Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Жемчужина Востока.


Жемчужина Востока.

Сообщений 41 страница 60 из 75

41

[NIC]Серхат-паша[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/67JZk.jpg[/AVA]Серхат стоял, будто громом оглушенный. Он по-прежнему сжимал ледяные руки султанши в своих ладонях, а в ушах у него еще звучали сказанные ею слова: три слова, расколовшие мир надвое.
Ребенок.
Махидевран носит его ребенка, и скоро об этом станет известно в гареме. Беременность султанши невозможно скрыть, здесь глаза и уши найдутся даже у стен. Новость в считанные часы дойдет до валиде, а затем о случившемся донесут падишаху. И тогда полетят повинные головы.
Серхат поднял глаза на скрючившуюся на диване женщину. Она постарела и подурнела за этот месяц, превратилась в бледную тень себя прежней. Беременность явно не пошла ей на пользу: будучи в тягости, её соперница Хюррем цвела и сияла, а  ребенок Махидевран высасывал из нее последние силы.
А может (и эта мысль больно уколола пашу), всё дело в том, чье дитя растет у султанши в утробе? Серхат не знал, какой была Махидевран, когда носила под сердцем шехзаде Мустафу. Быть может, правду говорят, что Аллах отмечает особой печатью того, кто имеет грех на душе. Любой, кто взглянет сейчас на первую жену султана, увидит перед собой замученную и несчастную женщину и задастся вопросом, что же гнетет благородную госпожу, мать наследника?
- Как же ты допустила? – вымолвил Серхат, позабыв от волнения, как следует обращаться к жене падишаха. Но Махидевран не заметила его оплошности, погрузившись в свое горе.
Сколько раз он спрашивал её,  держа в уме такую возможность, и всегда она успокаивала его, говорила, что принимает специальный отвар, препятствующий зачатию. И вот теперь она говорит, что беременна.
- Посмотри на меня, - произнес он жестко, больно стиснув тонкие, унизанные кольцами пальцы любовницы. – Посмотри и скажи: как давно?
Она молчала, кусая губы, а в глазах её стыли невыплаканные слёзы.
- Кто-нибудь еще знает?
Махидевран молча качнула головой, и у Серхата немного отлегло от сердца. Значит, не всё еще потеряно для них, только нужно действовать – и немедленно!
- Твоя служанка должна знать,  – произнес паша спустя минуту, и султанша, все еще не отвечая, лишь слабо сжала его руку в ответ. – Но она будет молчать.
Это уже был не вопрос, а приказ. Самира не скажет никому ни слова, сохранит их общую тайну или умрет – незаметно и тихо, как это порой случается в гареме.
Он осторожно отцепил от себя её руки и встал, прошелся в раздумье от стены к стене. Волнение, испытанное им в первые мгновения, улеглось, голова вновь была холодной и ясной. Серхат чувствовал, что глаза Махидевран следят за ним, но не обращал на нее никакого внимания. Наконец он остановился и поглядел на сжавшуюся в комок женщину, а та, поймав его взгляд, замерла, словно испуганный зверек.
- Осушите слёзы, госпожа, и успокойте сердце. Я не позволю, чтобы с вами случилась беда… - добавил он мягче, поняв по её лицу, что его слова не успокоили Махидевран, а еще сильнее взволновали. – Повелитель скоро позовет вас к себе, и вы должны быть готовы… Улыбнитесь, госпожа. Султан не любит слёз.
Серхат подошел ближе, низко склонился перед своей султаншей. Она продолжала смотреть на него остановившимися глазами, в которых теперь не было ни слезинки, но с её крепко сжатых губ не сорвалось ни звука.
- Держите Самиру подле себя. Больше я никому не доверяю. Не тревожьтесь и ждите. Это всё, чего я прошу
Окинув её маленькую, какую-то усохшую фигурку сочувствующим взглядом, паша шагнул к дверям и постучал. Створки распахнулись, и он увидел спрятавшуюся в оконной нише Самиру. Завидев пашу, она тут же покинула свое укрытие и проскользнула мимо него в комнату. Двери за ним закрылись, и хранитель покоев, ни на кого не глядя и не оборачиваясь, зашагал прочь по длинному, освещенному факелами коридору, направляясь в свои покои.

Два дня спустя султан Сулейман с небольшой свитой отправился на охоту в окрестностях Стамбула. Как и прежде, хранитель покоев сопровождал падишаха, скакал с ним бок о бок. Султан пребывал в хорошем расположении духа: день выдался ясный и солнечный, лес кишел дичью, и едва углубившись в чащу, охотники подняли с лежки крупного секача. Серхат подавал разгоряченному Сулейману стрелы, и вскоре загнанный секач, ощетинившись десятком стрел, застрявших в загривке, тяжело повалился на бок, пуская кровавую пену и предсмертно хрипя.
На обратном пути ехали шагом; падишах смотрел прямо перед собой на утоптанную дорогу, бегущую впереди узкой лентой, изредка поднимал голову к небу, щурился, кивал и чему-то улыбался. Справа покачивался в седле Серхат. Одной рукой он крепко сжимал поводья, а другая рука, затянутая в перчатку, расслабленно покоилась на изогнутой луке седла. Голос султана прозвучал неожиданно и вывел пашу из раздумий:
- Скажи-ка, Серхат, не думаешь ли ты жениться?
- Повелитель, таково заветное желание моего отца.
- А твое желание, надо полагать, не совпадает с его?
В голосе султана паша расслышал насмешку, но решил соблюсти осторожность и потому ответил:
- Мое единственное желание, повелитель, угодить отцу.
- Хороший ответ, - засмеялся Сулейман и тронул поводья, понукая коня идти быстрее.
- Но не слишком откровенный. Твой отец далеко, а я рядом. И я считаю, что тебе давно пора взять в дом жену и порадовать отца, одарив его внуками. Я помню Ахмеда Саада-пашу, - добавил он через несколько мгновений и скосил глаза на Серхата. – Он был добрым другом моему отцу и верно служил ему долгие годы.
- Благодарю вас, повелитель, - молодой человек слегка склонил голову, и султан опять улыбнулся.
- Что же, ты подыскал подходящую невесту?
- Я посватался к дочери Абдуллы-эфенди, стамбульского ювелира.
- Я знаю его, - кивнул падишах. – Валиде его очень любит. И хочу сказать тебе, что всей душой одобряю твой выбор.
- В таком случае, Повелитель, я осмелюсь просить вас быть гостем на моей свадьбе.
Просьба и впрямь была дерзкой: подобной милости от султана дождался лишь его макбул Ибрагим, нынешний великий визирь. Сулейман присутствовал на свадьбе своей дорогой сестры Хатидже и друга Ибрагима, но это было давно, и с тех пор ни один из его приближенных не удостаивался такой чести.
Сулейман спрятал усмешку в бороде, и, повернувшись к своему теперешнему хранителю покоев, молчаливо опустил веки. Но и этого было довольно, чтобы душу Серхата охватило ликование: на его свадьбе будет присутствовать сам великий падишах!
Неожиданно конь под султаном остановился и издал тихое предупреждающее ржание. Повелитель османов застыл в седле, а следующие за ним по пятам янычары немедленно окружили султана и взяли наизготовку луки. Несколько телохранителей спешились и выстроились впереди, обнажив ятаганы. В наступившей тишине был ясно слышен малейший звук, будь то хруст сломавшейся ветки или птичьи голоса.
Томительное ожидание длилось, казалось, всего несколько коротких мгновений, а затем из пронизанного светом воздуха и танцующих в нем пылинок возник силуэт человека, облаченного в одежды дервиша: сшитое из разноцветных лоскутов рубище, широкий пояс, трижды обернутый вокруг поясницы, потертые сандалии и остроконечную шапку. В руках у него была обычная суковатая палка, на которую дервиш – уже глубокий старик - опирался при ходьбе.
Поняв, кто перед ним, Сулейман нахмурился. Он не любил дервишей и боялся встреч с ними. Но этот старик, похоже, собирался что-то сообщить падишаху. И шел к нему, будто не замечая вооруженных янычар.
- Приветствую тебя, великий падишах, повелитель трех сторон света. Желаешь ли ты узнать слова Аллаха - Великого, Всемогущего, - которые он вложил в мои уста сегодня?
- Пропустите его, - промолвил падишах, и лицо его при этом приняло отрешенное выражение, будто застыло.
Он смотрел на приближающегося к нему дервиша, и Серхат невольно подивился самообладанию этого человека. Он знал о страхе Сулеймана перед племенем дервишей, но именно на том и был основан его расчет.
Между тем старик остановился возле морды коня и поднял голову, всматриваясь в лицо султана.
- Ты называешь себя Кануни! - закричал дервиш, крепко сжимая свою палку, и Серхат увидел краем глаза, как вздрогнул от его слов падишах. – Говоришь, что чтишь древние законы, даешь защиту всем нуждающимся, не делая различий между тем, кто стоит перед тобой: мужчина или женщина, старик или ребенок, богач он или нищий. Так ли это, Сулейман-хан?
- Это так, - согласился султан, едва разжав рот.
Дервиш кивнул и ухватил свободной рукой коня под уздцы.
- Всевышний видит твою ложь и пренебрежение к тем, кто находится на твоем попечении. Он сказал: «Если вы боитесь, что не будете справедливы к сиротам, то женитесь на других женщинах, которые нравятся вам: на двух, трёх, четырёх. Если же вы боитесь, что не будете одинаково справедливы к ним, то довольствуйтесь одной или невольницами, которыми овладели ваши десницы. Это ближе к тому, чтобы избежать несправедливости».
Жеребец под султаном нервно всхрапнул, но старик не испугался, продолжая сверлить повелителя правоверных затянутыми бельмом глазами. На чело Сулеймана набежала мрачная тень.
Отступив на шаг, дервиш сорвал с себя шапку, и этот жест заставил всемогущего султана вздрогнуть во второй раз. Между янычарами пронесся приглушенный шепоток, многие встревожено следили за действиями старика, а тот медленно вытянул вперед руку и бросил шапку под копыта султанского коня.
- Пока не будет справедливости в твоем доме, Аллах дает тебе новое имя – Яланчи.
Сказав это, старик отвернулся и пошел прочь, тяжело опираясь на палку. И скоро его широкая сгорбленная фигура растворилась в потоках солнечного света, безжалостно льющегося с небес.

Накануне священной ночи четверга Серхат получил от султана приказ явиться к нему в покои. С того дня, как они повстречали в лесу дервиша, Сулейман-хан ни разу не вспомнил об этом случае. Он, как и прежде, приглашал к себе старшего сына и подолгу играл с ним и упражнялся в игре матрак, но не спрашивал его о матери и не искал с нею встреч. И вот теперь Серхат стоит перед Повелителем мира, ожидая, когда тот скажет, для чего вызвал его.
- Я хочу, чтобы сегодня ночью ко мне пришла Махидевран, - промолвил  тот, стоя возле окна и спиной к хранителю покоев.
- Она здорова?
- Да, повелитель. Я передам ваше желание госпоже.
- Хорошо. Можешь идти, Серхат.
Едва выйдя из султанских покоев, паша велел позвать к себе старшего евнуха и, когда тот явился, передал ему слова падишаха. Сюмбюль-ага сначала побледнел, а затем расплылся в привычной сладкой улыбке и засеменил рядом с пашой по коридору, вышел с ним на полукруглый балкон с видом на залив.
- Проследи, что повелителю и госпоже никто не мешал, - проговорил Серхат, кладя обе руки на широкие каменные перила.
Сюмбюль сразу же понял, о чем, вернее, о ком, идет речь, и почтительно наклонил голову. О том, что повелитель решил провести ночь с султаншей Махидевран, немедленно станет известно и в покоях хасеки Хюррем, а значит, гневной вспышки не миновать. Разгневанная Хюррем способна на многое, даже затеять ссору перед дверями султанской опочивальни.
- Если что-то случится, ответишь головой, Сюмбюль.
Эта угроза заставила агу встрепенуться.
- Как же так, господин? Да разве же кто сможет удержать хасеки Хюррем, если она пожелает увидеть султана? Да она меня на куски разорвет, как только я посмею
- Можешь её связать и запереть, я разрешаю, - ответил паша, не сводя глаз с просторной сверкающей глади залива. Босфор расстилался перед ним широко и вольготно, маня бросить постылый дворец, взять у местных рыбаков легкую лодку и выйти на ней в море. Вырваться отсюда, скрыться от всех, убежать. Вдохнуть полной грудью соленый и свежий морской воздух, лечь на палубе и любоваться на бескрайнее небо, на эту ослепительную бездонную синь, вглядываться в нее, пока не заболят глаза. Отправиться к отцу, к тетушке Айбиге, и опять, как в детстве, уткнуться лицом в пахнущее жасмином платье, ощутить её ласковую руку у себя в волосах, услыхать низкий грудной голос, напевающий старинную любовную песню: тетя частенько певала ему о несчастных влюбленных, разлученных судьбой. Много лет спустя он стал думать, что она, может быть, пела и о себе, о своей грустной доле. Он слышал, кто-то из женщин отца говорил, что в юности Айбиге была влюблена в кого-то, но тот мужчина то ли уже был женат и не хотел брать вторую жену, то ли сама она не желала играть роль второй скрипки, но только вскоре вышла за другого.
Он давно не видал её, свою красавицу тетушку, и в его памяти она оставалась вечно молодой и прекрасной, с задумчивой светлой улыбкой, порхающей между ртом и глазами.
А рядом всё причитал и кудахтал перепуганный насмерть Сюмбюль. Одна мысль о том, чтобы противостоять султанше Хюррем приводила беднягу в ужас.
- Связать хасеки? Упаси Аллах, мне же лучше сразу в колодец броситься, паша…
Старший евнух в отчаянии всплеснул руками и, видя это, Серхат-паша не удержался от мимолетной усмешки.
- Не бойся, Сюмбюль. Если Хюррем спросит тебя, чей приказ ты выполняешь, отвечай, что это я приказал.
- Как скажете, паша, спаси нас всех Аллах… - бормотал ага, сокрушенно качая головой.

Тем же вечером Сюмбюль известил его, что Махидевран-султан вошла в покои повелителя и осталась там. Серхат кивнул и хотел уже отпустить старшего евнуха обратно в гарем, но вспомнил о другом, не требующем отлагательства деле.
- Приведи мне ту девушку, Саназ.
Сюмблюль с поклоном исчез, а немного спустя за дверями раздались крики и шум. Серхат-паша прислушался, подняв голову от бумаг, и узнал голос Хюррем. Ей вторили голоса стражников у дверей. Они что-то пытались втолковать наложнице султана, но та, похоже, не желала никого слушать и требовала пропустить её к хранителю покоев.
- Пусть войдет, - громко произнес Серхат, отложил калам и, поднявшись из-за стола, обошел его.
Двери раскрылись, как от сильного удара, и на пороге он увидел разъяренную хасеки Хюррем.
- Султанша… - паша почтительно поклонился и сделал знак охране, чтобы закрыли двери. – Чем я обязан счастью видеть вас?

* Yalanci (турец.) - лжец

Отредактировано Jared Gale (2015-11-23 09:47:18)

+1

42

[NIC]Хюррем Султан[/NIC]
[AVA]http://i74.fastpic.ru/big/2015/1129/75/52dcb0bbd1431aff69e1a358ac7dba75.gif[/AVA]
[SGN]http://i74.fastpic.ru/big/2015/1129/62/ede0a87862ff11074a9c5b6343dfa562.gif[/SGN]

Прошло около месяца с  тех пор, как они с султаном виделись в последний раз. Эта тяжелая ночь, которая выдалась слишком долгой и мучительной. Тот разговор, что она завела на печаль себе. Тот вопрос, что она задала ему, и то требование, которое звучало в ее голосе. Сулейман принял это как оскорбление, попытку стать выше его, попытку управлять им.  Но Хюррем не стремилась управлять могущественным повелителем…Она лишь хотела быть его единственной, несмотря на то, о чем шептались женщины гарема. Ее, как только не называли. И змеей, которая посмела обратить только на себя взор господин. И хитрой лисой, которая своей красотой хочет затмить ему глаза, дабы править гаремом. Но никто и подумать не мог, она бона была похищена, была привезена сюда силой, и дабы не умереть здесь в стенах этого жестокого мира, ей пришлось бороться. Бороться за свое место, за жизнь…и, в конце концов, на свою любовь.
Неужели она требовала слишком много?
Неужели она виновата, что с ее появлением Сулейман отказался от своей жены. Разве она виновата, что эта женщина пыталась убить ее детей? Разве она виновата, что своим поступком она окончательно отвернула от себя повелителя.  Этот мир жесток. Неверный шаг, неверно принятое решение…неверное слово может разрушить долгие годы попыток чего-то добиться.
И Хюррем безумно боялась, что своим словом разрушила все, чего так долго добивалась. И если тогда она могла переживать только за себя, то теперь она боролась и за своих детей. У нее не было времени на жалость к себе, у нее не было времени, что бы давать себе поблажки. Она должна была действовать несмотря ни на что. Как бы не было больно сердце, как бы не хотелось рвать на себе волосы – она по прежнему была холодной Хюррем Султан, нареченной этим именем в стенах царской империи.
На протяжении всего месяца женщина всеми силами следила за покоями султана. За его действиями и чуть ли не мыслями. Из всех уголков до нее доносились перешептывания ее верных слуг, которые доносили о каждом его шаге и о каждом его госте, что бывал у него в покоях. Хюррем знала, что Сулейман не зовёт никого к себе, а значит…Ничего не было потеряно. Он любит меня и только меня.  Но Хюррем понимала, как хрупок этот счастливый мир, как за него приходится ежесекундно сражаться. Ведь мужчина подвластен соблазну, и как бы женщина не вскидывала гордо голову, как бы не смеялась на предупреждения женщин, она понимала, что, не приходя в покои к Сулейману,  она ставит под угрозу их союз, ставит под угрозу свое место в его сердце и в этом месте.  Но что было такого в том, что она казала. Неужели он не хочет быть с ней, только с ней? Неужели не хочет проводить ночи…Неужели не желает радовать свою Хюррем. Он так ласково смотрел на нее, так называл, подзывал к себе. И она мягко шла, ступая по ковру босыми ногами. Обнимая и целуя мужчину, которого полюбила больше жизни. Разве этого она достойна? Разве достойно коротать уже которую ночь в одиночестве? Я столько пережила. Я не отдам его никому. Ни одной плешивой девке, которая посмеет ступить в его покои.
Она знала, что во дворец прибыли новенькие девушки, которые уже проходят обучение. Ее не пускали к ним и как могли, прятали, что вызывало улыбку у Хюррем. Она знала, что ее боятся, и знали,  что она способна на все, что бы убрать с пути конкурентку. Женщина знала, что их в дом привел Серхат-паша по наставлению валиде. Ничего не могло укрыться от слуха  этой женщины. Она злилась, она заламывала тонкие пальцы, думая о том, как предотвратить эти встречи, как повлиять на султана. Ведь рано или поздно он пойдет на поводу у матери, рано или поздно требование законов возьмет вверх над его чувствами и желанием. А значит…Он примет у себя очередную девку, которая сможет наплодить ему детей и стать угрозой для ее наследников. А этого она никак не могла допустить. Она сможет пережить предательство любимого мужчины, она сможет справиться с невыносимой болью ревности, которая выжигает все изнутри стоит только подумать, что он коснется другой женщины. Она смирится, примет, переживет. Но очередного выродка она никогда не сможет пережить. Она сделает все ради своих детей.
Из раздумий ее вывела верная служанка, которая оповестила госпожу о том, что валиде собирает всех в своих покоях. Хюррем была удивлена такому неожиданному сообщению, и вообще бы не желала там появляться, но она не могла отвергнуть  приглашение матери султана, как бы не хотела. Тем более, такие мероприятия были хорошим шансом посмотреть и послушать, что Хюррем любила делать, даже несмотря на то, что в этом логове ее ненавидели почти все. Что ж, это было вполне взаимно.
Хюррем как всегда выглядела неотразимо. Несмотря на все горести, что ей приходилось переносить на своих хрупких плечах, она всегда выглядела неотразимо. Из нее лилась жизненная энергия и сила, она была уверена в себе и во всем, что касалось ее. Как бы не было больно, как бы не было тяжело, она всегда смотрела на всех своими зелеными глазами так, словно она уже стала матерью повелителя, единственной женщиной, которая будет править над всем этим логовом. И она была уверена, что именно так оно и случится. Сегодня она была в темно-зеленом платье, которое выделяло ее огненные волосы. Глубокий вырез оголял белоснежную, большую грудь. Украшения, в тон ее глаз и множество браслетов и колец, среди которых одно – самое важное и самое любимое. Подарок султана. Символ их любви и символ ее победы над Махидевран. Она до сих пор помнила, как посерело лицо соперницы, когда она увидела на ее пальце кольцо, которое предназначалось ей.  Волосы Хюррем оставила распущенным, подхватив несколько локонов заколками. Она явилась в покои валиде с несколькими служанками, которые следовали за ней по пятам. Она лишь на некоторое время остановилась, осмотреть присутствующих и склонить голову перед валиде.
Заняв свое место, она внимательно смотрела за тем, как танцуют новенькие девочки. Она не видела в них никого, кто мог бы составить ей конкуренцию. Эти девочки были слишком неумелы, слишком не уверены в себе, а султану никогда не нравились какие-то неточности и шероховатости. Если валиде надеется ими сдвинуть ее со своего места, то ее ждет жестокое разочарование. Отвернувшись от девушек, она начала слушать то, о чем разговаривают женщины. Взгляд скользнул по первой жене султана, которая кажется, даже не слышала разговора. Ее взгляд был устремлен в одну точку, а внешний вид вызывал жалость даже Хюррем. Махидевран была явно больна, и это было видно даже под слоем краски, которой служанки постарались скрыть ее недуг. Но никто не говорил Хюррем о том, что Махидевран больна, ни один лекарь не посещал ее покои – она была бы первой, кто знал. Она никак не могла быть беременной, ведь султан не звал ее к себе, и Хюррем лично за этим следила. Женщина вскинула голову, встречаясь соперницей взглядом и прищурилась. Что с тобой, Махидевран? Что за недуг тронул твое тело? Жалость тут же сменилась ехидством и надменным высокомерием. Ей только на руку болезнь этой женщины. Будет проще избавиться от мальчишки, если не будет рядом с ним матери и того, кто может защитить ее. Махидевран отвела взгляд и Хюррем задумалась. До нее доходили разные слухи и среди прочих было то, что смотритель гарема частенько захаживал в покои своей госпожи.  Она часто слышала разговоры своих служанок, когда те разговаривали о том, что Махидевран стала похожа на тень, что слишком все похоже на то, какой она была, когда вынашивала Мустафу.
Хюррем прищурилась, чувствуя,  как в груди начинает разгораться пожар. Махидевран…
Но она ощутила пристальное внимание к своей персоне. Она кожей чувствовала, как кто-то смотрит на нее, не отрывая взгляда,  и тут же повернулась в эту сторону. Ее встретили черные как смоль глаза девушки. Хюррем вскинула голову, но та даже не подумала опустить глаза, даже сомнения не дрогнуло в этой черной бездне. Длинная, тонкая шея, высоко вздернутый подбородок и острые скулы. Большие, чуть суженные глаза и густые черные волосы. Хюррем улыбается уголками губ. Ничего особенного, таких девушек было полно в гареме. Но вот взгляд, надменный и высокомерный заставлял напрячься. Эта девушка мгновением напомнила ее саму. Уверенную в своей победе. Значит ты? Хюррем отвела взгляд и больше не поворачивалась к той, что  могла стать препятствием перед ее целью.

Весть о том, что султан вызвал к себе Махидевран,  донеслась до ушей Хюррем со скоростью света. Женщина скорее об этом узнала, чем сама жена повелителя. Первые мгновения она сидела как вкопанная, сверлив взглядом свою служанку, что принесла эти такие вести. А потом из горла вырвался то ли стон, то ли рык раненного животного, и она, подхватив подол платья, метнулась прочь из покоев. Останавливать женщину было просто бесполезно. Она бежала в сторону покоев мужчины, которого любила больше жизни…и не могла понять, почему? Почему он ее предал? В голове мелькали разные мысли, но впереди всех была мысль о валиде. Мать повлияла на сына. У нее получилось…
Хюррем резко остановилась, услышав быстрые шаги. Прямо перед ее лицом возникли двое слуг и рядом с ним Махидевран. Хюррем зашипела, словно кошка встретившую ту, что посмела зайти на ее территорию. Прислуга резко остановились, увидев разгневанную госпожу, не смея, что либо сказать, или даже пискнуть. Махидевран же медленно подошла к Хюррем и медленно улыбнулась. Рыжая видела, как по ее губам скользит ехидная и победоносная улыбка.  На лицо и оттенка не осталось той усталости и недомогания. Она пышила здоровьем и больше всего ясным светом в глазах, которые горели словно изнутри. Кто-то подарил ей надежду вернуть супруга. Кто-то подарил ей возможность перейти ей дорогу. Но кто? Перед глазами мелькнул образ только одного мужчине, что было по силам сделать это.
Серхат…
Хюррем стояла как вкопанная, не в силах оторвать взгляд от той, что стояла напротив. От той, что сегодняшнюю ночь проведет в объятиях ее любимого, ее мужчины, ее султана. В груди все сжалось так, что не хватало сил глотнуть спасительного воздуха. Осанка медленно оседала, превращая, словно на глазах ее в измученную старуху. Но она крепко сжимала зубы и с вызовом смотрела на темноволосую женщину. Та же, даже не проронила ни слова. Она кивнула головой, и обошла Хюррем стороной, направляясь туда, где ее ждал Сулейман. Хюррем так и осталась стоять на месте, словно громом оглушённая, еще не до конца понимая, что происходит. Первым порывом было желание догнать эту женщину, и за волосы оттащить от покоев султана. Но тогда ее точно ждет немилость повелителя, и того хуже, наказание, которых она ухитрялась избегать уже множество раз за свой нрав и характер. Она блуждала глазами по расписным стенам и не могла понять, где она ошиблась, что она сделала не так, что Сулейман так жесток к ней. А может быть,  просто кто-то в самый неподходящий момент напомнил повелителю о его долге перед империей и народом.  Во второй раз в голове возникло только одно имя.
Хюррем резко развернулась на пятках и метнулась в сторону покоев хранителя гарема.
У дверей ее встретила охрана, которая тут же встали перед госпожой, но все же опуская взгляд, словно извиняясь за такое поведение. Хюррем лишь сильнее сцепила зубы, понимая, что она на грани срыва. Вся выдержка, что она носила в сердце, резко заколотилось и хотелось кричать, рвать на голове волосы и убивать.
- Пусти меня, ничтожество. Ты не видишь, кто перед тобой, и кому ты преграждаешь путь? Пусти, иначе хуже будет, и тело твое будет покоиться в мешке. – Хюррем уже не сдерживала крика, давая понять, что просто так прогнать ее никто не сможет и если Серхат внутри, то он прекрасно слышал ее голос. Так и оказалось. За дверями послышался ровный и сильный голос, и слуги тут же расступились, пропуская женщину вперед. Не дожидаясь того, что бы перед ней отворили двери, Хюррем с силой толкнула створки. Да так, что они с силой ударились о стены дворца,  стоило ей появиться в покоях Серхата-паши.
Мужчина стоял, облокотившись на край стола.
- Султанша… - паша почтительно поклонился и сделал знак охране, чтобы закрыли двери. – Чем я обязан счастью видеть вас?
Хюррем передернуло от количества лицемерия, что звучало в его голосе. На губах играла едва заметная улыбка, которую ей хотелось моментально стереть с его лица. Что ж, она оказалась права. Это он отдал приказ пригласить Махидевран. Это он подействовал на султана, зная, как он прислушивается к нему. Именно он находился в преданном служении у валиде и первой жены султана…Но лишь только на услужении? Хюррем постоянно доносили, что Махидевран часто принимает Серхата в своих покоях, она многое могла понимать, многое могла думать…но без доказательств, она была бессильна.
- Брось это лицемерие, Серхат. Мы оба знаем, насколько ты рад меня видеть. – Хюррем скривила лицо, словно почувствовала вонь. – Радуешься победе? – Она вскинула гордо голову и посмотрела ему прямо в глаза, своим сверкающим взглядом.  – Помяни мое слово, паша, побеждает не тот кто выигрывает мелкие битвы, а тот кто выигрывает всю войну.  – Она с силой сжала кулаки. Она понимала, что сейчас выглядит как истеричка, но ничего не могла с собой поделать. Гнев выплескивался нескончаемым потоком. – Ты служишь валиде…А как ты считаешь, ей будет интересно узнать о том, что ты проводишь слишком много времени в покоях жены султана, без свидетелей? – Лицо Серхата едва уловимо изменилось,  и Хюррем нащупала больную точку. Ее губы наконец-то растянулись в улыбке. – Даже у стен есть уши, Серхат. И тебе стоит опасаться их. И однажды сам султан все узнает. И поверь, послушает он меня, а не тебя. Как бы верен ты ему не был, как бы не служил верой и правдой, и как бы не подкладывал к нему свою госпожу, это ничего не изменит. Ничего и никогда. Наш повелитель  любит меня. И однажды я уничтожу этот выводок змей…и тебя вместе с ними. – Последние слова Хюррем прошипела так тихо, словно гремучая змея. Она еще раз посмотрела на Серхата, и резко развернулась, выходя прочь из его покоев, глотая слезы.
Хюррем понимала, что сегодняшняя ночь опасна для нее и ее детей. Она понимала, что Махидевран можется понести от султана и это укрепит ее позиции. Появится еще один наследник, который будет стоять перед ней. Хюррем остановилась, облокачиваясь на расписную стену. Эта сука слишком слаба, что бы выносить господину здорового ребенка. А уж она позаботится о том, что бы это отродье не появилось на свет, если оно сможет уцепиться в чреве матери.

Отредактировано Terra Gale (2015-11-29 12:13:52)

+1

43

[NIC]Саназ[/NIC]
[AVA]http://i76.fastpic.ru/big/2015/1130/43/d777b3d1297d21f51703094b4ee18a43.gif[/AVA]
[SGN]http://i75.fastpic.ru/big/2015/1130/86/cb583629b566676e9029c8000c5fb886.png[/SGN]

Саназ вздохнула, смотря на то, как подруга с вызовом смотрит на окружающий ее мир. Без сомнений, Басар была рождена и воспитанная в этой стране и она больше знала и понимала, чем Саназ, но все равно здесь они были пленницами, рабынями, людьми, которые по сути ничего не для кого не значат. Никто не вступится за другую, если случится что-то. Никто никогда не подставит голову, защищая каких-то наложниц, которых после они смогут привезти еще в огромном количестве. Это бесконечный поток смен женщин в стенах этого дворца, который порой даже не замечается. Никто не считает девушек, никто не запоминает их лица, и когда несколько девушек бесследно пропадает, никто даже не спрашивает про них, заменяя их другими.  Вот от чего становилось страшно. Они были здесь никем, как бы им не пели о том, что стоит завоевать сердце султана и все меняется. Мир превращается в прекрасный рай, о котором мечтает каждая рождённая здесь девочка. Саназ прожила здесь уже достаточно что бы понять, что никакого рая для них не будет. Ни где. Не здесь, не там. Женщина рождена в этот мир, что бы выполнять предназначение, что бы жить по указу. Женщина не имеет своей воли, не имеет своих желаний, и пожалуй, ее жизнью распоряжается только мужчина. Здесь…Саназ обвела глазами покои. Здесь только лишь это не скрывают. Показывают всем и еще раз доказывают себе, что женщина здесь лишь рабыня, лишь способ удовлетворить свои потребности, инкубатор, который способен родить наследника. А после…после она становится ненужной. Саназ знала историю Махидевран. Первой жены султана, она так же была уже наслышана про рыжую рабыню, которая затмила сердце Сулеймана своей красотой. И куда делась великая любовь, о которой ходили по дворцу слухи? Куда делись эти бессоные ночи, которая Махидевран проводила в покоях мужчины, любимого, Господина и султана? Куда делась любовь к женщине, к жене, к матери его сына, истинного наследника? Любовь быстротечна как пролив Босфор, как горная речка. Она течет вперед, но стоит положить камень, и она направит свои потоки в другую сторону. Так ради чего стоит бороться, сражаться и уничтожать себя изо дня в день этой внутренней борьбой? Нет, этот мир был намного жестче и страшнее чем тот, в котором она жила до плена.
Или быть может за эти несколько месяцев она настолько повзрослела?
У Саназ не было никого. У нее не было сестры, у нее не было родителей. Какими бы строгими правила не были в Испании, там она всегда знала, что за ней стоят родители. Отец никогда бы не позволил оспаривать ее выбор в плане женитьбы, отец никогда бы не потерпел непослушание от дочери. Мать бы крепко наказала дочку, если бы она посмела даже сомневаться в выборе отца…Но. Это была ее семья, это были ее родители. Любимые, единственные…настоящие. А здесь у нее не было никого. Она осталась абсолютно одна. А в этом обществе, как и при дворе. Нет друзей и подруг. Сегодня тебе улыбаются, а завтра тебя сдадут тому, кто даст больше денег или место под солнцем.
И сейчас Саназ не понимала, почему Басар не боится. Почему она не испытывает естественное чувство самосохранения. Им даже в такой ситуации есть что терять – их собственные жизни, а эта рыжая внушала страх и ужас. Или Басар была настолько уверена, что сможет переключить внимание султана на себя. Но надолго ли, подруга? Кем ты станешь для него и для всех этих женщин, когда он тебя выбросит как ненужную куклу. В очередной раз. Саназ много раз видела Сулеймана, хоть и не в живую. Множество картин висело во дверце. Где их господин с Махидевран, с их сыном. Она как и все склоняла голову и восхищалась им, как могла. Но внутри себя не понимала, чем восхищаются все, поему так стремятся оказаться в его объятиях. Не дело ли в том, что все хотят найти в его лице укрытие и защиту? Маленькая девочка не понимала, что притягивает наложниц к нему, помимо защиты и статуса. На видела власть в этом мужчине, которая вызывала только страх и больше ничего. Она не могла и не хотела принять то, что быть может вскоре ей тоже придется приди к нему. Хотя…стремление Басар быть лучшей она прекрасно понимала. Эта девочка могла не любить султана, но она всеми силами будет добиваться своего места в этом мерзком обществе. Она всем покажет, что ни смотря ни на что, она есть и будет оставаться настоящим борцом, даже если ее сделали рабыней османской империи.
Увы, таким настроем Саназ не могла похвастаться.
Она перестала сопротивляться, она перестала отталкивать от себя правила этого мира. Она полностью смирилась, и начала понимать, что ей нравится. Ей нравится слушать историю этого мира, ей нравится слушать про искусство и архитектуру. Ей нравилось слушать песни и язык, который вначале казался диким и невыносимо грубым. Ей нравилось смотреть на то, как танцуют девушки и учиться этому самой. Она полностью с головой погрузилась в этот мир. Она и позабыла о том, что здесь нужно бороться и царапаться, рваться куда-то наверх. Расталкивая всех, кто остался внизу. Так, как это делала Басар. Нет…Саназ не хотела вперед. Не хотела туда. День за днем на понимала, что ей нравится совсем другое. Ей нравится смотреть на то, как бушует во дворах песчаная буря, нравилось смотреть из тех же окон. Как иногда мимо проводят огромных и стройных лошадей. Ей нравилось смотреть на расписные стены дворца, касаться пальцами невероятной красоты картин и посуды. Ей нравилось слышать звук незнакомых но таких красивых инструментов…и ей нравилось делиться своим умением, пусть не часто ей позволяли это делать.
И сейчас она сидела подле Басар, которая забрала внимание всех к себе, в том числе и внимание валиде, которая периодически всматривалась в ее лицо, встречая твердый и уверенный взгляд. Басар не хамила, не лезла в наглость, но и встречала взгляды женщин прямо и уверено. И в какой-то момент Саназ стало не по себе, в ее тени.
Она так же откинет и меня в сторону, если это будет необходимо…И сомнений больше не оставалось. Басар улыбается только тогда, когда ее интересов ты не коснулся. Но так же как она может быть великолепной подругой, она тут же может превратится в самую серьезную опасность.
Саназ сжалась в комочек и отвернулась, вглядываясь в свои руки, в скромное платье, подол которого она крутила в пальцах. По сравнени с тем, как были одеты женщины в этих покоях. Саназ выглядела серой мышью. Невероятной красоты украшения, вышитые из самых дорогих тканей платья…Видимо вот, к чему стремились все эти женщины. Саназ никогда не считала себя красивой. Она была немного недоразвитой физически. В то время как ее сестра пышила формами, будучи не так намного старше ее, Саназ была еще худышкой с совсем едва различающимися формами. Лицо ее было слишком необычно для Испании. Отец частенько подшучивал, что непонятно откуда вообще взялась эта девочка. И если бы не узнаваемые черты, которые она вязала у отца, он бы начал сомневаться ее ли она дочка. Это не было оскорблением, Саназ принимала и понимала это. Она и правда была не красива в том понимании. В котором привыкло жить общество там.
Девушки каждый день посещали бани, и женщины что помогали им купаться, всегда качали недовольно головой при взгляде на Саназ, заставляя ее поджимать губы. Кожа да кости. Иначе ничего и сказать было нельзя. Они  вторили, что султан никогда не посмотрит на такую тощую. А Саназ зло сверкала глазами и отворачивалась от них, едва сдерживая порыв рыкнуть в ответ, что не сдался ей этот султан. Но в такие моменты всегда рядом оказывалась Басар и успокаивающе улыбалась, поглаживая подругу по плечу, заставляя ту еще больше вжиматься в стенку.
Вообще жизнь здесь была не так страшна, как казалось вначале. Их хорошо кормили, учили, давали заниматься своими делами, они ходили гулять и в баню. Им многое рассказывали, и Саназ уцепилась за это что бы не сойти с ума. Она поглощала новые знания с такой скоростью, что все дивились этому. Единственное что ей давалось не очень легко – это язык. Но с ее старанием она обязательно была должна выучить его совсем скоро. Тем более, как сказали учителя, ему учатся годами да и вообще всю жизнь.
Среди тех, кто обучал их, Саназ стала любимицей одной учительницы. Она никогда напрямую об этом не говорила, но всегда улыбалась девушке. Которая так рьяно стремилась узнать что-то новое.  А когда заканчивались занятия, они собирались все в небольшой зале и тихо пели. Всегда впереди была Басар. Она любила запевать глубоким и сильным голом. И девочки вторили ей знакомые слова. Так как Саназ редко получалось правильно выговаривать турецкие слова, она лишь молчала и наслаждалась пением девушек. Но однажды кто-то осторожно попросил исполнить песню на ее языке. Это была дерзкая просьба, но когда Саназ начала петь, даже те, кто не очень хорошо к этому относился, слушали молча…давая девочке насладиться родным языком, воспоминаниям и мыслями, которые рождались в этот момент.
Саназ как сейчас помнила о чем думала, когда мелодичный и тихий голос исполнял эту песню. Она думала о том, как впервые сюда попала. Она вспоминала, как ее просили что-то исполнить на ее языке. Родной, таком близком и любимом, который…она стала потихоньку забывать. Это было очень страшно и непривычно. Когда она бывала одна, девушка повторяла слова на испанском. Что бы окончательно не забыть родной язык. Она помнила, как испуганно бормотала что-то, но с каждым словом, голос ее становился все сильнее. И в конце она вскинула голову, прямо смотря в газа, тому, кто требовал от нее подать голос…Она запомнила этого мужчину еще с тех времен (кажется прошла вечность), когда он впервые посмотрел на нее на тех чертовых торгах. Такого странного восхищения и удивления она никогда не видела. Она не понимал, что он увидел в ней, не понимала, почему и дальше смотрел на нее так словно она что-то необычное и драгоценное. От его взгляда теплело внутри и становилось нечем дышать. Это странное ощущение она никому не рассказывала – боялась, что Басар ее попросту засмеет. От него не веяло надменностью и опасностью. Страхом и ужасом.  От него веяло силой и уверенностью в себе.  С тех пор как она прибыла сюда, она больше не встречалась с этим мужчиной.
Впрочем, это было к лучшему.
За всем этим вечер пронесся мимо Саназ, которая пришла в себя только когда ее начала дергать за руку Басар, говоря о том, что им пора. Девушек вывели из покоев валиде и они поспешили на свое место. Спать никому не хотелось и девушкам разрешили немного побыть в общей зале и поделиться впечатлением, чем они и были заняты. Саназ и Басар как всегда сели чуть поодаль от всех остальных. Девушка смотрела на подругу, как она не замолкая делилась впечатлениями, как восхищалась всем и собой в том числе, как была уверена в том, что султан теперь будет ее. С каждым разом Саназ замечала, что ее она во внимание даже не принимает. Что ж…Возможно она понимает, что Сулейман ей был совершенно не интересен и эта борьба была не для нее.
- Ты видела, как она на меня смотрела? Она наверняка поняла, кто перед ней… - Саназ не выдержала и повернулась к подруге.
- И кто перед ней? рабыня? Обычная наложница. И то, даже не наложница, Басар. Она любимица Сулеймана, она была выбрана нашим Господином, и поговаривают, что он никого к себе не подпускает кроме нее, даже пренебрегая правилами. И ты рассчитываешь на то, что он променяет ее на тебя? За что? – Саназ высказала это на одном дыхании, заставляя Басар сверкнуть глазами и вскинуть сильнее голову. Казалось, что сомнения в ее сторону, только распыляли азарт девушки. На мгновение Саназ показалось, что Басар нужно было родиться мужчиной и тогда бы она всего добилась в этой жизни. Чего бы захотела.
- Ты считаешь ее лучше меня? Ты считаешь я не достойна?
- Басар, я не это имела ввиду. Я говорю о том, что никто так просто тебе место не уступит. Так просто все не делается, она будет бороться и сражаться и чем ты ярче показываешь ей свои намерения. Тем сильнее ты сама подставляешь себя под удар, понимаешь?
- Ну конечно, лучше всю жизнь просидеть, не поднимая головы, как ты, да Саназ? – Девушка дернулась от такого сильного укола, прямо в сердце. Она сжала кулаки и с вызовом, впервые посмотрела на Басар.
- Знаешь подруга, если тебе доставляет эта борьба удовольствие, то это твое право. Мое желание никто не спросил, и я оставлю хотя бы это для себя. Наслаждаться тем, что мне дали. Наслаждаться тем. Что мне нравится…хотя бы так. А не думать вечно о том, как оказаться первой и как по скорее запрыгнуть в постель к султану, что бы на утро все об этом шептались. Быть может ты об этом осведомлена до мельчайших подробностей…но для меня это ужасно, неприятно и страшно. Так что оставь меня в покое со своей борьбой, и веди себя как пожелаешь. Я просто боюсь тебя потерять. Вот и все. У меня никого тут нет, кроме тебя. – Саназ дернула плечом и отвернулась.
- Прости Саназ…Вечер был тяжелым.  – Басар откликнулась тихо и спокойно. Она с улыбкой смотрела на подругу и в какой-то момент Саназ громко икнула, заставляя девушек повернуться к ним, и быстрее затыкая рот ладошкой. Басар некоторое время смотрела на нее, на ее огромные и потерянные глаза и рассмеялась в голос, да так громко, что смотрители как один повернулись на ее смех. Басар замерла и шикнула на подругу, но в какой-то момент Саназ опять приглушенно икнула, и теперь они уже вдвоем разразились заразительным и звонким смехом. Напряжение, которое возникло между подругами развеялось уступая место смеху. Они буквально хохотали, позабыв о всех правилах приличиях, каких их только учили. Саназ через смех и слезы продолжала икать, захлебываясь и чуть ли не сгибаясь по полам.
- А ну прекратили галдёж! – Властный голос заставил смех прерваться, и Саназ с силой закусила губу, что бы в этой тишине не разразиться новым приступом икоты. Она держала воздух как могла, поглядывая искоса на женщину, которая пришла к ним. Она повернула ладонь вверх. И показав на нее, щелкнула пальцами. – Вставай, за тобой пришли. – Саназ замерла на месте, не двигаясь. – Быстрее, ну же!
- Иди Саназ… - она услышала тихий голос подруги и медленно встала. Она подошла к женщине под пристальными взглядами других девушек, и та протянула ей огромный кувшин с водой.
- Пей. И что бы с этого мгновения я от тебя лишнего звука не слышала. Поняла меня? – Саназ кивнула и приложилась к прохладной воде, которая остужала и прекращала приступы икоты. Девушка выдохнула и последовала за той, кто пришел за ней, бросив взгляд на Басар, улавливая удивление и недовольство. Она не ждала что придут за мной? Она думала, что выберут ее? На выходе из их залы, девушку встретил мужчина. Его она вспомнила, хоть и видела только однажды, и потом мельком. Они молча шли по коридорам, Саназ как и было велено боялась и спросить куда они направляются. В груди все сжималось и нечем было дышать от волнения и страха. Она не знала к чему готовиться и почему ее так поздно вызывает. И кто…
Но когда перед ней открыли двери, и она вошла во внутрь, то поняла, что оказалась в знакомых покоях, в которых уже однажды побывала. Найдя взглядом хозяина покоем, Саназ низко склонила голову, чувствуя, как вместе со спиной подгибаются и ноги. Лицо раскраснелось и она разомкнула губы, что бы дышать ртом, потому как воздуха катастрофически стало не хватать. Она не смела поднять голову и разогнуться, но так хотела это сделать. В голове появились странные мысли. Которые калейдоскопом сменяли одну и другую. Она видит его третий раз и каждый из них она вызывает у нее всплеск доселе неведомых эмоций, от которых хотеться прятаться и убегать, но она стоит как вкопанная с пылающими щеками и с низко опущенной головой. Как и гласят правила этого мира.

Отредактировано Terra Gale (2015-11-30 11:40:37)

+1

44

[NIC]Серхат-паша[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/67JZk.jpg[/AVA]Лучше схватиться с дикой тигрицей, чем столкнуться с разъяренной ревнивой женщиной, вынужденной уступить свое место на супружеском ложе другой, пусть и всего на одну ночь. Хасеки Хюррем-султан явилась к хранителю султанских покоев, пылая гневом и ненавистью, и смело ринулась в бой, осыпая пашу оскорблениями и угрозами. Роксоланка никогда не терялась, если требовалось уязвить собеседника метким словом, но порой её острый и ядовитый язык, походивший на змеиное жало, заводил её  слишком далеко. Поддавшись ярости, Хюррем нередко забывала о грозившей ей отовсюду опасности и не считалась с могуществом и авторитетом противника. Так было и сейчас.
Хюррем кричала, уста её произносили чудовищные по сути обвинения, в которых, на удивление, не было ни капли лжи. Султанша действовала наугад, но всякое брошенное ею слово достигало цели, оказывая влияние на её судьбу – так от упавшего в воду камня расходятся широкие круги, хоть сам он давно лежит на дне.
Серхат слушал, заложив обе руки за спину и сцепив пальцы, как делал всегда, когда требовалось сохранить ясность ума и спокойствие духа. Но нечто в словах хасеки его все же насторожило: он понял, что Хюррем доподлинно ничего не известно, но она на верном пути и надеется скоро достичь цели. Во дворце полно её соглядатаев и шпионов, которые за щедрую мзду доносят султанше обо всем, что происходит в гареме.  У Махидевран мало союзников, лишь немногие продолжают хранить верность матери шехзаде Мустафы, большинство же обратило свой взор к восходящей звезде.
Но влияние Хюррем покоится на том же непрочном фундаменте, и всем это ясно, особенно теперь, когда в покои султана вернулась Махидевран. Могущество и власть, полученные хасеки и внушавшие страх и трепет её противникам, исходят лишь от султана, который волен забрать свои дары в любое время, не объясняя причин.  Неудивительно, что роксоланка корчится от страха за себя и детей: будущее, уготованное им, отнюдь не безоблачно, как султанше, быть может, прежде казалось.
Её могущество и сила – это султан Сулейман, муж тысячи жен, и каждая может стать матерью еще одного шехзаде.
- Султанша ошибается, - проговорил паша, не повышая голоса. – Мой единственный господин – султан Сулейман-хан Хазретлери, я пекусь лишь о его спокойствии и благополучии и о благе династии.
Хюррем оставила его слова без ответа, уйдя так же стремительно, как и появилась, нарушив тишину вечера.
Когда стража затворила за султаншей двери, Серхат проговорил, обращаясь к человеку, бывшему свидетелем его разговора с хасеки, и чье присутствие осталось для нее неизвестным:
- Что скажешь, Фархад?
Мужчина, скрывавшийся за ширмой в стенной нише, ступил в комнату и сказал, почтительно наклонив голову:
- Возможно, ей удалось подкупить кого-то из служанок Махидевран-султан. Не думаю, что ей многое известно.
- Верно, - паша кивнул и вернулся за стол. – Будь у нее доказательства, она бы сообщила обо всём султану. Но это становится опасным.
Собеседник Серхата промолчал, и тот раздумчиво повторил, захлопнув открытую чернильницу:
- Хюррем становится для меня опасна.
- Вам стоит только приказать, господин, - прошелестел тихий голос у него за спиной.
Фархад был рабом Серхата и его молочным братом, сыном его кормилицы. Мальчики росли вместе и оставались неразлучны вплоть до отъезда Серхата в Стамбул. Накануне Фархад пришел к нему и, стоя на коленях, умолял взять его с собой.
- Моя судьба, - сказал он тогда, - всегда находиться рядом с тобой.
Серхата подобное изъявление преданности весьма тронуло, и он упросил отца разрешить ему забрать Фархада.
Во дворце Фархад незаметно для всех сделался тенью хранителя султанских покоев и выполнял для него самые деликатные поручения. Для Фархада не существовало границ или запретов, которые он не мог бы нарушить по единому слову хозяина. Серхат был его султаном, и он служил ему так же верно и истово, как сам паша служил Сулейману.
- Еще нет, - покачал головой паша и выпрямился в кресле. – Но Хюррем следует проучить и напомнить, в чьих руках находится её судьба. Поэтому ты должен сделать следующее…

Отпустив Фархада, Серхат вернулся к начатому письму, но его вновь прервали: стражник за дверью возвестил о приходе женщин из гарема. Паша запоздало припомнил, что посылал за Саназ и досадливо отложил калам в сторону.
Получив разрешение войти, наложница и сопровождавшая её калфа прошмыгнули внутрь. Наставница легонько подтолкнула девушку вперед, а сама молча выскользнула в коридор.
Прошло немало времени с тех пор, как он видел Саназ в последний раз. В тот далекий и памятный день перед ним стояла перепуганная до смерти девочка, совсем ребенок, а сейчас она хоть и выглядела неуверенной, но держалась куда спокойнее, осознав свое место в этом мире. Да и что ей оставалось делать? Только смириться и жить, зная, что ворота Топкапы закрылись за ней навсегда. Для этой девочки, дочери благородных родителей, был лишь один путь – по Золотой Тропе навстречу счастью в покои великого падишаха. Оттуда перед ней расстилался весь мир, и бескрайняя османская империя покорно ложилась к ногам счастливицы, пленившей сердце султана Сулеймана. Этой дорогой прошла когда-то султанша Махидевран, тем же путем следовала и хасеки Хюррем. А теперь паша намеревался направить по их следам и Саназ. Одному Аллаху ведомо, что ждет её в конце – милость падишаха, колыбель для маленького шехзаде или мешок, в котором её сбросят с дворцовой стены в Босфор.
Серхат не испытывал сожаления за свои поступки. Он сказал Хюррем правду: его единственной целью была забота о процветании династии. И он, не задумываясь, уничтожил бы любого, кто вознамерился причинить вред падишаху и его семье. Он заботился о Махидевран и шехзаде Мустафе, потому что они жили в согласии с правилами и устоями империи, соблюдали обычаи и не восставали против вековых традиций. Хюррем же стремилась всё на свете перекроить под себя, согласно собственным желаниям. Прав был Ибрагим, говоря, что она хочет не только делить с Сулейманом постель, но и сидеть рядом с ним на троне. Ей мало быть только возлюбленной падишаха, матерью его ребенка. Что ей тот титул, который может получить любая? Но стать не еще одной султаншей, а правительницей, иметь в руках настоящую власть – вот чего втайне жаждет её сердце.
Потому и не терпит валиде-султан Хюррем, чувствуя в невестке страшную опасность, угрожающую империи. Если бы только роксоланка могла удовлетвориться положением кадины, воспитывать для династии шехзаде и забыть об интригах! Но она, как паук, плетет нескончаемую сеть, в которую попадаются все вокруг, дергает за ниточки, заставляя людей оказывать ей услуги, чтобы иметь возможность влиять на принимаемые в Диване решения, подсматривать и подслушивать. Империей по-прежнему правит султан Сулейман, но возле его уха все чаще раздается вкрадчивый шепот хасеки Хюррем.
Правы были те, кто запрещал султанам жениться, подобно простым смертным. Женщина возле трона – это не сулит ничего, кроме бед. Прежнее правило, гласившее: «одна наложница – один ребенок», было забыто еще во времена отца Сулеймана, и в результате Хюррем, родившая троих детей, чувствовала себя в большей безопасности, тогда как её сопернице Махидевран приходилось употреблять все силы, чтобы оградить единственного сына от опасности погибнуть в борьбе за трон. Он – её единственная возможность однажды стать валиде, возвыситься над гаремом и отомстить недругам.
У робкой девочки, стоявшей перед ним в эту минуту, не было ни величавого спокойствия и утонченности Махидевран, ни яркой, вызывающей красоты и дерзости Хюррем. Она не сумела бы стать Сулейману добрым и преданным другом, как Гульфем, но было в ней нечто такое, что заставляло к ней присмотреться. Возможно, её ум не так быстр, как у Хюррем, но роксоланка оттачивала его годами и не могла пожаловаться на недостаток учителей. Махидевран никогда не была рабыней и обладала достоинством истинной султанши, хоть и не могла по своему желанию покинуть Топкапы. Обе женщины имели достаточно времени и возможностей, чтобы совершенствовать и углублять знания, полученные от наставниц и ученых улемов: в их распоряжении находилась обширная библиотека, непрестанно пополнявшаяся новыми книгами, привозимыми со всех концов света. Дворцовый этикет османского двора очень строг, гораздо строже европейского, но освоив его, можно не опасаться оскорбить недостойным или неуместным поведением тех, кто поставлен Аллахом выше тебя. У девушек в гареме опытные учителя, за каждую допущенную ошибку следует немедленное и подчас суровое наказание, ведь не зря заполучить жену из султанского гарема считается проявлением высшей милости. Будущие наложницы прекрасно обучены и воспитаны, осведомлены в литературе  и музыке, а за их благонравием неусыпно надзирают евнухи и калфы.
Продолжая рассматривать Саназ, паша уже знал, как показать её Сулейману. Султан искусный ювелир, знает толк в драгоценностях и, несомненно, оценит такую редкую жемчужину, добытую для него со дна моря.
- Наставницы хвалят тебя, - произнес Серхат, поднимаясь из-за стола. – И Нигяр-калфа тобой очень довольна. Она мне сказала, ты любишь танцевать. Я хочу посмотреть, чему ты научилась, Саназ.
Сев на кушетку, паша наполнил кубок подсахаренной водой и поднял взгляд на Саназ.
- Я хочу, чтобы ты танцевала для меня так, как сделала бы это для султана Сулеймана. – И, видя её нерешительность, добавил: - Не испытывай мое терпение, хатун. Поторопись.

+1

45

[NIC]Саназ[/NIC]
[AVA]http://i74.fastpic.ru/big/2016/0102/c7/abc47cee1a00fa6394f5cce538196ec7.gif[/AVA]

Тереза Мария Бурбон. Когда эту девочку звали именно так. Когда-то она жила со своими родителями и сестрой и по сути не знала печали. За ее плечами было огромное наследство отца. Они жили в достатке и почете. На каждом приеме их знали по фамилии благодаря благородному роду отца и матери. Когда-то ее смущала только мысль о том, что ее родители найдут ей достойного жениха. Когда-то она дивилась рассказам матери о том, как они были повенчаны с отцом. Это была воля их родителей и даже до свадьбы они редко виделись. Мать послушно не смела даже возразить на приказания и мнение отца. Дедушка Терезы был жестким человеком, но это в конечном итоге послужило тем, что мать обрела настоящую любовь. Мать Терезы часто рассказывала дочери как сильно умение родителей находить достойных женихов и невест своим детям. Родитель никогда не пожелает горя своему ребёнку, родитель больше знает об этой жизни, о том, как она порой бывает жестокой. Как любовь порой может сносить голову и творить огромные беды. Мать Терезы говорила, что любовь рождается с годами, и та яркая и необузданная страсть, что часто накрывает молодых – это лишь временный порыв, который может сломать жизнь человеку. Родители, смотрят на род жениха, смотрят на его достаток. Эти же слова подтверждала и Лола – няня девочек, и со временем Тереза начала понимать, что этот все правильно. Отец хоть и был строгой закалки, но он нашел ей достойного жениха, до которого она так и не добралась…
Она потеряла родителей, она потеряла сестру, она потеряла все, чем владела в том мире. Здесь она была никем, игрушкой в чужих руках. Проведя достаточно время в гареме, она многое начала понимать и узнавать. Благодаря тому, что худо-бедно она изучила турецкий язык, она многое слышала и узнавала. Ей нравилась позиция тихого ребенка, которого все считали совершенно замкнутым и слишком тихим. Никто даже не считал ее своей соперницей, никто на нее даже не смотрел. Да и Саназ опускала голову и прятала глаза, лишний раз, не провоцируя учителей своей наглостью, которой в Басар было немерено. Эта самоуверенность, эта показушность девочке была непонятна.  Хотя, узнав со временем историю Хюррем- султан, она начал понимать, почему подруга так рвется, почему она стремится быть первой и затмить собой всех…и даже ее. Саназ была молода, но она никогда не была глупа. Она всегда все схватывала налету,  и ей нужно было совсем немного времени, что бы ознакомиться с чем-то новым. И так же сейчас, она прекрасно понимала, что Басар  дружит с ней ровно до тех пор, пока она не встанет у нее на пути. Саназ и не стремилась. Она не рвалась и не требовала к себе внимания, наоборот она хотела, что бы о ней все забыли. Почему? Быть может, эта девочка не любила борьбу, быть может, все тот же сильны страх перед неизвестностью,  заставлял ее забиться в дальний угол и черпать для себя лишь знания, которые быть может, она никогда не сможет кому-то показать.
Да, она смирилась с тем, что ее жизнь будет здесь, она поняла это не так давно. Той ночью она не спала. Она любила смотреть в окно, и пусть не многое было видно за стенами огромного города, пусть она никогда больше не увидит что там…в большом мире, она любила мечтать. Она рассматривала узоры на стенах,  и понимание пришло так неожиданно, что тихие слезы покатились по щекам. Она не издавала ни звука, она просто тихо плакала. Она отпускала свой дом, своих родных. Она отпускала ту жизнь, что ей была уготовлена, к которой она готовилась. Она отпускала все, что ее связывало с Испанией и остальным миром. Она медленно понимала, что теперь у нее совершенно другая жизнь, и ее надо будет как-то прожить. Если нет, то зачем вообще все это? Хотя, под такой охраной и в этих стенах, девочки даже оборвать свою жизнь не могли.
Саназ никогда не видела в себе бойца, но в ту ночь она твердо для себя решила, что будет жить. Как бы сложно ей тут не было. Жить тем, что ей дают, жить тем, что у нее сейчас есть.
И именно с этой ночи, учителя увидели совсем другую Саназ. Девочку, которая словно губка впитывала новые знания. Девочку, которая с такой же скромностью, но умением принималась за новое и новое, и у нее это замечательно получалось. В гареме не было принято хвалить учениц, и никто словом не обмолвился, но одна из учителей всегда смотрела на Саназ совсем по-другому. С интересом и даже какой-то теплотой. Здесь это было редкостью,  и девочка первое время смущалась и отводила глаза. Она не знала, как реагировать на такую похвалу. Бывало и такое, что они все вместе смеялись над какой-нибудь выходкой одной из наложниц.  И странно, никто за это не ругал и не рвал на себе волосы. Саназ начала присматриваться к окружающему миру, и постепенно понимать, что попала далеко не в ад…Жизнь странная штука, она преподносит сильнейшие удары, но если ты смог выстоять, не сломаться, он открывает для тебя что-то новое, интересный мир, в котором ты можешь жить. Медленно, но верно и Саназ начала это понимать.
Она начала общаться, не так надменно и рьяно, как Басар, но она начала обращать внимание на остальных, а не утопать в своей печали. Она начала садиться ближе к учителям, что бы лучше слышать и понимать то, о чем оно говорят. Она слушала и внимала всему, чему их обучают. Она была по прежнему тиха и незаметна, но для себя Саназ  понимала, что за стол короткое время она научилась тому, что большинство девочек не хотели. Они предпочитали болтать между собой и строить мечты наравне с Басар, которая считала, что и так все прекрасно знает.
Однажды к ней подошла одна из учителей и протянула девочке листок, на котором были написаны непонятные слова. Приглядевшись, Саназ поняла, что это стих. На турецком. Женщина улыбнулась и проговорила, что хотела бы в скором времени услышать от нее этот стих, выученный наизусть.  Для Саназ этот шаг был странным, необычным, пугающим…но в глубине души она порадовалась тому, что больше никто не получил такого задания. И она с большим рвением занялась его изучением.
Кусала губы, морщилась и рычала, когда не получалось выговорить какие-то слова. Боролась с желанием разорвать этот листок на части и выбросить, но прикрывала глаза, выдыхала и снова бралась за обучение. Она никому об этом не говорила, даже Басар, хорошо пряча этот листок под подушкой.
И вот, спустя время она стоит здесь. В покоях смотрителя гарема, низко склонив голову, как подобает рабыни. Здесь она. Тихая и напуганная неизвестностью девочка. А не уверенная в себе и своей красоте, Басар. И от этих мыслей становится еще страшнее и в горле собирается горячий комок, который медленно стекает в грудь, заставляя сердце биться о ребра как ненормальное. В голове толпится множество вопросов, на которые она пока не знает ответов. Но время, проведенное в этом месте, научило дышать ровно и спокойно, не показывать свой страх и панику. Научило покорно принимать то, что ты умеешь, научило принимать любую ситуацию, в которой ты оказался. И пытаться выйти из этой ситуации достойно. Ее учили многому, и многому она научилась. Именно поэтому она была сейчас здесь, низко склонив голову и сцепив руки за спиной, как и велят порядки.
Но почему именно я?
Этот вопрос она задавала себе много раз. Еще тогда, когда этот мужчина дал за нее деньги и выкупил на рынке. Она знала и понимала, что ее фигура далеко не идеальна, еще в то время Саназ завидовала своей сестре. Вернее ее женским и пышным формам, хотя они были почти ровесницами. В ней не было ничего особенного, что могло привлечь. Она была напугана и измучена долгой дорогой и голодом. Но что-то в ней он увидел, и тем, что сейчас вызвал к себе, подтвердил свой выбор. Но почему? Много вопросов, слишком много…
- Нигяр-калфа тобой очень довольна. Она мне сказала, ты любишь танцевать. Я хочу посмотреть, чему ты научилась, Саназ.
Но когда она услышала его голос, она вытянулась в струнку и мысли словно ветром сдуло, оставляя голову совершенно пустой, лишь давая возможность слышать его и понимать его слова.  Значит, ее хвалят, замечают и видят. Саназ не знала, радоваться этому или печалиться. В какой-то момент она поняла, что ничего не понимает и не знает как вести себя. Все то, что аккуратно вкладывали в ее голову, разом улетучилось, вместе с каким-то спокойствием и уверенностью. В который раз она ловила себя на мысли, что рядом с ним начинает трястись,  как осиновый листок. Она медленно,  и стараясь незаметно,  сделала несколько глотков воздуха и медленно подняла голову.
Привыкнув к этим, казавшимся раньше, диким правилам, она начала замечать людей вокруг себя. К людям, что окружали ее в гареме,  она привыкла, но вот к  хранителю гарема, которого она видела всего несколько раз,  привыкнуть было сложно. Его рост, телосложение заставляло смотреть и смотреть, не отрываясь.  Внушало страх и какой-то сладостный трепет. Это было так странно и даже страшно, что Саназ поспешила снова опустить голову. Не смела она смотреть на мужчину таким взглядом, и ей очень не поздоровится, если Серхат-паша поймает этот взгляд на себе.
- Я хочу, чтобы ты танцевала для меня так, как сделала бы это для султана Сулеймана.
В какой-то момент Саназ замерла на месте, как статуя, которую только высекли из мрамора и поставили на это самое место. В висках стучали его слова. Приказ, которому она обязана подчиниться…но. Она несколько раз втянула носом воздух, желая развернуться и бежать со всех ног, куда глаза глядят. Бежать, не оборачиваясь до тех пор, пока ее не поймают и не прикажут наказать. Наказывали здесь очень страшно, и однажды Саназ была свидетельницей такого наказания. Но сейчас то, что от нее требовалось, было намного страшнее. Девочка закрыла глаза, отсчитывая цифры, ловя себя на мысли что делает это по-турецки.
Наверное она бы так вечность не простояла, если бы снова не услышала его голос. Уже более жесткий и нетерпеливый. У Саназ не было другого выбора, кроме как подчиниться.
Танцевать она умела, не так искусно как вытворяла Басар, но умела. Она наслаждалась и любила танцы, но еще никогда она не танцевала наедине. Мужчине. Саназ на какое-то мгновение вспомнила слова одной из учителей. Она говорила, что все девочки появились здесь, что бы удовлетворять своего Господина, великого Султана. Что их обязанность ублажать его приказы и пожелания. «Мужчина любит глазами, так сделайте так, что бы от вас он не мог отвести взора».
Саназ медленно подняла голову, чувствуя,  как по телу растекается тепло, согревая окоченевшие от страха конечности. Я здесь для того, что бы выполнять приказы и удовлетворять потребность мужчины. Так почему я так боюсь?
Девушка начала двигаться плавно и аккуратно под звуки музыки, которые были у нее в голове. Это было сложно, но вместе с тем необычно приятно. Она погружалась в свое удовольствие, которое она получал, танцуя одна в зале. Она любила это делать, чтобы никто не смотрел и не видел. Чтобы никто не посмел смеяться или говорить о том, что у нее совсем не получалось. Когда они танцевали перед гостями валиде, она пряталась позади всех, чтобы ее не заметили. Но сейчас она была одна. Но страх и неуверенность куда-то отступили, оставляя лишь удовольствие и наслаждение от того, что она делает. А вместе с этим пришло и раскрепощение. Она двигает бедрами плавно и размеренно, они не такие широкие, как хотелось бы, но движения все равно получаются мягкими и плавными, как небольшие волны, которые покачивают тебя и успокаивают.  Эти танцы странно влияли на Саназ. Они заставляли раскрепощаться, заставляли наслаждаться собой и своим телом, заново его полюбить. Сейчас она была в простом платье, которое не особо подчёркивает или оголяет ее части тела, но это совершенно не мешало. Она мелко перебирала ногами, поворачиваясь и крутясь перед пашой, давая возможность рассмотреть со всех сторон. Она не пыталась думать о том, перед кем и зачем танцует, как требовал того мужчина. Она танцевала для себя, и была готова к тому, что ему не понравится. Разводя руки в сторону, она плавно и искусно двигает кистями. Словно в них нет костей,  пальчики перебирают по воздуху, заставляя смотреть на них. Смыкает руки на груди и медленно поднимает ладони к лицу, закрывая нижнюю часть…и в это мгновение встречается взглядом с его глазами.
За все это время никто на нее так не смотрел. И Саназ это почему-то понравилось…
Она уже не была напуганной девочкой, она была женщиной, которая наслаждается тем, что делает. Она тряхнула густыми волосами, давая им разлететься по плечам,  и сделала несколько шагов вперед, покачивая бедрами, словно заманивая в этот танец, словно обещая что-то. Мелодия что рождается где-то в грудине, наполняет все естество, заставляя двигаться быстрее и резче. Выгибаться и подниматься, показывая пластичность молодого тела, гибкость и податливость. Тонкие пальчики скользят по плоскому животу и округлым бедрам, покачивающимся в такт музыки. Саназ уже не прячется, она не прячет свое тело, не прячет глаза. Она наоборот с каждым новым движением открывает, раскрывается. Распускается как цветок, открывает свою раковину, давая возможность заглянуть туда. В самую глубину того, что таится под неуверенностью и страхом. Она снова поднимает руки к лицу, ловя его взгляд. И в просветах между пальцами на него смотрят золотые огромные глаза, в обрамление черных как смоль ресниц, которые мягко подрагивают в такт движениям. Жемчужина раскрылась, давая увидеть самое сокровенное…Взгляд.

Отредактировано Terra Gale (2016-01-02 13:29:40)

+1

46

[NIC]Султан Сулейман-хан[/NIC][AVA]http://s2.uploads.ru/x3Cri.jpg[/AVA]Справедливость – вот основа основ великой Османской империи. Справедливость всегда и во всем, справедливость превыше всего. Высшая справедливость принадлежит Аллаху, Видящему, Знающему; тень бога на земле, его наместник, великий султан Сулейман-хан заботится о том, чтобы люди подчинялись законам и не нарушали освященные веками традиции. Недаром в турецком языке «закон» и «традиция» обозначаются одним словом «канун».
Никто не может стать выше закона, даже сам Повелитель. Дервиш коснулся самого больного, во всеуслышание упрекнул падишаха в допущенной несправедливости, воззвал к его совести. То, о чем Сулейман старался не думать, даже оставаясь наедине с собой, прозвучало из уст немощного старика, не побоявшегося обличить тайный грех повелителя мира.
Да, Сулейман был несправедлив к матери наследника. Спору нет, Махидевран и сама немало совершила, чтобы навсегда отвратить от себя взор и сердце Повелителя. Когда в гареме появилась Хюррем, мать шехзаде отнеслась к ней как к сопернице, всячески унижала и даже осмелилась поднять на наложницу руку. Избив Хюррем, ставшую любимицей падишаха, Махидевран совершила преступление, за которое ей полагалось отправиться в ссылку. Но за невестку вступилась валиде; она сумела успокоить разгневанного сына и уговорила его оставить Махидевран в Стамбуле. К несчастью, случившееся ничему не научило султаншу: потеряв ребенка, обезумев от ревности и горя, она совершила неслыханное, и лишь милость Аллаха спасла её от казни.
Несмотря ни на что, Сулейман по-прежнему оставался добр и милосерден к некогда любимой наложнице, а после кадине, подарившей ему крепкого и здорового шехзаде. Он отлучил её от себя, но позволил остаться с сыном и жить вместе с ним в Топкапы. Махидевран была членом семьи и частью династии, в гареме к ней относились с должным почтением и уважением.
Но дервиш прав, обвинив Сулеймана в пренебрежении женой. И нарушении одного из основных законов шариата. Махидевран переносила опалу молча, без жалоб, словно это могло однажды смягчить великого султана и вернуть его расположение.
Возвратившись во дворец, Сулейман запретил себя беспокоить и заперся в собственных покоях. До самого вечера он читал Коран, а когда наступило время вечерней молитвы, совершил на балконе намаз.
Сторожившая его появление Хюррем, ни на мгновение не покидавшая свой пост, начиная с той минуты, как ей сообщили о возвращении Повелителя, с тревогой наблюдала за молитвой. Губы её беззвучно шевелились, повторяя вслед за Сулейманом слова, а когда он поднялся на ноги, женщина поспешила отступить за мраморную колонну в тень. Сулейман принял решение – она прочла это по его лицу и испугалась, уже зная, что оно касается её и Махидевран. Оставалось лишь надеяться, что Сулейман передумает в последний момент и опять позовет её, Хюррем, оставив Махидевран и дальше проводить дни и ночи в ожидании и одиночестве.
Прошло несколько томительных, наполненных тревогой дней; долгие ночи, во время которых хасеки Хюррем не смогла сомкнуть глаз. Будто окаменев, она сидела на широкой кровати, застеленной парчовыми покрывалами, сидела не шевелясь, подобрав под себя ноги и прижав колени к груди. Сидела и ждала, ждала, когда раздастся стук в дверь и на пороге появится Сюмбюль или другой евнух из гарема и объявит госпоже, что вечером её ожидает султан. Но время шло, дни сменяли друг друга, а никто так и не приходил за ней.
В конце концов Хюррем не выдержала, позвала служанок и велела готовить баню. Если Сулейман не зовет её, она сама придет к нему, явится во всеоружии, в ослепительном блеске своей немеркнущей красоты. И опять завоюет то, что принадлежит ей по праву. Её право – право самого сильного, смелого, это право дает ей та любовь, что горит в её сердце. Эту любовь зажег в ней Сулейман, её единственный повелитель.
Но она опоздала.
Служанка с поклоном подала султанше украшенную изумрудами зубчатую диадему, когда в дверь дважды коротко постучали. Госпожа вздрогнула и поспешила прицепить изысканное украшение к волосам.
- Можешь войти.
На пороге стоял Сюмбюль. Старший евнух расплылся в широкой улыбке, оглядев прекрасную госпожу, но в его масленых глазах женщина увидела смущение и страх.
Дурные предчувствия, едва отступив, вернулись вновь, набросились на нее, грозя изглодать сердце.
- Что случилось, Сюмбюль? Говори.
- Моя госпожа… - старший евнух виновато развел руками.
- Говори же, Сюмбюль-ага! – вскричала Хюррем, подступая к нему вплотную.
Почтенный ага попятился.
- Моя госпожа… - забормотал он чуть слышно, избегая смотреть хасеки в лицо. – Моя госпожа, сегодня священная ночь четверга… и Повелитель пожелал провести её с Махидевран-султан.
Громкий крик, отразившийся от стен, заставил его испуганно отшатнуться. Султанская любимица смотрела на него с такой ненавистью и болью, что старший евнух тут же смекнул: недалеко до беды, ай-яй-яй…
- Почему она? Ты знаешь? – прошипела Хюррем, сжимая ладони.
- Госпожа… - снова заблеял Сюмбюль, незаметно пятясь спиной к дверям. – Ну откуда же мне знать, госпожа? Серхат-паша приказал мне сообщить обо всем Махидевран-султан и велел подготовить её для падишаха…
- Серхат-паша? Ну конечно, кто же еще! Я должна была догадаться!
Сделав знак прислужницам Хюррем, старший евнух выскользнул в коридор, оставив хасеки бушевать, а сам побежал доложить обо всем Дайе-хатун. Выслушав его, главная калфа велела евнуху успокоиться и отправляться к госпоже: Махидевран-султан только что вернулась из бани и одевалась, готовясь предстать перед султаном. Сюмбюль должен был лично провести госпожу по Золотой Тропе в покои властелина мира.
Он подоспел как раз вовремя; Гюльшах распахнула двери, и из покоев вышла Махидевран-султан. За ней по пятам следовали две рабыни. Султанша выглядела бледной и утомленной и, на взгляд Сюмбюля, это было нехорошо. Служанкам следовало бы воспользоваться краской, чтобы подарить румянец лицу госпожи, но с другой стороны, быть может, увидев её, падишах прикажет отправить султаншу назад. И тогда Хюррем-султан успокоится…
Напрасные надежды, несбыточные мечты.
Когда Махидевран переступила порог султанской опочивальни, двери за нею тотчас затворились. Старший евнух оставался неподалеку целый час, ожидая, не выйдет ли султанша, но она так и не появилась. Тогда Сюмбюль засобирался обратно в гарем, шепнув одной из  рабынь, чтобы прислала весточку, когда её госпожа покинет султанскую опочивальню.

Некоторые традиции остаются неизменны на протяжении столетий. Это касается и ритуала посещения спальни падишаха. Хальвет – событие огромной важности в судьбе всякой обитательницы гарема, это касается и простой гедиклис и кадины, уже подарившей султану ребенка.
Когда-то в Манисе чаще других Сулейман звал к себе красавицу Махидевран. В санджаке наследника прошли годы, наполненные счастьем и взаимной любовью. Именно там появились на свет их дети – шехзаде Ахмед и Мустафа. Переехав в Стамбул, Сулейман избегал матери шехзаде, и тогда она сама явилась к нему, не спросив на то его позволения. Это была дерзость, но Сулейман простил свою кадину ради нее самой и ради Мустафы.
Теперь же он вновь пожелал её видеть, не испытывая, впрочем, никаких теплых чувств к матери наследника.
Главным для султана всегда была справедливость. Остальное не имело значения, даже когда дело касалось его собственной семьи. Особенно тогда.
Стоя спиной к дверям, падишах ждал, когда голос стражника возвестит о приходе Махидевран, и едва это случилось, он негромко откликнулся:
- Войди.
Сулейман делал это сотни раз, испытывая самые разнообразные чувства: беспокойство, волнение, тревогу, предвкушение, желание, страсть. Он не желал Махидевран, не тосковал о ней, не видел в ней женщину. Она была матерью шехзаде, приятным воспоминанием, которое он привез из Манисы, и не более.
Медленно повернувшись, он остановился перед преклонившей колени женщиной и, дождавшись, когда она поцелует край его кафтана, протянул руку и приподнял ей голову.
Повинуясь обычаю, султанша поднялась на ноги, приложилась губами к руке падишаха и прижала широкую, унизанную перстнями ладонь ко лбу.
- Махидевран… - проговорил Сулейман вполголоса, в подобии ласки коснувшись прохладной щеки.
Её кожа была холодна как лед, на лице ни кровинки, глаза мертво глядят на него, в них ни капли света, только стылая тоска.
- Повелитель
Голос сухой и безжизненный, он не ласкает, не пробуждает страсть, а колет и режет, как сухая трава.
Помолчав, Сулейман делает ей знак пройти вглубь комнаты, туда, где в темноте проступают очертания широкого ложа. Махидевран знает дорогу, она идет, гордо держа голову и расправив плечи, останавливается и начинает расстегивать платье.
Заслышав шорох снимаемых одежд, султан величайшей империи закрывает глаза и начинает читать молитву, собираясь восстановить справедливость. Даст Аллах, одного раза будет достаточно.
Иншалла.

Отредактировано Jared Gale (2016-01-17 16:06:01)

0

47

[NIC]Махидевран-султан[/NIC]
[AVA]http://i74.fastpic.ru/big/2015/1129/62/ede0a87862ff11074a9c5b6343dfa562.gif[/AVA]

Махидевран сидела в своих покоях на подушках и всматривалась в окно. Она не думала ни о чем, голова ее была пуста, а мысли просто протекали мимо ее сознания, не останавливаясь на какой-то конкретно, она была одна. Даже верную служанку рядом с собой она не держала. Это было слишком тяжело. Она не могла выносить даже ее осудительного взгляда. Она держала руки на коленях и молча молилась. Молилась о прощении, о милосердии. Она пыталась, как могла оправдать себя и то, что с ней случилось. Случилось с ними. Она пыталась объяснить самой себе, как такое могло случиться, и только лишь одна мысль была в голове. Это было наказание, за то страшное деяние, что она творила все это время. Она вспоминала слова матери, которая та, словно в прошлой жизни,  сказала ей. Она вспоминала, как она говорила, что женщина должна быть верна только одному мужчине, только своему повелителю и никак иначе. И как бы вначале не казалось пленительным посторонние чувства, за них всегда последует наказание. Это и случилось. Но она подвергла опасности не только себя и хранителя гарема. Но и самое дорогое, что у нее было. Ей хотелось рвать на голове волосы, пасть на колени и молить прощения у маленького Мустафы, который уже сейчас гордо смотрит с высоты своего совсем маленького роста. Единственный сын. Первый сын. Истинный наследник Сулеймана великого. И именно этого ребенка она подставила под удар из-за минутного желания, из-за сладостной страсти, которая пьянила голову. Она была виновата. Во всем. Она была виновата, что поддалась отчаянию, она была виновата в том, что посмела даже посмотреть в сторону другого мужчины, а уж что говорить о том, что она сотворила…Она носила в чреве ребенка, который может разрушить жизнь ее любимого и единственного сына. Наследника империи. Она своими руками толкнула свое сокровище в руки этой чудовищной ведьмы, которая не упустит своего шанса.
Как ты могла?
Голос Серхата отзывался в ее ушах еще долго, после того, как он покинул ее покои. Она долго плакала, выплескивая остатки своих сил, а потом молча лежала на подушках, даже не шевелясь. Испуганная Самира даже подумала, что госпожа умерла. Но уловив едва различимый пульс, просто присела рядом, поглаживая ее тонкие пальцы. Махидевран даже на это не обратила внимание. Ей было все равно. Она хотела умереть. Но лишь мысли о сыне давали ей хоть какие-то силы на то, что бы верить Серхату, верить тому, что он сможет хоть что-то придумать. Убежать от сюда невозможно, ее найдут и казнят, вместе  с сыном. Но что? Что можно придумать, если Сулейман наотрез отказывается звать жену в свои покои. Махидевран с силой стиснула кулаки. Обида и негодование новой иглой все глубже впивалось в сердце. Она жила спокойно и счастливо до тех пока в их доме не появилась эта рыжая змея. Она перевернула все с  ног на голову…Махидевран махнула головой, отгоняя лишние мысли и снова погружаясь в молитву. Во всем виновата она сама, и не следует во всех бедах винить иных людей. Она первая жена Сулеймана, она женщина, которую повелитель решил взять в жены…Она не смела вести себя так, она не смела так поступать. И получила по заслугам. Но сейчас она молилась о своем сыне, о том, что бы самое страшное прошло мимо этого маленького человечка. Она всем сердцем молила Аллаха о пощаде, она просила наказать лишь ее одну, но не трогать Мустафу. Она молилась о том, что если все наладится, то больше никогда не сотворит столь ужасного поступка. Она опустит голову перед своей судьбой и его милостью и никогда не посмеет противиться против того, что было ей уготованного свыше.
Махидевран медленно поднялась с подушек, морщась от легкой тянущей боли. Ребенок все время напоминал о себе неполадками со здоровьем, словно желая, что бы мать помнила о нем все время. Сама же женщина так хотела позабыть о том, что носит под сердцем ребёнка Серхата. Она внимательно следила за Самирой и почти никогда не отпускала ее от себя, ведь как бы ты не доверяла своей служанке, нужно следить за ней в оба. Если до Хюррем дойдет весть о беременности соперницы, то она не раздумывая,  первая бросится в бой, и тогда уже ничего нельзя было сделать. Женщина мелкими шагами бродит по покоям, стараясь не волноваться и не думать о каждом часе, которые она проводит в неведении. Спасешь ли ты меня, Серхат? Сможешь ли придумать что-то? Она не могла поверить в то, что все получится. Она знала характер упрямого повелителя, она знала своего мужа, как никто. Она понимала, что если Сулейман что-то решил для себя, то ничто не сможет его переубедить, и даже такой человек как Серхат. Здесь нужна была сила свыше. Но что остается делать тем, от кого отвернулся даже создатель?
- Моя Госпожа, вы словно тень… - Самира появилась настолько незаметно и тихо, что Махидевран испуганно вскрикнула. Служанка тут же оказалась рядом, низко склонив голову. Она смотрела из-под ресниц преданнее, чем собака смотрит на хозяина. Махидевран нашла в себе силы улыбнуться и коснуться плеча девушки.
- Самира, ты меня напугала. Где ты была? – Женщина села на подушки обратно, давая знак служанке, что бы та размяла ей пальцы на руках.
- Я осматривала дворец, Госпожа, слушала то, о чем говорят в коридорах. Все обсуждают праздник у валиде. Шепчутся о том, что Госпожа Хюррем на себя не похожа.  – Махидевран хмыкнула, облизывая губы и закрывая глаза, когда сильные, но нежные пальцы начала делать массаж.   – Уже давно наш повелитель не завет ее к себе. Это все видят, моя Госпожа.
- Все мы получаем по заслугам, рано или поздно, Самира, и стоит помнить об этом даже тем, кто считает себя полноправной хозяйкой положения. – Отозвалась тихо женщина, снова открывая глаза и смотря на спину своей служанке. – Запомни это Самира, хорошо запомни и даже не думай предать меня.
Девушка лишь молча начала мотать головой, еще ниже опуская глаза. Что-то тревожило ее,  и Махидевран это чувствовала. Она знала, что ее служанка к ней неравнодушно, но она думала лишь о верности и преданности, но слишком нежно пальцы скользили по ее ладони.
- Вы обязательно что-нибудь придумаете,  и все станет как прежде. – Самира тихо отозвалась через какое-то время. – Я служу только вам, моя Госпожа. И никому более. Даже под страхом смерти  я не пророню ни слова о том, что с вами приключилось.
Махидевран довольно кивнула и снова закрыла глаза, наслаждаясь касаниями молодой девушки, которая искусно справлялась со своей обязанностью. В какой-то момент Махидевран удалось не думать о том, что ее ждет. О той печали, что настигла ее тогда, когда ей было тяжелее всего.
Серхат, я знаю, ты обязательно что-то придумаешь.

В тот вечер она была одна. В тот вечер к ней явились с вестью о том, что Сулейман, правитель мира ждет ее у себя. Первое время Махидевран стояла как вкопанная не в силах что либо вымолвить, но затем, придя в себя лишь кивнула головой, давая понять, что услышала и готова повиноваться приказанию повелителя. Со своими служанками она отправилась в баню, среди которых была и Самира. Она всегда тенью ходила за Махидевран, придерживая ее, когда становилось совсем тяжело. Женщина долго не сидела в горячей воде, она опустилась на небольшой выступ, давая девушкам обмыть себя. Намазать розовым маслом, дабы кожа стала нежной и бархатной. Что бы от нее веяло приятным и чуть уловимым запахом розы, который когда-то так любил Сулейман. Махидевран сидела на месте как статуя, не пытаясь думать о том, что сейчас она окажется там, где так давно не была. Она старалась не думать о тех чувствах и эмоциях, которые толпились в сердце. А их было слишком много, что бы унять гулкое сердцебиение. Она не могла понять, что испытывает сильнее. Но одно она понимала очень ясно. Она идет туда, ради спасения своего сына и себя. Все. Больше не было ничего, что могло заставить эту женщину дрогнуть. Она не хотела думать о том, что ее сердце снова наполнится болью и отчаянием от потери, когда-то любимого мужчины. Она обожала Сулеймана, она видела в нем не только правителя, она видела в нем мужчину. Настоящего, самого лучшего. Он был для нее всем. И в один миг все рухнуло. Своими руками, с помощью козней Хюррем. Она навсегда потеряла его. Но могла ли она поступить иначе? Могла ли любящая женщина смириться с тем, что теперь ее супруг любит совсем другую? Нет, Махидевран не могла. А сейчас. Сейчас остался лишь пепел той былой любви и страсти, которая бушевала между ними. Сейчас только обязательства, которые Сулейман обходил по сей день.
Что же на тебя так повлияло, мой Повелитель? Что заставило тебя повернуться ко мне? Обязательства и нужда. Только лишь это…
Махидевран выдохнула, когда ей вымыли и высушили тонкими полотенцами голову. Она вернулась в свои покои, давая служанкам одеть ее в самое красивое одеяние, что у нее было. Как бы то ни было, кем она не являлась, она оставалась его женой. Махидевран-султан, женщиной, которая родила ему наследника. Она должна была предстать перед ним во всей своей красе, пусть даже эта краса больше не тревожит сердце султана. Униженная, растоптанная, она должна была идти на это не только потому, что это был приказ повелителя. Она должна была разделить ложе со своим супругом, что бы спасти жизнь своему сыну. И быть может…Укрепить свои позиции в этой семье.  Но как же было больно женщине думать о том, что он прикоснется к ней не по собственному желанию, а по воле Аллаха, который издал эти законы, которого даже повелитель мира не смеет ослушаться.
Когда женщина была готова, она вышла из покоев, как всегда в сопровождении своих служанок. Она ровно держала спину и гордо смотрела перед собой, словно слыша,  как из-за всех углов шушукаются о том, что Сулейман призвал жену в свои покои. Она знала, что весть достигла ушей Хюррем и ничуть не удивилась, когда увидела рыжеволосую у  себя на пути. Она резко развернулась, испепеляя Махидевран взглядом, но сейчас она была лидером. Сейчас она выиграла, благодаря Серхату. Она знала и понимала это. Она прекрасно понимала, что только советник мог повлиять как-то на государя, и этим она бесконечно ему обязана. Махидевран молча смотрела в глаза Хюррем, наблюдая как та медленно сжирает себя изнутри, как тухнут ее глаза, и как краска сползает с ее лица.
Ты долго была лучшей, Хюррем, ты долго не знала что такое боль и отчаяние, ты долго плясала на нашей горести и несчастье. Ты втаптывала меня в грязь слишком долго. Познай же теперь, как жестока бывает жизнь, и как бывает мимолетна любовь мужская. Ты думала, что отняла у меня Сулеймана, но ты подумать не могла, что когда-то кто-то отнимет его у тебя. Так смотри же, как я, истинная жена повелителя, в эту ночь заберу его себе.
Махидевран молча окинула Хюррем взглядом, кивнула и обойдя ее сгорбленную фигуру, пошла прочь в сторону покоев Господина. Появление Хюррем перед покоями Сулеймана в очередной раз напомнило женщине, зачем она здесь. Холод сковал сердце и больше не отпустил. Даже когда слуги оповестили о ее приходе, и когда она услышала тихий голос повелителя за дверью. Переступив порог покоев, она мягко опустилась на колени, низко склонив голову, касаясь губами кафтана. Не было больше воспоминаний, не было светлого томления, сладостного желания. Не было ничего. И в этом больше не было страха. Они стали совершенно чужими друг другу. И связывал их только сын. Она медленно встала, повинуясь обычаю и коснулась губами уже широкой ладони, на мгновение, вспоминая и пытаясь выудить то самое чувство, с которым она припадала к его руке ранее. Как светились его глаза, как желал он ее когда-то. Все стерлось со временем, все ушло в небытие. Все унесло песком пустыни, и вернуть этого не было больше возможности.
- Мой повелитель… - Она отзывается тихо и так же сухо. Им незачем притворяться. Они оба все понимают и знают. Но оба должны выполнить долг. Сулейман ради спасения своей души. Махидевран ради спасения жизни своего сына. Она медленно ступает к широкому ложу и растягивает одеяние, давая тому спать с плеч, оголяя тонкий и белый стан. Она совсем исхудала. Но не страшно. Женщина знает, как возбудить желание организма своего повелителя. И если разум и сердце она тронуть и распылить больше не может, то ночи ей хватит для того, что бы он излил семя в ее нутро. А лишь только этого ей в эту ночь было и нужно.

Отредактировано Terra Gale (2016-01-19 19:48:24)

+1

48

[NIC]Серхат-паша[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/67JZk.jpg[/AVA]Солнце давно утонуло за горизонтом, опалив своим жаром прохладные воды Босфора, а его лучи все еще медленно догорали на окнах, розовато расцвечивая витиеватый узор на стеклах. Весело потрескивал огонь в изразцовой печи, золотистые блики плясали на стенах, на лице хранителя султанских покоев. Тот сидел, глядя поверх кубка на застывшую перед ним девушку, а невидимый музыкант  в соседней комнате коснулся смычком струн кеманчи – любимого инструмента валиде-султан, извлекая из него печальные и нежные звуки. Паша недовольно шевельнул бровями – и музыка, не успев окрепнуть, оборвалась. После минутной заминки кеманча запела вновь, но голос её изменился, в нем не осталось и следа от прежней тоски. И будто откликнувшись на её настойчивый зов, наложница зашевелилась, повела худенькими плечами, покачнулась, словно тростинка на ветру. Спрятав в усах удовлетворенную улыбку, паша глядел, как разгорается жизнь в этой человеческой статуе, и золотистые блики вспыхивают ярче в полузакрытых глазах. Она танцует не для него – опять для себя, смотрит не видя, не слыша другой музыки кроме той, что звучит в ней самой. Пальцы перебирают незримые нити, ткут из воздуха и теней причудливый, волшебный узор, сплетают из него крепкую сеть – взлетают руки, распахиваются вдруг огромные золотые глаза, плеснув на единственного зрителя колдовским взглядом – и паша забывает, как нужно дышать, глядит безотрывно, сжимает пальцами обтянутый парчой изогнутый подлокотник и тянется навстречу зовущим глазам, желая очутиться в кольце тонких рук, чтобы обняли вокруг шеи, прижали к груди… Заглянуть близко-близко в расплавленное золото глаз, прижаться к пунцовым губам, впиться зубами, надкусить спелый плод. Подмять под себя – да вот на этой самой кушетке, поймать, заглушить поцелуем первый испуганный крик и, утишив долгими ласками внезапную боль, дойти до конца и вместе войти в ворота блаженства и наслаждения.
Сквозь пелену безумного вожделения, опалившего его подобно погасшему за Босфором светилу, Серхат-паша  с превеликим трудом заставил себя вспомнить, что эта женщина, как и другие, живущие в этих стенах, принадлежит великому падишаху. И он, Серхат, должен превратить эту хатун в совершенное орудие для исполнения чужих замыслов и надежд. Её единственная цель – обольстить султана, отвлечь его от Хюррем, по крайней мере до тех пор, пока Махидевран не разрешится от бремени. Воспоминание о султанше, находившейся в эту минуту в покоях Повелителя, направило мысли паши в иное и более приятное русло. С едва сдерживаемым волнением он подумал о том, как изменится судьба всей империи, если Махидевран подарит султану еще одного шехзаде. Понимает ли она, какая опасность грозит тогда Мустафе? Разве не сделает Серхат всё возможное и даже больше того, чтобы посадить на трон своего сына? Сейчас хранитель покоев защищает наследника Мустафу от коварства хасеки Хюррем, родившей Сулейману двоих сыновей. Но станет ли он соблюдать его интересы и впредь, зная, что в золотой колыбели подрастает его собственный сын, который также может со временем стать султаном? И кто знает, не наступит ли такой день, когда Серхату нужно будет поклясться в верности родному сыну?
Эта и подобные ей дерзновенные мысли воспламеняли пашу сильнее любых танцев и красоты женского тела. Честолюбие имело над ним большую власть, чем что бы то ни было, оно вело его к самой вершине горы, места на которой хватало лишь для одного человека. Сейчас он видел над собой Ибрагима-пашу, получившего из рук падишаха должность и кафтан великого визиря Османской империи. Вот где Серхат положил предел своим мечтам – его Мекка и Медина – пост садразама, великого визиря. Стать первым после Повелителя мира и третьим – после Аллаха.
Эти мечты он не поверял никому, даже Фархад не догадывался о его замыслах. Серхат двигался к назначенной цели медленно и осторожно, будто пробирался по краю бездонной пропасти, каждую минуту опасаясь града камней с нависших над ним скал. Если Ибрагиму удалось, казалось бы, невозможное: будучи рабом, стать правой рукой султана, хранителем большой печати, отчего бы и ему не достичь того же? Серхат учился у лучших, имея перед глазами яркий пример Ибрагима-паши. Покинув вместе с отцом Стамбул, он сумел вернуться в столицу и начал долгое и трудное восхождение по тернистой лестнице успеха и славы. Шаг за шагом преодолевал ступени, а те грозились осыпаться у него под ногами. Хватался за затертые, отполированные до блеска сотнями рук перила – и натыкался на острые шипы, торчащие прямо из камня. И все же он находится здесь, возле султана Сулеймана, облечен его доверием и обласкан милостями. Великий падишах благоволит единственному сыну и наследнику Ахмеда Саада-паша, видит его усердие, поощряет щедрыми дарами и скупыми похвалами, которые – Серхат знает – в тысячу раз ценнее золота.
Не будь Серхат дерзок и смел, он бы не достиг и малой доли того, что имеет. Но эта дерзость, привычка рисковать в опасной дворцовой игре в кости, когда напротив тебя за игорным столом сидят не трусливые овцы и шакалы, а свирепые львы: облеченные властью паши, санджакбеи, а порой и сама великая валиде берет в руки зарф, - именно она и привела честолюбивого юношу в объятия и покои прекрасной султанши. Петля на его шее затягивалась всё туже – паша видел это так же ясно, как если бы палачи Сулеймана вошли теперь в эту дверь. Он сам вырыл себе эту яму и чувствовал, что соскальзывает в нее, проваливаясь с каждым днем всё глубже, и тщетно старался ухватиться руками за осыпающиеся края в отчаянном усилии выбраться на твердую землю.
Беременность Махидевран стала для Серхата предостережением: ему следовало остановиться и прекратить эту связь, сулившую бесчисленные беды им обоим. Отправив султаншу на хальвет, хранитель покоев сделал свой ход – теперь ему оставалось только ждать. Через месяц можно будет объявить в гареме радостную весть: мать наследника Мустафы, да благословит её Аллах, снова в тягости! Иншалла, она подарит Повелителю еще одного шехзаде!
А уж потом… Что будет потом, Серхат представлял весьма смутно. Пока что следовало разобраться с Хюррем: вздорную султанскую хасеки необходимо было усмирить, и чем быстрее, тем лучше. Хюррем уже познала вкус власти – и как хищник, однажды отведавший крови, не сможет отказаться от нее никогда. Она исподволь прибирает обитателей гарема к рукам и, не выступая открыто против валиде, всё же осмеливается ей возражать. Со всем почтением, не поднимая головы, всегда в изящном полупоклоне – но говорит, если ей что-то не нравится, просит отменить несправедливое, по её мнению, решение. А если получает отказ, не спорит, молча уходит к себе, затаив в сердце обиду. Как будто ведет где-то в душе длинный счет ударам и унижениям, выпавшим на её долю. И готовится взыскать с обидчиков сполна.
Но её сегодняшняя выходка – это уж слишком. Султанша она или нет – кто из наложниц отправится на хальвет к падишаху решает Серхат. Как посмела простая рабыня, пусть и любимица великого султана, возвысить на него голос, сыпать угрозами, словно бы это он её раб и слуга? Гнев – неумолимое пламя – сильнее и ярче разгорался в душе Серхата-паши. Он глядел на танцующую наложницу – та вилась перед ним, как дымка утреннего тумана, - а видел ту, что приходила сюда до нее и ушла, объявив хранителю султанских покоев войну.
- Ты можешь идти, - уронил паша, отворачиваясь, и поставил опустевший кубок на низкий столик.
Сияющие нездешним светом глаза мгновенно потухли, словно кто-то невидимый задул свечу и погрузил всё вокруг в темноту. Девушка остановилась и растерянно опустила руки, испугавшись, что её танец не пришелся по вкусу паше.
- Эй, стража! – крикнул Серхат, вставая.
Двери тотчас распахнулись, и на пороге возник стражник.
- Где калфа, которая привела сюда эту хатун?
- Ждет снаружи, паша.
- Пусть войдет.
Стражник исчез и вернулся вместе с калфой. Та почтительно присела и встала рядом с Саназ.
- Отведи её в гарем, Дуйгу-калфа.
- Паша, - пробормотала та и, косо взглянув на онемевшую хатун, крепко взяла девушку за локоток и молча вывела  из покоев. Двери за ними закрылись и, покачав головой, женщина повела наложницу обратно в гарем.
Едва они вышли, раздался тихий стук; узнав условный сигнал, известный только двоим – Серхату и его молочному брату, паша отпер собственным ключом небольшую дверь, замаскированную под стенную нишу. Фархад вошел и согнулся перед хранителем султанских покоев в глубоком поклоне.
- Ты всё сделал? Говори.
Подняв голову, Фархад вполголоса начал рассказывать…

Между тем наступил торжественный день, когда должны были состояться великолепные празднества в честь дня рождения падишаха. В гареме по этому случаю воцарился настоящий хаос, а в банях – вавилонское столпотворение. Никто не знал, кому из девушек выпадет удача танцевать перед султаном Сулейманом, поэтому каждая стремилась превзойти остальных. Рабыни сбились с ног, умащая и причесывая наложниц; калфа, отвечавшая за платья и украшения обитательниц гарема, оглохла от криков и постоянно вспыхивающих безобразных ссор за то или другое платье, ожерелье или кольцо. Девушки готовы были вцепиться друг другу в волосы и шипели как дикие кошки – в конце концов Тангюль-калфа не выдержала и позвала на помощь евнухов. Те без лишних слов растащили ссорившихся хатун по разных углам, а явившийся на шум Сюмбюль-ага торжественно пообещал, что ни одна из провинившихся не предстанет перед султаном.
- Какой позор, клянусь Аллахом! Вы что, на рынке? Ссоритесь так, что даже в покоях великого падишаха вас, должно быть, услышали! Сейчас султан разгневается, кликнет стражу, велит зашить вас в мешок и бросить в воду!
Саназ и Басар уже побывали в хаммаме и сидели перед зеркалом, глядя, как рабыни расчесывают и укладывают им волосы. Турчанке заплели косу, украсив волосы сиреневой лентой и мелким речным жемчугом. Волосы Саназ до блеска натерли шелковой тканью и оставили свободно стекать по плечам и спине. Внимательно оглядев девушку, Тангюль-калфа вынула из сундука золотую диадему – несколько искусно соединенных между собой завитков, украшенных крупными топазами, и протянула ей. Рабыня помогла Саназ закрепить дорогое украшение на голове и тут же повела одеваться. Басар стояла рядом полностью одетая и готовая предстать перед очами хранителя султанских покоев, так как было известно, что именно он назовет имена счастливиц, которые отправятся к султану.
Привычные скромные платья гедиклис лежали аккуратно свернутые на постелях, а девушки красовались друг перед другом в шелковых платьях, отдаленно напоминавших роскошные кафтаны султанш. Разумеется, ткани были похуже и украшены не столь богато, как одежды Махидевран-султан и хасеки Хюррем, но девушки были рады и этому.
Для Басар калфа выбрала платье лилового цвета, Саназ досталось салатовое. Подруги некоторое время разглядывали друг друга, но сказать ничего не успели – прибежала Нигяр-калфа, захлопала в ладоши, требуя тишины и привлекая к себе внимание.
- Ну-ка, девушки, поторопитесь! Заканчивайте приводить себя в порядок, быстрее, быстрее! Выстраивайтесь в ряд… Вот так, хорошо. Да не галдите вы! Тише! Тишина…
Бросив быстрый взгляд через плечо, Нигяр отступила на шаг назад и спрятала руки за спину. В это мгновение Сюмбюль-ага громко и напевно возвестил:
- Дорогу! Хранитель султанских покоев Серхат-паша!
Девушки враз замолчали; не меньше полусотни пар глаз жадно впились в лицо человека, входившего сейчас в гарем. За ним черной узкой тенью следовал евнух Фархад, о котором знали, что он правая рука паши.
- Девушки готовы, Сюмбюль-ага? – спросил Серхат, остановившись напротив длинной вереницы разодетых наложниц. От них до него долетало тяжелое и густое облако ароматов, в котором смешалось множество запахов.
- Разумеется, паша, - расплылся в улыбке Сюмбюль, услужливо семеня рядом с хранителем покоев.
Тот прошелся несколько раз вдоль живой стены, как будто не замечая нацеленных на него взглядов, не слыша нетерпеливых вздохов и произносимых шепотом молитв.
- Ты, - сказал он наконец, указав на невысокую пухленькую блондинку с простым и добрым лицом.
Наложница испуганно вздрогнула, не понимая, что только что произошло, и робко вышла вперед, повинуясь повелительному жесту Нигяр-калфы.
- Теперь ты. И ты. Вот эта. Нет, другая, та, что справа.
Назвав шестерых девушек, хранитель покоев остановился и еще раз обвел глазами притихших наложниц. В покои к султану отправятся восемь гедиклис, ему оставалось выбрать еще двоих.
Помедлив с минуту, он поманил к себе молоденькую стройную гречанку с длинными темно-русыми волосами и васильковыми глазами. А затем щелкнул пальцами и, скользнув взглядом по Саназ, показал на Басар, которая стояла, крепко сжав побелевшие губы.
- Остальным раздайте сладости и золото. Можете начинать праздник.
Паша ушел, и за ним последовали отобранные для танцев девушки во главе с Нигяр-калфой. Тем же, кому сегодня не повезло, оставалось только съесть приготовленные в честь праздника  угощения и развлекать танцами и песнями самих себя.

Отредактировано Jared Gale (2016-11-09 19:32:55)

0

49

[NIC]Саназ[/NIC]
[AVA]http://i74.fastpic.ru/big/2016/0102/c7/abc47cee1a00fa6394f5cce538196ec7.gif[/AVA]
[SGN]http://i75.fastpic.ru/big/2016/0307/93/185cc1356888473be0be91741a8bb293.png[/SGN]

Саназ всегда танцевала для себя. На всех занятиях, и даже на выступлении у валиде, она ни разу не подняла голову, ни разу не бросила на своих соперниц вызывающего взгляда. Ни разу не показала взглядом и жестом, что она на что-то претендует. Танцы для нее были самовыражением ее увлечения. Она не могла передать словами, как любила эти мотивы, которые проникают в уши, распространяются по всему телу, заставляя его двигаться в ритм этой музыке. Она сама себе не могла объяснить это магическое действие, ведь она никогда ранее не слышала такой музыки. Ведь здесь она была в плену, ведь все, что ей пытались ей привить, было чуждо. Она мучилась от изучения языка, но музыку она полюбила с первых нот, когда только услышала на одном из уроков. Она как маленькая девочка смотрела на музыкантов, на то, как они играют, на то, какие звуки вырываются из необычных инструментов. Это было чем-то магическим, чем-то не из этого мира. Эта музыка не могла жить в мире жестокости и несправедливости. Она заставляла позабыть обо всем, даже о том, что ты простая рабыня. Забыться и дать насладиться этими мгновениями. Она любила танцевать,  и у нее это получалось замечательно, как говорили учителя. Но лишь одно было минусом, как ей сказали. Она не смотрит на тех, кто перед ней, она не манит взглядом, она не соблазняет лицом и глазами. Она всегда танцует для себя, а это плохо. Здесь это плохо. Ведь танцевать она должна для своего господина, который должен оценить этот танец. Ведь именно движением тела она должна соблазнить мужчину, приманить к себе, держа взглядом, заставляя смотреть только на себя. На свои плавные изгибы, на то, как пальцы перебирают невидимые нити в воздухе, тем как соблазнительно описывают круги бедра. Но Саназ этому так и не научилась, а быть может, просто не хотела. Она слушала музыку, закрывала глаза и наслаждалась тем, что происходит внутри нее, и было совершенно все равно, что скажут об этом другие.
   Но сейчас все было совершенно по-другому. Первые мгновение она посвятила себе, своему удовольствию, борясь со смущением и страхом, но в одно мгновение глаза ее распахнулись, цепляя за взгляд мужчины, который сидел напротив, не отводя от нее глаз. И именно сейчас, она поняла смысл сказанных когда-то учителями слов. Ты ловишь мужчину взглядом, ты держишь его, и именно в этот момент происходит осознание желания. Нет ничего волшебнее и сильнее взгляда, девочка. Запомни это. И сейчас Саназ утопала во взгляде того, кто пристально смотрел за каждым ее движением. Юная девочка, которая никогда не знала желание мужчины, которая никогда не испытывала на себе такого взгляда, почувствовала,  как по телу растекается горячий кисель, который сгущайся и опускается все ниже и ниже, по пути распыляя  этот пожар. Стало моментально трудно дышать, но у нее не было сил…да и желания отводить глаза. Она утопала в них, погружалась все сильнее и сильнее в эту пучину, опыляя хранителя  гарема своими  желтыми как золото глазами. Пухлые губы раскрылись, давая возможность глотнуть хотя бы немного воздуха. В покоях словно стало жарко, настолько, что нечем было дышать. Вместе с новым ощущением  в сознание начал пробираться страх. Она не понимала, что с ней происходит, она не могла найти ни единого оправдания тому, что происходило. Тело ее стало более мягкое, податливое, двигалось, словно изысканная и прекрасная змея, брошенная на пол перед человеком. Она хотела стать лучше, она хотела показать, что она умеет. В мгновении ока она поняла, что это такое – ублажить мужчину, стать для него самой лучшей танцовщицей, заставить смотреть на себя,  не отрываясь. В одно мгновение она поняла этот вкус, пьянящий и соблазнительный. Но вместе с этим стало страшно, ведь Саназ поняла, что танцует с таким пылом для него. Для Серхата-паши, который являлся смотрителем гарема, который являлся служителем султана. Мысли меняли одну другую. Она танцует так только для него, она не сможет станцевать так же для кого-то еще, как требовали учителя. Только его взгляд заставляет дышать быстрее, заставляя тело двигаться так пластично и без всякого стыда….
    Резкий голос, заставил музыку прерваться и вместе с  последними и звуками инструмента, затухла и Саназ. Она резко остановилась, низко опуская голову, дабы паша не увидел стыдливого румянца. Ей казалось, что мужчина видит ее насквозь, ей казалось, что он увидел и прочитал все ее мысли, страшные мысли, ненужные мысли. Ей казалось, что сейчас он поднимет руки и прикажет высечь ее за такую вольность. Но ведь никто не умеет читать мысли, никто не сможет увидеть в ее сердце совсем новое, что-то невероятное и страшное, что с каждой их встречей разгорается сильнее, в этом невинном и нетронутом сознании. Она стояла, низко опустив голову, стараясь не дрожать.  Однозначно паше что-то не понравилось, он бы так резко не отрезал ее танец. Или быть может…Вы все здесь рабыни, какими бы почестями вас не одарит господин, а вы все равно должны понимать и знать свое место. Вы привезены сюда только для одной цели – ублажать нашего великого султана и не более. Слишком больно падать с вершины, если вы считаете себя особенными. Здесь слишком много девушек, разных, невероятных, что бы у вас была надежда на свою индивидуальность. Саназ посмела на мгновение подумать о том, что она другая. Саназ на мгновение позволила себе поверить в то, что он смотрит на нее не так как на других. Но она была лишь простой рабыней, привезенной сюда ради развлечения, не более. Девочка сжала тонкие пальцы и последовала за калфой, которая мягко поддерживала ее за локоть, уводя из покоев Серхата.
Их учителя и смотрители отличались друг от друга. Были женщины, которые открыто издевались над девочками, унижали, кричали и не давали возможности расслабиться ни на секунду. Они словно завидовали тем, кто оказался здесь, словно завидовали тем, кто, возможно, смогут занять место подле султана, что им уже никогда не сделать. Но были и те, кто ласково и тепло относился к девочкам. Такой была одна рабыня, которая с первых минут прониклась к Саназ. Почему-то именно к ней. Она поддерживала ее на уроках, она хватила девочку, когда той казалось, что она уже больше не может. Она терпеливо относилась к тому, что у неё никак не получалось выговорить новые и такие непонятные слова. И именно она искренне радовалась, когда у нее что-то получилось. Именно сейчас она уводила Саназ из покоев Серхата. Именно она ласково поглаживала ее под локоть. Никто никогда не выражал свои симпатии  открыто – здесь это было недозволенно. Но ее взгляд, касание теплых пальцев, успокаивал и не давал отчаяться совсем, хотя девочка семенила подле нее, покусывая губы и жмурясь, чтобы не расплакаться. Ей так хотелось упасть в ноги калфе, обнять ее и долго-долго плакать, пытаясь понять, узнать почему? Почему она не понравилась? Почему его тон был так резок, почему он так быстро выставил ее, ничего не сказав. Но Саназ знала, что услышит в ответ. Вы всего лишь рабыни. Для него вы все одинаковые, лишь только с тем отличием, кто сможет привлечь султана, а кто нет. Серхат-паша был верен своему господину до кончиков пальцев, и думал лишь только о его благе.  Он был отражением Сулеймана Великого, и смотрел на девушек только его глазами, изучая, изведывая, какая из них сможет вызвать желание у Падишаха. Но Саназ не могла выбросить из головы его взгляд, то, как он на мгновение потянулся к ней, словно позабыв обо всем, что он должен выполнять,  словно на мгновение, освободив себя от оков служения.
Вместе они добрались до гарема, и калфа легонько подтолкнула ее к остальным девочкам. Заходя в залу, Саназ поняла глаза и моментально наткнулась на горящие глаза Басар, понимая в это же мгновение, что дружба их рушится мелкими осколками, раз за разом…

Наступил великий день празднования дня рождения великого султана. С самого утра начался настоящий хаос, который выбивал Саназ из колеи, в которую она успела войти на эти месяцы пребывания здесь. Девочки как ошарашенные носились по помещению, толкались в банях, пытаясь повредить что-то друг другу. Даже те, кто раньше не высовывался, превратились в настоящих бестий. Шушуканье не прекращалось и не на секунду. Все только и говорили, что сегодня кто-то из них будет танцевать перед султаном, а это настоящий шанс показать себя, понравится повелителю. Что именно она достойна предстать перед ним, что именно ее он выберет в свои любимицы. Саназ отсела подальше ото всех в бане, давая вымыть себя, тщательно, чуть морщась, от горячей воды, которой обливали ее тело, разогревая, что бы масла сильнее впитались в кожу и издавали приятный аромат.  Басар сидела чуть поодаль и держалась на удивление тихо.  Она была словно в себе. Она была настолько сосредоточена, что не сразу слышала указание рабынь, которые подталкивали девушек к зеркалам, дабы украсить их волосы и раздать платья. Галдёж стоял такой, что у Саназ вскоре заболела голова. Она молчаливо ждала своей очереди, и уж тем более не рвалась выбрать себе какое-то платье. Она вообще как-то отрешенно относилась ко всему, что происходило здесь. Она не стремилась к власти и славе, и именно поэтому эти смотрины были для нее безразличны. Лишь только с одним «но». Выбирать девушек должен будет Серхат-паша. Она не видела мужчину после того, как танцевала для него, но почему-то с тех пор, он не выходил у нее из головы. Девочка краснела, бледнела, пытаясь гнать подальше какие-либо мысли, но они снова и снова возвращались мыслями, снами, не давая ей покоя. С тех пор они с Басар даже не общались. Девушка напоказ старалась держаться подальше от Саназ, и она начла понимать, что нет дружбы в гареме. Каждый стремится сделать лучше лишь себе, и даже самые крепкие узы могут распасться, когда дело касается власти. Басар почувствовала в Саназ какую-то опасность, соперницу и старалась держаться подальше от нее, дабы не выдать свои планы. От этого Саназ становилось противно и больно, но она не навязывала свое общение. Пару раз Басар поворачивалась к ней и ее губы касались удовлетворенная улыбка. Быть может, девушка была настолько сосредоточена на всем, что должно было произойти, что не обращала внимания  на все остальное. Саназ досталось салатовое платье, которое выгодно подчеркивало цвет ее волос, которые предпочли оставить распущенными. Смотря на себя в зеркало, Саназ не могла поверить, что это была она. Красивая, в шикарном платье. Да, конечно эти одеяния были не такими как у любимиц султана, но все равно,  после безразмерных платьев, сейчас они выглядели потрясающе. И калфы эти видели, довольные своей работой покачивали головами, пытаясь унять девушек.  Басар и Саназ успели обменяться лишь взглядами, когда их окликнули, заставляя выровняться в одну линию, дабы был сделан выбор. Саназ задержала дыхание и опустила глаза.
Я не хочу его видеть, не хочу…
Саназ краем глаза видела, что все девушки как один смотрели на мужчину, пытаясь показать ему, что именно она, именно она готова отправиться к султану, что она самая лучшая и красивая. И лишь Саназ опускала голову. Чуть приподняв глаза, она увидела калфу, что стояла как раз перед ней. Та шикнула на нее и вскинула голову, словно призывая сделать ее тоже самое. Саназ сжала губы и медленно подняла голову, но взгляд все равно отводила, как могла. Басар стояла рядом, и девушка чувствовала ее дрожь. Сегодня она обязательно будет выбрана, иначе гарему несдобровать.  Саназ была уверена, что подруга будет выбрана, иначе быть не может. Басар была одной и самых красивых девушек в гареме, она умела себя вести, умела себя подать. Она была во многом лучше ее самой, впрочем, Саназ это не сильно расстраивало. Она неуютно чувствовала себя здесь, как на осмотре. Ей не нравилось, что кто-то решает ее судьбу, пойдет она к султану или нет. Да, в конце концов, она не хотела, она была не готова, она боялась.
Услышав голос, она чуть дрогнула из под ресниц наблюдая за тем, как Серхат-паша выбирает девушек, и странным образом обходит стороной Басар. Девушка внимательно следила за реакцией Басар, когда он снова и снова показывал на других девушек. Гордость и уверенность девушки была явно уязвлена,  и от нее исходил такой гнев и страх, что находиться рядом с ней было крайне тяжело. Саназ знала, что будет восемь девушек. И когда Серхат подозвал к себе молодую девочку, она была седьмой. Она стояла совсем рядом с ними, поэтому Саназ посмотрела на нее, на ее тонкую улыбку, которую она пыталась спрятать под распущенными волосами. Неужели вам это так дорого. Почему я ничего не чувствую? Саназ не успела отвести глаза, когда Серхат поднял голову и скользнул по ней взглядом. Ее словно раскаленным железом обожгло, потому, как мужчина даже на секунды не задержал на ней взгляда. Словно камень упал на ее плечи, когда его голос произнес последнее «ты» и вперед вышла Басар. Саназ на мгновение показалось, что она услышала придушенный стон облегчения подруги. Или быть может, это был ее отчаянный стон. В какой-то момент Саназ стало так обидно, что захотелось плакать. Она не нравится, не нравится ему. От горечи щипали глаза, и Саназ злилась сама на себя. Она злилась за то, что творилось у нее в душе, за то, что смела, думать об этом.  Серхат-паша еще раз обвел девушек взглядом, но на этот  раз Саназ даже не посмотрела в его сторону, и они вместе с девушками пошли прочь. Остальные, как только они скрылись за поворотом, начали со стоном обсуждать,  то случилось, кто-то медленно оседал на колени и начинал плакать. Саназ ежилась, ей сейчас стало не по себе, страшно и мучительно больно, как впервые попав сюда. Она почувствовала себя товаром, каким-то бракованным и ненужным товаром. Проходя мимо, в залу, где раздавали угощения, она столкнулась с калфой, которая улыбнулась и коснулась ее плечам. В ее глазах читались доброта и поддержка. От чего Саназ стало еще хуже.
Девушка села чуть поодаль всех остальных, но так что бы можно было дотянуться до сладостей. Девушки развлекались сами как могли, праздник, самый настоящий праздник сегодня обойдет их стороной. Сулейман не узнает, что в его дворце живут такие же девушки. Саназ надкусывает сладкий плод и облизывает пальцы. Первое отчаяние проходит, и ей уже не кажется все таким страшным.  Она наблюдает за девушками, которые тоже расслабились, давая возможность самим себе отдохнуть, отпраздновать. Кто-то тихо поет, кто-то разговаривает. А кто-то из девушек вызывается станцевать, и все дружно ее поддерживают.
Сердце успокаивается и уже не так сильно колотится в груди, но Саназ чувствует этот едкий яд, который растекается по венам.
Он не выбрал меня.

+1

50

[NIC]Басар[/NIC]
[AVA]http://i74.fastpic.ru/big/2016/0308/72/1ce9d7d9c341d1d26b5cb2054d95c572.gif[/AVA]
[SGN]http://i.picasion.com/resize81/7e38c0c6a174f33202e0eba73539ca81.gif[/SGN]

Карие, как расплавленные темный шоколад смотрели, не отрываясь на мужчину, который шел вдоль живой изгороди. Каждая девочка, стоящая перед ним, умоляла повелителя гарема обратить на нее внимание. Именно на нее. Скользнуть взглядом, задержаться на лице, руках и ногах, посмотреть, понять. Увидеть девушку глазами Сулеймана и выбрать именно ее – самую прекрасную и обольстительную. Сколько лет правит Сулейман, сколько женщин, прекрасных, необычных, странных он повидал? Сколько женщин он ласкал своими руками, быть может, сотни? Для повелителя не было ничего в новинку, все он успел увидеть в своей жизни, и подивиться ему нечем. Если только этими карими глазами, которые словно глаза хищницы следят за каждым движением Серхата–паши, правой руки самого великого и могущественного правителя. И именно от его решения сегодня решится судьба многих.
И ее в том числе.
Мариам – девочка, которая родилась в этом мире, была воспитана по всем законам Османской Империи. Девочка, которая унаследовала волевой характер своего отца, девочка, которой суждено было слепить свою судьбу своими руками. Когда Мариам начала проявлять первое неповиновение отцу, мужчина строго обрывал всякие ее сопротивления, жалуясь жене в тайне, что дочь пошла совсем не в женщину, и ей нужно было родиться парнем. Но Аллах не послал им сына, а сотворил нечто среднее, с телом женщины, а с разумом мужчины. Подрастая, Мариам начала убегать на улицы, гуляла там, переодевшись нищенкой, знакомилась с мальчишками. Она не выносила сидеть дома, она не выносила сидеть дома с матерью и слушать занудные уроки, которые ей преподавали самые лучшие учителя. Семья Мариам жила в достатке, так как отец занимал хорошую должность в городе.  Они ни в чем себе  не отказывали.  У отца была одна жена и одна дочь, но появившись на свет Мариам поняла, что отец любит ее не так сильно, как любил бы первенца. Несмотря на это, Али давал все своей дочери, она купалась в роскоши, ей были уготовлены самые лучшие женихи этого города и близ их. Мариам с содроганием понимал, что скоро ей придется навсегда осесть в стенах  дома жениха, которого ей выберет отец. Она занималась утром и днем занятиями, письмом, чтением, шитьём, танцами. Песней и игре на лире. А вечерами снова переодевалась и убегала в город. Мать знала об этом, но она слишком любила свою дочь, хотя она несколько раз пыталась поймать девочку за руку и оттащить к отцу, дабы тот выбил дурь из непослушной девчонки. Но Мариам снова и снова убегала. В один из дней она вернулась домой сама не своя, помятое платье, разорванный подол юбки. Страшное известие пришло в их дом. Мариам больше не девственница. Мать рвала на голове волосы в отчаянном крике ненависти и отчаяния к дочери, к самой себе, да вообще ко всему свету. Она приказала высечь девчонку и совершенно не хотела слушать о том, что ее взяли силой. Она твердила, что ее вылазки до добра не доведут, и теперь ее семья никогда не отмоется от позора. Мариам и сама понимала, что даже если отец ее не накажет, то жениха ей не видать. А если она посмеет обмануть своего суженого, и правда раскроется, то смерти ей не избежать. Правила этого мира были жестоки, но справедливы. Мариам знала, что получила по заслугам, она понимала, что ее гуляние по городу до добра не доведут, но она просто не могла, не умела сидеть взаперти, как всю жизнь делала ее мать. После порки, Мариам сидела в своей комнате и тихо плакала, пока служанки залечивали мазями ей спину, дабы не остались серьезные рубцы. Мать Мариам вошла в комнату молча, словно тень и приведение. Странно, как в этом мире отношение родителей меняется к своему дитя. Ты рождаешься и моментально превращаешься в товар, особенно если ты девочка. И если ты теряешь…товарный вид, то ты становишься абсолютно не нужен, даже им. Мариам помнила глаза своей матери, четко помнила, слова которые она произносила, даже не смотря на дочку. Ей было суждено покинуть этот дом, раз и навсегда. Она делала это ради блага своей дочери, и Мариам это понимала. На следующее утро девочка навсегда исчезла из семьи,  прибившись к одному из кораблей, который отчаливал из порта. Это было началом новой жизни. Началом нового мира, и нового мира. Мариам знала, что судьба будет к ней благосклонна, не зря она была рождена бойцом. Страшен путь одинокой женщины Османской Империи, страшна судьба женщины, за которую не кому постоять. Мариам поняла это с первого же дня путешествия. Корабль не далеко успел отплыть, как был разграблен. Всех тех, кто находился на судне,  убили, товар разграбили, а ее нашли в одной из заброшенных кают. Долго работорговец разглядывал свою добычу, долго всматривался в шоколадные глаза. Но не тронул он девушку, увидев что-то особенное в ее глаза, хоть тело и желало овладеть этим молодым и изворотливым телом. Мариам знала это, Мариам видела. Она сталкивалась с мужским желанием, она знала, что это такое. Знала что такое насилие. Впрочем, оно ей было уже не страшно. Но кто-то окликнул мужчину, и тот, хмыкнув, потащил девушку к себе на корабль. Не знала Мариам, что снова возвращается домой, туда, откуда стремилась убежать. Не ведала Мариам, что путь ее лежит туда, куда мечтают поспать все. Дворец Сулеймана Великого.
    Басар внимательно следит за каждым движением Серхата-паши. Ей не впервой стоять здесь как на рынке. Ей не впервой видеть глаза этого мужчины, которые прожигают насквозь, или даже не цепляют долькой внимания. Он серьезен, он взвешивает каждое свое решение. Он служитель гарема, и в первую очередь служитель Сулеймана. Каждый его шаг – это четко продуманная стратегия. Каждый его жест полный подаренной ему власть. Боятся Серхата-пашу в гареме, шушукаются за его спиной, прослыл он жестоким и уверенным в своих поступках человеком. Даже перед Хюррем-султан не склоняет он головы, даже перед любимицей Сулеймана Великого не дрогнет его воля. Именно тогда, на рынке, на торгах она впервые увидела его. Вскинула глаза и достойно встретила его взгляд. Именно тогда впервые он выбрал ее, дав за эту девушку немало золота, дабы выкупить такой ценный товар. И именно он подарил послушной наложнице новое имя.
Басар.
Она знала цену своей красоты, она знала цену своих умений, она понимала, что среди девушек она выделяется. Мерцающий ослепительный цветом камень, которому нужна огранка. Она знала и стремилась всеми возможными способами добиться того, к чему шла. Басар всем своим естеством желала попасть в покои Султана. Она знала, что ее не оставят без внимания, она знала, что сможет добить расположение великого правителя, стоит ему только посмотреть на ее гибкий стан и окунуться в сладостную пелену ее глаз. Она знала, что ее выберут, она была в этом уверена. И лишь легкая дрожь прокатывалась по ее юному телу, когда Серхат называл другие имена. Тонкие губы были плотно сжаты, а в голове не было ничего кроме уверенности. Голова высоко поднята, лишь тонкая венка на изящной и длинной шее выдает ее волнение. Девушке не нужно поощрение учителей, ей не нужно восхваление девушек гарема. Басар для себя давно решила, как только попала в этот дворец – она обязана добиться расположения султана. Она прекрасно знала правила жизни в этом мире, даже сильнее чем все остальные девушки, прибывшие сюда. Здесь были разные девушки, те, кого силой притащили совершенно из других стран, где другие правила и порядки. Она с высока, смотрела на тех, кто пытался сопротивляться, пытался избежать своей судьбы, не понимая, что назад дороги нет. Она прекрасно знала, что стоит жизнь здесь, и так же она прекрасно понимала, что нельзя здесь опускать голову, иначе ее моментально отрубят с твоих плеч. Жизнь во дворце – это постоянная борьба, сражение,  настоящая война, которую нельзя проигрывать ни в одном из раундом. Ей не нужно было простое расположение, ей нужна была защита великого правителя. Она знала и видела, как бывает жестока судьба, она понимала, как карает эта жизнь за то, что ты немного оступился, расслабился. Пробыв здесь какое-то время она слушала, наблюдала и смотрела. Она знала судьбу великолепной Хюррем, она знала, как девушка добилась своего, рвала зубами за свое расположение к султану и добилась своего. А что получила Махидевран-султан? Что эта женщина сделала с собой,  надеясь на то, что любовь ее супруга позволит ей быть всегда благоверной и единственной в этом мире. Басар удивлялась, как эта женщина могла так ошибиться, ведь наверняка она выросла здесь, была воспитана здесь. Почему она совершила такую ошибку? Почему она перестала бороться и уступила покои своего супруга эту рыжую змею. Басар не отводила глаза даже от взгляда самой Хюррем-султан. Она не боялась ее, она понимала, что девушка находится в таком же положении, что когда-то была Махидевран. И все равно, что ты родила наследников султану. Жизнь может отнять у тебя и их, и тогда кем ты будешь? Просто наложницей, место которой легко может занять другая. Например, она.
Басар не понимал нежелание некоторых девочек бороться за внимание Султана. Она не понимала, как можно опустить голову и плыть по течению, которое тебя несет неизвестно куда. Ее характер бойца не давал ей возможности расслабиться ни на мгновение. Она не понимала ту девочку, которая сейчас стояла подле нее, низко склонив голову, пытаясь прятаться от проницательного взгляда Серхата-паши. Наивная девочка, которая считает, что здесь она найдет спокойную жизнь. Быть может…на кухне, в числе новых служанок и рабынь, но никак не любимицей султана. Кем была когда-то Хюррем-султан? Напуганной и истеричной девочкой, которую так же выкрали и приволокли сюда. И кем стала она сейчас? Любимицей Сулеймана, которая смела кричать на самого служителя гарема. Разве не это есть власть? Разве не это есть то, ради чего стоит бороться, рвать когтями. Разве не для этого она попала сюда?
   Саназ. Тонкая и дрожащая девочка, которую привезли сюда силой, которая путешествовала к своему жениху, которую выслали из родной страны. Знала ли она, что уготовлена ей эта судьба? Басар помнила, как впервые увидела испуганные глаза этой оленихи, которая брыкалась, старалась вырваться. Сбивала свои тонкие ножки в кровь в попытке отбиться от судьбы, которая ее все равно настигла. Эта девочка была не такой как Басар, они отличались кардинально. И даже сейчас, смирившись со своей судьбой, она не хочет бороться. Впрочем, для Басар это было только на руку. Несмотря на свою скромность, потупленный взгляд, Саназ вызывала восхищение не только у учителей. Басар слишком внимательна, она видит каждый взгляд, каждый жест. Она умеет понять и увидеть, как относятся к простой наложнице и той, кто владеет вниманием. У Саназ был главный козырь – ее девственность, ее чистота и невинность. Но темноволосая девушка знала и была уверена в своих силах. Она знала, что даже без этого сможет привязать к себе повелителя, обольстить его сладкими речами, показать ему на что способно юное тело, пусть и без того великого дара, за которым так гнались мужчины. При всей своей наивностью и невинностью, Саназ огромная опасность для нее. Басар это поняла, когда Серхат-паша вызвал ее к себе в покои. Когда выбрал именно ее, а не Басар. Злость жгла в груди, когда мужчина подошел к их стороне. Она с силой впила ногти себе в ладони, что бы ни одним мускулом не выдать сомнение, что бы ни одним оттенком волнения выдать свое состояние. Взгляд скользит по двум девушкам, и эту борьба Басар не может проиграть. Она скользит взглядом по лицу хранителя покоев, и взгляды их встречаются. Она слышит его голос, им чувствует, как подгибаются ноги.
Ее ли стон облегчения? Ее ли, или стон разочарования Саназ? Так ли невинна эта девочка, так ли она смерена, как может показаться на первый взгляд. Или это всего лишь маска, которую они все вынуждены носить. Басар ступает вперед ко всем тем, кто сегодня окажется в покоях господина, обводит взглядом и удовлетворенно склоняет голову, пряча улыбку. Среди них у нее нет конкуренток.  Бросив короткий взгляд на Саназ, Басар отворачивается и следует за всеми теми, кто был выбран, оставляя остальных девушек развлекаться самим. Сегодня им не повезло, а она смогла вырвать эту маленькую победу себе.  И даже Хюррем-султан вскоре будет произносить ее имя шепотом.

Басар ровно стоит перед огромными расписными дверями покоев Сулеймана Великого, она смотрит, как калфы по очереди надевают на лица девушек тонкие платки, под цвет их платьев. Одна из них подходит и к ней, дожидаясь, когда та вздернут голову, давя повязать платок. Легкий, невесомый, он отгораживает от взгляда нижнюю часть лица, оставляя открытым лишь большие, чуть суженные глаза, подведенные черной краской. Длинные и пушистые ресницы чуть подрагивают в такт колотящемуся сердцу. Она идет последней, ей так хочется. Она хочет, что бы ее он увидел последней. Мягкая ткань касается губ словно мимолётный поцелуй. Звучит голос, распахивается дверь, и сердце Басар делает последний кульбит…и резко начинает биться спокойнее. На несколько мгновений она закрывает глаза, читая известную с детства молитву, а потом делает шаг в неизвестность.
Ее кожа пахнет розой, ее кожа бархатиста настолько, что к ней хочется прикоснуться. Легкое платье, которое позволяет окунуться в сладостное желание раздеть, стянуть эту ненужную ткань и любоваться обнаженным телом. Плоский живот, просматривается под тканью платья, маня к себе, желая оставить там свое семя, дабы оно проросло и дальше. Тонкие пальцы касаются платка на лице, в желании открыть сладкие губы, которые так и хочется поцеловать. Покои наполнены сладким запахом, звучит музыка инструмента, и Басар ступает за девушками, которые легкой поступью впорхнули в покои султана. Мужчины, которого сегодня они захотят обольстить, но девушка лишь улыбается, ступая вперед следом. Ей некуда спешить, еще не ее черед. Она слышит музыку, наслаждаясь каждым мотивом, улавливая в ней свое родной. Она дома. Она вернулась домой. Девушки танцуют, плавно сменяя друг друга, они как могут, пытаются привлечь внимание Сулеймана, и он внимательно следит за каждой из них. Ведь среди них будет его подарок, который он сам выберет. Высокий мужчина, ровная спина, сильный взгляд и руки, которыми он сжимает подлокотник кресла, в котором сидит. Он внимательно изучает каждую из девушек, а Басар не может оторвать взгляд от этого мужчины. Он манит, притягивает и хочется подходить ближе и ближе. Музыка чуть замедляется и потом выходит на новый виток. Девушки расступаются,  и Басар моментально пользуется этим моментом, словно по интуиции, пользуясь этим шансом. Она в окружении и девушек делает шаг вперед. И все замедляет свой бег. Плавные изгибы, тонкая ткань струится по ногам и рукам, она двигается так плавно и грациозно, что даже девушки поворачивают головы в ее сторону. Глаза, не отрываясь, смотрят на мужчину, и, не пытаясь спрятать взгляд, не пытаясь спрятать смущение, которого и нет. Она открыта перед ним, она широко смотрит в глаза своему господину и повелителю, изыскано предлагая ему себя. Всю. Без остатка. Извивается, трогает пальцами свои руки, тело, шею, словно призывая коснуться себя. Ощутить бархатистость своей кожи, почувствовать совсем близко аромат масел, которые впитались в кожу. Она ласкает его взор движениями и взглядом, ловит его и держит, давая возможность утонуть в этом, давая возможность попробовать на вкус этот изысканный томный шоколад  с привкусом горечи во рту.  Выгибается, откидывая волосы назад, плавными движениями перебирая воздух руками и пальцами, словно ткет самое красивое в мире полотно, которое хочет подарить ему. Только он сейчас здесь, только он имеет для нее значение. Только ее повелитель, ее господин, который с легкой улыбкой наблюдает за тем, какой подарок преподнесли ему сегодня. Сладкий подарок, с привкусом горького шоколада ее необъятных глаз.

Отредактировано Terra Gale (2016-03-08 11:43:12)

+1

51

[NIC]Серхат-паша[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/67JZk.jpg[/AVA]В череду сменяющих друг друга дней, наполненных трудами и заботами о спокойствии и процветании великой Османской империи, вплетаются изредка дни отдыха и веселых, радостных празднеств.
Задолго до наступления этого дня начались приготовления, которые едва успели завершить вовремя, молясь Аллаху, чтобы он вселил милость и довольство в сердце могущественного падишаха. Накануне в дворцовых кухнях стоял оглушительный стук ножей и звон посуды, чад от изысканных кушаний клубился над головами кухонных служек и поваров, рабы метались по нешироким коридорам между кухнями и гаремом, передавая Усману-эфенди и его помощникам приказания валиде и хранителя султанских покоев. Серхат-паша имел продолжительную беседу с глазу на глаз со старшим поваром, после чего Усман-эфенди созвал своих помощников и потребовал, чтобы в оставшееся время они и думать забыли о сне и отдыхе.
Блюда для султана и его женщин готовились отдельно. Падишах будет вкушать праздничное угощение в одиночестве или, если будет на то его воля, разделит трапезу с великим визирем Ибрагимом-пашой и хранителем покоев. Женщины, живущие в гареме, соберутся на праздник в покоях валиде-султан и станут веселиться и пировать вместе с остальными султаншами – дражайшими сестрами Сулейман-хана и его жёнами.
Первым в покои султана явился визирь Ибрагим-паша, старый друг и преданный соратник, раб и наперсник Сулеймана, разделивший с молодым шехзаде опасности и надежды сделаться однажды полноправным властителем бескрайней империи османов. Именно Ибрагим, сын рыбака-христианина из Парги, преподнес саблю своему падишаху, когда из Стамбула пришла долгожданная весть о кончине султана Селима. Он приехал в столицу вслед за Сулейманом, приняв в награду должность хранителя султанских покоев, а вскоре падишах вручил ему главную печать и назначил великим визирем империи, заменив прежнего великого визиря Пири Мехмеда-пашу.
Но величайшей милостью и знаком расположения Сулеймана к старому другу стала женитьба Ибрагима на султанской сестре Хатидже. Немногие знали, что Хатидже-султан  была рада этому браку и втайне желала его, вопреки возражениям своей валиде. Хафса-султан поначалу упрекала сына в пренебрежении интересами и честью династии и говорила, что подобный союз с человеком низкого рода, бывшим рабом, пускай и достигшим невероятных высот, унизит девушку из рода Османов. Однако чувство, вспыхнувшее между Хатидже и Ибрагимом, было столь сильно, что и сам падишах не мог противиться ему и дал разрешение на брак.
Султанша сияла от счастья, Ибрагим, ставший к тому времени вторым человеком в империи, не скрывал, что доволен судьбой и неустанно благодарил Аллаха за ниспосланные ему дары и необыкновенную милость.
Представ перед султаном, Ибрагим-паша не замедлил опуститься перед ним на колени, выражая тем глубочайшую преданность и покорность Тени Аллаха на земле, и горячо поцеловал протянутую ему руку.
- Мой повелитель, да станет сегодняшний день для вас праздником, да пошлет Всевышний вам счастье и долгих лет жизни, чтобы ваши покорные рабы могли возносить за вас молитвы Аллаху.
- Благодарю тебя, Ибрагим, - откликнулся падишах, улыбаясь, и жестом показал, что тот может встать.
- Повелитель, - проговорил паша, подходя ближе и глядя, как слуги помогают султану облачиться в парадный кафтан, отороченный мехом черной лисы. – Повелитель, паши и реисы желали бы знать, состоится ли сегодня заседание Дивана.
- Сегодня всё будет как обычно, Ибрагим, - ответил Сулейман, стоя перед овальным зеркалом, подарком венецианского посла.
- Как прикажете, мой повелитель, - великий визирь поклонился. – Но я хотел сказать, янычары надеются засвидетельствовать вам свою преданность.
- Я выйду к ним после заседания Совета. Серхат-паша здесь?
- Он ждет за дверями, мой господин.
- Скажи, он может войти.
Ибрагим-паша немедленно повернулся и приказал открыть двери. Получив разрешение войти, хранитель султанских покоев  шагнул через порог и замер в почтительном полупоклоне.
- Сегодня счастливейший день, повелитель, - проговорил паша, не разгибаясь, - валиде-султан прислала сказать, что с нетерпением ожидает вас в своих покоях.
- Видишь, Ибрагим, - падишах широко и радостно улыбнулся, - моим пашам и янычарам все же придется подождать.
- Повелитель, неотложные дела
- Ты помнишь, что сказал пророк, когда его спросили, кого должно почитать в первую очередь?
Великий визирь покорно опустил плечи и, замявшись, негромко ответил:
- Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, велел прежде остальных людей почитать мать.
- Верно, - кивнул падишах, отстраняя от себя рабов и вставая перед Серхатом и Ибрагимом. – В первую очередь человек, кем бы он ни был и какую бы религию не исповедовал, должен с уважением и наибольшим почтением относиться к своей матери. Так как же я могу пренебречь желанием женщины, носившей меня и терпевшей усталость и изнеможение, и не откликнуться на её зов?
- Простите меня, повелитель, - пробормотал Ибрагим и опустил голову, сердясь на себя за допущенную оплошность.
В ответ Сулейман ободряюще похлопал грека по плечу и велел открыть двери. Вслед за султаном паши вышли из покоев и направились к гарему.
- Передай моим советникам, Паргалы, что я скоро приду к ним.
Отпустив Ибрагима, повелитель приказал Серхату оставаться возле покоев валиде, а сам вошел к ожидавшей его матери. До ушей хранителя покоев долетел  возглас счастья, которым госпожа встретила Повелителя, и отошел к вырубленной в стене нише, высматривая сквозь частый переплет окна великого визиря, широкими шагами пересекавшего внутренний двор. Ибрагим-паша скоро скрылся из виду, торопясь к собравшимся в Диване пашам и прочим советникам, а Серхат, пользуясь выпавшим ему уединением (кроме него, в коридоре находились двое евнухов, охранявшие покои валиде), задумался о предстоявшей встрече с Хюррем.
План, который он начертал в уме, должен был воплотиться в жизнь не далее, как сегодня ночью, когда гарем будет петь и веселиться и женщины соберутся на праздник в покоях валиде-султан. Хасеки Хюррем, желает она того или нет, займет свое место рядом со свекровью, скрывая кровоточащую рану в сердце. Султан по-прежнему гневается на нее и не призывает на ложе, впрочем, ей не известно, чтобы кто-то из наложниц получил от него приглашение на хальвет. И валиде хранит подозрительное молчание, улыбается с одинаковым спокойствием и ей и бледной как тень Махидевран. Зовет к себе их обеих, а порою с ними пьет чай и вкушает сладости и её любимая дочь Хатидже. Супруга великого визиря после свадьбы переселилась в собственный дворец, подаренный братом, но она частенько навещает мать, по которой сильно скучает. Хатидже никак не может забеременеть, хотя они с мужем страстно желают детей. Говорят, госпожа подолгу беседует с матерью, у которой, как известно, было много детей. Но пока ни от разговоров, ни от молитв нет никакого толку. Ибрагим-паша не показывает снедающего его разочарования, которое становится горше, когда видит детей Сулеймана, и исправно выполняет свой долг перед Хатидже, но, увы, молодая султанша - что бесплодный песок, и дождь, оросивший его, не приносит желанного плода.
Как только Хюррем выйдет из дарованных падишахом покоев,  за дело возьмется Фархад. Хитрый и изворотливый, как эдемский змей, молочный брат Серхата-паши способен проникнуть в любую щель, вызнать чужие тайны и скрытые грехи и сообщить о них хранителю султанских покоев. Вместе они придумают, как использовать добытые сведения, за какие ниточки потянуть и какие ловушки расставить, чтобы в них попались нужные люди – те, которые должны будут заговорить или, напротив, навсегда умолкнуть.
Серхат придумал способ утихомирить Хюррем, а Фархад нашел людей и необходимые средства, подготовил хасеки ловушку. Все, что требуется Серхату-паше – это время. Но он терпелив, словно тигр, он выследит добычу и нападет, когда ветер изменит направление, подарив будущей жертве иллюзию безопасности.
Серхат не испытывал ни жалости, ни снисхождения к Хюррем. Не считал её и врагом, как того хотели Ибрагим и султанша Махидевран, но требовал уважения к себе и той власти, которой наделил его падишах. Если Хюррем отказывается признавать над собой его власть, что ж, за это она и будет наказана.
За такими мыслями паша едва успевает повернуться к распахнувшимся перед султаном дверям и покорно склониться, ожидая его приказаний. Падишах сияет, видно, разговор с матерью ничем его не расстроил и наполнил радостным предвкушением праздника. Временами падишах как дитя – любит необычные подарки, сюрпризы, и его мать пообещала, что сегодня он будет очень доволен.
Её подарок великолепен – уж Серхат-то знает. Сам выбирал, а после наблюдал, как натирают до блеска алмазные грани, превращая невзрачный камень в сверкающую драгоценность. А вечером убедился – хороша, выше всяких похвал, гурия из Рая и та не могла быть красивее и желаннее для падишаха.
Прохаживаясь мимо вереницы надушенных, разодетых наложниц, Серхат краем глаза следил за Басар. Чувствовал трепет молодой кобылицы – горячей и резвой, полной жизненной силы и жадного нетерпения. Ей бы сбросить узду и седло да вырваться в степь, мчаться навстречу солнцу, наперекор ветру, подминая копытами травы, все быстрей и быстрей, прямо в небо…
По правую руку от нее та, другая – Саназ. Створки раковины захлопнуты так, словно бурные течения вокруг не способны её задеть и потревожить. Глаза опущены долу, на вид – само смирение и скромность. Подчинилась судьбе и здешним порядком, что ей воля, что неволя… Или и впрямь поверила, что среди прочих гедиклис она будто серая мышь, скучная и неприметная, или хочет таковою казаться, лишь бы не трогали, не замечали, позволили провести так – в тени – целую жизнь. А после уехать в Старый дворец к таким же старухам, отвергнутым, позабытым, живущим одними воспоминаниями, угасающим тихо в безвременьи дряхлых стен и холодных постелей. 
А может, надеется однажды покинуть Топкапы, став женой какого-нибудь паши – драгоценным подарком и знаком расположения падишаха. От этой мысли стало вдруг холодно и сразу же – горячо. Он сглотнул взявшуюся ниоткуда горечь и указал на Басар. Та в ответ вскинула голову, сверкнула глазами – удлиненные озера бесконечного наслаждения, как сказала султанская мать однажды Серхату, - но сдержала радость, опустила взгляд.
На её отвергнутую подругу паша больше не смотрел, вышел стремительно, как и явился в гарем, оставив после себя суету и слезы. Нигяр-калфа зашикала на хихикающих девиц, построила в ряд и повела за пашой, стараясь не отставать от него ни на шаг. Хранитель покоев шагал хоть не быстро, но широко, по сторонам не глядел и к голосам за спиной, вроде бы, не прислушивался. Но слышал, кажется, всё, различал наложниц по голосам, знал, как зовут каждую, но не думал о них, не считал нужным. Разве что об одной, но и о ней не стоило беспокоиться.
В комнатке перед покоями падишаха те же суета и смешки; калфы, посланные валиде, помогают девушкам закрыть вуалями лица – пусть султан любуется их телами и танцем, на лицо посмотрит потом, если глаза танцовщиц зажгут огонь в его чреслах.
Евнухи молча раскрывают перед ними широкие двери, впускают внутрь, как стайку диковинных бабочек. Тонкие, прозрачные крылышки, и отблески огней скользят и истаивают на почти прозрачных шелках, огненными поцелуями стекают по обнаженным рукам и грудям, прячутся в украшенных лентами волосах, веселя сердце Повелителя Мира.
Падишах восседает на низком диване, под вышитым балдахином; перед ним блюда с халвой, пирожными, пишмание. Сулейман берет двумя пальцами кусочек пахлавы, кладет в рот и через минуту довольно кивает: вкусно, Усман, очень вкусно!
Девушки рассыпаются по квадратному ковру, босые ступни тонут в мягком длинном ворсе, и спрятанные от глаз музыканты извлекают мелодию из своих инструментов. Падишах решил отужинать в одиночестве, не желая дать Ибрагиму даже мельком увидеть гарем – свое сокровенное, драгоценное.
Гедиклис танцуют, ложатся к ногам султана – своего единственного господина, хозяина тела и души, ибо что есть такого у рабыни, чего не может лишить её господин? Сулейман смеется и кивает, пробует на язык еще одно крошечное пирожное – миндальная крошка тает во рту, султан закатывает от восторга глаза: да благословит тебя Всевышний, Усман!
Танцовщицы покачиваются, держась за руки, прогибаются все вместе назад – будто приоткрывается чаша чудесного цветка, а в середине остается одна из них. Встречается глазами с падишахом, и уж больше не отпускает, заставляя забыть о халве и шербете. Она сама слаще мёда, изгибается медленно, томно, манит попробовать, надкусить… Вкуснее сахарного пишмание, нежнее и ароматней лукума из розовых лепестков…
Нигяр и другие калфы стоят в стороне у стены, бдительно следят за танцовщицами, но больше – за падишахом: доволен ли он.
Сулейман сидит, положив обе руки на колени, глядит неотрывно на одетую в лиловое танцовщицу, а та подходит все ближе, мелкими шажками преодолевая расстояние до края ковра – и падает, простираясь перед Повелителем ниц. Когда смолкает музыка, калфы видят в руках падишаха фиолетовый платок. Еще мгновение – и расшитый серебряной нитью кусок шелка падает на плечо гедиклис Басар.

В двери покоев Серхата-паши постучали, и в образовавшуюся щель проскользнула Дуйгу-калфа. Присев перед хранителем султанских покоев, она приблизилась еще немного и тихо сообщила:
- Паша, повелитель велел подготовить для него рабыню Басар.
- Превосходно. Напомни ей, чтобы вела себя безупречно, когда придет к султану.
- Как прикажете, паша.
Она ушла, а Серхат остался стоять, творя молитву Аллаху и прося его помощи и благословения в предстоящем деле. В дверь опять постучали; Фархад явился с известием, что праздник в гареме в самом разгаре, но Хюррем-султан, узнав, что Повелитель позвал наложницу, захотела уйти. Валиде выразила обеспокоенность её состоянием, но хасеки успокоила госпожу, сказав, что измучена длительной головной болью и желала бы отдохнуть в тишине и уединении своих покоев. Валиде сочла такое объяснение достаточным и отпустила Хюррем.

Войдя в приемную Хюррем, Серхат оглядел весьма роскошное, по его мнению, убранство. Всё здесь, начиная от ковра на полу и заканчивая серебряной посудой на маленьком изящном столике, свидетельствовало об исключительном вкусе хозяйки, а паша знал, что обстановкой покоев Хюррем занималась сама и делала это с большим удовольствием и рвением, не скупясь в тратах.
Служанок Хюррем нигде не было видно, а госпожу мужчины обнаружили в спальне: она крепко спала и не пробудилась даже, когда Серхат встал возле нее, всматриваясь в бледное, без кровинки лицо, по которому изредка пробегали неясные тени.
- Что ты ей дал? – спросил паша, взяв спящую султаншу за руку.
Пульс был ровный, и это говорило о том, что женщина не больна и не отравлена, а только спит.
- Сонное зелье, – уклончиво сообщил Фархад, вглядываясь в спящую.
- Оно ей не повредит?
- Ни в коем случае, господин мой. Зелье совершенно безвредно, оно лишь способствует долгому и крепкому сну.
Серхат кивнул, и его помощник, сочтя это знаком одобрения, вышел ненадолго и вернулся с двумя немыми рабами, которые несли на руках третьего – и бездыханного.
Они осторожно положили мертвеца на кровать, укрыли одеялом и удалились, сопровождаемые Фархадом.
Задув стоявшую в изголовье кровати лампу, Серхат  присел на крышку деревянного сундука и приготовился ждать. Зелье, которым его молочный брат опоил Хюррем, должно вскоре утратить силу, на рассвете султанша пробудится – и хранитель султанских покоев станет первым, кого она увидит перед собой.

Отредактировано Jared Gale (2016-04-15 17:28:37)

+1

52

[NIC]Хюррем Султан[/NIC]
[AVA]http://i65.fastpic.ru/big/2015/0824/80/267733ce45d50e1919a1b800a9fa2f80.gif[/AVA]

Хюррем, словно загнанная в клетку львица мечется по своим покоям, не имея возможности, что-либо сделать и изменить. Ей хочется рвать на голове волосы, кричать в голос, биться, сопротивляться. Ей нужно слишком много сил, что бы спокойно реагировать на то, что происходило вокруг. Она знает, что эти ничтожества спят и видят, как сдвинуть ее с ее места, как оттолкнуть ее отпрыска подальше от трона, давая возможность Мустафе занять этот трон. Хюррем знала об этом, знала, что как только появится возможность,  все они воспользуются ею. Знала и сама же дала эту трещину. Ну почему? Почему она не промолчала тогда, в покоях своего Господина? Почему она не смогла вовремя прикусить язык, зная нрав своего султана, зная порядки и обычаи, которые ей пришлось принять в свое время и которые ей стали теперь родными. Почему она все ещё не набралась должного терпения и хочет все и сразу, уверена в своих силах. Сделав огромную ошибку, она открыла двери перед Махидевран и валиде. И всем тем, кто ей служит.
Серхат…
Хюррем шипит словно змея, сжимая в кулаке мягкий платок, расшитый золотыми нитками. Она ненавидела этого мужчину больше, чем мать султана. Она ненавидела его за то, что он так близок к Сулейману, и имеет такую власть над ним. Ведь только он мог воспользоваться тем, что Хюррем была отлучена Сулейманом от себя на некоторое время из-за ссоры, ведь только он мог надавить на повелителя тем, что он не выполняет священный долг правителя Османской Империи. Ведь только он подтолкнул Махидевран к нему в ложе.  Хюррем зажмурила глаза, стараясь не думать о том, что там происходило. Несмотря на то, что Сулейман давно не питал к своей жене чувств, и Хюррем это знала, она так же знала как быстро и сокрушительно все может поменяться. Она помнила, как сама прибыла в это место, как завладела вниманием Сулеймана, как боролась за его любовь и расположение. И добилась. Хюррем не глупа, хоть и уверена в своих силах. Но она прекрасно понимает, что расположение можно вернуть обратно, тем более, пока он злится на нее. Тем более, пока она не рядом со своим повелителем, пока ее глаза не тонут в его темном омуте, пока она не касается его тела своими белоснежными и тонкими пальчиками. Хюррем любила Сулеймана, так сильно, что порой все это перекрывало остальное. Она любила так сильно, что была готова пожертвовать всем, что бы находиться рядом с ним. И боль, что она сейчас испытывала, была в первую очередь боль женщины, которую променяли на другую.
Только я одна, только я должна быть рядом с ним. Ни одна женщина больше не посмеет завладеть его вниманием. Если бы знала Хюррем,  насколько она ошибается.
Но сейчас мечась по своим покоям, женщина судорожно думала о другом. О своем положении в гареме, о своем ребенке, который находился под угрозой. Если сейчас Махидевран понесет, то шанса на трон у ее чада будет все меньше, тем более, если на свет появится мальчик. Еще один наследник в очереди после Мустафы. Это будет крахом, это будет ужасом, это будет отчаянием. Если одного ребенка Хюррем могла придумать, как убрать, не вызвав ненависти у Сулеймана, то второй…Хюррем поднесла пальцы к вискам и начала медленно массировать, опускаясь в широкое кресло, с удобными подлокотниками. Голова разламывалась на две части,  и хотелось опустить голову в ледяную воду. Хюррем ждала вестей о тех, кого послала следить за покоями Сулеймана. И когда Махидевран вышла из них, они тут же метнулись обратно. Две служанки, вечные и верные тени своей госпожи. Они мягко вошли в покои, даже не постучавшись, зная, что госпожа их ждет и не создавать лишнего шума. Хюррем даже не заметила их появления, лишь, когда подняла голову, кивнула.
- Я слушаю вас, что вам удалось увидеть, узнать? – Хюррем отняла от головы пальцы, но боль так и не прошла. Она внимательно смотрела на двух согнутых девушек, которые мельком переглядывались между собой и с осторожностью смотрели на Хюррем. Все были наслышаны, а уж они знали лично, как бывает жестока в гневе их госпожа, и первым приносить не добрые вести никому не хотелось. Но под пристальным вниманием Хюррем одна заговорила.
- Наш повелитель отправил из своих покоев Махидевран-султан не утром, а ночью. Поэтому мы так равно вернулись к вам, моя госпожа. Слуги отвели ее в свои покои и наглухо закрыли покои повелителя. – Хюррем с облегчением выдохнула. Ну, хоть какая-то радостная весть. Он не любит ее, он никогда не вернется чувствами к той, что пыталась отравить и нанести вред его ребенку. Ребёнку от любимой и любящей женщины. Он все еще думает обо мне, он любит меня. Но что же заставило его призвать в свои покои Махидевран. Хюррем внимательно всматривалась в расписной ковер, которым были устелены ее покои. Перед глазами мелькали картинки исторического прошлого Османской империи. Она читала обычаи, она знала их наизусть, и понимала, сегодня священная ночь Четверга, ночь, которую султан должен посвящать своей первой жене, хочет он того или нет. Все предыдущие дни Сулейман не обращал на это внимание, отдаваясь своим чувствам к ней. Но что-то случилось накануне, что то заставило его вспомнить о своем долге. И лишь только один человек мог напомнить ему об этом. Только Серхат мог указать Сулейману на его провинность перед Аллахом, или, по крайней мере, подстроить все так, что бы повелитель вспомнил об этом, устыдился.
- Больше ничего вы не узнали для меня? – Одна из служанок нетерпеливо вскинула глаза, и уголок ее губ дрогнул в несмелой улыбке. – Что, Мадина? – Хюррем подалась вперед, словно ищейка, почувствовав свою добычу. Здесь, в гареме информация имела огромную силу, и иметь свои уши и глаза по всему гарему было выгодно и удобно. Не зря здесь говорили, что даже стены умеют слушать, хоть и молчат.
- Около месяца назад  лично я видела, как Серхат-паша ступает в покои Махидевран-султан, когда уже наступил вечер. Я не думала, что это могло быть так важно (хотя вероятнее всего еще тогда она не была подкуплена Хюррем). Служанки с ней ее не было, вы знаете, госпожа, что Самира всегда следует за ней по пятам, что она словно тень. Но в тот вечер, она была вне покоев госпожи. Она стояла у дверей и внимательно осматривалась, словно боясь, что кто-то явится сюда. Мы прошли мимо, но я краем глаза смогла уловить ее взволнованный вид.
Хюррем сверкнула глазами, и улыбка на губах служанки тут же померкла, и она низко опустила голову, словно вольно позволила себе обрадоваться тому, что недозволенно. Хюррем молчала слишком долго, внимательно вдумываясь в то, что сказала эта девушка. Махидевран много кто не любит, но и многие были ей преданы.  Не могло ли Мадине показаться что-то лишнее? В любом случае действовать было опасно, потому, как у нее в рукавах не было ничего, только слова. В любом случае это было подтверждение мыслей. Слишком сильно Серхат-паша бросается в бой, когда речь заходит за валиде и Махидевран, слишком рьяно он отстаивает позиции своей Султанши. Уж не влюбился ли ты в нее Серхат, уж не любовь двигает твоим стремлением сдвинуть меня. Чувствуешь опасность в моем лице? Но Хюррем была не глупа, она прекрасно понимала, что вступать в войну с хранителем гарема было как минимум опрометчиво, потому как влияние он имеет колоссальное на султана, как бы она не хотела верить в обратное. Она признавала его силу, но власть над собой она признавать не хотела и не собиралась. Никто отныне не будет ей приказывать, кроме ее любимого повелителя.
- Можете ступать, вы принесли мне благую весть. – Хюррем склонила голову, давая знак девушкам отправиться к себе и оставить ее наедине со своими мыслями. Махидевран–султан была в последнее время бледна и неразговорчива, словно ей нездоровилось. Все списывалось на отчаянное положение в гареме, все поговаривали, что она убита горем, но Хюррем думала иначе.
Не может такого быть…
Хюррем полночи сидела в своем кресле и смотрела в одну точку, долго думая о том, что ей удалось узнать, и как это использовать в борьбе с Серхатом. Она знала, что это опасная игра, но она не собиралась проигрывать. Тем более после того, как он посмел коснуться лично ее и  ее интересов. Искупавшись в горячей ванне с розовым маслом, Хюррем на некоторое время успокоилась, что позволило женщина уснуть глубоким сном до самого утра.

Дни сменялись днями, которые проходили в постоянной суете и предвкушения самого великого праздника Османской Империи – день рождения Сулеймана, повелителя этого величественного мира, в котором они все жили. Во дворце стояла настоящая суета, которая заставляла позабыть обо всем, думать лишь о том празднике, что будет ждать их, лишь о том, что бы успеть все подготовить, ублажить и порадовать великого повелителя. Хюррем же благополучно ждала все эти дни, она успокоилась и старалась, как меньше думать о том, что по сей день Сулейман не зовет ее к себе, что обида его столь глубока, что он отказывается от нее уже столько дней. Хюррем старается не думать о той ночи, которую он провел с Махидевран и лишь только тихо молится о том, что бы Махидевран не понесла наследника. Хюррем ждет и надеется на чудо. Но с каждыми днем наблюдения за первой женой Сулеймана ее надежды рушатся, словно бумажный домик. Она видит и наблюдает, пусть и не своими глазами. Он слушает каждый шепот в каждом уголке дворца и надежды угасают. Махидевран становится все хуже, она ссутулится и почти не выходит из своих покоев. Бледная, остролицая, она совсем исхудала, словно что-то высасывает из нее жизненные силы. Хюррем знает одно, такое же состояние у нее было, когда она вынашивала Мустафу, первого сына Сулеймана. А значит…Но ведь недуг накрыл Махидевран задолго до того, как она оказалась в покоях Сулеймана. Хюррем думает и ждет, у нее много терпения, она подыскивает нужные ходы, что бы раз и навсегда перекрыть весь воздух тому, кто посмел встать у нее на пути. Тому, кто посмел скрывать страшную тайну от их повелителя. Хюррем была уверена, что Махидевран носит в животе ребенка, но вот чьего – это оставалось не доказанной загадкой. Но Хюррем не могла действовать, она не могла совершить еще одну ошибку, ведь тогда назад дороги не будет уже никогда.
В этот день Хюррем проснулась раньше, чем обычно. Она должна была выглядеть невероятно красиво, чтобы никто не посмел думать, что она обеспокоена и раздавлена, никто не посмеет подумать, что она растеряна и проигрывает. Никто и никогда. Ни будь она Хюррем-султан, любимицей их повелителя. Сегодня праздник состоится в покоях валиде, матери султана. Соберутся все женщина гарема, и она обязана быть самой красивой. Хюррем неспешно дала рабыням обмыть себя, натереть кожу ароматными маслами, укутать в лучшее платье и заплести волосы с невероятной красоты прическу, украшая огненно-рыжие волосы диадемой с изумрудами. На руки надеть многочисленные браслеты, а на пальцы шикарные кольца, среди которых то самое, самое драгоценное и самое любимое. Подарок Сулеймана ей, сделанный его руками. Кольцо ее власти, кольцо, которое она однажды отняла у Махидевран. Доказательство того, что именно ее выбрал повелитель и всегда будет выбирать. В сопровождении верных служанок и она ступает по мягкому ковру и выходит в коридор, дабы добраться до покоев валиде, где сегодня намечается праздник. Когда Хюррем явилась в покои валиде, праздник был в самом разгаре. Все женщины прибыли, они громко разговаривали, порой спорили. Проходя  покои, она заметила, что Махидевран уже здесь. Бледная и худая, но глаза ее сверкают, словно две звезды на ночном небе, и они с валиде о чем-то тихо разговаривают. Хюррем-султан отдала должное почтение матери султана и заняла место рядом с ней, всматриваясь в танцующих и в музыкантов. Она ничего не видела и не слышала, она лишь следила за двумя женщинами, которые ей были больше всего интересны. Махидевран улыбалась и даже смеялась, порой переводя взгляд от музыкантов на танцовщиц. Бледное ее лицо почти сияло, и Хюррем стало от этого мерзко и противно. Когда музыка чуть утихла, валиде подняла руку, что бы все обратили на нее внимание.
- Да прибудет Аллах с моим сыном и нашим повелителем еще долгие годы. Пусть подарит ему силу, как у настоящего льва, который готов биться за свою империю. Да прибудет с ним мудрость и терпение, которое сделали его великим правителем. Да прибудет с ним здоровье, которое позволит ему править  этим миром еще долгие и долгие годы. – Валиде говорила громко, что бы каждый слышал славление ее сына, своего повелителя и могущественного султана. Все молчали, отдавая дань уважения их правителю, в этот день. Отдавая дань уважения той, кто выносил, вырастил и посадил на трон Сулеймана Великого. Лишь Хюррем не смотрит на валиде и подносит к губам кубок. Тон валиде меняется и Хюррем слышит, как в нотках голоса женщины проступает сладкий яд, который разливается уже по ее венам. – Я приготовила для своего сына невероятный подарок, и уверена, что ему понравится. Так давайте понадеемся, что бы наш повелитель остался доволен сегодняшним вечером и ночью. – Бокал в руках Хюррем дрогнул, и она втянула беззвучно носом воздух. До нее доходили слухи, что валиде приказала Серхату найти лучших девушек и привести во дворец, она догадывалась, что это будет подарок матери, она догадывалась, почему делает это валиде. Она всеми силами пытается отвлечь сына от Хюррем, которая стала всем для Сулеймана, которая затмила разум и сердце. Валиде хитрая и опытная женщина, она прекрасно знает, что мужское внимание очень легко переключить на другую, даже если он клялся в вечной любви той единственной. Хюррем с силой сжала кубок, чтобы не выплеснуть содержимое прямо в улыбающееся лицо. Валиде кивнула и снова зазвучала музыка, давая возможность женщинам веселиться и разговаривать дальше. Хюррем медленно поставила кубок обратно и встала, двигаясь к окну, в попытке унять сердцебиение.
Он не сделает этого. Он не позовет никого к себе. Он любит меня, только меня.
За спиной Хюррем почувствовала движение и резко развернулась, натыкаясь на бледное лицо Махидевран, что улыбаясь, смотрела на неё, не отводя взора. Хюррем горделиво вскинула голову и достойно встретила ее взгляд.
- Брось, Хюррем, я вижу, как мечется твое сердце от безысходности. Признай уже, что проиграла. Очень скоро наш повелитель и позабудет о тебе, находя успокоение в руках новой любимицы, которую. Сегодня он обязательно выберет для себя. Хотя почему выберет…До меня доносятся слухи, что платок пал на плечи одной из девушек.
Хюррем яростно захотелось схватить женщину за волосы и волочь по порожкам вниз, кока ее поганое сердце не перестанет биться. Она лишь сжала кулаки и сделала шаг вперед к Махидевран, краем глаза замечая, как она инстинктивно закрывает живот ладонями.
- Не будь так уверена в том, что выиграла, Махидевран. – Глаза Хюррем сузились и превратились в щелки. Змеиное шипение срывается с ее губ, а глаза не отрываясь, смотря в лицо первой жены султана. – Чьим бы ребенком этот выродок не являлся, будь уверена, что ему не суждено появиться на этот свет. И я об этом позабочусь, Махидевран. И даже твой верный пес тебя не спасет. – Хюррем выплюнула последние слова женщине в лицо и резко развернулась, задевая рукавами ее руки. Обратившись к валиде, она низко склонила голову, извиняясь перед матерью повелителя за мучительную головную боль, и спрашивая разрешения остаться в тишине и покое. Мать султана не стала возражать, одарив ненавистную любимицу своего сына насмешливой улыбкой. Хюррем чуть ли не бежала до своих покоев, у дверей она отпустила служанок и вошла в помещение, Здесь было уютно и прохладно, здесь она была в своих владениях, здесь она могла позволить ту слабость, на которую не смела надеяться при них. Она вбежала в покои, тяжело облокачиваясь руками на небольшой столик, на котором стоял кувшин с водой и глиняные чашки. Дрожащими руками она налила полный,  и жадно припала к сладковатой водице, которая оживляла и давала силы.  Они празднуют победу, но ничего не кончено. Но…Сулейман, ты позабыл обо мне. Неужели позабыл? Отчаяние накрывало волнами, и у Хюррем начала кружиться голова. Было такое ощущение, что она не спала всю неделю, ноги подгибаются, и усталость грузом валится на плечи. Она медленно дошла до кровати, да так и уснула  в платье, как только голова коснулась ее подушки.
   Ночь пролетела так быстро, что никто не успел и заметить. Дворец спал  мертвой тишиной, утомленный праздником и пиршеством, которые были накануне. Первые лучи солнца стали отбрасывать свои светлые искры на империю, пробуждая сначала природу, потом уже все человечество. Хюррем медленно выдыхает, пытаясь открыть глаза, но они кажутся безумно тяжелыми. Удивительно, ведь женщина всегда встает с самого раннего времени и никогда не имеет проблем с этим. Голова тяжелая и чуть гудит, словно пила время не чистую воду, а вино. Она уснула сразу же после возвращение из покоев валиде, не раздевшись, ни обмывшись. Уснула просто так, без единой мысли о том, что эту ночь Сулейман проведёт с другой. И, быть может, эта другая займет ее место. Что же это такое…Хюррем тихо и тяжело застонала, все-таки открывая глаза, в лучах едва различимого солнца улавливая недвижимую фигуру напротив. Хюррем дернулась в сторону, чувствуя какое-то прикосновение. Ледяное и жуткое, в нос ударил отвратительный запах. Ужас накрыл волной, заставляя Хюррем вскрикнуть и резко вскочить с кровати, прижимая руки к груди, словно она голая. Впрочем, так оно и было бы, если бы ее служанки ее вчера обмыли и уложили, и лишь только тонкая туника прикрывала бы ее наготу. На сундуке напротив сидел мужчина, сцепив  пальцы и положив локти на разведенные колени. Он так внимательно смотрел на нее, что Хюррем стало по-настоящему страшно. Кто посмел явиться в ее покои? Кто посмел переступить порог Хюррем султан? Кто? Хюррем дрожащей рукой раздернула занавеси, впуская больше утреннего света,  и вскрикнула еще громче, не веря своим глазам.
- Да как ты посмел явиться сюда… - Хюррем выдохнула только это, и это скорее прозвучало не грозно, а испуганно и жалобно. Хюррем на самом деле стало настолько страшно, что ее плечи дрожали, словно от холода. Она никогда не могла подумать, что Серхат может пойти на такую вольность, на такой риск, только ради того, что бы отомстить на ее выходку. Он вторгся в ее пространство, когда она спала. Он сидел так здесь. Сколько? Всю ночь? Руки Хюррем похолодели, и она еле сглотнула ком, который не давал дышать.
Он очень опасен.
Женщина перевела взгляд на кровать. Одеяло от ее движения соскользнуло вниз, оголяя бледное и сморщенное плечо, часть лица и волосы. Хюррем резко затошнило от увиденного, и она придала к распахнутым губам обе ладони, то ли остановить приступ рвоты, то ли заглушить крик ужаса. У нее в кровати лежал труп.
То было предупреждение. Жестокое, холодное и молчаливое предупреждение. Даже не угроза, даже не попытка напугать, это была всего лишь угроза. Хюррем метнула совершенно безумный взгляд на пашу и впилась в его лицо изумленным взглядом. В голове толкался только один вопрос – как он посмел? На такие поступки никто не способен, кроме того, кто уверен в своей силе и в своей власти. Хюррем резко стало страшно до визга и звона в ушах. Он понял, что я осталась одна, без поддержки султана, он поняла, когда нужно биться. Хюррем оскалилась, только что не зарычала, так и смотря на Серхата. – Что ты хочешь от меня паша? – Она шипит словно змея, которой наступили на хвост. Больно, боится, но сдаваться не собирается. По крайней мере потом.

+1

53

[NIC]БАСАР[/NIC]
[AVA]http://i73.fastpic.ru/big/2016/0324/f9/c7f564e784f8487a287f4431d19345f9.jpeg[/AVA]
[SGN]http://i73.fastpic.ru/big/2016/0324/d1/a4b419faaafdeae4f1a315ef041cecd1.gif[/SGN]

Легкие крылья бабочки касаются ее плеч, с уст слетает едва различимый стон радости и счастья, когда чувствует девушка, как платок падает на ее плечи, спускаясь, словно самая нежная ласка по руке и опускаясь на ее колени, которая она преклонила перед самым могущественным мужчиной Османской Империи. Кто бы мог подумать, что через тернии всех невзгод и препятствий она окажется здесь. Кто бы мог подумать, что некогда маленькая девочка, судьба которой была в руках ее отца, окажется здесь, низко склонив голову, не отрываясь, смотря на шелковый платок на своих коленях, не в силах и шевельнуться, не в силах вымолвить ни слова, ни звука. Все сперло в груди и даже дышать тяжело, не то, что бы о чем-то думать и что-то соображать. Тело чуть подрагивает от волнения и страха.
Он выбрал ее. Сулейман Великий выбрал ее, среди прочих. Выделил из толпы и призвал к себе, дабы насладиться ею сполна. Все, что она когда-то знала, все, что когда-то слышала по рассказам и из книг улетучилось из головы, оставляя одно волнение перед неизведанным. И пусть Басар не была девственницей, она не знала мужской ласки, она не знала любовной услады, хоть и пыталась скрыть это ото всех, гордо вздергивая нос, считая себя самой умелой и самой лучшей. Но платок, что лежит перед ней знак, знак того, что сегодня она одержала победу, и сделала еще один огромный прыжок в сторону своей мечты. А это было самым главным.
Кто-то громко хлопнул в ладоши, словно приводя ее в себя, и все девочки моментально вспорхнули на ноги, за ними последовала и Басар, цепляя тонкими пальцами платок и прижимая его к груди.  Она не обращала внимания ни на злые и завистливые взгляды, она не слышала ничего, кроме звона в ушах от радости и волнения, которое сковывало, кажется, все тело. Перед глазами появилась калфа, что привела их и быстро вытолкала в дверь, не говоря ни слова. Музыка закончилась, а значит, закончился и праздник. Султан сделал свой выбор, больше девушкам здесь нечего было делать. Басар медленно вышла за всеми остальными и даже дрогнула, когда створки резко и тяжело захлопнулись. Или быть может,  ей просто показалось. Она касалась губами платка, смотря перед собой немигающим взглядом, а на губах играла победоносная улыбка. Вокруг девушки начали шептаться, кто-то даже смел недовольно выразить свое негодование, на что получала резкий оклик Дуйгу-калфы. Басар пришла в себя, когда галдёж прекратился, и она поняла, что стоит одна в коридоре, а рядом женщина, что привела их сюда. Басар подняла на нее глаза, опуская руки, но платок, так и не выпуская из пальцев. Глаза горят огнем, бешённым, сжигающим все на своем пути. К девушке вернулась былая уверенность, гордость и прыть. Нетерпение, с которым она рвалась к нему, рвалась к своему господину, что бы показать и доказать, что она лучшая. Что он больше никогда не пожалеет о своем выборе, что больше никогда не сможет смотреть ни на кого, кроме нее.
Каждая девушка, прибывшая сюда,  надеется и верит, что сможет изменить султана, что сможет стать одной единственной для своего повелителя. И каждая делает одну и ту же ошибку. Они не понимают, что этот мир никогда не изменится, и никогда не изменится тот, кто им правит. Любовь не долговечна, она сменяет себя снова и снова, как только глаза Сулеймана сталкиваются с другой, иной красотой. Новой, молодой, свежей. Но каждая девушка, считает, что она станет последней, единственной и неповторимой. Надеется и верит. Быть может, именно поэтому падать вниз с небес так больно. Дуйгу внимательно смотрит на Басар, чуть прищурив глаза. Эта девочка рвется в бой так неистово, что порой хочется отпустить ее и посмотреть, что будет. Как сильно она расшибется об стену, как сильно будет кричать от боли и отчаяния, когда у нее ничего не получится.
- Усмири свой пыл, девочка, и угомони сердце. Ты завладела вниманием нашего повелителя, ты смогла привлечь его и заставить подарить тебе платок, но это не значит, что он не выгонит тебя из  своих покоев, если ты чем-то ему не угодишь. – Калфа медленно улыбнулась, видя,  как меняется лицо Басар, после сказанных ею слов. – Будь тиха и спокойна, и быть может, с тобой ничего не случится. Ты должна понимать, что теперь ты в опасности. Любая, кто встанет на пути Хюррем окажется в опасности. – Она прошептала эти слова совсем тихо и повернулась на пятках, махнув рукой, что бы девушка без лишних слов следовала за ней. Басар сжала платок в кулаки и последовала за ней. Эта женщина сказала то, что еще больше распылило пожар в сердце молодой кобылицы. Она ненавидела Хюррем, заочно, не общалась, но уже ненавидела. Она хотела занять ее место, и была уверенна, что у нее получится. Ведь наверняка, она уже надоела султану, наверняка после рождения ребенка она не так красива и изящна, как молодая и свежая девушка. Тем более, была наслышана она, что повелитель давно не зовет к себе свою любимицу. Ехидная улыбка коснулась губ Басар, и она более уверенным шагов вступила в покои, которые были приготовлены специально для нее, дабы там она дождалась пожелания Сулеймана и привела себя в порядок. Ведь к остальным девушкам ее пускать было попросту опасно. Да и наверняка весть, что султан выбрал себе девушку,  донеслась как молния до ушей Хюррем. А зная норов и характер этой женщины, все как могли оберегали ту, что может стать для нее соперницей.
Но сейчас мысли Басар были заняты совсем не этим, хотя стоило бы подумать о той опасности, в которую она ступала. Она медленно прошла в покои, и выдохнула, давая волю своим чувствам и переживаниям. Она зажмурила глаза, чувствуя,  как сильно трясутся руки. Сколько ей нужно было сил, сколько выдержки, сколько смелости. Кто знал в гареме, что Басар такая же обычная девушка, которая просто очень хочет добиться чего-то в этой жизни. Кто знал, что она так же умеет стесняться, бояться, смущаться? Кто могу подумать такое о ней, смотря как она уверенно вздергивает подбородок и с высока, смотрит не только на девушек гарема, но и на саму Хюррем-султан. Никто не знает, что на самом деле творится в душе этой молодой девушки, которая хоть и знает, что ее ждет, но это не мешает ей трястись как осиновый лист на ветру.
Через некоторое время двери покоев снова распахнулись, и туда зашла Дуйгу, оповещая девушку о том, что ее ждет приготовление. Они вместе пошли в сторону бань, где Басар оставили одну, давая возможность вымыться как следует, натереть кожу ароматными маслами, что бы она стала еще более нежной и бархатистой, источая невероятный запах.  Сегодня Басар могла выбрать любой и ее выбор пал на нежный, но сильный аромат лепестков чайной розы. Натерев волосы ароматным воском, что бы они блестели и стали шелковыми, она смыла все с себя, обмоталась полотенцем и вышла в коридор бани, где ее ждала калфа. Она внимательно рассматривала девушку, трогала волосы и кожу, при этом кивая удовлетворительно. Взяла ладони в руки и внимательно рассмотрела каждый ноготок. Все сегодня в этой девушке должно быть идеально, и у них нет права на ошибку. Дуйгу знала ее тайну, но по приказу Серхата-паши молчала и должна была выполнить несколько его поручений. Именно поэтому она была сейчас рядом с Басар, хоть и не питала к этой самоуверенной девочке особой симпатии. Испокон веков в этом дворце ведутся войны, и она уже давно перестала задавать вопросы и интересоваться тем, что ее попросту не касалось. Она была верна тем, кто позволил ей просто жить, и умело выполняла каждое указание.
Если искупаться и обмыться Басар дали самой, то в плане наряда и украшений ей даже не дали и слова вставить. В конечном итоге Басар сдалась, понимая, что калфа  повидала много женщин, она знает, чем привлечь к ее телу султана и сделают все, что бы угодить ему. Сейчас у них была одна цель, преподнести самый великолепный подарок какой можно только сыскать на всех континентах. И этим подарком была она.  Басар молча наблюдала, как расчесывают ее прямые и черные как смоль волосы, смотрела, как блестят они в свете нескольких свечей, что освещают комнату. Смотрит в зеркало и наблюдает, как преображается этот камень, как обретает свои грани, как начинает сиять и мерцать. Девушки сотворили с ней что-то невероятное, что даже она призналась – сейчас она выглядела бесподобно. По ту сторону зеркала на нее смотрела стройная, темноволосая девушка, с узкими, подведенными глазами черной краской, что бы выделить их на всем остальном лице.  Темная челка чуть спадает на глаза, прикрывая их загадку и глубину. Сами волосы мягко спадают по плечами и спине прикрытые тончайшим  платком красного цвета в тон платья. Такая же ткань мягко касается ее лица, закрывая ее нижнюю часть, соединенный с небольшой и необычайное диадемой, которая поместили в волосы девушки. Тонкий стан опутывает платье из тонкой ткани, словно что-то невесомое, прикрывая совсем немного юного тела, словно дразня и маня. Приоткрывая красоту ее тела, но и не раскрывая всей тайны. Словно зовет и манит к себе, что бы прикоснулся, отодвинул и заглянул в сладостную пучину удовольствия. На плечи Басар набрасывают уже более плотную ткань, которая сцепляется на шее девушки тонкими нитями, которые при желании можно развязать один движением.
Басар оторвала взгляд от зеркала и повернулась к женщине, что подошла к ней, протягивая небольшой стакан.
- Выпей, девочка. Тебе это поможет набраться сил. А тебе они понадобятся. -  Заметив, как дрожат руки Басар, калфа смягчилась и более доброжелательно посмотрела на девушку. – Наш повелитель мужчина. Будь с ним просто женщиной. – Тихо проговорила она, словно поддерживая взволнованную девочку. – Но ни на секунду не забывай, что он великий правитель нашего мира. А теперь пей.  – Дуйгу протянула стакан Басар, и та одним глотком выпила содержимое, чувствую сладкий привкус на губах. Отдав пустой стакан, Басар выдохнула и попыталась улыбнуться. Как ни странно, но калфа ответила тем же.  – Иди за мной, тебя уже ждут.
Весь пусть до покоев Сулеймана, показался Басар нескончаемой вечностью, которая все длится и длится. И с одной стороны, она хотела по скорее оказаться наедине с султаном, но с другой стороны она как могла, медлила этот час, когда двери распахнутся и она шагнет вовнутрь.  Как бы не была сильна характером женщина, каждая трепещет перед ним как осиновый листок, и Басар была не исключением, хоть и шла за калфой, гордо вскинув голову.  Перед дверьми Басар остановилась, как вкопанная и смотрела на резную дверь, пока стража объявляла, что к господину пришли. Басар успела лишь уловить сильный и уверенный голос из-за двери, как ее подтолкнули вперед, и тихий голос.
- Да прибудет с тобой Аллах. – Басар улыбнулась, мысленно благодаря Дуйгу за благословение и поддержку, какой бы она не была. Здесь все были семьей, какие бы страшные вещи не происходили. И вот в такие моменты, кто-то пытался поддержать, даже если у них это слишком грубо получалось.
Двери за Басар беззвучно закрылись, но она смогла уловить и это, потому как все было напряжено. Все чувства, состояние. Она словно натянутая струнка великолепного инструмента.  Она стоит, низко опустив голову, не смея поднять ее. Тихо в покоях, и лишь только слышны медленные и сильные шаги. В какой-то момент сердце девушки замирает,…а потом начинаться биться ровнее, спокойнее. Она делает маленький шажочек вперед и сгибает колени, оседая на пол мягко и грациозно, разводя руки в стороны и касаясь, пола ладонями, низко опуская голову. Движение такой мягкое и невесомое, что, кажется,  она вся сама соткана из воздуха. Несколько мгновений и ее пальцы касаются ткани кафтана Сулеймана, и она приникает губами через ткань платка к грубой и вышитой нитками ткани поцелуем, выражая безграничное повиновение и любовь. Нет больше волнения и страха, нет больше терзающих сомнений. Басар трогает подол его кафтана и чувствует тепло, вспоминает его глаза и как он смотрел на нее. Как держала она его своим взглядом, увлекая и предлагая себя, словно самое сладостное угощение этим вечером.
- Повелитель… - Томный и тихий голос. Чуть хрипловатый и низкий, он проникает в сознание, карябает и щекочет там приятно и ласково. Одно слово, в котором все уважение, трепет, страх и безграничная любовь к ее единственному султану. К ее господину и повелителю. Единственно слово, которое заставляет сердце биться сильнее, желая как можно скорее оказаться рядом с ним и почувствовать его прикосновения.

Отредактировано Terra Gale (2016-03-24 12:10:22)

+1

54

[NIC]Серхат-паша[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/67JZk.jpg[/AVA]За минувшую ночь хранитель султанских покоев ни на минуту не сомкнул глаз. Он словно окаменел; два или три раза сон вот-вот готов был сморить его, но паша встряхивал головой и прижимал ладони к лицу, поминая имя Аллаха. И вновь замирал, устремив взгляд на шелковый полог над кроватью. Хюррем спала тихо и никакие сновидения её, похоже, не беспокоили. Так крепко и бестревожно  могут спать лишь дети да те, у кого на душе нет греха. И еще, как видно, Хюррем, у которой сердце чернее чем уголь.
Наверное, он все же задремал и очнулся, как только услышал сдавленный крик и шорох раздергиваемых занавесок. Хюррем спрыгнула на пол, как ошпаренная кошка и испуганно попятилась, комкая одеяние на груди. А в следующий миг заметила сидящего на сундуке мужчину, и взгляд её заметался между ним и запертой дверью. Похоже, хасеки совсем обезумела и не знала, как ей быть и что делать: закричать, призывая на помощь людей, или постараться скрыть это дело от посторонних, сохранив случившееся здесь в тайне.
- Приветствую тебя, хатун, - проговорил Серхат, поднимаясь на ноги.
Он умышленно опустил титул Хюррем, чтобы напомнить той – она  только женщина, одна из многочисленных наложниц Сулейман-хана и мать его сыновей. Просто женщина, которой волей и милостью Всемогущего Аллаха удалось стать ступенькой выше над остальными геликдис.
Подойдя к ложу султанши, он приподнял вышитый край занавески и взглянул на труп.
- Прошлым вечером я получил письмо. Человек, написавший его, пожелал скрыть свое имя, опасаясь преследований. Он сообщил о преступлении, свидетелем которому становился несколько раз, но молчал, ибо лицо, не единожды совершавшее это деяние, находится в милости у великого падишаха.
Хранитель покоев говорил спокойно и ровно, словно произносил обвинительную речь, стоя перед султаном, и не сводил глаз с бледного лица молчавшей женщины.
- Разумеется, я не мог оставить это письмо без внимания; моей обязанностью было доказать, что домыслы и обвинения, бросающие тень на султаншу – суть ложь и недостойная клевета. Однако… - Серхат помолчал и указал на мертвое тело на кровати. – Однако то, что я вижу, является несомненным доказательством совершенного вами страшного греха.
И прежде, чем Хюррем смогла возразить, паша мгновенно оказался рядом и, взяв её одной рукой за горло, сдавил железными пальцами.
- Человек, который лежит в твоей постели, хатун, мёртв и не сможет ничего рассказать. Но в следующий раз твой любовник признается во всем, что я захочу услышать, и не утаит ничего. Ты слышишь меня? Ничего. Он расскажет в подробностях, как ты обольщала его, как изменяла султану, сколько раз это было и где происходило. Покажет письма, написанные твоей рукой, подаренные тобою подарки… Если понадобится, твои служанки подтвердят его слова, будь они трижды ложью. Ты меня поняла?
В следующую минуту Хюррем оказалась пригвождена к стене и беспомощно перебирала ногами, стараясь нащупать пол. Но рассвирепевший не на шутку хранитель султанских покоев держал её крепко и с такой силой сжимал шею, словно собирался задушить.
- Ты спрашиваешь, для чего я здесь, что мне нужно? Так вот послушай и постарайся запомнить, что я скажу: начиная с сегодняшнего дня, ты даже косого взгляда не кинешь на мать наследника Мустафы. Если, не дай Аллах, мне станет известно, что ты дерзко и непочтительно говорила с ней и чем-то огорчила госпожу – этот день станет последним спокойным днем твоей жизни, хатун. Я тебя уничтожу. Не только тебя, я вырву с корнем и весь твой выводок. Оставлю в живых одну Михримах, отведу на невольничий рынок и продам в дом терпимости. А Мехмету и Селиму  сверну шеи, если только падишах не пожелает сам удавить их. Научись держать язык за зубами, Хюррем, иначе я заставлю тебя пожалеть, что ты не родилась немой.
Договорив, он отшвырнул от себя хрипящую женщину и, когда та упала спиной на ковер и попыталась отползти, встал над ней и наступил носком сапога на ладонь.
- Ты можешь и дальше шипеть и копить яд, хатун, но знай: в детстве я часто ловил змей и ни одна меня не ужалила. Я раздавлю тебя, разобью твою голову о камни, а тело брошу в Босфор. Не боишься за себя – так подумай о детях. Для Сулеймана ты еще один сосуд, в котором проросло его семя. Разобьется один – всегда найдется другой, еще лучше и красивее. Ты вскоре узнаешь, каково это, на собственной шкуре… Остановись, пока еще можешь. Или умрешь.
Он надавил сильнее, глядя, как сморщивается от боли её лицо и борясь с желанием одним усилием раздробить хрупкие кости. Но в этот момент за стеной прозвучали торопливые шаги и раздался тихий голос Фархада, охранявшего дверь с другой стороны. Проглотив бранное слово, Серхат направился к двери и, рывком распахнув её, взглянул на молочного брата.
- Мой господин, праздник в гареме подошел к завершению, и женщины возвращаются в свои комнаты. Лучше, чтобы нас не видели в покоях госпожи.
- Ты прав, Фархад. Скажи рабам, чтобы прибрали здесь всё.
- Как прикажет мой господин.
Оглянувшись, паша увидел, что Хюррем по-прежнему лежит на том месте, где он её оставил, вцепившись побелевшими пальцами в толстый ворс ковра. Глядит не видя, слушает не слыша, погрузившись в пучину бесконечного ужаса.
Он посторонился, пропуская в покои рабов, чтобы те вынесли отсюда труп, и вышел следом за ними в коридор, прикрыв дверь. Фархад уже ждал его. Пошептавшись с рабами, он склонился перед пашой и терпеливо напомнил ему, что им следует как можно скорее покинуть гарем.
Едва они ушли, как служанки Хюррем, смеясь и переговариваясь звонкими голосами, появились в противоположном конце коридора, торопясь к своей госпоже.

Отредактировано Jared Gale (2016-05-28 12:51:01)

+1

55

[NIC]Валиде-султан[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/jIDPa.jpg[/AVA]Весь день великий визирь Паргалы чувствовал себя так, словно встав поутру, надел кафтан с чужого плеча. Как и прежде, он первым поздравил своего Повелителя с праздником, но затем допустил такую оплошность, что едва не навлек на себя его гнев. Позже, во время заседания Дивана, падишах ни разу не заговорил с Ибрагимом, хотя речь шла о важном государственном деле - военном походе против шаха Тахмаспа. Султан не оставлял намерения привести к покорности мятежную Персию, эту колючку, вонзившуюся в тело Османской империи. Персидский шах был непредсказуем, а слухи, доходившие из Персии, оказывались столь противоречивыми и ненадежными, что им не стоило верить. Прежние султаны часто совершали набеги на персов, но те, хоть и уступали противнику числом и военным искусством, все же дрались самоотверженно и дерзко, не жалея живота. Долгое перемирие, установившееся между двумя государствами, с недавних пор вновь пошатнулось, и султан Сулейман уже говорил об этом с Ибрагимом. Великий визирь обещал проверить войска и казну и сообщить обо всём Повелителю, но не взялся за порученное дело сразу, решив заняться им позже. Потом закрутился, забыл, а падишах по-прежнему ждал, не напоминая о данном ему обещании. Ждал и смотрел, как его преданный друг вертится ужом на раскаленной сковороде, старясь повсюду успеть и от каждого пирога откусить.
Теперь же, видно, пришла пора расплатиться за жадность и короткую память. Сулейман ни слова упрека ему не сказал, только обжег невидящим взглядом, как будто Ибрагим был прозрачным –  отпустил с остальными пашами и задерживаться запретил.
Поздно, теперь уже поздно.
Слишком поздно для него, Ибрагима, доносить Повелителю мира о результатах ревизии. Поздно оправдываться, отговариваться и объяснять. Поздно просить милостей у Сулеймана.
У дверей Дивана падишаха дожидался Серхат. Ибрагим хотел подойти к нему и заговорить, но двери вновь распахнулись, и улыбающийся Сулейман подозвал к себе молодого пашу, взял за плечо и увел. Позже рабы донесли великому визирю: хранитель покоев сопровождал падишаха до дверей гарема, где Повелителя ожидали роскошно убранные покои и женщины, которых выбрала для него мать.
Сулейман пировал в одиночестве, не пожелал разделить свой праздник ни с кем, отказал в этой милости даже любимому другу. Ел и пил, развлекал себя танцами новых наложниц, которых прежде не видел и даже выбрал на ночь одну. Последнее было особенно чудно. Ибрагим даже не сразу поверил, что верно расслышал и попросил повторить. Калфа, которая прислуживала во время праздника, подтвердила: так и есть, султан приказал приготовить для него девушку, кажется, её имя Басар, она новенькая в гареме.
- Ты её видела? Знаешь, какая она из себя?
- Ничего особенного, паша, но я слышала, что валиде-султан ей благоволит. Она сама её выбрала для падишаха.
- Вот как… - растерянно проговорил Ибрагим и потер волосатую шею ладонью.
- Откуда же она взялась, кто её привел в гарем? Хайреддин-паша?
- Серхат-паша привез. Купил на невольничьем рынке полгода назад. С ней еще одна девушка была, но ту, говорят, скоро сделают служанкой в гареме – совсем чахлая, скучная и молодая очень. Это то, что я слышала от других девушек, паша… - добавила калфа, вдруг испугавшись.
- Ну хорошо, хорошо… Ступай, - раздраженно махнул на нее визирь, а сам заходил по комнате, сжимая руками горячую голову. Что за дела такие творятся в гареме, что за козни плетет великая валиде Хафса-султан за спиной у своего сына и у него, Ибрагима, за спиной? Её поддерживает и во всем помогает Серхат-паша, значит, дело она затеяла нешуточное, может быть, даже государственной важности. А политика в государстве дело его, Ибрагима. Еще прежде, чем вести дойдут до султана,  всё обдумает и решит он, Паргалы Ибрагим, великий визирь Османской империи.
Лишь недавно хасеки Хюррем осмелилась потеснить удачливого грека с насиженного теплого места, попыталась расшатать под ним стул, который поставил ему Сулейман. Попробовала – и отступила, поняла, рыжая ведьма, что время еще не пришло. Силен Ибрагим и крепко стоит он на земле обеими ногами. За ним падишах Сулейман и великая валиде, на его стороне пока сила. Ему доверяют, на него полагаются и опираются, слушают его и внимают тому, что он говорит. Что Хюррем? Её шепот, тихий и сладкий, словно мёд капает в уши султана. Но женской власти положен предел – она заканчивается с рассветом, когда за наложницей и султаншей закрываются двери султанской опочивальни.
Ибрагим входит к султану в любое время, он великий визирь, а не красивая покорная женщина. И вот теперь он сам, своими руками хочет выдернуть из-под себя стул, на котором так удобно сидит столько лет… Это ли не величайшая глупость! От отчаяния и злости великий визирь едва не рвал на себе волосы. Он был слишком спокоен и уверен в себе и поэтому опасно беспечен. Враги окружают его, не смыкают глаз ни на мгновение, а он подпустил их так близко… Хюррем спит и видит, как очернить его перед султаном, сместить с поста и лишить жизни. И если он попадется в сплетенные хитрой женщиной сети, его никто не спасет, только Аллах. Султан не станет слушать ни мать, ни сестру – прикажет казнить Ибрагима, позабыв о годах тесной дружбы. Разве не казнил падишах Ферхада-пашу, лишив сестру мужа, а своих племянников – отца? Крики и проклятья Бейхан-султан звучали в тот день во дворце, а слезами, которые она проливала над телом мужа, можно было заново наполнить Босфор. В тот день Сулейман потерял не только зятя, но и сестру – убитая горем Бейхан отказалась от брата.
Конечно, он любит Хатидже больше других, но прежде всего он не сын или брат, не отец и не дядя – он великий султан, Повелитель. Его слово – закон, он сам есть Закон, и при мысли о грозящей немилости у Ибрагима заходилось от ужаса сердце.
Он боялся Сулеймана больше Аллаха. Ибо бог, как бы грозен и велик он ни был, все же находился где-то далеко, а султан – вот он, рядом. Обдирает визиря ледяными глазами, словно хочет разглядеть в нем самую суть. А если вдруг не сумеет, кликнет на помощь себе палачей, и те вмиг раздерут Ибрагима, распорют живот, растянут крючьями, давая Сулейману всласть наглядеться…
Страшно становилось сразу до тошноты. Нет, падишах его не простит, не пожалеет. Будь он даже тысячу раз Паргалы Ибрагим – верный друг и преданный раб.
Ибо он Ибрагим, но над ним – всегда – Сулейман.

Эти же минуты, наполненные тревогой и неослабевающим страхом для одного, для другого были источником надежды и наслаждения. Султан Сулейман находился в приятном томлении плоти и духа и, слегка улыбаясь, стоял перед зеркалом, пока рабы хлопотали вокруг, облачая его в ночные одежды.
Перед глазами возникал и вновь исчезал образ прелестной танцовщицы в лиловом платье, высокой, черноволосой, гибкой и сильной как хлыст. Она покорно гнулась под его взглядом, склонялась к ногам, расстилалась ковром… Он мог растоптать её, глядя, как вянут и рвутся нежные лепестки, но мог приласкать, раскрыть их умелыми пальцами, добраться до спрятанной сердцевины, источающей столь дивный аромат, заставлявший его нутро трепетать.
Он узнал её имя – Басар. Повторял его с наслаждением, смаковал, как тонкое дорогое вино, мечтая осушить полную чашу. В нетерпении, словно и не султан, а горячий мальчишка, отослал молчаливых слуг и начал ходить по комнате, поглядывая на кровать. Опять вспоминал, перебирал в памяти целый вечер, как четки, а время застыло, будто в насмешку над ним. Наконец он услышал за дверью голоса и шаги, замер на месте, стоя спиной к вошедшей. Так и надо, молча, с достоинством ждать, когда подойдет ближе, опустится на колени и склонится к ногам – еще ниже и ниже. Тогда он повернется, дотронется до нее и разрешит встать. Заглянет в лицо, прижмется к губам… Не станет ждать ни минуты, увлечет за собой на постель, там сомнет, разорвет одежды-лепестки, доберется до сердцевины… А после возьмет еще раз, распробует не торопясь, станет пить небольшими глотками… и продержит подле себя до утра, запретив возвращаться в гарем.
Так он делал, бывало, с Хюррем, но нынче ночью не она, а другая разметалась под ним, Сулейманом, принимает в себя и берет, крепко держит, оплетает ногами – и глядит в глаза неотрывно, шепчет тихо и сладко, зовет по имени:
- Сулейман
И он опять возносится в Рай.

На следующий день гарем гудел как потревоженный улей: все уже знали, что Басар оставалась с Повелителем до рассвета и ушла, когда великий визирь появился у дверей султанской опочивальни, чтобы отправиться с падишахом на заседание совета.
Когда новая фаворитка появилась в гареме, то сразу же очутилась в центре всеобщего внимания: с ней старались заговорить, расспросить о ночи с султаном, да хотя бы дотронуться. Но галдевших девушек разогнали подлетевшие вмиг калфы, а саму виновницу беспокойства взяли под руки и препроводили в приготовленные для нее комнаты. Покои, которые теперь принадлежали Басар были, конечно, весьма скромными, но зато её собственными. Дайе-хатун велела отдать ей двоих девушек в услужение. Как фаворитке падишаха, Басар дозволялось встретиться с портнихой и заказать себе новые платья. Валиде, узнав обо всем от Нигяр и Дайе, по-видимому, осталась довольна и послала наложнице, сумевшей так угодить её сыну, ожерелье и пару серег.
Серхат, побывав утром в гареме, застал валиде в превосходном расположении духа. Она пила чай, рядом с ней стояла, как обычно опираясь на трость, Дайе-хатун.
- Прекрасные новости, Серхат, - улыбнулась валиде-султан, знаком разрешая паше приблизиться. – Дайе сообщила, что мой сын остался весьма доволен подарком. Девушка пришлась ему по душе…
- Слава Аллаху, это так, госпожа, - откликнулась Дайе, склонив голову.
- Постарайся сделать так, чтобы падишах снова позвал её на ночь.
- Я не дам Повелителю забыть о ней, госпожа, - в свою очередь поклонился Серхат.
Валиде кивнула и, продолжая улыбаться, протянула руку к блюду с пирожными.
- Есть еще одна новость, госпожа… - проговорила Дайе негромко.
Её повелительница повернула голову и вопросительно приподняла изящные брови.
- Я слушаю, Дайе, не томи нас. Погоди… новость, надеюсь, хорошая?
- Замечательная… Махидевран-султан прислала сказать… госпожа, утром султанша почувствовала себя нехорошо, пришлось позвать к ней лекаря.
- Что с ней такое, Дайе? – встревожилась валиде и, отставив чашку, прижала руки к груди. – Не пугай меня, прошу.
Серхат ждал.
- Не волнуйтесь, госпожа. Махидевран-султан совершенно здорова… она беременна!
- Неужели?! – радостно вскрикнула мать падишаха, вскакивая, как молодая, с кушетки. – Благодарю тебя, Аллах, ты услышал мои молитвы! Скорее пойдем к ней… Дайе…
Верная служанка подошла к своей госпоже и та ухватилась за её руку.
- Иншалла, в стенах этого дворца родится еще один мальчик… Пусть сообщат в гареме! Раздайте сладости и рассыпьте во дворе золото. Пусть все радуются, танцуют и поют! Скорее же, Дайе, скорее
- Будет исполнено, госпожа, - проговорил паша, выходя следом за валиде.
Кликнув гаремных евнухов, он передал им приказ валиде, и вскоре гарем вновь закипел, взбудораженный очередной вестью. Едва девушки окончили завтрак, как явились калфы и принесли фрукты, сладкие пирожки и золото, сказали, что занятий сегодня не будет и велели петь и веселиться: жена падишаха снова беременна!

+1

56

[NIC]САНАЗ[/NIC]
[AVA]http://i74.fastpic.ru/big/2016/0102/c7/abc47cee1a00fa6394f5cce538196ec7.gif[/AVA]

Этой ночью Саназ не спала. Да и никто в гареме не спал, хотя всем было велено перестать галдеть и закрыть глаза. Как только калфы покинули покои девушек, они тут же начали разговаривать. Едва различимым шепотом, обсуждать свое представление перед султаном, рассказывать друг другу какой он, как выглядит, как смотрит. Все с придыхом старались восхвалить его перед теми, кто не попал в поле зрения Серхата-паши, а значит и самого Сулеймана. Кто-то смотрел исподлобья, откровенно завидуя тем, кто смог хотя бы мельком увидеть своего Господина. Кто-то с интересом вслушивался в каждое слово девушек, которые щебетали как птички, рассказывая о своих ощущениях. Кто-то жестоко и со злостью шипел о том, как повезло Басар. Ни чем не примечательная девочка смогла овладеть вниманием султана и завлечь, привлечь к себе. О том, что все это несправедливо, что она слишком самоуверенна, и слишком торопится. Одна Саназ не участвовала в этом разговоре, она, молча, лежала на свих подушках и смотрела в потолок. Сон не шел, но она чувствовала жуткую усталость. Среди этих всех разговоров, она краем уха услышала совсем тихий голос в углу покоев. Привстав на локтях, она постаралась рассмотреть маленькую и тонкую фигурку девушки. Она не знала ее имени, она знала лишь то, что сюда она попала так же как и сама Саназ, поневоле, но из Османской Империи. Ей близка была обстановка, в которой они сейчас находились, но в отличие от других девочек, она совершенно не обращала внимание на этот галдеж и казалось, что ее совсем не интересует то, что сейчас проходит за стенами покоев Сулеймана Великого. Она стояла на коленях, низко склонив голову,  и что-то бормотала. Саназ попыталась прислушаться, но сморщилась, понимая, что пока не умолкнет эта компания, она ничего не сможет расслышать. Она чуть двинулась в подушках и легла на живот, укладывая голову на руки, вперед туда, где была девушка. Она прикрыла глаза, стараясь вслушаться и через какое-то время начала понимать, что она говорит что-то на турецком. Слова льются из ее уст плавно и медленно, словно она поет какую-то песню. Но эта была не песня.
Молитва.
Саназ вздохнула, понимая, что девушка молится. Она постаралась отключиться от шума в стороне от себя, погружаясь в размышления, и впуская в себя слова этой молодой девочке, которая сейчас молилась. Саназ слушала и наслаждалась, она, словно открылась для этих слов. Она слабо понимала смысл, она слабо разбирала слова, но она словно сердцем чувствовала, как успокаивается, как эта девушка, сама того не понимая, совей молитвой убаюкивает и успокаивает не только себя. Саназ в последний раз выдохнула, думая о том, что попробует расспросить калфу об этом, а затем провалилась в сон, оказываясь в спокойном за последнее время и беззаботном сне.

Саназ разбудили голоса, и она поморщилась. Неужели они до сих пор не замолчали. Она со стоном привстала на своем ложе, чувствуя,  как затекли конечности, но шире открыла глаза, понимая, что уже утро и девушки столпились вокруг кого-то, пытаясь что-то спросить, узнать, дотянуться. Басар была на прилично выше всех остальных, поэтому девушка моментально увидела ее черную голову среди всех. На какое-то мгновение взгляды их пересеклись, и Саназ поспешила отвести глаза, потому что словно обожглась об холодный лед. Не было больше той подруги, которая была с ней все время рядом. Взгляд Басар изменился до неузнаваемости, она стала больше похожа на ту рыжеволосую, которую девушка видела однажды и о которой ходили все разговоры. Ты ненавидела ее сильнее всех, а превратилась в нее же. Мелькнула мысль и Саназ плотно сжала губы, почему-то чувствуя как к горлу подступают слезы обиды. Обиды за то, что ее не отметили, за то, что на нее не обратили внимание, в конце концов за то, что она осталась здесь одна, без поддержки и опоры. А что ты хотела? В мгновение она вспомнила слова Нигяр-калфы, которая говорила, что нет дружбы и поддержки в гареме, и если ты сам не будешь бороться за место, то станешь никем. Обычной рабыней во дворце.
Краем глаза девушка заметила, как калфы подлетели к Басар и, растолкав девочек, вывели ее из гарема, видимо в свои отдельные покои. Саназ пробыла здесь достаточно, что бы изучить правила жизни во дворце, и знала, что став фавориткой султана,  ты получаешь привилегии, и отдельные покои. Двух служанок и совершенно другие одеяния. Значит, мы с тобой не увидимся теперь на равных. Что ж, каждый выбирает свою судьбу. Заметив среди прочих Нигяр-калфу, Саназ подорвалась и поспешила догнать женщину у дверей из покоев. Она слишком резко остановилась около нее, и Нигяр вскинула брови, смотря на девушку. Эта калфа единственная была добра к Саназ, и кто хоть как-то ее замечал. Ее стремление познать этот мир удивлял женщину, и она не могла понять, почему. Ведь девочка совершенно не стремилась занять чье-то место, подвинуть Хюррем или еще кого-то, она не боролась и не сражалась. Но вместе с этим, она с таким упоением слушала историю страны, правила и обычаи, старалась выучить сложный для нее язык. Это было удивительно, и интересовало Нигяр.
- Что ты носишься по комнате, как ураган? – Она говорит жестко, но справедливо.  – Тоже хотела посмотреть на новую фаворитку повелителя. Так, мне кажется, ты ее хорошо знаешь, и даже дружишь. - Саназ отдышалась и склонила голову.
- Басар стала таковой совершенно справедливой и из всех девочек она единственная, кто бросается в глаза своей энергией и красотой. – Саназ говорила искренне, хоть и было больно это признавать. Нигяр недовольна таким ответом поджала губы.
- А ты до конца своих дней будешь мыть полы на кухне этого дворца, если не изменишься. – Она внимательно смотрела на Саназ и пыталась понять, что же хочет эта девочка, к чему она стремится и почему опустила руки, когда у нее были все шансы побороться за это место. Да, она была юна и неопытна, но сверкала так, что видели многие. И Нигяр было удивительно то, что Серхат-паша не выбрал ее среди прочих, что бы показать повелителю. Что же ты хочешь, девочка, к чему стремишься? Что ты хотела, говори, мне совершенно некогда вести разговоры.
Саназ замялась, пытаясь понять, как донести до калфы то, что она хотела спросить.
- Сегодня ночью я видела, как молится девушка в гареме. Я…Совершенно не знакома с религией того мира, в который попала, но я бы хотела… - Саназ запнулась, увидев как расширяются глаза калфы. Эта девочка была действительно кладезем тайны, которые даже она, умная и взрослая женщина не могла разгадать. – Я бы хотела принять ислам.
Нигяр прищурилась, впиваясь взглядом в это молодое и детское личико, поднимая ее лицо за подбородок.
- Посмотри на меня, Саназ.  – Она дождалась пока девушка поднимет взгляд. – Ответь мне честно, чего ты ждешь от жизни здесь? – Голос калфы был холодный, не сулящий никаких надежд и сказок, но ровный и спокойный.
- Я хочу просто жить. Хочу жить в том мире, в который меня приволокли рабыней, в том мире, который мне стал родным. Пусть поневоле, но родным. Если у меня нет выбора, так позвольте мне, хотя бы здесь жить так, узнать и проникнуться этой страной.Дерзкая девчонка! В ее голосе прозвучала сталь и требование, Нигяр четко это уловила. Но вместо того, что бы рассердиться, она улыбнулась. Ну, наконец-то, девочка. Хоть что-то вразумительное я услышала от тебя. Калфа отпускает подбородок Саназ и кивает.
- Я поговорю на счет тебя. Я не думаю, что Серхат-паша будет против твоего стремления.
Саназ чуть дернулась, услышав имя хранителя гарема, и Нигяр уловила это изменение во взгляде, увидела, как краснеют щеки девушки и прищурилась сильнее. Но говорить ничего не стала, а лишь оставив Саназ со своими мыслями, вышла за дверь.

Весть о том, что жена повелителя снова беременна, разнеслась по всему дворцу со скоростью света. Она забиралась в каждый уголок голосом валиде, которая радовалась больше остальным. Рабы метались по комнатам, разнося сладости, напитки и праздничные угощения. Праздник разгорелся так быстро, что Саназ не успела опомниться. Она сидела в небольшой зале, где столпились все остальные девочки. Они  разговаривали громко, смеялись и веселились. Кто-то пел, кто-то танцевал, кто-то брался за инструменты. Саназ сидела в подушках, рассматривая девушек и улыбаясь. Почему-то данная весть радовала и ее, а быть может, она просто заразилась всеобщим весельем. Она тонкими пальчиками брала угощения, в сахарной пудре и отправляла в рот, с наслаждением прищурившись от приятной сладости во рту. Но когда в залу вошли две женщины, все как один сложились пополам, пригибая головы. Валиде-султан явилась к девушкам в сопровождении пожилой женщины, и краем глаза, Саназ уловила движение позади них.  Хранитель покоев тенью следовал за матерью султана. Дыхание перехватило, и она поспешила опустить глаза и ткнуться лбом о ковер,  приветствуя главную женщину гарема.

+1

57

[NIC]Нигяр-калфа[/NIC][AVA]http://s6.uploads.ru/IFPpH.jpg[/AVA]Нигяр давно уже перестала понимать, что происходит в гареме – даром, что провела в нем большую часть жизни. Десятилетней девочкой попала сюда, когда турецкие пираты напали на Родос, разграбили маленькую прибрежную деревушку, убили почти всех мужчин, а детей, кто покрепче и помиловиднее, забрали с собой и привезли в Стамбул. Нигяр повезло – её выбрала Дайе-хатун, явившаяся в тот день на невольничий рынок, чтобы найти служанку для своей госпожи. Покупка рабыни обошлась султанской калфе в десяток акче, а для маленькой гречанки, в один день получившей и новое имя и новую жизнь, земля поменялась местами с небом. Отныне благополучие Нигяр зависело от милости и расположения к ней хозяев; ей пришлось учиться жить в незнакомом, непонятном и странном мире, где каждый день был наполнен заботами и суетой, и всё подчинялось строгим правилам. Поначалу молоденькой рабыне было нелегко разобраться в них, но со временем то, что поначалу казалось бурным потоком, превратилось в тихую заводь: старшая калфа, та самая Дайе-хатун, служившая супруге падишаха Хафсе-султан, держала девочку поближе к себе и всячески опекала, полагая, что из той получится неплохая калфа. Госпожа не пожелала включить Нигяр в число прочих наложниц, сочтя её недостойной великого падишаха, и Нигяр оставалось лишь безропотно подчиниться решению султанши. Ей предстояло провести остаток жизни, присматривая за девушками, которым однажды посчастливится пройти по Золотой тропе в опочивальню султана, обучать их вместе с другими калфами и пореже думать о том, что и она сама, и другие обитательницы гарема только пленницы величественного и роскошного дворца Топкапы.
Привычный, установленный издревле порядок вещей и мирное течение жизни в султанском гареме было нарушено, когда в него вошла рабыня-русинка Александра. Эта рыжеволосая хохотушка с языком острым и ядовитым не желала подчиняться правилам и законам, которые здесь считались непреложными. С первых дней своего пребывания в гареме она дала понять, что у нее собственный путь, и шла по нему, не замечая, куда ставит ноги. Прыгала по головам, как горная козочка, улыбалась, даже если ступни были изрезаны в кровь, падала, но поднималась и продолжала продираться вперед сквозь колючие заросли. Попасть на ложе к падишаху оказалось легко, сложнее было удержаться там, куда стремились сотни таких же, как она – молодых, красивых и алчных. Султан избалован женской любовью, захоти он – и валиде станет отправлять к нему новую девушку каждую ночь. И Александра расстаралась, закружила Сулейману голову, не хмурила брови, не грустила, не жаловалась, не унывала – днем и ночью разливался по гарему её звонкий беззаботный смех, всё вокруг освещала улыбка.
Очаровала султана и восстановила против себя всю его родню, сделала врагом своим валиде и мать наследника Мустафы, даже с сестрами Сулеймана умудрилась поссориться! Но ко всему относилась беспечно, порхала между гаремом и султанской опочивальней, пока не затяжелела первенцем, Мехметом. И, едва не умерев от приправленного ядом кушанья, получила от возлюбленного повелителя титул султанши. Новость разлетелась по гарему мгновенно, наложницы шептались по углам, ожидая, что будет дальше. А дальше хитрая роксоланка объявила, что приняла ислам и отныне её имя – Хюррем, так назвал сам падишах. Хюррем – радость дающая; для Сулеймана она стала ярким солнцем, затмившим всё вокруг, ослепляющим, согревающим, испепеляющим. Безжалостна была Хюррем и к бывшим друзьям и к врагам – старым и новым. Первой жертвой новоявленной султанши стала её наперсница и защитница Мария, при помощи Сюмбюля-аги принявшая ислам и получившая от него имя Гюльнихаль. Разозленный дерзостью султанской любимицы, прежний хранитель покоев Ибрагим-паша задумал изощренную и жестокую месть и послал Гюльнихаль на хальвет к Повелителю. Наложница понравилась Сулейману, и он подарил ей роскошные меха. Когда о случившемся стало известно Хюррем, она впала в неистовство и, отчаянно ревнуя и боясь за свое положение, посыпала дорогой подарок ядом. Её соперница осталась жива, но лицо Гюльнихаль было безнадежно изуродовано глубокими шрамами – яд разъел кожу.
Всем стало ясно, что с рыжекудрой султаншей шутки плохи, она, как тигрица, защищала своё и никого не подпускала к Повелителю. Да и сам падишах, казалось, охладел к многочисленным наложницам, удовлетворяясь любовью с одной только Хюррем.
Нигяр редко случалось бывать в покоях валиде, слухи в гарем приносили евнухи и служанки. От Сюмбюля-аги она узнала, что валиде недовольна той властью, какую забрала в гареме Хюррем и очень желает изменить положение. Не хватало еще, чтобы Сулейман назначил наследником Мехмета в обход старшего сына Мустафы. Хоть Хафса-султан и не питала большой привязанности к матери наследника Махидевран, но она любила внука и не желала, чтобы кто-то ущемлял его интересы. Он наследник, но Хюррем, как видно, держалась иного мнения и собиралась внушить эту мысль падишаху.
Нигяр искренне хотела помочь госпоже в борьбе против Хюррем, но собственное несчастье уже подстерегало калфу.
Запретная и жгучая страсть к Ибрагиму-паше завладела её сердцем и разумом, сделав покорной его воле; а тот, взяв в жены любимую сестру падишаха, грубо отверг Нигяр, когда та невольно открыла ему свои чувства. Однако вскоре чаша весов вновь накренилась: супруги поссорились и, хотя спустя несколько дней великий визирь примирился с женой, в его душе засела обида на брошенные султаншей слова. Ибрагим Паргалы мучительно переживал зависимость от Сулеймана, его рабство являлось для него тяжелым ярмом, к которому он так и не смог привыкнуть. Тащил его и, хоть и держал спину прямо, а голову – высоко поднятой, никогда не забывал, что он только раб. Раб Ибрагим, удостоенный величайшей чести войти в семью падишаха, став его зятем. Об этом ему напоминали неустанно – и даже жена указала на его место, когда сказала в пылу ссоры, что он обязан служить ей, как члену османской династии. Ибрагим, муж Хатидже, великий визирь османского государства, удачливый полководец, ближайший друг и советник султана Сулеймана – чужой, всегда и везде, жалкий раб в золоченых оковах.
Обида и злость на Хатидже привели Ибрагима в постель к Нигяр. Он спал с ней назло высокородной супруге, которая, несмотря на все старания, по-прежнему оставалась бесплодной. Он не упрекал её, видя прекрасно, что Хатидже и сама глубоко страдает. Бездетность пугала султаншу, вынуждая беспричинно ревновать мужа. В отличие от любого другого мужчины в империи, зять султана не мог взять себе наложницу или еще одну жену, Хатидже это знала, но все равно ревновала. Ей казалось, Ибрагим только о том и думает, как бы ей изменить, и сердилась, что брат постоянно дает ему поручения и отсылает прочь из Стамбула.
Великий визирь и впрямь изъездил страну вдоль и поперек, но в бесконечных разъездах выкраивал день или два, чтобы провести время с Нигяр. Он снял небольшой домик на окраине Стамбула, поскольку Нигяр, будучи калфой пользовалась относительной свободой и могла изредка покидать дворец.
Эти отношения - запретные, опасные и потому тщательно скрываемые, каким-то образом стали известны Хюррем. И та не преминула этим воспользоваться, принудив Нигяр стать её соглядатаем в стане врага и сообщать обо всем, что задумали против нее валиде и Махидевран. Вынужденное предательство тяготило молодую женщину, но страх быть разоблаченной и потерять привязанность паши оказался сильнее мук совести. В конце концов, все они только пешки в дворцовой игре, могущественные султанши двигают их, не заботясь о возможных потерях. Если о предательстве Нигяр станет известно, её зашьют в мешок и бросят в Босфор, а на освободившееся место найдут другую, только и всего. Никто и не вспомнит о ней, никто не пожалеет.
Нигяр неумелая врунья, в глазах постоянно плещется страх и его не прогнать. Всегда чем-то встревожена, озабочена – говорит, что делами гарема, исполняет приказания госпожи, да вот только какой? Валиде передает свои повеления через Дайе-хатун, Махидевран шлет к ней Самиру или Гюльшах, от Хюррем прибегает Назлы, а тень в бесчисленных дворцовых коридорах вдруг оказывает Фархадом-агой, и у перепуганной Нигяр душа уходит в пятки от ужаса. Этот ага глядит на нее так, словно знает о совершенном ею предательстве, знает, но почему-то не спешит о нем говорить. И хозяин его тоже знает – и тоже молчит, проклятый шайтан, всё чего-то высматривает в ней, выжидает. Уходя вечерами в свою комнатушку, Нигяр подолгу плачет, просит Аллаха помочь ей вырваться из западни, в которую загнала её страсть к Ибрагиму-паше. А на следующий день, едва забрезжит рассвет, она опять бежит подслушивать для Хюррем, лгать в глаза валиде и султаншам и всё это – стараясь не попасться лишний раз на пути Серхату-паше.
С приходом в гарем новеньких у калфы прибавилось забот; младшая из двоих, Саназ, вроде тихоня, зато старшая метит на самый верх. От Сюмбюли-аги в этот раз никакого толку, старший евнух молчит, словно воды в рот набрал. Да только Нигяр и сама не дурочка, разобралась что к чему и донесла обо всем хасеки Хюррем. И госпожа не стала сидеть, сложа руки, сразу ринулась в бой, а потом вроде что-то случилось, роксоланка притихла, затаилась, и Нигяр никак не может понять, в чем тут дело. Спрашивать не решается, не её это печаль, только пока госпожа сидит, затворившись в покоях, султанши во главе с валиде толкают к Повелителю новую девушку. И, похоже, не зря стараются – вон сколько суеты с этой Басар! Побывала в постели у султана, понравилась ему настолько, что провела там целую ночь, а теперь держит себя, как настоящая госпожа, вторая хасеки! Рассказать бы это Хюррем, да она не велела себя побеспокоить, передала, мол, голова с вечера разболелась, никакие снадобья не помогают. Нигяр слышала о подобной напасти и жалела султаншу, которая лежит одна в затемненной комнате, страдая от боли.
А в гареме  опять праздник. Нигяр прохаживается среди девушек, поглядывая, как ведут себя её воспитанницы, угощается сладостями и ягодным шербетом. Басар сидит в стороне от других, окруженная девушками, которым хочется угодить новой фаворитке, прикоснуться к её удаче. Яркий наряд и украшения, подаренные валиде, ей очень к лицу. Басар горделиво восседает на подушках и смотрит на всех свысока, подражает, глупенькая, самой хасеки Хюррем, думает, что заняла её место. Спрятав улыбку, калфа находит глазами Саназ и невольно задумывается, вспоминая недавний разговор. Говоря откровенно, желание рабыни принять ислам и стать мусульманкой не вызвало у нее удивления. К иноверцам даже в гареме относятся по-другому, а девочка, похоже, решила наконец-то взять судьбу в свои руки. Только вряд ли ей это поможет; накануне Дайе-хатун сказала Нигяр, что Саназ переведут из гедиклис в простые служанки и велела ей отвести девушку к хранителю покоев.
Мусульманка или нет,  с бывшей подругой ей не сравняться.
К раскрытым настежь дверям гарема бесшумно подлетел старший евнух и, взмахнув рукой, возгласил:
- Дорогу! Валиде-султан Хазретлери!
Все тут же повскакали со своих мест и склонили головы перед матерью падишаха. Валиде явилась в гарем в сопровождении Дайе и Гульфем-хатун, замыкал шествие хранитель султанских покоев. Доброжелательно улыбаясь, валиде поднялась на возвышение и расположилась на низком диване. Ей немедленно подали угощение, а музыкантши возобновили игру. Девушки вновь оживились, зазвучали голоса и смех, в которые искусно вплетались звуки скрипки и лютни. Спрятавшись за деревянную балку, поддерживающую потолок, Нигяр следила за хранителем покоев. Серхат-паша не стал проходить дальше порога и остался беседовать с Сюмбюлем-агой. Старший евнух по обыкновению кланялся после каждого сказанного ему слова и приторно улыбался. О чем говорили мужчины, калфа слышать не могла, слишком далеко стояла, но, похоже, бояться было нечего. Серьезные и важные разговоры паша предпочитал вести вдали от чужих ушей и глаз.
Их беседа прервалась неожиданным образом с приходом незнакомой, роскошно одетой хатун. К своему немалому удивлению, Нигяр увидела, что Серхат-паша прекрасно осведомлен о том, кто эта молодая женщина и даже рад ей. Он слегка наклонил голову и что-то сказал, приветствуя незнакомку, затем подал ей руку и проводил к валиде.
- Валиде-султан, - произнес паша, когда султанша заметила его и сделала знак остальным замолчать. – Валиде, моя жена, Кютай-ханым, молится о вашем здоровье и умоляет принять её, надеясь, что вы позволите поцеловать подол ваших одежд.
Валиде улыбнулась и качнула головой, разрешая молодой женщине приблизиться. Бросив на пашу короткий смущенный взгляд из-под длинных ресниц, Кютай сделала несколько шагов и изящно опустилась на колени перед матерью падишаха, но вместо того, чтобы поднести к губам расшитый подол её платья, коснулась лбом ковра.
- Да хранит вас Аллах, госпожа.
- Встань, ханым, и сядь рядом. Как это ты скрывал от нас такую красавицу, паша? – с легкой укоризной сказала валиде, похлопав девушку по руке. – И почему не сказал, что женился? Мой сын уже знает?
- Повелитель одобрил наш брак, госпожа, - паша поклонился.
- Я очень рада, - обратилась Хафса-султан к жене Серхата и велела подать гостье пирожные и халву. –  Как и наш великий падишах, я ценю Серхата-пашу за его верность и преданность династии Османов. Он хороший человек… Уверена, из него выйдет замечательный муж. Я желаю вам огромного счастья, моя дорогая!
Кютай раскраснелась от удовольствия и поблагодарила валиде за доброту. Засмеявшись, мать Сулеймана отвернулась от нее и велела играть свою любимую мелодию. Наложницы, оставив разговоры, поспешили встать в круг, чтобы развлечь повелительницу гарема танцами.

[SGN]http://s3.uploads.ru/put2H.gif[/SGN]

Отредактировано Jared Gale (2016-05-28 21:17:27)

+1

58

[NIC]САНАЗ[/NIC]
[AVA]http://i80.fastpic.ru/big/2016/0530/b9/eb271818cdf05920109a87db591bd6b9.jpg[/AVA]
[SGN]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0530/47/c1243e3ba70c83a98a706d81774f5c47.jpg[/SGN]

Кажется, что целая вечность прошла с тех пор, как Саназ бывала в покоях у валиде-султан, когда в последний раз видела так близко эту властную и беспощадную женщину. Она помнила ее глаза, помнила взгляд, которым она тогда смотрела на нее. Оценивала, взвешивала ее шансы и думала о том, угодит ли она ее сыну. Тогда сердце полнилось тоской, печалью, болью и желанием умереть у нее под ногами, умереть тот час, чтобы не видеть и не слышать то,  что происходило. Валиде говорила властно, сильно, ее голос и слова разносились по покоям,  отскакивая от стен и впитываясь в сознание молодой девушки, которую против воли приволокли сюда, готовить как скотину на смотр. Тогда Саназ не понимала ничего, что было сказано матерью Султана, но навсегда заполнила этот голос, которому сопротивляться просто не было сил. Она давила своим авторитетом, она давила своей силой воли и властью. Все склоняли головы перед матерью султана, и Саназ следовала за всеми, не потому что я она боялась наказания, а потому что невозможно было не склонить голову перед этой сильной женщиной. Дни проходили, а Саназ снова и снова возвращалась мыслями к тому дню, когда она впервые встретилась с ней, и потом, когда она играла валиде на инструменте. За время пребывания здесь, она видела ее два, ну или три раза, и все эти разы оставляли неизгладимый след в ее сердце. Саназ многое теперь знала, многое понимала, хоть и притворялась наивной и ничего не понимающей девочкой. Она скользила взглядом по всем тем, кто находился в этом дворце,  и слышала то, что слышать нельзя. Она знала, какое идет сопротивление и противостояние между валиде и Хюррем-султан, слышала, что мать султана всячески поддерживает Махидевран-султан, находя новые и новые возможности отодвинуть от сына рыжеволосую женщину, которая прибрала власть над султаном к своим рукам.  Так же Саназ знала, как предан этой женщине смотритель гарема, она знала и слышала, как верен ей сам Серхат-паша. Все боялись султана, поклонялись ему и восхваляли, он был их хозяином, был их мужчиной и повелителем, это так, но сейчас, здесь, в этом мире, в котором они оказались, для них настоящая повелительница – это она, валиде-султан. Женщина, которая смотрит свысока, женщина, которая одним движением может разрушить  твою жизнь, или наполнить ее красками счастья. Женщина, которая распоряжалась судьбами этого гарема. Здесь она была полноправной хозяйкой. Здесь она была той, кто правил балом. И молодая девушка это отчетливо понимала, и чем сильнее эта мысль внедрялась в голову, тем сильнее проступали странные чувства, которые она пока не успела распознать и понять.
Саназ низко склоняла голову, как и все остальные до тех пор, пока валиде не поднялась на небольшое возвышение, и не устроилась удобнее на диване, чуть улыбаясь присутствующим. Когда заиграла музыка, девушка медленно поднялась, но, не вставая с колен, оставшись в такой позе, осмотрелась. Взгляд ее наткнулся на двух девушек, которые расположились рядом с женщиной. Они тоже улыбались и светились, как и сама хозяйка гарема. Весть о том, что жена султана снова беременна обрадовала не всех, но валиде была в их числе. Она буквально светилась радостью и счастьем. Саназ мгновенно это уловила и поняла. Она мягко опустилась на подушки и осмотрелась по сторонам, натыкаясь взглядом на двух мужчин, которые стояли у входа и о чем-то разговаривали. Щеки девушки моментально вспыхнули румянцем, и она поспешила отвести глаза, пока никто не увидел, как она пристально и долго смотрела на Серхата-пашу. Что-то внутри зашевелилось,  и она с каким-то скрываемым ужасом поняла, что это тоска, которая щемит сердце. Хранитель покоев появлялся в их части очень редко,  и последний раз она видела его, когда он выбирал девушек для Сулеймана, в тот вечер Басар была выбрана им для их повелителя, и в конечном итоге его выбор оказался верным. Басар стала любимицей, а она оказалась в тени. Но девушку обижало и мучило совсем не то, что она оказалась недостойна повелителя, ее мучило то, что Серхат не посчитал ее достойной, значит, она не впечатлила его как те…другие девушки. Саназ сжала тонкие пальцы, сжимая подол простого платья, и медленно выдохнула, протягивая руку к угощению, которое было приготовлено для всех девушек. Музыканты играли музыку, разговоры были слышны с разных уголков комнаты, в которой проходил праздник. Валиде периодически кидала взгляд на девушек, и несколько раз Саназ ловила ее взгляд на себе, от которого хотелось спрятаться. Но еще что-то странное происходило с девушкой. Она привыкла быть тихой, незаметной, но почему-то именно этот взгляд словно подталкивал ее выпрямиться, поднять голову и встретить взгляд матери султана так, как это делала Басар. Но какой-то страх и трепет перед матерью султана заставлял ее снова и снова опускать глаза. В который раз она поймала себя на мысли, что эта женщина очень похожа на ее мать, такую же властную и сильную, которая не давала слабости и шанса на жалость даже своим дочерям. Она была предана правилам и своему супругу, и была готова пожертвовать даже своими детьми, что бы было все соблюдено как нужно. Мысли о родных заставили девушку замереть нам мгновение, в осознании того, что она перестает о них думать, перестает тосковать по той жизни, перестает тосковать по правилам того мира, по нарядам, которые у них были. Она лишь безумно скучала по своей сестре, самой любимой и родной, той, которая поддерживала ее всегда, успокаивала и пережидала, когда младшая девочка наплачется вдоволь. Поднимала ее лицо, сурово, но с глубокой любовью всматриваясь в золотые глаза,  и шептала о том, что она должна быть сильной, она должна бороться, должна стремиться, терпеть. И тогда, жизнь обязательно подарит ей настоящее счастье.
Где сейчас ты сестра? Где томится твое сердце? Счастлива ли ты? Вспоминаешь ли меня так часто, как я думаю о тебе?
Саназ поднесла к губам чистейшей воды, что бы сбить приторно сладкий вкус от угощений, и замерла, впиваясь взглядом в молодую девушку, которая появилась среди них. Она не была девочкой из гарема – это было точно. Одежда ее была более роскошна и красива, она держалась ровно и прямо, и даже несмотря на нее скромный и опущенный взгляд, было видно, что она не просто наложница. Все замерли в немом молчании, тоже обращая внимание на незнакомку. Саназ медленно отставила бокал, чувствуя,  как подрагивают руки – девушка остановилась около Серхата и протянула ему тонкую руку. Мысль, которая пронзила Саназ до того, как мужчина заговорил, заставила ее задержать дыхание, и голова закружилась. Она не понимала, и понимала одновременно,  что происходит, но не могла справиться с чувствами, которые словно цунами накрыли ее с головой. Дальнейший разговор она слабо слышала, она низко опустила голову, что бы попытаться смахнуть выступившие слезы.
Что с тобой, Саназ, успокойся. Она несколько раз вдохнула и выдохнула. Жена, у него есть жена. А ты думала,  он вечность будет чего-то ждать? Ты наивно полагала, что остановит на тебе свой взор. Глупая девчонка. На мгновение перед глазами встал образ Нигяр-калфы, которая внимательно смотрела ей в глаза, словно всматриваясь в самую душу.  Что ты хочешь, Саназ от этой жизни? Тогда она сказала совсем другое, тогда она умолчала самое главное. Но сейчас…Опередили. Меня опередили и здесь. Она не была наивной девочкой, она не могла даже подумать о том, что Серхат-паша может обратить на нее свой взор, но ведь…Она вспомнила, как танцевала перед ним, как улавливала его взгляд, видела, как его взгляд скользит по ее телу. Саназ вспыхнула и мотнула головой, отгоняя всякие мысли от себя и снова поднимая голову. На этот раз глаза были полностью сухие, она не дала волю чувствам, которые нахлынули на нее, но что-то другое поднималось из глубины души, заставляя ее внимательно, и даже не стесняясь того, рассматривать девушку, что стояла подле Серхата и валиде.
Снова заиграла музыка,  и девушки поспешили вспорхнуть со своих мест, и танцевать для матери султана. Только несколько девушек, что сидели поодаль,  не встали со своих мест, давая более активным порадовать взор женщины и ее гостей. Не встала и Саназ. В ее голове толпилось слишком много чувств и ощущений, она старалась дышать ровно, но перед глазами все равно плыло, и плясали мошки. Она не рискнула подниматься со своего места вместе со всеми, боясь потерять сознание. Но еще была тому одна причина. Она решила кое-что, и ждала возможности воплотить это в жизнь. И почему-то она знала, что у нее будет эта возможность.
Саназ следила за тем, как девушки скользят по комнате, даря усладу взору валиде и всем гостям, она бросала взгляд на музыкантов, замечая, что у их ног лежит инструмент, который она боготворила и очень любила. В этот момент она вспомнила о том, что по приказу валиде-султан она могла наслаждаться игрой на этом инструменте, она могла вспомнить дом. Но чем чаще она брала в руки флейту, чем чаще погружалась мыслями именно в этот мир. Флейта стала для нее частью этой жизнью, и она была бесконечно благодарна тем, кто позволял ей хотя бы это. С каждым днем она понимала, что жизнь в гареме не так страшна, если не пытаешься лезть туда, куда не следует. Но сейчас…
Саназ чуть дернулась, когда громкий хлопок остановил танцы,  и валиде довольно улыбнулась, показывая девушкам на свои места. Она смогла уловить движение рядом с женщиной, замечая, что Серхат и его представленная жена все еще здесь, а чуть поодаль стоит Нигяр-калфы, которая появилась словно из неоткуда, что бы не нарушить праздник, но внимательно следя за своими подопечными, особенно за ней. Валиде обвела взглядом музыкантов. Которые тоже умолкли, и посмотрела на девушек.
- Я хочу, что бы кто-то из вас порадовал нас игрой на инструменте. Хочу, что бы эта музыка была дарована нашему повелителю и еще одному наследнику моего сына. Порадуйте меня!- Она вскинула голову, говоря властно и жестко, всем стало понятно, что отказа быть не может, но Саназ ждала именно этого момента. Мгновение она колебалась, собирая всю свою волю и смелость в руках и встав на ноги, медленно вышла из круга, опускаясь на колени перед валиде, и низко склоняя голову, касаясь лбом ковра. Она выдержала некоторое время, отдавая честь матери султана, и заодно давая возможность вспомнить себя, узнать ту зашуганную и перепуганную девушку, которая и слова не знала на языке мира, куда она попала. Валиде чуть склонила голову и прищурила глаза, и Саназ поняла – она помнит ее, она прекрасно помнит каждую, кого встречала лично, а уж тем более принимала в своих покоях.
- Позволите ли мне госпожа, исполнить для вас мелодию, которую я изучила здесь. Позволите ли мне отдать честь нашей всеобщей радости? – Она выпрямилась, поднимая глаза на валиде, и впервые не отводя от нее взгляда. Она говорила на ровном турецком, ни разу не запнувшись, что вызвало удивление у женщины, и она даже не попыталась его скрыть. Всем было известно в гареме, что Саназ не славилась умением бороться, умение выпячивать себя перед другими. Эта была скромная и тихая девочка, но именно она первые всех познала уроки истории, уроки языка и изучения Корана. Она хваталась за все, что им приходилось учить, и с блеском с этим справлялась. За то, время что они провели здесь, некоторые девушки так и не научились языку, а Саназ разговаривала, пусть немного с акцентом, но ровно и без дрожи в голосе. Сейчас она сидела перед валиде на коленях и смотрела прямо ей в лицо, на какое-то мгновение, словно все испарились, остались лишь эти две женщины, которые смотрели друг на друга, словно испытывая. Серьезное выражение лица стерлось, и она улыбнулась девушке, чуть кивнув головой, давая свое разрешение. Не поднимаясь  колен, Саназ подползла к музыкантам, взяла тонкими пальцами с подушки такую же тонкую и резную флейту, которая моментально стала греть пальцы, как живая. Некоторые из тех, кто стоял рядом улыбнулся, даже не сомневаясь в том, что девушка выберет именно этот инструмент. Он здесь был редкостью, и именно Саназ тем, что понравилась валиде, ввела этот инструмент, но все же редко кто за него брался по незнанию. Девушка вернулась на место перед женщиной, чуть отодвигаясь подальше и не вставая на ноги, так было удобнее сидеть, да и не рискнула бы она встать перед властной женщиной, она привыкла, успела впитать их правила и порядки. Она старалась не смотреть в сторону Серхата, но взгляд сам по себе скользил туда, замечая, что мужчина обратил на нее внимание.
Саназ поднесла флейту к губам, закрывая глаза и словно касаясь собственного сердца, вынимая от туда самые светлые чувства, что у нее были. Коснулась губами древка и выдохнула, наполняя зал звуками любимого инструмента.
Первый нежный и ласковый звук заставил всех замолчать, обращая взоры на хрупкое тельце девушки, в центре зала.
Она выбрала знакомую мелодию, которую слышала от музыкантов, и которую однажды смогла воспроизвести на флейте. Это была песня, которая восхваляла историю Османской Империи, восхваляла Сулеймана Великого и его правление. Музыка лилась из ее уст ровным потоком, наполняя комнату этим невероятным звуком. Наполняя легкие,  она снова касалась флейты, снова и снова наполняя инструмент жизнью, песней, которая проникала в самую душу, заставляя обращать внимание, вслушиваться. Ненавязчивая, медленная и такая красивая мелодия, ей нет сил сопротивляться и девушка, не открывая глаза, начала чуть покачиваться в такт этой мелодии. Она снова, как и всегда забывается, отгораживается от того, где она, она полностью погружается в музыку, наслаждается тем, что делает и дарит это наслаждение окружающим. Она даже не замечает, как помещение наполняется новыми звуками, новыми инструментами, которые подхватывают ее ритм знакомой песни. Вместе они сливаются в одно, добавляя тональностей и смены. Саназ сама того не понимая, подстраивается под музыкантов, которые подхватили ее ритм, сливается с этим переливом всевозможных красок и оттенков. Она слышит словно голоса тех, кто воспевал эту хвалу, но оказывается это молодая турчанка из гарема подхватила эту мелодию и тихо запела на турецком. Голос нежный и сильный, он вливается в их музыку, словно так и надо. Она ловит моментально ритм и музыку, наполняя комнату счастьем, любовью, стремлением, и легкой печалью. Наполняет комнату трепетом и всепоглощающем поклонении султану и его миру, который он хранит и по сей день.
Нигяр-калфа осторожно делает несколько шагов в сторону Серхата-паши, который стоит подле своей жены, но чуть в отдаленности. Девушка почему-то решила, что именно сейчас подходящий момент осведомить о том, что она узнала. Она склоняет голову перед хранителем гарема, давая тому понять, что хотела бы кое-что сказать. Серхат чуть кивает головой, давая разрешение. Она тянется к нему и тихо говорит, чтобы никто не слышал и не помешать игре.
- Эта девочка сегодня утром сказал мне, что хочет принять ислам. Я обещала передать ее слова вам, ведь только вашему решению она повинуется. – Она помолчала и добавила. – Я вижу в ней стремление к этому. Она искренне желает стать частью нашего мира. – Нигяр говорила без особой теплоты, но с различимым уважением, ведь она сейчас была перед хранителем гарема, да и если не она, так кто-то еще доложит ему о желании Саназ и тогда к ней будет много вопросов. – Я поспешила донести до вас эту весть. – Она замолчала, снова низко нагибая голову и отходя в сторону на несколько шагов, не дожидаясь ответа. Ей не нужен был ответ, Серхат-паша сам примет решение, и сам даст ей об этом знать.
Саназ чувствует как слова, музыка проникают в сердце, в душу, заставляя раскрываться, будоража там невероятные эмоции и ощущения, которые она уже не может скрывать. Ресницы ее дрожат, а тонкие пальчиками перебирают по инструменту, словно лаская его, заставляя флейту петь снова и снова, даря наслаждение каждому, кто это слышит.
Инструменты замолкают, давая Саназ закончить эту мелодию одной, как она и начала. Она отнимает от губ флейту и только тогда открывает чуть повлажневшие глаза, но в них нет тоски и печали, в них только наслаждение и радость. Она кладет флейту на колени и низко склоняет голову, касаясь лба ковра, отдавая честь матери султана, которая внимательно смотрит на девушку. Она краем глаза замечает, что смотрят на нее все, перед кем она осмелилась выступить, замечает легкую улыбку Нигяр-калфы.

+1

59

[NIC]Серхат-паша[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/67JZk.jpg[/AVA]Праздник в гареме шел своим чередом, девушки танцевали и пели, и между собравшимися бесшумно сновали рабыни низшего ранга и евнухи, разнося кушанья и питье. Жена Серхата-паши сидела по правую сторону от валиде и во все глаза глядела на мать султана и окружавших её женщин.  Все они были разряжены и украшены сверх всякой меры, будто соревнуясь друг с дружкой в пышности одежд; будучи дочерью богатого ювелира, Кютай повидала немало драгоценностей и знала толк в украшениях. Её отец не раз получал заказы из дворца и по своей воле посылал членам османской династии ценные подарки, чтобы напомнить о себе и подтвердить свою преданность падишаху.
Очутившись по воле Аллаха в золотой клетке Топкапы, молодая женщина с изумлением рассматривала наложниц султана и его жён, хотя вскоре узнала, что ни Махидевран-султан, ни хасеки Хюррем не присутствовали на празднике. Обе они предпочли оставаться в своих покоях, прислав служанок, и вместо них с валиде находилась первая жена Сулеймана Гульфем-хатун. Эта приятная добродушная женщина с чудесным характером и мягкой улыбкой, всегда освещавшей её милое симпатичное лицо, сразу же понравилась жене хранителя покоев. Женщины скоро познакомились и меж ними завязалась непринужденная беседа. Кютай, хоть и не была осведомлена о перипетиях жизни султанского гарема, все же знала, что недолгая жизнь Гульфем-хатун была полна трагедий. Она потеряла дом и семью, и единственного ребенка, рожденного от падишаха, когда тот еще был шехзаде и жил в Манисе, и долго не могла оправиться от обрушившихся на нее бед.
Вместе с сыном умерла и привязанность к ней Сулеймана, который обратил взор на Махидевран. Любовь с новой наложницей полностью его увлекла, и очень скоро во дворце вновь зазвучал детский смех, когда Махидевран родила шехзаде сына. Однако Сулейман, против ожидания, не позабыл совершенно о прежней фаворитке и увез её с собой в Стамбул. Возможно, свою роль сыграло и то обстоятельство, что Хафса-султан благоволила к Гульфем и желала постоянно видеть ту подле себя. В Топкапы Гульфем считалась одной из наложниц падишаха, хотя тот по-прежнему не звал её на ложе, предпочтя видеть в ней приятного, интересного собеседника и верного друга. Махидевран одно время делала вид, что не замечает присутствия в гареме бывшей соперницы, но затем на горизонте возникла новая угроза, затмившаяся для матери наследника все прочие тревоги. Начав войну с Хюррем, Махидевран обрела неожиданного и преданного союзника в лице Гульфем, которая, несмотря на присущее ей миролюбие и смирение, с каким она воспринимала любое событие, не стерпела дерзости  нахальной русинки, вознамерившейся перекроить гарем, как надоевшее платье.
Для Гульфем-хатун один день походил на другой, они были неотличимы, как близнецы, и редкие события вроде сегодняшнего праздника привносили разнообразие в скучные гаремные будни. Она, как и многие, была удивлена, узнав о свадьбе Серхата-паши и, заметив, как смущенна и растеряна их гостья, тотчас поспешила на помощь. Она ласково заговорила с молодой женщиной, спросила её о семье и о том, как была устроена их свадьба с пашой, ведь церемонию никяха обитательницы гарема могли видеть лишь в тех редких случаях, когда султан выдавал замуж своих сестер или дочерей.
Их разговор закончился, когда валиде объявила, что хочет послушать музыку. Выполнить её желание вызвалась тихая и молчаливая девушка, которую Гульфем прежде не замечала. Впрочем, в гареме всё время появлялись новые рабыни, чьи лица оставались у неё в памяти только, если в них было что-то действительно запоминающееся. Эта девушка, без сомнения, могла быть очень красивой, если бы только сама захотела. Но она как будто скрывала от всех свою красоту, прятала и отводила глаза, опускала голову, закрывая лицо волосами. Слушая её, Гульфем вспоминала недавний разговор Дайе-хатун и валиде, свидетельницей которого она поневоле стала: валиде составляла список наложниц, на которых более не считала нужным тратить время. Оставаясь такими же рабынями, как и остальные девушки, они навсегда теряли возможность посещать занятия и отныне должны были заниматься только тяжелой и грязной работой: помогать на кухне и в хаммаме, мести полы в гареме, чистить отхожие места и прислуживать более удачливым товаркам. Эта девушка, растревожившая ей душу восхитительной игрой на флейте, должно быть, входила в их число, слишком незаметной и бледной она была. Искра, некогда горевшая в ней, окончательно погасла в стенах султанского гарема, оставив лишь пустую оболочку. Сулейман ни за что не примет такую наложницу, не выделит взглядом из сотен других. Пример тому – сама Гульфем, погасшая после смерти ребенка, затворившаяся в своем горе, и Махидевран, что стала похожа на бесплотную тень, отдав все силы борьбе с Хюррем. От былой красоты этих двух женщин не осталось и следа, и Сулейман отвернулся от обеих, завороженный пламенем такой силы и яркости, что рядом с ним гибло всё живое.
Страсть и алчность Хюррем грозили спалить Топкапы дотла вместе с его обитателями, не пощадив из них никого – ни врагов, ни союзников. Но Сулейман, казалось, не замечал опасности, нависшей над династией дамокловым мечом, и горел в огне этой всепоглощающей любви как тот терновый куст. Всё отдавал жадному пламени, не жалея самых близких, любимых им прежде Хюррем. Он уже стольких людей принес в жертву, а скольким еще суждено умереть из-за этой любви, обреченной остаться в чужой памяти на века?
А эта робкая красивая девочка, что ожидает её? Кем могла бы она стать, если бы только захотела переменить что-то в своей судьбе? Наложницей, фавориткой, султаншей? Любовь переменчива, узы, что кажутся нерушимыми, в одно мгновение рвутся, и завтра тот, кто мнил себя на вершине мире, может оказаться на дне глубочайшей пропасти. Гульфем подумала о себе, о Махидевран, перевела взгляд на улыбающуюся валиде – сколько бед и несчастий пережила эта великая женщина! – и вздохнула: все они рабыни своей судьбы и заложницы безжалостного султаната.
Пользуясь тем, что внимание собравшихся приковано к Саназ, бывшая фаворитка поднялась со своего места и встала рядом с хранителем покоев.
- Приветствую вас, паша, - сказала она тихо, и Серхат чуть склонил голову в ответ.
Он, как и падишах, чтил и уважал эту маленькую хрупкую женщину, с поразительным достоинством и смирением выдержавшую все удары судьбы. Он знал её историю и полагал, что она как никто достойна находиться близ матери султана и считаться членом династии.
- Позвольте и мне вас поздравить. У вас чудесная жена… Желаю вам обоим огромного счастья.
- Иншалла, госпожа, - проговорил паша, найдя глазами жену. Кютай с улыбкой отвечала что-то валиде и, почувствовав, что за ней наблюдают, подняла голову и взглянула на мужа.
- Валиде-султан назначила новых служанок в гарем. Скажите, эта девушка… - она кивнула на Саназ, которая уже отложила флейту. –  Она тоже перестанет посещать занятия?
- Валиде пожелала, чтобы эта хатун прислуживала в покоях Повелителя, - ответил Серхат, недоумевая, для чего Гульфем спрашивает его об этом.
- Вас это огорчает, госпожа? – спросил он осторожно.
Его собеседница неопределенно пожала плечами.
- Она может стать очень красивой, красивее многих здесь. Но только почему-то боится показывать нам свою красоту. Эта хатун еще так молода… - она помолчала, а затем, словно собравшись с духом, закончила: - Я бы хотела помочь ей. Будет жаль, если этот дивный цветок так и не раскроется и увянет в безвестности.
- Поговорите с валиде, госпожа, - произнес паша после короткого раздумья. – Может быть, она разрешит вам учить Саназ. Нигяр-калфа сообщила мне, что хатун хотела бы принять ислам. Вы могли бы подготовить её.
- Эфенди, это было бы замечательно! – голос наложницы зазвенел искренней радостью. Она повернулась к хранителю покоев, сияя благодарной улыбкой. – Обещаю, что сегодня же поговорю с госпожой и, если она позволит, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь этой девушке.
Почтительно полуприсев перед собеседником, она отошла от него и заняла свое прежнее место на возвышении рядом с матерью султана, а Серхат сделал жене знак, прося её подойти. Кютай, поняв его, вполголоса извинилась перед валиде-султан и, получив от нее разрешение уйти, направилась к мужу.
- Мы уже уходим, эфенди? – осведомилась она, беря мужчину под руку.
Несмотря на то, что Кютай была ослеплена этим местом, ей всё же не терпелось вернуться домой. Она устала и хотела остаться наедине с мужем, которого едва знала, но с которым отныне должна была разделить жизнь.
Кютай не испытывала к мужу любви и знала, что и он не питает к ней никаких чувств, кроме уважения. Но эта была та основа, достаточно прочная, на которой молодая женщина собиралась построить свой будущий счастливый брак. В том, что их супружество будет именно таким, она не позволяла себе усомниться. Со временем она, возможно, начнет испытывать более теплые чувства к мужу, и он станет отвечать ей взаимностью. Но впереди у них долгий путь, пролегающий в неизвестности. В окружении молодой ханым было достаточно замужних женщин, которые сумели снабдить её необходимыми сведениями накануне никяха, а Серхат, в свою очередь, проявил чуткость и понимание, был терпелив и доволен скромностью и невинностью супруги.
Став женой, женщина в османской империи переходит из-под власти отца под власть мужа и получает новые обязанности. Кютай была рада стать полноправной хозяйкой в собственном доме, обзавестись не только личными покоями и рабами, но и распоряжаться деньгами, принимать решения и самостоятельно делать покупки. Конечно, на всё это ей по-прежнему требовалось разрешение мужчины. Но свобода, которую она приобрела с замужеством, оказалась неизмеримо больше, чем та, какой она пользовалась в родительском доме. После первых же дней брака Серхат вполне мог оценить здравомыслие жены, её бережливость и практичность в хозяйственных делах. То, что муж ею доволен, женщина поняла сразу и почувствовала себя гораздо увереннее.
- Вы устали, ханым? – негромко спросил Серхат, уводя жену из гарема.
Она отрицательно качнула головой и сильнее оперлась на его руку.
- Я только хочу поскорее вернуться в наш дом. Вы придете ко мне сегодня, эфенди? – спросила Кютай с толикой смущения, и обратила на него свои темные и большие, немного навыкате, глаза.
Ей хотелось поскорее обрадовать мужа вестью о наступившей беременности, но для этого требовалось как можно чаще делить с ним ложе. А паша, к ее огорчению, нередко проводил не только дни, но и ночи в стенах дворца.
Выйдя с женой в сад, Серхат помог ей сесть в карету и, махнув вознице, захлопнул за собой дверцу.
- Как видите, госпожа моя, я еду с вами, - сказал он, садясь напротив. – Повелитель отпустил меня на три дня, освободив от обязанностей. Это его подарок.
- Щедрый дар, - проговорила та и покраснела от досады, что не сумела удержать язык за зубами.
Серхат внимательно поглядел на нее и вдруг усмехнулся.
- Будьте осмотрительны в речах, ханым. Не со мной, разумеется, но с теми, кто может неверно истолковать ваши слова.
- Простите меня, паша, - прошептала женщина, покорно складывая руки на коленях.
Серхат кивнул, и после этого короткого разговора оба всю дорогу молчали.

[SGN]http://sa.uploads.ru/X0Wer.gif
[/SGN]

Отредактировано Jared Gale (2016-06-14 22:11:27)

+1

60

[NIC]Гульфем-хатун[/NIC][AVA]http://sg.uploads.ru/ITdKc.jpg[/AVA]Не обладая яркой красотой, острым умом и талантами, которые могли бы выделить её среди других, Гульфем-хатун, однако, обладала одним неоценимым даром – она умела любить. Гульфем любила человека не за доброту или щедрость, честность, справедливость или благородство, не за его слова и поступки, а за него самого. Она не закрывала глаза на недостатки того, кого любила, не притворялась слепой или равнодушной, но принимала их, находила им объяснение, всегда могла извинить или же оправдать.
Когда Сулейман оставил её после смерти их единственного сына, она испытала горечь и боль, но не стала таить обиду – она этого попросту не умела. Злопамятность и мстительность не были присуще натуре этой удивительной женщины, вызывавшей восхищение у всех, кто её знал.
Она была добра к своим врагам, молилась за них и заранее прощала любое зло, какое  могла от них ожидать. Недолгое время Махидевран ревновала Гульфем к Повелителю, но вскоре поняла, что за его привязанностью к этой невысокой молчаливой женщине с печальными глазами не скрывается иных желаний, кроме одного: очищаться от мирской скверны в источнике света, хранившимся в её душе. Её дух закален как лучшая сталь; остальные женщины в гареме в сравнении с ней – обыкновенные жестянки, смесь олова и свинца, тогда как она – чистейшее серебро. Такая же сила духа, неиссякаемая, неисчерпаемая, была присуща еще одной женщине – матери Сулеймана. Может быть, поэтому валиде сразу выделила Гульфем из числа наложниц и приблизила к себе, полюбила и сделала доверенным лицом. Она доверяла второй кадине сына почти так же, как и Дайе, с которой была неразлучна уже много лет. Айше-султан, как и многих, поразило спокойствие, с каким Гульфем приняла охлаждение шехзаде, и смирение, когда пришлось уступить свое место новой фаворитке. Впервые мать Сулеймана была недовольна выбором сына, но понимала, что невозможно повернуть реку вспять и вдохнуть жизнь в то, что давно умерло. Сулейман  быстро позабыл о Гульфем, а она не выказывала никаких признаков гнева или обиды, молча коротала скучные дни, сидя в нише возле окна и любуясь на растущие вдоль стен персиковые деревья; каждый день она выходила в сад, чтобы ухаживать за посаженными ею самой кустами роз, которые так любила. Шехзаде знал об этом и не препятствовал её занятиям. В гареме у Гульфем не было подруг, она сторонилась людей, ни с кем не делилась надеждами или тревогами, если только они у нее были. Всегда одна, погруженная в свои мысли, услужливая, терпеливая, она была одинаково добра и приветлива с каждым. Все уже забыли, что когда-то эта хатун считалась фавориткой шехзаде и даже родила ему сына; Гульфем давно перестала быть наложницей, но никому и в голову не приходило сравнивать её с простой служанкой или даже калфой.
Когда Повелитель назначил Сулеймана санджакбеем Манисы, валиде обратилась к сыну с просьбой отдать ей Гульфем, но получила от него вежливый и твердый отказ. Шехзаде ни при каких условиях не желал расставаться с Гульфем, с которой едва ли не ежедневно подолгу беседовал, гуляя в дворцовом саду Кафы.
Перестав быть наложницей, она оставалась близким ему человеком, преданным другом, перед которым Сулейман не боялся открыть душу. В целом мире таких людей нашлось всего трое: его мать, главный сокольничий Ибрагим Паргалы и Гульфем. С Махидевран шехзаде отдыхал телом, а рядом с Гульфем обновлялся и расправлял крылья его дух.
За эту способность благотворно влиять на Сулеймана его мать и ценила Гульфем. К Махидевран она относилась снисходительно, считала ту пустой и недалекой. Горячая любовь к наследнику престола не делала её исключительной, но, похоже, такая привязанность, граничащая с обожанием, льстила мужскому самолюбию Сулеймана, и много лет он не брал на ложе никого, кроме Махидевран. А уж когда на свет появился Мустафа, черкешенка окончательно уверилась в незыблемости своего положения единственной фаворитки и любимой жены будущего падишаха и  стала куда любезнее с Гульфем, которая всегда была тихой и безответной, будто не замечала мелких унижений и оскорблений, на которые прежде не скупилась её удачливая соперница.
Все-таки Сулейману пришлось отпустить от себя Гульфем, когда пришло письмо от матери: Дайе-хатун занемогла и не могла выполнять обязанности управляющей в гареме. Айше-султан настоятельно просила сына отправить к ней Гульфем: чтобы сохранить порядок в гареме, этом огромном хозяйственном организме, ей требовалась надежная и умелая помощница.
Гульфем была рада вновь увидеть город, в котором прошло её детство. Она жила в Стамбуле с рождения, а когда ей минуло двенадцать, отец, разорившийся торговец шерстью, однажды утром взял её за руку и отвел на невольничий рынок. Ей повезло: её заметил и купил глава черных евнухов султанского гарема Али-ага.  В то время падишах Селим-хан назначил своего единственного сына и наследника санджакбеем Кафы, и Айше-султан  выбирала девушек для гарема шехзаде. Став гедикликс, Гульфем впервые покинула Стамбул и с тех пор часто переезжала с места на место.
Её не тяготила участь рабыни, ведь гарем давно стал для Гульфем домом, а валиде-султан – матерью, которую она едва помнила, но все равно тосковала. Айше-султан заботилась о ней и не бередила душу разговорами об умершем сыне. Поначалу Гульфем часто плакала, а потом перестала. Слёзы и жалобы не смогут возвратить ей сына, не заставят Сулеймана снова увидеть в ней женщину, он не позовет её на хальвет, не даст ощутить себя живой и желанной.
И она успокоилась, собрала тлеющую в ней любовь по крупицам, согреваясь от этих горячих угольков, и так незаметно раздула из них настоящее пламя. Только теперь об него грелись другие: Сулейман, Мустафа, Хатидже, Ибрагим… Гульфем не умела быть свободной, привязывалась к людям, к месту, в котором жила, к стенам, коврам, мебели и домашней утвари, старалась быть полезной и нужной, необходимой, раз уж не стала любимой.
Оттого и сделалась наперсницей султанской сестры Хатидже, передавала от нее любовные письма Ибрагиму, присутствовала третьей при их свиданиях, помогала молодой госпоже скрывать свою любовь от всего мира. И радовалась, когда эта мучительная любовь увенчалась свадьбой. Но Хатидже с мужем уехали в собственный дворец, а Гульфем осталась в Топкапы…

С трудом досидев до конца праздника, она отправилась в покои валиде-султан, чтобы помочь госпоже с приготовлениями ко сну. Пока служанки снимали с валиде драгоценные украшения и убирали их в шкатулку, Гульфем ловко расстегнула жемчужные пуговицы на кафтане и сняла с нее тяжелый наряд.
- Спасибо, Гульфем, - вздохнув, мать падишаха устало опустилась на низкую кушетку и закрыла глаза. Рабыни унесли платье и затопили камин, подбросили в огонь ароматные травы.
- О Всевышний, я так устала… Будь добра, помассируй мне ноги.
Молодая женщина с готовностью опустилась на пол у ног валиде и принялась бережно разминать ей ступни.
- Валиде, разрешите мне сказать
- Говори, Гульфем, я тебя слушаю.
- Госпожа, я хотела поговорить с вами об одной девушке в гареме… Её имя Саназ.
- Саназ? – султанская мать открыла глаза и, повернув голову, внимательно посмотрела на Гульфем.
- Что же, я слушаю, продолжай.
- До меня дошел слух, что  она больше не будет посещать занятия вместе с остальными наложницами, а станет прислуживать на кухне или в бане.
- Да, слухи верны. Эта девушка никак себя не проявила за то время, что находится здесь. От нее нет никакого толку. Мне жаль такое говорить, но она меня разочаровала.
Гульфем опустила глаза.
- Возможно, она просто слишком боится… сделать что-то неправильно. Ей нелегко привыкнуть к нашим обычаям… Позвольте, я поговорю с ней.
Услышав это, Хафса-султан недоверчиво вздернула бровь, раздумывая, не угрожает ли вмешательство Гульфем её замыслу.
- Серхат-паша сказал мне, что девушка желает принять нашу веру. Я бы могла помочь ей в этом…
- Она хочет принять ислам? – перебила валиде. Все же эта тихоня смогла её удивить.
Гульфем кивнула.
- Что ж… не вижу ничего дурного в твоей просьбе. Разумеется, я не стану тебе препятствовать. И если я пойму, что в этой девушке все-таки что-то есть, то, возможно, изменю свое решение и позволю ей продолжить занятия. Ты можешь идти.
- Благодарю вас, госпожа, – прошептала та и коснулась губами подола ночного одеяния султанши.
Наутро Гульфем попросила одного из евнухов привести к ней Саназ и, когда та явилась, поднялась ей навстречу, а евнуху велела ждать за дверью.
- Я рада тебя вновь увидеть, хатун. Сядь сюда. Ты, верно, хочешь узнать, для чего я позвала тебя? – Гульфем улыбнулась и, присев рядом с девушкой на тахту, коснулась её руки. – Я хочу тебе помочь. Валиде считает, у тебя нет  здесь будущего. Ты станешь служанкой во дворце, будешь чистить котлы на кухне и прислуживать остальным девушкам. Тебе запретят посещать занятия, танцевать как другие и ты никогда не увидишь султана. Тебе не войти в Ворота блаженства, Саназ…
Она покачала головой и продолжила:
- Я думаю, это несправедливо. Ты очень красива… многое умеешь и знаешь. Калфы тебя так хвалят… говорят, ты замечательно танцуешь, а вчера я слышала, как ты играешь на флейте. Аллах свидетель, это было прекрасно! Неужели ты готова добровольно отказаться от всего этого, Саназ?
Девушка подняла голову и, встретившись с ней взглядом, Гульфем крепче сжала ладонь.
- Я знаю, как больно в одночасье потерять сразу всё. Всё, что тебе дорого… близких, любимых, семью и дом… Но всё это в прошлом. Теперь ты здесь. Дворец султана Сулеймана может стать тебе домом, нужно лишь захотеть этого… И тогда сердце, когда-то остановившееся из-за тоски и горя, забьется вновь ради любви… Подумай об этом, прошу тебя…

Отредактировано Jared Gale (2016-06-18 21:11:44)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Жемчужина Востока.