоко и жадно хватая воздух губами. Пришла в себя она скоро, но тут же наткнулась на взволнованный взгляд Самиры. Та держала ее за плечи и тихо пыталась обратить на себя внимание.
- Госпожа, с вами все хорошо? Вам дурно? – Она чуть тряхнула женщину, и та окончательно пришла в себя.
- Жара меня выматывает, Самира. Пусти.  Пойдем в тень, в покои. Больше я не хочу никого там видеть, только тебя.
Они двинулись в ее покои, оставив перешептывающихся девушек на прежнем месте, которые вскоре засеменили следом. Махидевран зашла в тень своих покоев и мягко опустилась на подушки. Голова все еще кружилась, дышать было тяжело, а в горле стояла не проходившая уже несколько дней тошнота. Она посмотрела на свои бледные руки, и они задрожали еще сильнее.  Она поняла истину, которую пыталась вытолкать из создания уже несколько дней…
- Этого не может быть… - У Махидевран вырывается тихий стон, а потом она резко вскинула голову на Самиру, которая была рядом, покорно опустив голову. Служанка молчаливо все понимала. Она знала, почему госпоже по утрам плохо  и почему сегодня она чуть не потеряла сознание.  Она была слишком умна для необразованной рабыни. Махидевран глубоко вздохнула, стараясь не паниковать, хотя ощущение страха завладело ею полностью. Последним доказательством было то, что  у нее уже давно не было месячных.  – Скажешь кому – прикажу вздернуть.  – Это была отчаянная попытка защититься, потому что если кто-то узнает, что султанша беременна, то она пойдет ко дну с еще не родившимся ребенком. Ведь это был ребенок не от Сулеймана…Она со стоном уронила голову в подушку, пытаясь понять, что ей делать дальше. Но решение не проходило. Вернее было только одно. Как минимум стоит сказать Серхату. Но как? Махидевран подняла голову, потирая виски, чувствуя как тошнота становится сильнее, усугубляя и без того ужасное состояние.  – Мне нужен Серхат-паша. Найди его. – Самира лишь низко поклонилась и вышла из покоев.

Отредактировано Terra Kaas (2015-10-04 16:15:01)

+1

36

[NIC]Саназ[/NIC]
[AVA]http://i69.fastpic.ru/big/2015/1005/ef/672b963d5122e745dd510736fb4b46ef.jpg[/AVA]

...Слушай ветер, девочка, послушай, как завывает ураган, как приносит в наш мир пустынная буря. Как кидает песок об стены нашего могущественного царства. Мы всего лишь такие же песчинки в бесконечном водовороте этой жизни, и куда ветер занесет нас, там мы и обязаны оседать, и быть до скончания наших дней. А сколько нам осталось? Сколько отвел нам Аллах, только ему знать. И только ему решать в какую сторону снова подует этот ветер. Там, где бы мы не оказались, мы должны нести свое существование так, как было задумано изначально, как придумал он, как было угодно ему. Мы никто, мы песчинки в этом мире, что бы что-то решать самим. Наши жизни в его руках. А посланником на земле его является наш Султан. И только он смеет изменить твое жизненное место. Но…У тебя есть выбор. Да-да, у тебя есть выбор. Стать неровной, угловатой песчинкой, которая никогда не найдет места в этой жизни. Или превратиться в прекрасный ограненный камень, который будет сиять среди  серых песчинок, сиять так сильно, что однажды путник найдёт тебя и увидит твой свет. Что выберешь ты, девочка? Решать всегда тебе…
Саназ сидела напротив большого окна, которое сейчас было плотно закрыто, и зашторено. Она чуть отодвигала тяжелые шторы и выглядывала, с огромными глазами наблюдая за тем, как ветер рвет и мечет, как часть песчаной бури, которая дошла и до их дворца сметает все со двора, что не так крепко лежало. Кувшины катались по каменной плитке, издавая звуки. Но и их не было слышно, потому что буря заглушала все звуки. Ветер свистел и завывал так, что казалось,  это воют сами небеса. Странно, только утром и днем было солнечно, буря налетела из неоткуда. Девушки, что были в комнате,  безумно боялись бури, они жались друг к дружке и вздрагивали каждый раз, как по стене что-то грохало. Лишь только две фигуры не боялись, они сидели около окна. Это были две девочки, которые с недавних пор стали обитательницами этого дворца, девочки, которые пережили многое и обрели новую жизнь здесь. Жизнь, судьбу,  и имена. Басар и Саназ. Как однажды сказала одна из учителей, эти две девочки далеко пойдут. Одна еще не понимает этого, а вторая слишком хорошо это знает. Так ей сказала Басар. Саназ еще не была сильная в турецком, что бы так свободно понимать речь людей вокруг, но верная подруга была всегда рядом с ней и помогала, как могла. Порой и слишком жестко, не желая разговаривать с ней на другом языке, кроме турецкого, и девушке приходилось изворачиваться, рыться в памяти и вспоминать нужные слова и предложения. Разум сопротивлялся, потому что она еще не до конца понимала, что теперь это ее дом. Навсегда. И ничто уже это не изменит. Ты песчинка в этой пустыне жизни, и только тебе суждено решить, какой ты станешь. Останешься такой же мрачной и угловатой, или сможешь свернуть своим блеском? Эти слова одной из учителей навсегда засели в голове юной девушки, которая не покорно, но уже более спокойно воспринимала все, что от нее требовали. Она ушла с головой в новый мир, и как ни странно, именно это спасало ее от отчаяния, одиночества и тоски. Именно это помогало не мучиться мыслями и напрасными надеждами. За день она настолько уставала, что у нее не было возможности страдать по дому по ночам, потому что как только ее темноволосая голова касалась подушки, она забывалась самым крепким сном.
Саназ замечала, что к ней относятся не так как к другим девочкам, с которыми она жила. Вернее, к ним ко всем относились так, что они каждый день ощущали себя собственностью Османской Империи, и в первую очередь Великого Султана. Но на нее наседали больше чем на всех остальных. Ее заваливали дополнительными уроками, с ней занимались так, что порой ей казалось, что взорвется голова от новой информации на таком сложном и незнакомом языке. Ее учили правилам поведения, ее учили тому,  как правильно преподнести себя. Ей рассказывали историю Империи, рассказывали, кто есть кто, и как к кому следует обращаться, а  перед кем не сметь открывать и рот, а лишь низко и покорно опускать голову. Так Саназ узнала, о матери Сулеймана Великого, узнала о его первой жене, и Хюррем Султан. Узнала она также, что валиде правит гаремом. Она самая главная и властная женщина среди всех, кто есть в этой замке. Ее стоит уважать и бояться, потому как она жесткая и беспощадная женщина. Она и глазом не моргнет, и ты получишь наказание, если посмеешь противиться ее воли. Но так же говорили, что это самая справедливая. Рассказали ей и о той девушке, которую она видела в покоях хранителя гарема. Темноволосая и с печальными умными глазами, Первая жена султана, мать его наследника. Слышала она и про самого хранителя гарема. Учтиво ей рассказали и о Хюррем, девушки, которая стала любимицей султана. Девушке, которая была такой же, как и они сейчас, а смогла стать ближе всех. Саназ слушала рассказы учителей, слушала рассказы Басар, которая знала, кажется, больше жителей этого дворца и не могла понять. Почему и как? Для чего присылают новых женщин сюда? Неужели Султану мало тех, что у него есть. Зачем так сильно ранить тех женщин,  которые любят его. Почему-то чаще всего она вспоминала темные глаза той девушки. Первая жена султана…Женщина, которая должна делить его с кем-то еще. Женщина, которая так просто смотрела на нее, оценивающе, смотрела на ту, кто должна лечь рядом с ее мужем. И так просто…Все так просто. Неужели?
Но вместе с непониманием, Саназ испытывала странное ощущение того, что она успокаивается. Что она смирилась со своей судьбой, которая казалась не так плоха, как было изначально. Она знала и понимала, что больше никогда не увидит своих родителей. Она понимала, что ей никогда не вырваться из этого плена. Она скорее обобьет себе крылья о толщенные прутья, которыми были переплетены окна этого замка, чем сможет вырваться отсюда. Она ловила себя на мысли, что не может оторвать глаз от той красоты, что ее окружала. Красоты во всем. В причудливых узорах, которые были вырисованы на стенах замка. Красоты движений девушек, которые мягко опускались в поклоне перед царскими особами. А они сами…За время что Саназ находилась здесь, она несколько раз сталкивалась с валиде, она покорно опускала голову, но краем глаза видела, насколько величественная и прекрасна эта женщина. Какие на ней одежды и как переливаются драгоценные камни у нее на пальцах и ушах. Саназ задыхалась от этой красоты и роскоши. Она и подумать не могла, что такое бывает, хотя в семье своих родителей она жила не бедно. Но что бы так…Это притягивало, манило, заставляло любоваться снова и снова. Другой мир уже не пугал, он завлекал и манил, и этого Саназ больше всего боялась. Басар лишь загадочно улыбалась и посматривала на то, как девушка чуть ли не с открытым ртом провожала валиде, стоило той только отвернуться. И тыкала ее в бок, что нельзя так пялиться на особу.
А однажды их привели на занятие по танцам. Саназ во все глаза смотрела, как танцуют девушки. Это было что-то невероятно красивое. Движение тел, изгибы и повороты. Она, не отрываясь, смотрела на то, как двигается одна из них. Как блестят ее глаза, как она выгибается, словно она была без костей…Как двигаются ее бедра, как красиво рассыпаются ее роскошные волосы по плечам.  Как тонкие кисти вырисовывают узоры по воздуху, привлекая и заманивая. Потом наедине она призналась Басар, что влюбилась в танец, и что она очень бы хотела научиться танцевать так же. Вечерами, после ужина, они удалялись в другой конец спальни, и Басар учила ее танцевать. Она проглатывала и хватала занятия с такой жадностью, что подруга порой покачивала головой и шутила над ней, что точно она прибыла из другой страны или все это время она над ней издевалась, ведь такой любовью не может похвастаться ни одна арабская девушка. Саназ заливалась краской, становилась серьезной и надолго уходила  в себя, понимая, что Басар права. Она стала меняться, начала становиться частью этого мира. И это одновременно пугало и радовало.
И сейчас она сидела у окна, и рассматривала то, с какой яростью ветер разносит остатки песка по двору. Завтра обязательно это все уберут, но сегодня она может наслаждаться этой стихией, слыша, как рядом дышит Басар. Она смирилась с новыми именами, и теперь они стали ее частью. Изредка она вспоминала свое истинное имя, но как говорила подруга, она вскоре и его забудет, как и то, что было до Османской Империи. Саназ всегда следила за подругой, смотрела на то, как спокойно она себя чувствует в этих стенах, словно она здесь хозяйка положения. Она сразу же привлекла внимание девочек, к ней тянулись и хотели быть рядом. Они часто собирались вечерами вокруг Басар, которая рассказывала всякие сказания и придания ее родной страны. Саназ же сидела чуть поодаль ото всех, она мало с кем общалась, только с Басар, и на нее перестали вскоре обращать внимание, только изредка бросая недоверчивые взгляды. Всем было известно, что тихие люди страшнее всего.  Но Саназ и не думала что-то вытворять, она давно в какой-то степени смирилась, и начала получать удовольствие от того, что изучает. Только турецкий язык ей давался с огромным трудом, но и это она умело перебаривала.
Буря начал утихать, и Саназ повернула лицо в Басар, которая сидела рядом.
- Закончилась буря… - Она произнесла это так жалобно и с таким расстройством, что девушка тихо рассмеялась.
- Ты как маленький ребенок, у которого закончились сладости. Это здесь, за крепкими стенами тебе нравится наблюдать за бурей, а вот окажись в это время в пустыне, я бы на тебя посмотрела. – Басар хмыкнула и чуть прикрыла глаза. – Мы жили на окраине города, ближе к пустыне и порой наш дом почти по крышу заметало. Вот  что значит сила… - Саназ на мгновение представила, какая мощь таилась в этой стихии, и ей нестерпимо захотелось увидеть эту самую пустыню, которую она видела только лишь на многочисленных великолепных картинках. Девочки сидели в мягких простых платьях. Волоса Саназ были подобраны, а вот Басар всегда распускала свои черные как смоль волосы. В персиковом платье она выглядела настолько прекрасно, сто Саназ порой заглядывалась на нее, ловя самоуверенный взгляд подруги. И сейчас она сидела на подушках так, что уже стала султаншей, а вокруг нее одни рабыни. Саназ завидовала ее настрою, ей такой уверенности не хватало, хотя спину она всегда держала прямо, и ей было категорически сложно сгибать ее, при приветствии.
- Ты такая красивая, Басар. – Тихо выдохнула девушка, мягко улыбаясь. Она настолько  привыкла к подруге рядом, что уже даже не представляла, как будет без нее. Говорили, что в гареме не бывает дружбы, но Саназ категорически отказывалась в это верить.  Она не могла поверить, что они когда-то поругаются, хотя не раз Басар жестко одергивала подругу, впрочем, это только ей и помогало. Она поняла – жалость убивает еще больше.
Подруга только тихо рассмеялась на ее слова.
- Ты не менее прекрасна, Саназ. Этот глубокий синий цвет тебе безумно идет.
Но когда скрипнула дверь, все девушки как один повернулись, вскакивая на ноги.  В их комнату зашла высокая женщина, они ее часто видела на уроках. Она окинула девушек взглядом и довольно хмыкнула.
- Саназ, Басар, Зури и Несрин, идите со мной.  – Саназ сдержалась, но уже перестала бороться с собой, в попытках спросить зачем, как это было раньше. Она привыкла, что если зовут, то надо идти. Девочки подошло к женщине, та внимательно осмотрела  и удовлетворенно кивнула. – Вас хочет видеть валиде-султан. Надеюсь, вы поведете себя достойно в ее обществе и не опозорите своих учителей.  – В животе что-то скрутило, и даже сама Басар тихо выдохнула, давая понять, что вечер будет непрост. В какой-то момент девушка вспомнила тот вечер, когда она оказалась здесь, когда впервые встретила мать султана, как она расспрашивала ее о ее семье, как говорила, успокаивала. Она была похожа на мать, но холодная как глыба. Она восхищалась этой женщиной, но очень не хотела бы оставаться с ней наедине. Она была счастлива, что ее вызвали не одну.
Они долго шли по широкому коридору, пока не дошли до огромных дверей. Саназ знала, что это вход в покои валиде, и почему-то именно сейчас ее ноги перестали ее слушаться. После короткого оповещения перед ними открыли двери. Басар двинулась первая, а Саназ осталась позади, заходя самая последняя. Она всегда была нерешительная, она всегда пускала вперед подруги, боясь сделать что-то не так. Басар была для нее как подсказкой, помощницей.
Саназ даже не увидела, что делали предыдущие девушки, она медленно вошла в покои, вперед ней стояла самая красивая женщина этого места. Она сделала еще несколько шагов, и согнулась пополам, низко кланяясь, а потом, опускаясь на колени, потянулась к подолу ее платья, касаясь губами расписной и дорогой ткани. В какой-то момент внутри все дрогнуло, но Саназ подавила это чувство, на мгновение замирая так, а потом встала на ноги, но головы так и не подняла, чувствуя на себя нетерпеливый и внимательный взгляд. Почему-то внутри нее росло волнение, потому что чувство, что она ждала именно ее, не покидало девушку. Почему меня?

+1

37

[NIC]Валиде-султан[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/jIDPa.jpg[/AVA]Той, что нынче звалась Хафсой-султан, повелительнице гарема и матери султана Сулеймана-хана, было всего пятнадцать, когда маленький корабль, принадлежавший её отцу, татарскому хану Менгли-Гирею, распустил паруса, унося юную Айше от родных мест в далекую неизвестность. Где-то на середине пути нареченную невесту шехзаде Селима встретил османский флот, состоящий из пятнадцати боевых кораблей и посланный падишахом, чтобы сопроводить татар до Трапезунта, где жил и правил шехзаде.
А через двадцать шесть лет, которые продлился её брак с Селимом, Айше въехала в столицу Османской империи, блистательный и великолепный Стамбул, вдовой прежнего султана и счастливой, гордой матерью нового падишаха Сулеймана-хана Хазретлери. После всего что вынесла и вытерпела, после долгих лет, наполненных отчаянием, молитвами и страхом – выжила, победила! Выстояла в кровопролитной изнурительной войне, сохранив трон для единственного сына. Спасла Сулеймана – от ненависти подозрительного отца, смирив юношескую пылкость, укротила нетерпение горячего сердца. Хитрила, изворачивалась, льстила и лгала, щедрой рукой рассыпала вокруг себя золото, не скупилась и на богатые посулы – и по этой золотой дороге возвращался теперь её молодой, красивый и сильный сын в окружении ликующих янычар под приветственные крики народа в Стамбул – сердце великой империи.
В тот же самый день получила новый титул и новое имя – Хафса, так звалась одна из жен пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует! Помня о том, что Рай лежит у ног матери, Сулейман даровал ей титул валиде, назначив главной женщиной гарема. Сбылось желание, что таилось глубоко в сердце, мечта, которую она не поверяла никому, даже ближайшей подруге Дайе, ставшей смотрительницей гарема, правой рукой своей госпожи. Прежде никто из султанских матерей не удостаивался столь высокой чести, но Сулейман, её храбрый, преданный сын, любил и почитал свою мать превыше всех прочих женщин.
Женщины сераля подчиняются валиде, её приказания не оспариваются и не отменяются, а тотчас выполняются. Она выбирает девушек, которые предстанут перед повелителем и отправятся по Золотой тропе в султанскую опочивальню. В этой ей помогает хранитель султанских покоев, неподкупный и верный Серхат-паша. Он служит валиде так же честно, как до него служил Паргалы Ибрагим. Хитрый грек достиг невиданных высот, получил должность визиря – сын рыбака, бесправный и жалкий раб, мальчик на побегушках у юного шехзаде Сулеймана. Его макбул, наперсник, шпион и соглядатай, муж его любимой сестры Хатидже.
Валиде-султан прислушивается к советам молодого паши, отличает его за ум, неподкупность и преданность династии. Серхата не соблазнить ни золотом, ни обещаниями земных благ, ни женскими прелестями. Порой, глядя в его по-мужски красивое, бесстрастное лицо, Хафса-султан сомневается, человек ли стоит перед ней или джинн, которого они с Ибрагимом по незнанию выпустили в этот мир? Вполне ли ему чужды обыкновенные человеческие слабости, нет ли у него тайных желаний, какие бывают у всякого, кто проводит жизнь вблизи сильных мира сего? Какие мечты зажигают огонь в этих холодных глазах, что за мысли будоражат кровь и веселят сердце? Сколько ни пыталась она угадать, отыскать щербинку в броне, в которую заковал себя хранитель покоев, все её старания пропадали втуне. Поглядеть на пашу – он ничего другого и не желает, только верой и правдой, до последнего вздоха служить династии Али Осман, оберегать её честь и поддерживать славу. Лишь тем и дышит, и живет.
Не сердцем даже, а женским своим нутром угадывала валиде бушующие в нем гибельные страсти. Тем и опасен Серхат для нее, всемогущей султанской матери. Кормит тигра с руки, но помнит – каждое мгновение помнит, не смеет забыть, - перед ней дикий зверь, настоящий убийца, а не ручной игривый котенок. Пока что слушается её паша, почтительно склоняет крепкий стан, целует руку, внимает речам – спокоен, услужлив, исполнителен, молчалив. Действует решительно и без жалости, умеет, как змея, ужалить исподтишка или, наоборот, устроить шум в гареме, разогнать застоявшуюся водицу. Трезв и рассудителен, и как тигр, может подолгу выслеживать и дожидаться подходящего момента, чтобы напасть и разорвать добычу.
Валиде не скупится ни на золото, ни на похвалы. Доброе слово и кошке приятно, даже такой, что, не сомневаясь, откусит тебе руку по локоть.
Прошел целый месяц с тех пор, как Серхат, исполняя повеление валиде, купил и привез во дворец новых рабынь, предназначенных стать оружием в борьбе с хасеки Хюррем. С того дня, как они побывала у хранителя султанских покоев, Саназ и Басар только однажды покидали тесные комнатушки сераля, в которых жили и спали гедиклис. Наутро старший евнух явился за Саназ во время урока и увел девушку в верхние комнаты, где её ждала валиде. Как и было приказано, он раздобыл для испанки флейту, и теперь Саназ предстояло показать матери султана своё искусство. Валиде слушала внимательно, выпрямившись на полукруглом диване с высокой спинкой, время от времени протягивала руку к блюду с засахаренными фруктами и на девушку, казалось, совсем не глядела. Наконец махнула рукой, давая понять, что Саназ может идти, и на прощание сказала несколько слов сопровождавшему её Сюмбюлю. По-турецки, разумеется, так что будущая наложница ничего не смогла понять и ответить на настойчивые расспросы Басар. После этого случая дни в гареме для обеих девушки потекли однообразно:  постоянные занятия с калфами, изучение турецкого языка и бесконечное заучивание наизусть стихов и отрывков из Корана, посильное рукоделие. Басар, как турчанке, учеба давалась легко, и она, как могла, помогала товарке, поддерживая в ней хорошее расположение духа. Калфы поблажек не давали, спрашивали со всех строго, за леность и нерадивость наказывали ударами по пяткам, особо отличившихся хлестали плетьми. Однажды девушек разбудили задолго до восхода солнца, выстроили в ряд и заставили смотреть, как наказывают провинившуюся гедиклис. Её раздели до пояса и привязали за руки к деревянной балке под низким потолком, а потом один из евнухов, кажется, Мехмед-ага, высек плачущую рабыню, жестоко исполосовав спину.
Хранитель покоев в гарем не заглядывал, но изредка до девушек доходили слухи о том,  что как раз сейчас паша выбирает гедиклис, которые будут танцевать перед султаном на празднике. Кто-то из евнухов разболтал, и это известие скоро облетело гарем, переполошив его обитательниц. Сколько разговоров было, сколько перешептываний ночью под одеялом, ведь каждая мечтала  оказаться в числе счастливиц, которые предстанут перед великим султаном. Но как понравиться паше, внушить ему мысль, что именно она достойна высокой чести? Хранитель покоев неподкупен, его не разжалобишь ни горькими слезами, ни страстными речами. Вот бы наверное знать, что в конце праздника султан кинет тебе свой платок… Пройти по Золотой тропе, возлечь на султанское ложе, зачать и выносить сына, подарить династии еще одного шехзаде! Самой превратиться в султаншу… От этих мыслей у говорившей перехватывало горло и слова застывали на губах. Дерзкие мысли, опасные мечты. Кто-то скажет: несбыточные, но разве не жила среди них роксоланка Хюррем, такая же рабыня, а ныне – всесильная султанша? Её путь стал примером для многих, и каждая стремилась пройти по её стопам, остаться возле султана. Сколько их таких – красивых телом и волосами, пышногрудых, полных силы, страсти, любовного томления? Разве откажется султан положить голову на эту мягкую грудь, возлечь между этих нежных бедер, проникнуть в это гостеприимное лоно, чтобы оставить в нем свое семя, семя османа?
Как же уговорить, умолить всемогущего Серхата-пашу, что посулить и отдать?
Подобные разговоры велись везде, даже в комнатах для занятий. И устав призывать разгорячившихся девушек к порядку, калфы усадили всех за вышивание. Басар и Саназ сидели рядом и поэтому могли тихонько переговариваться, не боясь вызвать гнев наблюдавшей за ними калфы. Но Басар, казалось, не захватило всеобщее оживление, она будто знала что-то, неизвестное остальным гедиклис, и это знание помогало ей сохранять спокойствие и даровало необъяснимую уверенность.  Она не делилась своими мыслями с Саназ, но спокойствие турчанки незаметно передалось и её подруге. Саназ тоже притихла и полностью отдалась своему занятию. Вышивала она неплохо, старательно клала ровные стежки и при этом по-детски смешно высовывала кончик языка между розовых губ, чем вызывала улыбку у взрослой Басар.
А вечером случилось то, что заставило примолкнуть весь гарем: в ода неожиданно вошла Нигяр-калфа и, оглядев притихших разом воспитанниц, вызвала четверых, сказав им следовать за собой. На темном лице Басар заиграла довольная улыбка, словно наконец-то начало сбываться нечто, давно обещанное.
До покоев валиде девушки шли молча, а если кто-то пытался обратиться к Нигяр-калфе с робким вопросом, та немедленно шикала и требовала  вести себя тихо. Остановившись перед резными двустворчатыми дверями, Нигяр еще раз оглядела испуганных девушек, хмыкнула, и обратилась к охранникам с просьбой доложить о ней валиде-султан. Получив дозволение войти, она перешагнула порог и, низко присев перед матерью падишаха, по очереди представила ей четырех девушек.
Валиде несколько минут смотрела на вошедших, а затем, не говоря ни слова, качнула головой, разрешая девушкам подойти ближе. На ней было темное бархатное платье, низко срезанное на груди, темные с проседью волосы высоко забраны и уложены, голову венчает небольшая зубчатая корона, усыпанная рубинами. Одна за другой рабыни приближались к валиде-султан, склонялись перед ней чуть ли не до земли, садились на колени и проползали немного вперед, чтобы коснуться губами подола её платья. А после этого таким же образом возвращались обратно, поднимались на ноги и только тогда окончательно распрямлялись.
- Очень хорошо, Нигяр, - проговорила валиде, кладя руку на изголовье дивана. – Я вижу, что вы не знаете, почему находитесь здесь.
Девушки молчали, и тогда Нигяр выступила вперед.
- Я не стала ничего им говорить, госпожа.
- И правильно сделала, - кивнула та и снова обратилась к будущим наложницам.
- Я позвала вас, чтобы вы показали, чему научились за это время. Сегодня я устраиваю небольшой праздник, а вы станете петь и танцевать для моих гостей. Не бойтесь и сделайте всё, чтобы не осрамить своих наставников.
У них на глазах слуги накрывали низкие столы, расставляли кушанья и кувшины с подсахаренной водой и шербетом. Постепенно помещение наполнилось людьми: первой явилась султанская сестра Хатидже со своими служанками, пришла госпожа Махидевран, а следом за ней и Гюльфем – бывшая наложница падишаха, утратившая любовь повелителя, но сохранившая его дружбу и ставшая помощницей валиде. Последней прибыла хасеки Хюррем, и с её появлением обстановка резко перестала быть семейной и радостной. Обе жены султана уселись друг напротив друга, делая вид, что увлечены угощением и разговорами. Время от времени валиде обращалась к одной из них, но человеку наблюдательному скоро стало бы ясно, что рыжеволосая невестка не пользуется расположением султанской матери. Это обстоятельство хоть немного, но утешало отвергнутую жену, однако ничуть не задевало счастливицу Хюррем, которая в этот вечер выглядела ослепительно. Свои роскошные волосы хасеки украсила диадемой с тремя изумрудами, оправленными в золото, на высокой и пышной груди покоилось, сверкая бесчисленными гранями, такое же ожерелье. Тонкие пальцы гнулись под тяжестью драгоценных перстней, среди которых был один, чей вид больно резал сердце Махидевран – изысканное кольцо, начатое еще в Манисе и затем подаренное Сулейманом Хюррем. Знак их любви, с которым славянская ведьма не расставалась и уверяла всех, что её положат в гроб вместе с этим кольцом.
Хюррем улыбалась, но в глазах её затаилась тоска. Печаль и беспокойство изгрызли Хюррем, и к ним примешивался страх, который рос с каждым днем, проведенным вдали от султана. Сулейман больше не звал её к себе, не брал он и новых наложниц, чем немало озадачил гарем и поселил надежду в душе своей матери. Валиде поняла, что настал её час. Следовало воспользоваться  ссорой между повелителем и Хюррем, и чтобы убедиться, что приготовления идут надлежащим образом, она устроила этот праздник, велев привести Басар и Саназ.
Когда зазвучала кеманча, валиде улыбнулась и наклонила голову, прислушиваясь. Нестройные голоса собравшихся в покоях женщин немедленно стихи, и взоры присутствующих обратились на четырех девушек, вбежавших в комнату и выстроившихся на ковре. С минуту танцовщицы стояли, не шевелясь, а потом закружились, взмахивая оголившимися руками в широких рукавах платья, словно диковинные птицы. Они кружились, оседали медленно и плавно на узорчатый ковер и снова взмывали вверх, будто стремились вырваться из каменной клетки на волю и улететь…
Восхищенная танцем, валиде все же краем глаза продолжала наблюдать за Хюррем. Хасеки казалась зачарованной отточенными движениями и грустными, тоскующими звуками кеманчи, в её глазах, мерцавших едва ли не ярче, чем изумруды у нее в волосах,  блестели слёзы. Тоска, сжимавшая ей грудь, многократно усилилась при взгляде на этих молоденьких девушек, каждая из которых лелеяла собственные наивные мечты возвыситься в этом мире, где всё зависит от воли одного человека.
Махидевран, сидящая по другую руку от валиде, выглядела столь же подавленной и отстраненной. Вокруг глаз темнели глубокие тени, словно Махидевран не спала несколько ночей подряд. Она заметно исхудала, черты лица стали острее, кожа на нем натянулась, губы выцвели. Сегодня мать наследника выглядела почти некрасивой, измученной и больной. Сравнивая её и Хюррем, всякий бы сделал выбор в пользу последней, пышущей здоровьем и жизненной силой.
- Прекрасно, девушки… - произнесла валиде, жестом разрешая танцовщицам присоединиться к остальным и занять место у дальнего конца стола. Девушки сбились стайкой и глядели во все глаза, но открыть рот и влиться в общую беседу боялись. Впрочем, на них скоро перестали обращать внимание. Разве что хасеки Хюррем задержала пристальный взор на Басар, и та ответила фаворитке таким же прямым и твердым взглядом. Это удивило Хюррем, и что-то неприятно кольнуло слева, возле сердца. Она привыкла, что девушки в гареме смотрят на нее с опаской и почтением, но этот взгляд напомнил ей, что существует на свете воля, такая же сильная и непреклонная, как у нее, и столкнувшись с ней, она найдет противника не слабее. В душе хасеки зашевелился страх. Еще слабый, он липкими нитями расползался по животу и поднимался вверх, сдавливая горло. Неужели она видит сейчас свою соперницу, которую приготовила для неё валиде? Басар глядела так, будто могла читать мысли хасеки по её лицу. Смотрела – и улыбалась. Улыбка трепетала в уголках темногубого рта, продолговатых, чуть раскосых глаз и на дне темных бархатных зрачков. Удлиненные озера наслаждения, услышала Хюррем как наяву голос валиде-султан и вздрогнула, оглядываясь, но султанская мать все так же восседала на своем возвышении, поодаль от остальных, улыбалась и угощалась пахлавой и орехами, а рядом с ней расположились Дайе и Нигяр.
Перехватив встревоженный взгляд молодой султанши, Нигяр виновато отвела взгляд, и хасеки поклялась сегодня же расспросить обо всём предательницу калфу, выпытать у той, какие козни готовит против нее Хафса-султан. Но с валиде Хюррем не совладать, начать стоит с тех, кто рангом пониже. Припугнуть бы хоть чем-то Серхата-пашу, переманить на свою сторону хранителя султанских покоев. Но тот неприступен, как скала, не водится за ним видимых прегрешений, неизвестно о них Хюррем. Доносчики только руками разводят: скрытен паша, хуже степной лисы, не подступишься, не подкопаешься. Надежно прячет концы в воду, умело заметает следы. Свободно ходит по дворцу, вхож в любые комнаты и помещения гарема, нет для него закрытых дверей, а в его собственные покои проникнуть нет способа.
Но Хюррем не отчаивается, не опускает руки, ибо сказано: ищите и обрящете. Слишком предан паша матери наследника, слишком часто бывает он в покоях Махидевран. Глазами любящей женщины глядит ему вслед оставленная мужем султанша. Об этом доносят Хюррем, и скоро, очень скоро хасеки вырвет поводок из рук валиде, заставит тигра лечь возле её ног и лизать руку.
А пока Хюррем улыбается, скользит равнодушным взглядом по лицу Басар, оглядывает свысока её подруг – и отворачивается, притворяясь, будто слушает, о чем говорят рядом Гюльнихаль и Шаннез.

http://s1.uploads.ru/94Wa0.gif

Отредактировано Jared Gale (2016-04-15 15:46:20)

+1

38

[NIC]Саназ[/NIC]
[AVA]http://i71.fastpic.ru/big/2015/1008/fd/7afcf45de2e040d45ac3a7def1947cfd.jpg[/AVA]

– Я вижу, что вы не знаете, почему находитесь здесь.
Саназ даже чуть вздрогнула от сильного и глубокого голоса этой женщины, которая одним своим видом давала понять, чего она стоит и что никому не позволит ей тыкать и указывать, что ей делать. Она была здесь властительницей, хозяйкой. Она могла одним жестом уничтожить любую из них, и так же щедро наградить. Девушка не поднимала головы, думая про себя, что постепенно она перестала чувствовать разницы между этим миром и тем, в котором она жила. А ведь по сути, все было так же, кроме этого ужасного правила гаремной жизни. Кроме того, что жена обязана делить свое место с кем-то еще с любимым мужчиной…Это больно резало сердце молодой девушки, заставляло печалиться и страдать. Но во всем остальном. Разве родители не учили ее приклонять голову перед теми, кто выше их по рангу? Не говорили ли, что следует придержать язык в присутствии некоторых господ?…Весь мир строился на том, что тот, кто выше, смотрит вниз, а тот, кто ниже, опускает голову еще ниже. Другое дело, что она жила в богатой семье, с рангом и своими землями. А сейчас она стала никем, вещью. Но почему-то это уже не так сильно било по гордости девушки. Рядом с самоуверенной Басар, которая вела себя так, словно она хозяйка всего гарема, и сама Саназ научилась вести себя иначе. Она чувствовала, что, быть может, все не так и плохо, как она могла подумать. Однажды она подслушала разговор двух служанок. Они говорили по-турецки, но Саназ уже достаточно выучила язык что бы понимать. Они говорили о том, что она и Басар, словно близнецы. Словно они друг без друга не могут. Что Саназ тень Басар. Что если бы не эта турчанка, то вторая ничего бы не смогла. Саназ и сама это понимала. В ней не было ничего такого, что могло привлечь внимание. Она не вскидывала гордо голову, показывая силу воли, показывая свой характер, несмотря на то, что она стала рабыней. Она не распускала напоказ волосы, демонстрируя свою роскошную гриву. Она не смотрела на всех свысока, давая понять, кто основной претендент на сердце султана. Их было много, но, тем не менее, все понимали, что против Басар идти не стоит. Кто-то поговаривал за спиной, что она похожа на Госпожу Хюррем, только еще сильнее, терпеливее и умнее.
Саназ слышала историю этой девушки, которая, как и она сама попала в плен, потом в рабство, а затем и в покои султана. Что именно она выцарапала себе уважение и любовь Сулеймана, что именно она отгородила его от законной жены, полностью завладев его вниманием. Что именно она сейчас держала в страхе весь гарем. А поговаривали, что она меряется силами с самой валиде, что ни смел делать никто. Женщины борются между собой, пытаясь завладеть внимание султана, жены не щадят наложниц, наложницы стремятся сместить жен. Но вот что бы кто-то смел пойти против матери Сулеймана, история такого не слыхала, пока во дворец не попала Хюррем.
Как ни странно, ее Саназ еще не видела.  И почему-то совсем не хотела. Если то, что говорят вокруг правда, то ей стоит держаться подальше от нее. Хотя, в тени Басар ее мало кто заметит.
- Я позвала вас, чтобы вы показали, чему научились за это время. Сегодня я устраиваю небольшой праздник, а вы станете петь и танцевать для моих гостей. Не бойтесь и сделайте всё, чтобы не осрамить своих наставников.
Саназ вернулась в реальность, услышав последние слова валиде. Все внутри сжалось и хотелось убежать куда подальше. Это было ее первое публичное выступление, и она вся покрылась испариной от страха. Впервые она попала в покои валиде, когда та вызвала ее, что бы она сыграла на флейте. Она слушала молча, чуть наклонив голову, и не отрываясь, смотрела ей в лицо.  Саназ выдержала ее взгляд и не дрогнула, хотя кто знал, чего ей этого стоило. Она ушла, так и не услышав ничего от матери султана, лишь непонятные слова на турецком. Это заставляло еще больше волноваться. Почему-то хотелось ей понравиться. Чувство самосохранения заставляет плевать на все и цепляться за того, кто сильнее? У кого есть власть? Странно, но девочку никто этому не учил. Она сзади схватилась за руку Басар.
- Я боюсь. – Пискнула она как маленький комар, но девушка ее лишь одернула, посмотрев так, что хотелось провалиться сквозь землю. Когда-то Басар сказала ей только одно: «как только ты начнешь бояться, как только ты потеряешь уверенность в себе и в том что ты делаешь, ты превратишься в обычную рабыню. Они любят послушание, они любят уважение и признание их власти, но они не переносят слабовольных и сломанных рабынь, которых только и отсылают на кухню выносить помои да драить полы. Ты этого желаешь для себя?». Но вот как понять чего она хотела и желала? Чего по-настоящему?
Саназ смотрела внимательно, как слуги накрывают столы, как появляются фрукты и сладости. Все так приятно пахло, что девушка невольно сглотнула. Их хорошо кормили. И она пристрастилась к сладкому…Здесь оно было каким-то другим. Таким же дорогим, как и все остальное. Но девочкам не дали посмотреть на то, как дальше накрываются столы. Их повели в небольшое помещение, где всем раздали небольшие платки, с которыми предстояла танцевать. Значит танцы? Саназ чуть дрожала, но была уже более уверена в том, что валиде понравится. Танцевала она хорошо, так как усиленно занималась с Басар помимо занятий. Она говорила, что танец – это первое что она должна уметь, что бы привлечь мужчину. А Саназ делала это, потому что ей нравилось двигаться, ей нравилась музыка, которая проникала в сознание, оставляя там неизгладимый след. Как бы она не пыталась забыть. Пока их держали в небольшой комнатке, отгороженной толстой ширмой, Саназ любопытно выглядывала из-за нее, что бы посмотреть какие гости будут приходить. Она почти никого не узнавала, пока в покои не пришла Махидевран, первая жена султана. Она как-то странно выглядела. Она уже не так ровно держала спину, словно ей нездоровилось, и смотрела куда-то в сторону, не имея возможности собрать мысли.  Так же пришла еще какая-то девушка, усаживаясь рядом. Пришла и сестра Султана, заставляя внимательнее вглядеться в ее черты лица. Красивая девушка, со своими слугами, она умеет держать себя гордо и достойно. Когда появилась девушка  рыжими, как огонь волосами, к Саназ присоединилась и Басар, тихо нашептывая ей на ухо.
- А вот и сама Хюррем-Султан. Та, кого все так боятся и почитают.  – Говорила она тихо, чтобы их никто не услышал и не шикнул в очередной раз.  – Именно она сейчас подле нашего правителя. – Басар хмыкнула так, что у Саназ по спине побежал холодок. – Правда, ненадолго.  – Она отошла от шторы, и потянула за собой Саназ. Последним что девушка увидела, прежде чем опустился угол шторы, это огненные волосы. Она красива. Очень красива. Чем же я могу ее затмить? А теперь послушай меня. Танцуй для себя, слышишь, Саназ? – Она чуть тряхнула девушку за плечи. – Танцуй для себя, не пытайся выпятиться и показать какая ты умничка. Просто танцуй в свое удовольствие. Когда ты окунаешься в это, от тебя невозможно оторвать взгляда. Поверь мне. И…Перестань так трястись, у тебя все получится. – Басар только успела нежно и успокаивающе коснуться пальцев Саназ, как их подтолкнули к выходу. Настал их час. Саназ втянула носом воздух и бросила взгляд на Басар, которая как всегда вышла первая. Эта девушка излучала столько уверенности, столько страсти и горячего тепла, что невольно страх проходил, уступая место лишь желанию танцевать.
Музыканты играли такую музыку, что все улетучивалось из головы. И хотелось не только танцевать, но и петь. Саназ частенько мурлыкала что-то в такт музыке. Она достаточно не знала слов, что бы петь, но всегда был слышен ее тихий голос, который улавливал ритмы инструментов. У нее был отменный слух, и двигалась она невероятно красиво, хоть всегда и не верила этому, когда Басар говорила ей. И сейчас, она, выходя из комнатки, дала себе возможность немного расслабиться, отключиться от того, что на нее смотрят. Да еще кто. Все те, кто был здесь, так или иначе, касались ее судьбы. Они были виновны в том, что она оказалась здесь, но и так же могли ее спасти, дать возможность жить здесь, существовать, или уничтожить одним движением. Саназ танцевала, извивалась, выгибалась и двигала бедрами, четко попадая в плавную мелодию, которая периодически переливалась в более ритмичную, заставляя девушек двигаться быстрее. Саназ не лезла вперед, она была среди девушек, давая возможность Басар покрасоваться. Показать свою красоту тем, кто там собрался, показать, как может быть гибко  ее тело. Как могут быть плавны и изысканы ее движения. Показать, как переливаются черные волосы. Саназ танцевала для себя, она наслаждалась каждым шагом, каждым движением, чуть ли не закрыв глаза, отключаясь от всего мира.
Когда музыка закончилась, Саназ вытянулась в струнку. Но после одобрения валиде, они все вместе уселись за дальний конец стола. Но девушка все равно ни к чему не притронулась. Она внимательно рассматривала тех, кто был здесь. Хотела увидеть, и посмотреть поближе. Эта необычная и совсем другая красота. Она завораживала и заставляла смотреть. Она чем-то была похожа на них, чем-то отдаленно. Темными  и длинными волосами, густыми и роскошными. Только вот у большинства были глаза темные, такие же черные. А у нее золотые. Это выделяло ее и заставляло думать, что она особенная. Хотя сама, конечно так она не считала и не думала. Она сидела рядом с Басар, но чуть позади, поэтому она могла спокойно смотреть на всех. Она скользнула взглядом по валиде, которая разговаривала с кем-то. Она всегда держала спину ровно, словно в позвоночнике был железный стержень. Этой женщине уже…сколько лет? А она по-прежнему красива. Неужели она вынесла все, что творилось в этом обществе. Ведь она, так же как и все здесь была никем. Ее так же подарили на милость султану. А она добилась, она смогла отвоевать своего сына, смогла вырвать эту власть. Но что она отдала за это? Почему-то не было в глазах валиде радости и счастья. Потухшие глаза были у матери султана. Страшная усталость виднелась в них, от этого становилась печально. Саназ перевела взгляд на первую жену султана. На ту вообще смотреть было страшно. Бледное лицо с серыми кругами под глазами, впадины скул. Она была словно приведение, которые и не жило уже больше. Она была невероятно красива. Ее черты лица завораживали Саназ при первой встречи. Ее глаза невероятной красоты заставляли смотреть именно на нее. Губы, которые произносили слова, могли привлечь любого. Но сейчас…Сейчас была тень той женщины, что она видела. Ее мысли были завлечены только одним – и это одно было явно не в этой комнате. Когда в очередной раз, Саназ отвела взгляд, то дрогнула, но потом выдохнула, понимая, что взгляд Хюррем обращен не на нее. Она во все глаза смотрела, как две женщины смотрят друг на друга. Хюррем и Басар. Та, что завоевала сердце султана, и та, что только недавно прибыла сюда. Она ничем не уступала рыжеволосой девушке. Она так же гордо смотрела ей прямо в лицо, хотя полагалось бы опускать глаза. По крайней мере, все так делали. А вот она нет. Она гордо и высокомерно смотрела на ту, что сидела напротив. И, кажется, и сама Саназ выпрямила спину, чувствуя вызов подруги. Значит,  с ней им придется бороться. Значит в ней Басар увидела настоящую опасность…Несомненно Хюррем не пустит никого к своему мужчине. Не даст возможность кому-то завладеть его вниманием и сердцем. Какая-то волна опасности пробежала по коже, заставляя волоски подняться дыбом. И Саназ отвела взгляд, больше не смотря в сторону тех, кто собрался. Она смотрела на свои тонкие пальчики, которыми она перебирала подол платья.  Резко захотелось спрятаться, забраться под теплое покрывало и уснуть. Какая-то усталость на валилась на нее, и она тихонько выдохнула. 
«При дворе, девочка моя так много змей. Тебе нужно быть сильной, что бы там выжить. Что бы занять свое место при дворе, тебе столько придется пережить, и отвоевать, что ты еще вспомнишь меня. Как бы не была жестока твоя матушка, она тебя всегда любила, и будет любить. А вот змеи, которые ждут тебя там, сделают все, что бы тебя больше не было среди них». Слова, которые ей говорила Лола,  четко отозвались в ушах. Нет, это не разные миры. Все так же. Все одинаково, как не называй, как не показывай…Человечество живет по одним правилам, просто кто-то живет открыто, а кто-то пытается спрятать эту гниль под предлогом элитного общества.
- Ты чего голову опустила? Выпрями спину и держись ровно. – Шикнула Басар, и Саназ тут же выпрямилась. – Если они не смотрят на нас, это не значит, что они не видят.  Выдохни. – Сказала Басар уже более мягким тоном, и улыбнулась, накрывая ладонь девушки своей. Они сидели поодаль и могли тихонько разговаривать.  – Жена нашего повелителя сегодня, словно не живая, ты видишь? Она измучена чем-то. Наверное, этой борьбой… - На мгновение Саназ показалось, что Басар ее жалеет, но потом она снова заговорила железным тоном. – И почему все так боятся эту Хюррем. Ничего страшного в ней нет.
- Басар, ты не лучше меня знаешь, какие тут правила, как хитры могут быть люди. Будь осторожнее. Я не хочу тебя терять. – Тихо шепнула Саназ. Но девушка лишь фыркнула.
- Еще посмотрим, кто кого.

+1

39

[NIC]Серхат-паша[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/67JZk.jpg[/AVA]Нынче днем Серхат-паша покинул дворец не по приказу султана или валиде, а для решения одного семейного дела.
Хранитель султанских покоев находился в том возрасте, когда следует всерьез задуматься о женитьбе. Благородное происхождение, богатства, накопленные его предками за многие годы верной службы властителям Османской империи, и должность, полученная Серхатом от султана, делали его желанным зятем для любого отца. 
Серхат знал, что одним из заветных желаний его отца было устроить свадьбу единственного сына с девушкой из хорошей семьи и дать имя первому внуку. Ахмед Саад-паша был уже немолод и изнурен длительной болезнью, изрядно подточившей его силы. Узнав о его недуге, падишах послал к нему своего лекаря, и тот, тщательно осмотрев больного, прописал ему покой и щадящую диету. Выслушав врача, паша пришел в неописуемый гнев, заявив, что он настоящий осман и не станет питаться куриным бульоном, словно дряхлая старушонка. Но вскоре сильнейший приступ вновь уложил пашу в постель, и лишь тогда он согласился следовать советам лекаря.
Ахмед Саад-паша  пристально наблюдал за тем, как его единственный сын, чья мать давно покинула этот мир, делает карьеру при османском дворе. Сам он много лет назад оставил Стамбул, почуяв, что ветер удачи переменился: прежний султан Селим Грозный не зря получил свое прозвище от людей. Великий падишах был скор на расправу, и никто, даже ближайшие друзья и соратники, не могли избежать султанского гнева. Стремясь спасти свою жизнь и богатства, паша добровольно отказался от всех должностей и просил грозного падишаха отпустить его с семьей в Кютахью. Там он и жил, дожидаясь конца правления Селима, в тиши и забвении, пока на трон не вступил шехзаде Сулейман. Но и тогда старый лис не спешил покидать уютную нору: вынюхивал, присматривался к молодому султану, и не торопился отсылать сына обратно в Стамбул. А когда убедился, что вновь повеяло благодатным ветерком больших возможностей и успеха, написал письмо тогдашнему великому визирю Пири Мехмеду-паше, прося его подыскать для Серхата хорошую должность. К чести великого визиря, тот откликнулся сразу и в память о годах тесной дружбы обещался принять юношу к себе в качестве секретаря. Паша был растроган, облобызал сына и, снабдив его необходимым количеством золота и дав четырех слуг, велел отправляться в столицу.
Теперь же, регулярно получая известия от Серхата, он испытывал законное удовлетворение человека, который знает, что оставляет этот мир, достигнув возможных почестей и благополучия, окруженный любящими родственниками и преданными слугами. Единственное, что огорчало почтенного старца – отсутствие внуков. Обе дочери паши умерли в юном возрасте, не успев выйти замуж, а сын не спешил вступать в брак и, по слухам, даже не имел гарема. Это обстоятельство сильно угнетало и беспокоило его отца и, в конце концов, Серхат получил грозное письмо, начертанное нетвердой рукой больного родителя, с приказом как можно скорее жениться.
Серхат-паша был почтительный и покорный сын. В письме он нашел записку тетушки, родной сестры его отца, в которой она старалась смягчить суровые слова главы семейства и просила племянника проявить снисхождение к просьбе умирающего.
Прочитав оба письма, молодой человек долгое время сидел, уронив на колени руки и глядя перед собой, не замечая, как вечерние тени заполняют комнату, а из открытого окна потянуло прохладой с залива. Он старался думать об отце, но мысли путались, сбивались, и вместе с воспоминаниями детства в мозгу всплывали картины из недавнего прошлого: последняя ночь с Махидевран, поездка на невольничий рынок по приказанию валиде, девочка с золотыми глазами, похожая на пери, смеющиеся глаза хасеки Хюррем и лицо Сулеймана, обещавшего отрубить ему голову.
Снаружи донеслись крики, вырвавшие пашу из состояния странного полузабытья, в котором он пребывал последний час. Подняв голову, Серхат провел рукой по лицу и поднес смятые листки к глазам, всматриваясь в неровные строчки. Отец писал с трудом, буквы расползались, повсюду на бумаге виднелись кляксы. Тетя Айбиге, наоборот, плотно нанизывала буквы, цепляла их, как бисер на нитку – в детстве Серхат любил смотреть, как она рукодельничает, устроившись со своими служанками в саду. Он садился рядом, укладывал голову ей на колени и следил, как мелькают тонкие белые пальцы, унизанные кольцами, вспыхивают на камнях разноцветные искры, пока не начинало слепить глаза. Тогда он крепко зажмуривался, а где-то наверху смеялась его молодая красавица-тетушка, склонялась над ним, гладила по густым курчавым волосам и прижимала к своему пахнущему жасмином платью.
Госпожа Айбиге вышла замуж, когда ей только исполнилось пятнадцать. А через пять лет муж её умер, и бездетная Айбиге вернулась к отцу. После женитьбы старшего брата она уехала с ним в Стамбул, жила на женской половине и помогала невестке вести хозяйство.
После смерти матери Серхата о нём заботилась тётка, и её записка, нацарапанная второпях и наверняка втайне от Ахмеда Саада-паши, повергла мужчину в смятение. Пожалуй, впервые он так ясно увидел, что отец его находится на пороге смерти и потому требует выполнить сыновний долг, тяготивший Серхата. Он не представлял, как мог бы исполнить приказание отца: страсть к Махидевран и запретная связь с султаншей связывала ему руки. Но желание отца было для него священно.
После той ночи Махидевран словно забыла о существовании хранителя султанских покоев. Если прежде она настойчиво искала встречи с ним, то теперь султанша редко покидала свои покои и стремилась окружить себя служанками. Она посещала валиде и  присутствовала на занятиях шехзаде Мустафы, но больше не звала к себе Серхата, не посылала за ним Самиру и не выезжала за пределы дворца.
Поначалу такая перемена встревожила Серхата, но затем он решил, что султанша наконец приняла решение и таким образом давала ему понять, что всякие отношения между ними окончены. Это и оскорбляло и радовало молодого пашу. Его мужское самолюбие, конечно, страдало, но разумом он понимал, что разрыв неизбежен.
Спустя месяц он получил от отца письмо, и теперь размышлял, как ему следует поступить. Обуздав волнение и минутный гнев, вызванный требованиями отца, Серхат припомнил подробности недавней беседы с Абдуллой-эфенди, прославленным на весь город ювелиром. Тот не раз зазывал его в гости, упомянув между делом, что является отцом четырех незамужних дочерей и был бы рад выдать одну из них за хранителя султанских покоев. Серхат не принял его слова близко к сердцу, поскольку многоуважаемый эфенди был далеко не единственным, кто желал бы видеть пашу своим зятем. Однако сейчас молодой человек отнесся к его речам с большим вниманием и постарался вспомнить всё, что знал или слышал о дочерях ювелира. Говорили, что женщины в его семье отличаются редкостным благонравием и преданностью Аллаху. С разрешения отца они подают нищим милостыню, не выходят лишний раз и без сопровождения слуг из дома, благочестивы и скромны.
Решив повременить с ответом отцу и тёте, паша написал короткую записку к ювелиру, прося разрешения посетить нынче его дом, и кликнул мальчика-слугу, приказав немедленно отнести письмо торговцу Абдулле и сообщить об ответе. Ответ не заставил себя ждать: Абдулла-эфенди не скрывал своей радости и приглашал пашу посетить его дом за два часа до захода солнца.
Остаток дня Серхат  просматривал списки наложниц, которые составили для него Сюмбюль и Дайе. Через несколько дней состоится праздник в честь дня рождения всемогущего падишаха. По всей империи пройдет череда пышных празднеств, а во дворце валиде-султан приказала Серхату выбрать лучших девушек, которые станут танцевать перед её царственным сыном, услаждая его зрение и слух. Стоявший рядом Сюмбюль соловьем разливался, стоило паше произнести вслух чье-либо имя. Серхат слушал внимательно, делал соответствующие пометки на листах, и снова задавал ему вопросы. У старшего евнуха имелись и собственные любимицы, также и те, кому путь на хальвет к султану был давным-давно заказан. Эти девушки чем-то не понравились старшему евнуху, не сумели ему угодить, вели себя неосмотрительно и дерзко, пытались высмеять или принизить его значимость в гареме. Сюмбюль-ага был человек незлобивый, но если уж удавалось задеть его или, тем паче, оскорбить, мстил страшно и изощренно. Лучшее, на что могла надеяться неосмотрительно поведшая себя девушка – остаться рабыней в дворцовых банях и лишиться всякой надежды попасться на глаза хранителю покоев. Уж старший евнух позаботится о том, чтобы никто и никогда не вспомнил о несчастной, а её имя навсегда пропало из гаремных списков.
- Что ты скажешь мне о Басар, Сюмбюль-ага? – поинтересовался Серхат, не поднимая головы и продолжая быстро писать.
Евнух на миг смешался, а затем  ответил, привычно обняв руками живот:
- Очень смышленая девушка и такая красавица, видит Аллах! Что за волосы, а глаза…
Говоря это, Сюмбюль закатывал глаза и сладко улыбался.
- А та, другая, Саназ? – перебил паша.
- Она старается. Калфы её хвалят, но если вы хотите знать мое мнение, паша…
Старший евнух почтительно умолк, и Серхат слегка улыбнулся, взглянув на его довольное лицо.
- Разумеется, ага, именно это я и желаю узнать. Тебе многое известно, я знаю… Будь откровенен, Сюмбюль-ага, не бойся.
Сюмбюль поежился от этих слов, но опять расплылся в улыбке.
- Не думаю, что великий султан обратит на нее внимание, господин. Уж больно она худая. Сколько ни корми её – тощая, как щепка, Нигяр-калфа водила её в баню, так говорит, без слез и не взглянешь: ребра выступают, можно пальцами пересчитать. Повелителю такие не нравятся, вы же знаете...
- Довольно, Сюмбюль, - паша резко выпрямился, и евнух немедленно замолчал, испугавшись, не сказал ли он чего лишнего.
- Это слова Нигяр-калфы, господин, не мои… - забормотал он поспешно, втягивая голову в плечи. – Откуда же мне знать вкусы и желания великого падишаха
- Оставим это, Сюмбюль-ага. Вот список, - он протянул бумагу старшему евнуху и тот принял её, пробежал глазами имена. – Приглядись к этим девушкам, узнай, что говорят о них наставницы.
- Разумеется, паша, разумеется.
Оставшись один, Серхат приказал охране никого не впускать и говорить всем, что он уехал в город и вернется ночью.
К назначенному времени он был возле дома ювелира, и сам хозяин вышел встречать его вместе с домочадцами. Абдулла-эфенди оказал ему теплый прием, ужин состоял из пяти перемен блюд и, так как никто из присутствующих не пил вина, гость и хозяин дома утоляли жажду подсахаренной водой и шербетом. После того, как столы были убраны, слуги принесли кальян и чай. Серхат курить не стал, а чай принял с благодарностью. Его хозяин, напротив, с большим удовольствием посасывал янтарный мундштук, следя за тем, как кружатся и медленно оседают в хрустальном сосуде виноградные ягоды.
- Позволь поблагодарить за честь, какую ты оказал моему дому, благородный паша, - заговорил старик после долгого молчания, сделав очередную затяжку. Его черные, глубоко посаженные глаза, утопавшие под тяжелыми набрякшими веками, глядели внимательно и цепко. Серхат не раз имел дело с почтенным ювелиром, передавая ему заказы от имени валиде, и оставался доволен тем, как тот вел свои дела. У Абдуллы было трое взрослых сыновей, и все они трудились в семейной  лавке и мастерской.
- Как здоровье твоего отца и моего доброго друга, Ахмеда Саада-паши?
- Мой отец тяжело болен, эфенди, - проговорил Серхат, отставляя стакан с горячим чаем.
Его собеседник печально прикрыл глаза, чуть покачивая седой головой, увенчанной большим белым тюрбаном.
- Аллах знает, какой это прекрасный человек, - прошептал он неслышно и, прежде чем продолжить, припал к золотисто-оранжевому мундштуку. – Мы с твоим отцом давно знаем друг друга. Он хорошо служил прежнему султану и не раз защищал меня от янычар, когда те выходили на улицы Стамбула, чтобы пограбить лавки и попугать народ. Я в немалом долгу перед ним и желал бы однажды возвратить этот долг.
Серхат поднял голову и увидел, что старик, не мигая, смотрит на него, медленно поглаживая бороду.

Когда хранитель султанских покоев покинул гостеприимный дом Абдуллы-эфенди, город уже погрузился во мрак. В сопровождении безъязыких телохранителей Серхат пронесся по пустынным улицам, направляясь к маячившей вдалеке громаде Топкапы. Дворец был освещен многочисленными факелами, островерхие башни царапали черный бархат неба, а одна своим острием зацепила бледно-желтую луну, повисшую над заливом.
Стража у ворот без лишних расспросов пропустила пашу во внутренний двор, подбежавший конюх забрал коня и, махнув дильсизам, паша взлетел по лестнице, перешагивая сразу через несколько ступенек. По длинным пустым коридорам и галереям прошел к своим покоям и там узнал, что к нему приходил посланник от Махидевран-султан. Известие это застало Серхата врасплох, дурным предчувствием окатило сердце. Дело с Абдуллой было решено сегодня: тот отвел его на женскую половину, разумеется, тайно, и показал дочерей. Только троих, младшая была совсем дитя. Серхату понравилась средняя, Кютай-хатун. Эфенди, похоже, остался доволен его выбором. Они со стариком ударили по рукам, и паша пообещал через несколько дней отправить в дом ювелира сватов. И вот теперь его зовет к себе султанша…
На пороге его встретила преданная служанка Махидевран, Самира, тенью следовавшая повсюду за своей госпожой. Узнав хранителя покоев, она низко присела перед ним и скользнула в комнату, сообщить о нем госпоже. Приоткрыла тяжелую дверь и так же беззвучно выскользнула обратно в коридор.
Серхат не бывал в здешних стенах больше месяца. Тридцать дней, наполненных тревогой и сомнениями, ежеминутным ожиданием, гаданием по взглядам, обрывкам чужих разговоров и оброненным вскользь намекам. Всё это измучило и измотало его похлеще длительного военного похода, и за внешним спокойствием паши таилось страшное напряжение, которое он должен был постоянно скрывать.
Махидевран встретила его, полулежа на диване в глубине комнаты. Она, по-видимому, чувствовала себя не совсем здоровой и грела руки над огнем. Черты знакомого лица обострились, кожа будто обтягивала скулы, под глазами пролегли резкие тени. И сами глаза лихорадочно сверкали, словно у Махидевран начиналась горячка.
- Госпожа моя, вы больны? – вот первое, что вырвалось у Серхата, когда он вошел к женщине, державшей в руках нити его жизни и смерти. - Я прикажу позвать лекаря.
После этих слов султаншу затрясло, и она резко отпрянула от нагревшихся печных изразцов, кутаясь в теплую накидку. Серхат сделал шаг, другой, ноги его как-то сами собой подогнулись, и он опустился на колени перед молчавшей женщиной, взял в руки её ледяные ладони и крепко сжал, ничего не понимая и не говоря, только догадываясь, что произошло какое-то огромное несчастье, грозившее гибелью им обоим.

Отредактировано Jared Gale (2015-10-26 18:45:16)

+1

40

[NIC]Махидевран Султан[/NIC]
[AVA]http://i75.fastpic.ru/big/2015/1116/f4/7ffcde56afa30abda1746cdeb5d917f4.gif[/AVA]
[SGN]http://i76.fastpic.ru/big/2015/1116/3d/dca5bbef9f9339edb80a533a41c9323d.gif[/SGN]

Сказать, что Махидевран была напугана – это не сказать ничего. Она была в ужасе. Она была в панике. Если бы она не носила звание первой жены Султана Великого, да и просто сильной и волевой женщины, она бы давно утопилась бы в проливе вместе с не рождённым ребенком, который может принести им… всем только смерть. Султанша тяжело переносила первую беременность. Здоровье не позволяло радоваться безумному счастью материнства, но, тем не менее, после нескольких месяцев, она смогла снова расцвести и подарить Сулейману здорового сына. Но сейчас Махидевран чувствовала себя куда хуже. К физическому состоянию примешивалось постоянно волнение, ужас понимания того,  что они натворили. За что наказал их Аллах, послав на землю новую жизнь, которая может отнять несколько чужих и своих. Здесь не было в ходу чувство жалости, здесь уничтожались все, кто приходил в немилость Султану. А уж рассчитывать на то, что Сулейман оставит в живых предательницу, и тем более чужого выродка…Нет. Об этом не было и речи. Здесь было все как у зверей. Львы убивали потомство от других самцов, что бы у них в прайде были только его наследники. А чем гарем отличается от звериного общества? Гибель грозила неминуемо и не родившемуся ребенку, и ей, и ее сыну…И Серхату. Даже если султан не прознает от кого она понесла, то начальник гарема будет наказан смертью все равно за то, что не усмотрел за женой повелителя. Махидевран ненавидела себя. Она сцепляла зубы, что есть силы, чтобы не кричать от боли и отчаяния. Омерзительное чувство растекалось в груди. Понимание того, что из-за ее слабости к молодому и горячему телу, она подставила всех. Она не смогла справиться со своими желаниями, со своими чувствами. И сейчас перед ее глазами были те, кто понесет наказание. За нее. За ее прихоти и слабости. И среди них был ее сын. Маленький мальчик, который должен был стать Султаном после отца. Маленькое сердечко, которое Махидевран любила и боготворила больше жизни. Как она могла подставить его? Как она могла предать, как могла бросить и променять на мирское и простое желание – быть любимой? Непростительная ошибка для матери. Махидевран с силой сжала волосы, натягивая их у корней, что бы чувствовать боль, что бы просто не сойти с ума.
«Женщины мудры, женщины терпеливы. Женщинам непростительно идти на поводу своих желаний и чувств, это привилегия лишь мужчин. Мы же должны всегда держать в узде свои эмоции, как бы больно и желанно это не было» - Слова матушки звучали у нее в голове, как молитва, которую она посмела нарушить. Совершить самый страшный грех. И сейчас, когда ее мутило,  и голова шла кругом, она понимала – пришло наказание. За все, что она совершила. Ей нужна была помощь, она сходила с ума одна. Она сходила с ума от этих мыслей, мучилась, не спала ночами, проклинала всех. Она забилась в своих покоях и подпускала к себе только Самиру. Она боялась появляться в коридорах дворца. Ведь всюду люди Хюррем. А если она поймет что к чему, беды не миновать. Все прекрасно знают, что жена султана не была у него в покоях очень давно. И это будет сильным оружием в этой битве, которая может перечеркнуть все одним махом.  Женщина медленно покачивалась из стороны в сторону, словно была в каком-то бреду. Она не могла поверить, она не могла понять почему? Она всегда была осторожно. Она всегда пила зелья, которые ей приносили. И в ту ночь, она не пропустила ни капли. Но Аллах решил иначе. Он решил, что стоит остановить этот греховный круговорот, в котором могут погибнуть многие. Он решил отнять только несколько жизней. Жизни тех, кто посмел оскорбить его заповеди. В голове мелькали картинки, мысли, чувства. Она пыталась поймать хотя бы одну, но каждая вскальзывала от нее, заставляя зажмуривать глаза. Она была словно в полуобморочном состоянии, которое не давало ей думать. Она мыслила и о том, что бы попросить у Самиры добыть волшебное зелье, которое заставляет плод выйти из чрева матери. Было и такое. Но Махидевран часто слышала о том, что матери погибали, корчась в муках от потери крови, которую никто не мог остановить. Даже лучшие лекари Империи.  Она мыслила о том, что бы сбежать, спрятаться, уйти из этого мира навсегда. Но она не могла бросить сына. Не могла оставить ребенка на растерзание другой львицы, что так и ждет, когда же она совершит ошибку. Но это все было не то, неправильно, не так как нужно, и женщина просто медленно сходила с ума. Самира вернулась с вестью о том, что не нашла Серхата-пашу, чему Махидевран ничуть не удивилась. Она в последнее время редко видела хранителя гарема. Чаще до нее доходили слухи, что он проводит время в городе за делами, и редко появляется на людях, больше работая в своих покоях. Он не искал встречи с ней, он не пытался найти ее. Но лишь в редких встречах, взгляды их сталкивались, и сердце сжималось от тоски и боли. После того, как Махидевран отправила Самиру за теплой водой,  в ее покои снова постучали. Женщина выпрямилась и подняла голову, встречая служанок валиде-султан. Они объявили женщине, что ее ожидают на праздничном вечере, что состоится у матери султана в покоях. Махидевран лишь кивнула и попросила передать валиде, что обязательно явится. Как только за девушками закрылись двери, она со стоном опустилась на подушку и закрыла глаза. Это испытание, все новое и новое испытание, которое словно хворост в огонь подкидывает ей жизнь. Если валиде собирает праздник, то там будут все женщины гарема. И Хюррем…Ее не хотелось видеть больше всего, но Махидевран была обязана прийти.
Когда вернулась Самира, она обмыла госпожу и стала одевать. Махидевран не двигаясь, стояла у большого зеркала, разглядывая свое обнаженное стройное тело. Она смотрела с высоко поднятой головой, устремляя взгляд в глубину зеркала, словно пытаясь понять, кто там. Сильная и смелая женщина, которая готова продолжить войну за свое место и за место своего сына. Или уставшая, потерявшаяся в этих интригах женщина, которая хочется просто умереть. Она была красива. Чертовски красива по меркам Империи. Ее отец гордился этой красотой. Длинные и ровные ноги, чуть узковатые, но красивые бедра. Тончайшая талия и округлая грудь, способная выкормить множество детей, которых Аллах ей не дал, в отличии от этой плодовитой суки. Тонкая и длинная шея, и овальное лицо, которое сейчас стало еще уже и худее. Скулы провалились совсем и глаза тяжело смотрели в зеркало. Они словно померкли, потеряв смысл этой жизни.  Самира крутилась подле госпожи, натирая ее благовоньями и маслами. До носа Махидевран доносились приятные запахи, и что самое главное, они помогали справиться с тошнотой. Свежесть мяты и цитруса помогал прийти в себя и выныривать из этого состояния. Она медленно позволила одеть на себя роскошное платье, которое когда-то ей подарил Султан в знак своей привязанности и любви. Как скоротечна любовь мужская…А знает ли она что такое любовь? Бывает ли любовь между мужчиной и женщиной? Бывает любовь между двумя разными людьми? Не по своей воле они идут венчаться, не  по своей воле выбирают себе женихов и невест. Так о какой любви может быть речь? Лишь только любви матери к ребенку. Лишь только она.
Махидевран не успела заметить, как стояла перед зеркалом в красном платье. Грудь и шею украшало колье с ее любимыми камнями – гранатами, в ушах были такого же исполнения сережки, что касались кончиками ее голых плеч. Волосы туго подобраны, как всегда. Она не позволяла себе распускать волосы на людях. Самира на славу постаралась, скрывая усталость и тяжбу беременности на лице своей госпожи, и Махидевран даже улыбнулась, надевая на руки золотые браслеты, которые позвякивали от каждого ее движения. Зацепив за заколку в волосах невесомый платок, она обулась в мягкие тапочки и высоко подняла голову.
- Я Султанша, я первая жена Сулеймана Великого. И никто не посмеет меня сдвинуть с этого места. Никто. – Она помедлила и опустила руки на живот, еще пока совершенно плоский, как и раньше. И в какой-то момент в голове пронеслась мысль: я должна оказаться в покоях Сулеймана. Чем раньше, тем лучше. По дворцу ходили слухи, что султан уже которую ночь проводит один. Значит,  Хюррем тоскует одна. А значит, у нее есть шанс. Махидевран медленно выдохнула, улавливая носом запах цитруса и чувствуя как наконец-то тошнота перестает ее тревожить, и медленно, гордо выходит из своих покоев.

Махидевран прибыла на праздник жизни, чуть припоздав. Но, по сути, не пропустив ничего интересного. Она мягко прошла по покоям и опустилась рядом с валиде-султан, сгибаясь в учтивом поклоне, садясь рядом. Словно давая понять всем, кто здесь присутствовал, кто рядом с матерью султана. И тем более заносчивой Хюррем, которая, конечно же, тоже была здесь, но устроилась поодаль от матери султана. Махидевран только раз скользнула по ней глазами, словно та и не достойна более ее внимания. Тем более, что внимание женщины привлекли девочки, что вышли станцевать для гостей валиде. Махидевран даже на какое-то время отвлеклась от своих мрачных мыслей, наблюдая за тем, как новенькие девушки выгибались и скользили по покоям. У всех получалось просто замечательно, но вот одна из всех выделялась более. Она выходила вперед, словно не боясь и не стесняясь всех, кто здесь был. Она не опускала глаза, смотря на валиде. Она гордо вскидывала каждый раз голову, когда Махидевран бросала на нее взгляд. Она хотела нравиться, и она нравилась. Она двигалась немного резко, но уверено. Ее движения были настолько хороши, что Махидевран впервые подивилась тому, что кто-то танцует лучше. Она скользнула еще раз по молодому телу взглядом и только теперь заметила вторую девочку, которая не выделялась из толпы. Ее движения были такими же правильными, но совершенно иными…Махидевран замерла, всматриваясь в то, как она двигается. Мягкие, плавные, ласкающие, словно волны. Она поднималась и опускалась, двигала кистями так красиво, что на нее хотелось смотреть и смотреть. Но вместе с этим она была скромна и тиха. Она не пыталась выпрыгнуть вперед, она смотрела своими карими глазами на всех с почтением и уважением. Махидевран вспомнила, как несколько месяцев назад увидела эту пленницу впервые. Она низко опускала голову, но в глазах читалось отчаяние и непокорность. И вот сейчас перед ней почти другой человек. И что было самое невероятное, Махидевран казалось, что она получает удовольствие от того, что делает…Не так как обычно, что нужно. А действительно получает удовольствие. И это было так видно и так странно. Она танцевала в первую очередь для себя, а не для них. Это было дикостью в гареме, и, тем не менее, это привлекало жену султана, несмотря на то, что может быть именно эта девочка ляжет в постель с ее мужем. Хотя это Махидевран уже не волновало.  Ее снова замутило, и она резко пустила голову и потянулась за чашей с водой.
Вечер шел своим чередом, и с каждым его часом Махидевран хотелось оказаться в своих покоях. Она краем уха слушала, о чем говорят и сама заторможено реагировала на вопросы валиде. Она почти не смотрела в сторону девочек, изредка бросая на них взгляд, с нескрываемым удовольствием наблюдая на противоборство той новенькой и Хюррем. Наверняка рыжей эта турчанка кажется похожей на себя. А она смогла отбить Султана от жены. Что же Хюррем, не все время тебя почаевать на лаврах…Все большее внимание привлекала та самая девушка, которая сейчас устроилась рядом с первой, словно ее тень. Они о чем-то тихонько перешептывались, и она опускала снова глаза, словно чувствуя себя виноватой. Она лишь изредка поднимала глаза, обводя гостей взглядом, смотря на них с нескрываемым восхищением и прямо разглядывая их наряды и украшения. Именно за колье Махидевран уцепился взгляд этой скромной особы. Она с невероятным восхищением смотрела на гранатовое украшение, словно впервые видела такую красоту. Махидевран даже показалось, не будь она так вышколена в воспитании, она бы обязательно подошла бы ближе, и потрогала бы камни без разрешения. Почему-то эта мысль заставило женщину улыбнуться. Поднимая взгляд, она столкнулась со взглядом этой девочки. Какая она молодая…Как она всего боится. Но что-то в ней есть такое, чего нет ни у кого из нас. Ее глаза. Необыкновенны.  Махидевран отвернулась, и остаток вечера провела, полностью поглощённая общением с валиде.

Она вернулась в свои покои, когда за окнами опустилась ночь. Она медленно брела по коридорам и с невероятным облегчением опустилась на подушки, когда осталась наедине с Самирой. Все болело так, что ей хотелось плакать, но она не смела дать волю своим чувствам. Самира молчаливо помогала ей раздеться, с силой сжимая губы. Махидевран обратила внимание, что ее служанка злится. Очень сильно злится, что для нее было неведомым проявлением чувств. Хоть она и взяла Самиру с кухни, хоть и была она тогда подвластна эмоциям и порой очень резко высказывалась о господах, прибывая в услужении  матери наследника,  она научилась сдерживать себя. Вести себя покорно и преданно. Но сейчас ее глаза сверкали и метали молнии, а руки дрожали.
- Что с тобой Самира? – Махидевран проговорила это устало, но она не могла не обратить на это внимание. Ее верная служанка была самым близким человеком в этом месте, и она автоматически переживала за нее. Девушка втянула носом воздух и медленно покачала головой, дальше раздевая женщину, и укутывая ее в легкое, халатного плана платье, что спадало свободным покроем по тонкой фигурке Махидевран.  – Самира. Я жду.
Девушка дернулась, и ее руки задрожали сильнее. Она отпрянула от госпожи и низко склонила голову, но Махидевран заметила, что пальцы ее сжаты в кулаки.
- Вы истощены, Госпожа. Вам нужно больше отдыхать, а не…заниматься пререканиями с другими особами гаремами. Вы из-за этой войны совсем потеряли былую красоту и стать…Вы. Долго не выдержите так… - Самира вскинула голову. – Этот ребенок вас погубит.  – Последние слова Самира выплюнула с такой горечью, что султанша дернулась. Она и подумать не могла как дорога этой девочке. Дерзкой, заносчивой. Но преданной и верной.
- Самира. Я просто утомлена. Совсем немного. Мне нужно передохнуть и я наберусь сил. И не смей больше произносить слово «ребенок». У стен есть уши. Ступай. Отдохни. Я тебя отпускаю. – Сама Махидевран опустилась на подушки перед камином и замерла в таком положении, долго смотря на огонь.
Служанке ничего не оставалось, как выйти прочь, но она не пошла к себе, а остановилась около двери покоев своей госпожи.
Именно в это время к покоям подошел Серхат-паша. Самира низко поклонилась, дабы скрыть ненавистный взгляд, полный злости и отчаяния. Он причинил госпоже столько страданий. Из-за него она сейчас так мучается. Самира не была глупа, и она прекрасно знала,  чьего ребенка носит под сердцем Махидевран. Она тенью скользнула в покои и объявила, что явился паша. Махидевран кивнула, давая понять, что можно впустить. Когда дверь за Самирой закрылась, наступила тишина. Султанша не проронила ни слова, так и смотря в костёр. Что ей делать? Как сказать об этом страшном событии? Она никогда не говорила мужчине о беременности. Обычно это делали слуги. По крайней мере, было так. Не она объявила Сулейману о том, что она носит его ребенка. Она сжимала губы и вспоминала, как тосковала по Серхату, как жаждала оказаться в его объятиях, и как страшно стало теперь. Словно он может возненавидеть ее за то, что она с ними сделала. Ведь в ее чреве сейчас растет ребенок, который способен их убить.
- Госпожа моя, вы больны?  Я прикажу позвать лекаря.
Она дернулась и пришла в себя лишь от его голоса, вернее от слов, которые он произнес.  Она начала кутаться в плед, словно стало резко холодно. Сейчас она ощущала себя душевно больной. Хотя, наверное, она была близка к помутнению. И лишь его горячие пальцы смогли вернуть ее обратно. Она опустила голову, смотря,  как он трогает ее холодные как у трупа ладони, как смотрит на нее. С волнением и страхом. Да, Серхат умный мужчина. Он знал, что до такого состояния Махидевран может сломать только страшное несчастье. Женщина смотрит в знакомое лицо, долго смотрит, чувствуя,  как к горлу подкатывает ком, который просто невозможно проглотить и начать говорить. Он возненавидит меня за эту слабость, он возненавидит меня за то, что теперь ему грозит смерть…Молчание нависло таким грузом, что она чувствует, как стучит в висках.
- Серхат. Я ношу ребенка… - Она выдыхает наконец-то эти страшные слова, зажимаясь,  как маленький ребёнок, в ожидании наказания. – Я ношу под сердцем нашу погибель.

Отредактировано Terra Gale (2015-11-16 16:09:21)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Жемчужина Востока.