Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Adrian
[лс]
Застоявшаяся дневная духота города, медленно приближающегося к сумеркам, наконец-то сменялась... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Жемчужина Востока.


Жемчужина Востока.

Сообщений 61 страница 80 из 81

61

[NIC]САНАЗ[/NIC]
[AVA]http://i80.fastpic.ru/big/2016/0530/b9/eb271818cdf05920109a87db591bd6b9.jpg[/AVA]

Молодая девушка, которая была пленена по пути к своему жениху. Молодая девушка, у которой не было иного выхода, как появиться на невольничьем рынке. Молодая девочка, которую увидел и выбрал смотритель гарема. Заглянул ей в глаза и решил дать цену за прекрасный цветок, который все еще плотно прятался в сжатом бутоне. Пульсировал, готовый вот-вот распуститься, но попав во дворец еще сильнее сжал свои лепестки, не позволяя никому коснуться и увидеть свое нутро, то, что хранит эта плотная оболочка. Саназ. Девушка, которая уже и позабыла то имя, которое ей дала мать. Дали родители. Она совсем недолго в этом мире, а кажется, что прошла целая жизнь, наполненная отчаянием, горем, страхом, безумного и яростного. Но в тоже время новый мир завораживал, заставлял впитывать его чуть ли не кожей. Саназ снова и снова дивилась тому, насколько одновременно разные и одинаковые миры. Насколько далеко находятся их страны друг от друга, но насколько основные понятия близки друг к другу. Девушка восхищалась всем, что было вокруг нее. Архитектурой, культурой этого мира, музыкой, танцами, искусством. Она часто проводила параллели с тем местом, откуда она была родом. По сути все было так же. Девушек выдавали замуж за тех, кто посчитает нужным родители, и молодых невест не спрашивали о том, хотят они или нет. Здесь было похоже, но одно мучило девочку. Она могла бы полюбить человека, которого для нее выбрали родители, ведь им виднее, ведь они мудрее и опытней нее. Они бы никогда не выдали свою любимую дочку за плохого человека. Она бы могла полюбить совсем незнакомого ей человека со временем, пропитываясь к нему теплотой, доверием, хорошим отношением. Эта та самая спокойная, тихая любовь, которая только возрастает со временем. Рождается из доверия и взаимопонимания, а не вспыхивает огнем и так же быстро тухнет. Но здесь…Здесь было совсем по-другому. Здесь имело место быть только страсти. Здесь не было любви, кто бы что не говорил. Может быть, Саназ не знала всего, что происходит в этом дворце, но была наслышана о многом, многое понимала и догадывалась. Любит ли Сулейман всех женщин, которых зовет к себе? Как же быстротечна его любовь, если он отказывается от тех, кого восхвалял раньше и возносил к небесам. Сильна ли его любовь, если он отказывается от матери своего ребенка ради мимолетной страсти той, которая поспешила занять место той, что была до нее. Любят ли все эти девушки гарема своего повелителя? Могут ли они подарить ему ту нежность и светлые чувства, о которых привыкла думать Саназ. Она сомневалась в этом, и была почти уверена, что каждая из девушек стремится занять место подле султана только для того, что бы укрепиться в этом дворце, что бы получить хоть какую-то власть и выжить. Все здесь было пропитанно этим – постоянно борьбой за право существование. А Саназ…Саназ не хотела этого. Девочка, которая прошла долгий путь взросления, девочка, которая побывала в плену, была перекуплена, та, что вынуждена быть рабыней – она до сих пор верила в то, что сможет найти любовь. Ту настоящую, о которой она читала в сказках. О той, о которой ей рассказывала Лола, когда девочка начала взрослеть и задавать вопросы.
Саназ не стремилась уцепиться за расположения рядом с султаном. Она боялась этого, она не хотела этого. Но больше всего ей не хотелось остаться прислугой, о которой вскоре забудут, прислугой, которая от тяжелой и мучительной работы долго не протянет. Знала она и о таких случаях. И от этих мыслей по коже бегут мурашки, заставляя, ежится и дрожать. Она понимала, что нужно было что-то делать, на что-то решиться, но как? Как, если у нее здесь не осталось никого. Единственный человек, которого она считала близким, считала опорой и поддержкой, отвернулся от нее, как только Сулейман выразил ей свое желание. Таковы правила этого места. И Саназ смирилась с этим. Но она никогда не смирится с судьбой рабыни.
Она не позволит вот так просто отнять у нее еще один мир, который она успела полюбить.
Закончив играть и низко поклонившись валиде, отложила флейту и отползла в сторону других девушек,  которые молча наблюдали за ее игрой и за песням тех, кто осмелился подпевать этому прекрасному переливу мелодии. Опустившись на подушки и дождавшись, когда все снова заговорят, переставая обращать внимание на ее персону, девушка подняла глаза и из-под ресниц разглядывала гостью, которая мило щебетала с валиде. Молодая девушка, но старшее, это однозначно. Она держится ровно и гордо, значит прекрасно знает себе место и понимает какое занимает в обществе. На ней много украшений, но все изысканные и со вкусом. Положив в рот сладкое угощение, Саназ увидела как молодая девушка кланяется валиде и идет к Серхату. Какое-то ком встал в горле,  и Саназ отвернулась, не желая наблюдать за тем, что за общение будет происходить между супругами. Она сжала кулачки, глотая негодование и жуткую ревность, которая разрывала на части. Она пугало девушку,  заставляло дрожать и злиться на саму себя за это непонятное и незнакомое ощущение и чувство. Но от него нельзя было спрятаться, нельзя было закрыть сердце. Почему именно он? Почему именно к нему она испытывает эти чувства? Почему именно его глаза она запомнила из всех, кто на нее смотрел? Ответов на эти вопросы у нее не было, и от этого становилось еще страшнее.
Но внимание ее привлек другой взгляд, уже направленный на нее, Саназ чувствовала его всем своим нутром, но он был не тяжелым, не пугающим. Саназ стало тепло и приятно, и девушка подняла голову, замечая, как Серхат и его супруга выходят из зала, и только тогда перевела взгляд на смотрящую девушку. Вернее женщину.  Она была явно старше самой Саназ, но младше валиде-султан. Она смотрела прямо, не отводя взгляда, словно желая, что бы девушка нашла ее и увидела то, что она смотрит на нее. Взгляды их пересеклись и незнакомка улыбнулась. Саназ отвернулась и опустила глаза, вспоминая, что ей рассказывали про семью султана, верно понимая, кто сейчас улыбался ей искренней и открытой улыбкой, что было крайне редко в этом месте. Женщина, что была подле султана еще до Махидевран, женщина, которая потерял ребёнка и любовь своего повелителя так же быстро, как и угасло ее яркость и свет. Снова доказывая то, что Саназ права в своих мыслях об этом месте.
Праздник подходил к своему завершению. Валиде встала и вышла из зала со своими служанками, последовала за ней Гюльфем (насколько девочка могла запомнить ее имя, слыша однажды разговор двух служанок). Некоторое время девушки гарема еще разговаривали между собой, обсуждали какие-то слухи, пели песни. А потом и их отправили по своим постелям, отправилась отдыхать и Саназ. Она долго ворочалась на своем месте, то проваливаясь в сон, то снова просыпаясь. Но каждый раз, как только она закрывала глаза, она видела его глаза.

Наутро, не успев девушка привести себя в порядок и надеть платье, как один из евнухов объявил ей, что ее хотят видеть и что бы она шла следом за ним. Саназ понимала, что допытываться у молчаливого и сурового мужчины, кто ее зовет и зачем совершенно бесполезно. Даже если бы он знал, то никогда бы не сказал. Евнухи были менее разговорчивые, чем калфы и редко произносили хоть слово. Девушка шла следом за ним, осматриваясь, цепляясь взглядом за расписные стены и мягко улыбалась. Она проснулась в прекрасном расположении духа, ей снились яркие и красочные сны, чего не было очень давно. Приятное ощущение, которое ее держало всю ночь, еще не успело выветриться и давало Саназ надежду, что сегодня будет замечательный день, несмотря ни на что.  Лишь одно известие печалило сердце Саназ, но она постаралась не думать об этом, лишний раз, не мучая себя попусту.
Войдя в покои,  Саназ, увидев уже знакомую ей женщину, низко поклонилась, отдавая дань уважения. Она уже который раз поймала себя на мысли, что интуиция ее не подводит. Тот взгляд, который она поймала на празднике,  был предназначен ей, и сейчас она смотрит на Саназ с такой же теплотой, улыбаясь и мягко здороваясь. Это было удивительно, и на какое-то мгновение Саназ напряглась, думая о том, какую весь эта женщина ей скажет, ведь не просто же так она вызвала девушку в такую рань.
- Госпожа… - Саназ отозвалась тихо, чуть дрогнувшим голосом. В какой-то момент девочке стало очень страшно услышать слова о том, что с сегодняшнего дня она отправляется  прислуживать на кухне. Что больше она никогда не будет обучаться, что никогда не увидеть его… - Мне тоже радостно видеть вас, госпожа. Я видела, как вы смотрели на меня на празднике, я искренне надеюсь, что моя музыка вам понравилась. – Саназ попыталась улыбнуться и села на кушетку. Но когда Гюльфем села рядом и тронула ее тонкие пальцы своими, то девочка не смогла сдержать удивленного вздоха. Ее пронзило странно-забытое в этом месте чувством теплоты и заботы. В носу моментально защипало. Она была так похожа на Лолу, только если моложе. Но в глазах такая же печаль и мудрость этого мира. Доброта и теплота, которую она не видела ни у кого в этом дворце.
Слушая Гюльфем, Саназ чувствовала, как у нее подрагивают руки от всего, что она говорила. Значит она оказалась права и ее думают сослать подальше от гарема, потому что она не показала себя, потому что она не интересна султану, потому что она не показал себя, как все того ждали, как Басар, например. Саназ стало до боли обидно, что стремление просто жить в мире, куда ее насильно приволокли, считается страшным грехом и за это ссылают девушек выполнять грязную и тяжелую работу. Она сжала зубы и впервые посмотрела прямо в глаза женщине, не скрывая эмоций, который были внутри нее.
Я могу довериться ей? Я могу поверить этому ощущению чего-то родного и теплого? Или я снова обманусь и меня ждет куда более страшное наказание?
Но почему-то Саназ казалось, что эта женщина искренне стремится ей помочь. Вот только почему?
Горечью сковало сердце, когда Гюльфем говорила о том, что ей просто необходимо показать себя, что обязательно нужно оказаться в покоях султана. Почему все думают только об этом? Неужели нет других целей в этом месте? Саназ молча все выслушала и подняла глаза на женщину, долго смотря ей в глаза, теряясь в этом взгляде, не желая что либо говорить. А просто сидеть вот так, чувствовать, как та сжимает ее тонкие пальцы и просто чувствовать ее тепло.
- Я направлялась к своему жениху, когда на мой корабль напали и разгромили. Меня притащили на невольничий рынок, где меня увидел Серхат-паша, и именно он дал за меня деньги. Я была вместе с Басар, той самой, что захватила внимание нашего повелителя. – Саназ не сомневалась, что такая женщина прекрасно была осведомлена, кто стал фавориткой султана. – Я попала в мир, который мне казался чужим, страшным и я не знала, что мне делать. Я воспитана не здесь, я не знала, за что мне хвататься и как не умереть от страха. И видимо, этот страх был сильнее меня. Но… - Саназ снова помолчала, опуская взгляд и рассматривая ровные пальцы Гюльфем – За месяцы, что я провела здесь, этот мир стал мне домом. Мне нравится изучать культуру, мне нравится изучать язык, мне нравится смотреть на то, что окружает меня. – Саназ мягко улыбнулась, чувствуя,  как засияла женщина, как ей радостно было ей слышать это. Но молчание продлилось недолго, и девочка решила для себя идти до конца.  – Неужели счастье заключается только в том, что бы оказаться первой в объятиях султана? Неужели только цель стать фавориткой считается правильной, Госпожа? – Саназ вскинула голову, и в глазах мелькнула дерзость, злость, непонимание. Она знала, что за такие слова могла получить пощечину, она прекрасно понимала, кому она говорит такие слова. Но сердце требовало правды, сердце хотело справедливости. – Неужели нет места здесь такой, как я? Той, кто полюбил всем сердцем ваш мир, той, кто хочет просто жить, просто наслаждаться тем, что у нее есть.  Неужели нет шанса быть счастливой у той, кто боится, кто не хочет бороться за место подле нашего повелителя? Почему я не могу быть счастлива…с другим? – Саназ запнулась и замолчала, снова опуская глаза, чувствуя,  как дрожат ее руки, и слезы готовы вырваться наружу. Она так давно не плакала и сейчас скопившиеся эмоции разрывали сердце. Она медленно сползла с кушетки на колени и коснулась лбом коленей Гюльфем. – Извините меня, Госпожа. Я говорю много лишнего. Прошу извините. Но не отнимайте у меня то, что стало мне так дорого…

+1

62

[NIC]Гульфем-хатун[/NIC][AVA]http://sg.uploads.ru/ITdKc.jpg[/AVA]Покой и блаженство ожидают праведников в садах Аллаха, тогда как земной рай находится в Топкапы. Дивные цветы распускаются и благоухают в садах падишаха вселенной:  горделивые розы, хрупкие нарциссы, яркие тюльпаны, махровые пионы, нежные крокусы, царственные ирисы, кружевной жасмин, стыдливая наперстянка. Девушка, сидевшая перед ней, напоминала водяную лилию – таинственную, исполненную неги, робко и неохотно раскрывающую полупрозрачные заостренные лепестки навстречу жаркому солнцу, будто боясь, что оно опалит их своими лучами.
Слушая Саназ, бывшая наложница Повелителя всё более убеждалась, что не напрасно она заметила эту девушку и выделила её, решив спасти от безрадостного существования. В сокровищнице султана множество драгоценностей, и скромный на вид жемчуг теряется и тускнеет среди россыпей алмазов, сапфиров и изумрудов, но ценность его несомненна. Эта молоденькая хатун не сознавала силу и могущество своей красоты; другие девушки старались украсить себя и выделиться  среди остальных, надеясь таким способом привлечь внимание старшего евнуха и хранителя султанских покоев. Ни для кого не секрет, что за определенную мзду Сюмбюль-ага и кое-кто из присматривающих за гаремом евнухов могли посодействовать успеху той или иной девушки, замолвив за нее словечко перед Серхатом-пашой. Зачастую, получив долгожданное жалованье, гедиклис шли на поклон к старшему евнуху и просили принять от них небольшой подарок, от которого тот редко отказывался. 
Однако Гульфем не могла и представить, чтобы Саназ отправилась на поклон к Сюмбюлю-аге, прося похлопотать за нее перед хранителем покоев. Она была слишком невинна и стыдлива для того, чтобы пробивать себе дорогу, расталкивая соперниц локтями, или стараться завести дружбу с какой-нибудь калфой, о которой говорили, что она в большой милости у валиде.
Но теперь молчаливость Саназ и её нежелание привлекать к себе внимание представились Гульфем в совершенно другом свете. Она была глубоко удивлена, узнав, что Саназ и впрямь не стремится попасть в покои Повелителя, а счастлива той жизнью, какую может вести в гареме. Заветной мечтой гедиклис было стать гюзде и кадиной, родить падишаху ребенка, лучше, конечно, мальчика, но и став матерью госпожи, можно было не бояться за своё будущее. Матерям султанш оказывали почет и уважение, к тому же, эти женщины были избавлены от тягостной участи жить в постоянном страхе, боясь лишиться единственного своего сокровища и сосредоточения всех надежд – шехзаде.
Но находились и те, кто готов был сражаться со страхом и завистью соперниц, надеясь обрести достойную награду в будущем, став  матерью нового султана и главной женщиной в гареме.
Услышав из уст Саназ рассказ о том, как она попала во дворец, и что сам паша купил её у работорговца, Гульфем постаралась скрыть изумление. Разумеется, она знала, что хранитель покоев нередко посещает рынок рабов по поручению валиде-султан, однако он ни за что не купил бы эту девушку, если бы не счел её достойной великого падишаха. Значит, и он разглядел в ней нечто, спрятанное так глубоко, что с первого взгляда и не увидишь, а распознав, уже не пройдешь мимо.
Наивность молодой рабыни заставила Гульфем улыбнуться. То, что девушка в конце концов смирилась со своим положением и захотела начать новую жизнь, безусловно, говорило в пользу её ума и свидетельствовало о силе духа. Из нее могла бы выйти замечательная госпожа, добрая и справедливая, но, увы, не теперь, когда над Топкапы поднялась счастливая звезда хасеки Хюррем. Роксоланка уже многие годы безраздельно владела сердцем султана и всеми правдами и неправдами старалась не допускать к нему других женщин. Это было жестоко и несправедливо по отношению к тем, кто жил в гареме, дожидаясь своего часа, и в бесплодном ожидании проходили их лучшие, юные годы, наложницы старились и, как у цветов осенью, тускнела и блекла их красота. Через несколько лет постаревших и подурневших наложниц отправляли в Старый дворец или делали из них служанок; некоторым, как Гюльнихаль, бывшей служанке Хюррем, все-таки улыбалась удача – девушку выдали замуж за какого-то бея, и она вместе с мужем уехала из Стамбула.
Признание, вырвавшееся у собеседницы в порыве откровенности, заставило женщину вглядеться в нее повнимательнее. Возможно ли, чтобы это юное создание хранило в сердце запретное желание?
- Дитя… - сказала она наконец, так и не выпустив руку девушки из своей. – Ты живешь здесь уже достаточно долго, чтобы понять: мы все находимся в этом дворце по одной причине и причина эта – султан Сулейман-хан. Мы его рабыни, его наложницы, созданные для наслаждения и удовольствия. У нас нет иных целей и желаний, кроме как выполнять волю нашего падишаха. Вспомни свою подругу: она достигла того, о чем в гареме мечтают многие. Она любимая наложница, фаворитка, а скоро, даст Аллах, станет и матерью. Если Басар родит Повелителю сына, тот может стать наследником. Это ли не великая честь, Саназ? Стать матерью шехзаде, будущего падишаха Османской империи.
Сказав так, Гульфем ощутила, будто невидимая рука сжала ей горло, мешая сделать следующий вдох. Стало горько и больно, а в памяти мелькнул образ умершего сына. Останься её Мурад жив, кто знает, как бы тогда сложилась её судьба? Быть может, сердце и любовь падишаха по-прежнему принадлежали бы ей, она бы жила в покоях, которые сейчас занимала Махидевран, а Хюррем… нашлось бы в гареме место для той, что когда-то звалась Александрой и приехала в Топкапы из далеких диких земель? Заметил бы её Сулейман, полюбил бы так крепко, что отверг ради нее всех женщин? Одному Аллаху ведомо…
- Ты не хочешь этого? Отчего ты так тиха и задумчива? Я нередко вижу тебя, склонившейся над вышивкой или книгой, словно ты не молодая женщина, а ученый улем… ты мало говоришь, но много читаешь и пишешь. Верно, там, у себя на родине, тебя обучали наукам? В своем мире ты была госпожой… - турчанка с сожалением вздохнула.
Судьба порой так жестока; вот и Саназ в один миг потеряла не только семью и шанс на удачное замужество, но и свободу, став из знатной дамы бесправной рабыней. И все же она нашла в себе силы, чтобы не искать смерти, не зачахнуть в тоске, живя воспоминаниями, а подняться и начать жить в этом непонятном и чуждом ей мире. Такая стойкость и жизнелюбие были достойны восхищения, и это еще больше расположило к ней Гульфем.
Довольная искренностью Саназ, она погладила склонившуюся перед ней девушку по  голове:
- Ты сказала, что тебя купил и привез во дворец Серхат-паша. – Взяв её за подборок, Гульфем заставила наложницу поднять лицо. – Запомни, хатун, ничто здесь не происходит без ведома и соизволения валиде-султан. Если хранитель покоев выбрал тебя, этому обязательна должна быть причина. Госпожа мне сказала, что недовольна тобой и намерена сослать к другим слугам. Но  всё еще может перемениться для тебя… Я помогу. Пока твоя подруга находится рядом с султаном, на тебя никто и внимания не обратит. И это хорошо. Осуши слезы, дитя… - женщина ободряюще улыбнулась.
- Если хочешь покорить чье-то сердце, сделай так, чтобы тебя заметили. Улыбнись - и не одними только губами, но и глазами. Улыбайся всем сердцем, Саназ, позволь своей красоте сиять и играть… Ты же красавица! Тебя пугает мысль, что однажды тебя заметит султан?  Поверь мне, это напрасно. Он добр и заботлив и будет нежен с тобой. А наложница, одаренная вниманием падишаха, не теряет привлекательности и ценности в глазах того мужчины, за которого может выйти замуж. И такое здесь случается, поверь…
Заметив, как оживилось после её слов личико Саназ и загорелись глаза, бывшая наложница рассмеялась.
- Это безумие, но любовь не скроешь, Саназ. Пусть так. Повелитель может взять любую девушку из гарема, но надо быть слепым и глупцом, чтобы не знать, что его любовью остается Хюррем. Сейчас они, верно, в ссоре, но падишах скоро простит её и снова приблизит… Это дело времени и хитроумия Хюррем, поэтому вот тебе мой совет: берегись её, не верь ни улыбкам, ни доброте. Ворота Блаженства смазаны ядом, Саназ, - она произнесла это совсем тихо, приблизив к ней лицо. – Хасеки не отдаст султана – ни Басар, ни кому другому. У нее только она настоящая соперница – валиде, но с матерью падишаха ей не справиться. У нашей  госпожи твердая рука и мудрое сердце, сын её любит и относится к ней с величайшим почтением. Он не откажется от матери даже ради Хюррем. Однако, повторю, будь осторожна. Не знаю, что задумала валиде, только Серхат-паша с нею в сговоре, а значит, и ты должна будешь им помогать. Делай то, что тебе говорят, во всем подчиняйся паше, а потом, если будет на то воля Аллаха, и тебя ожидает награда. Ты влюбилась в пашу, Саназ? – спросила она вдруг и её по вспыхнувшему вмиг лицу поняла, что это правда.
- Береги свою тайну, никому не доверяй. Даже не вздумай с кем-нибудь поделиться – тебя сразу зашьют в мешок. Я сохраню твой секрет. А сейчас возвращайся в гарем и скажи Нигяр-калфе, чтобы привела тебя ко мне вечером. Серхат-паша сказал, что ты собираешься стать мусульманкой… Я тебе расскажу о нашей религии. А теперь ступай, скоро начнется урок. Тургай-ага, верни девушку обратно в гарем.
Вошел евнух и, поклонившись хозяйке покоев, увел Саназ. Оставшись в одиночестве, Гульфем некоторое время в волнении ходила по комнате, улыбаясь и сжимая руки. Чужая любовь вдохнула в её иссохшее сердце новые свежие силы, а возможность сделать доброе дело раздула гаснущий огонь в душе. Но перед тем как начать действовать, следовало разузнать, как обстоят дела в стане противника, каковым для всех обитателей султанского гарема являлась хасеки Хюррем. Гульфем постучала и, когда служанки распахнули перед ней двери, вышла и направилась в покои  жены падишаха.

                                                                                                    [SGN]http://s2.uploads.ru/FzmXP.gif[/SGN]

Отредактировано Jared Gale (2016-09-16 08:13:56)

+1

63

[NIC]САНАЗ[/NIC]
[AVA]http://i80.fastpic.ru/big/2016/0530/b9/eb271818cdf05920109a87db591bd6b9.jpg[/AVA]
     
Этот мир, в котором она оказалась, был не так страшен, как казалось изначально. Этот мир таил неизведанные тайны, которые молодой девушке еще предстояло понять, принять и узнать. Она вспоминала, как судорожно сжимала кулаки, в попытке вырваться, как сердце колотилось в ее хрупкой груди, желая вырваться на свободу, оказаться дома, прижаться к матери и долго-долго обнимать, бормотать о том, что никогда, больше никогда она не будет злиться на нее, что она примет каждое слово своего отца без единого соперничества. Что как она была неправа, осуждая родителей за некоторые вещи, которые по сравнению с тем, что она пережила, были детским лепетом. Как же она ошибалась, думая, что отец ее не любит, как же она была неправа, думая о том, что он ошибается в том, что выдает ее замуж за совершенно незнакомого человека. Как бы то ни было, знатных кровей дама никогда не станет рабыней. Да, она становится за своим мужем, да все могло случиться,  и ее жизнь могла бы превратиться в настоящий ад в стенах постороннего и чужого дома. Да, все могло случиться. Но теперь Саназ понимала, как жестоко ошибалась, не понимая, почему отец идет на этот шаг. Ведь родитель никогда не отдаст свой цветок в руки тому, кто будет безжалостней с ним, кто не сможет сохранить его красоту и сделать так, что он расцветет ещё больше. В ее мире  сковывали по рукам и ногам только тем, что она родилась девочкой, и за нее решает ее семья, ее отец. Но все было куда более проще и легче чем здесь. Здесь она стала рабыней, вещью, которую подкладывают под султана, ради его блаженства, ради развлечения, ради похоти. Но…Что-то подсказывало Саназ со временем, что и здесь есть свои плюсы, свои прелести. И успев увидеть их, она всеми силами уцепилась за это, старалась познать и узнать, насладиться этим. Всем тем, что давали им. Да, они стали рабынями, да, для каждой из них была главной целью – это попасть в покои султана. Отнять его сердце у очередной фаворитки и занять ее место. В этом была суть их жизни здесь. Но Саназ смотрела глубже, она видела куда больше чем все остальные. Быть может…быть может для большинства девушек этот мир был привычен, они живут здесь, знают обычаи и правила, знают эту жизнь, знакомы с культурой и эту красоту видят с самого рождения, готовятся к этому. Но для Саназ это все было новым, великолепным и пугающим. Но одновременно с этим трепет проходил по ее тонкому телу. Она всеми силами пыталась вникнуть в суть мира, в который попала и с каждым днем понимала, что восхищалась им. Да, в любом месте есть свои плюсы, есть минусы, есть вещи, которые ввергают в ужас. Но и есть монеты, которые заставляют сердце замирать, трепетать от восхищения, удивления и наслаждения, когда касаешься их. Могла бы она подумать, тогда на корабле, когда ее похитили, что ее ждет такая судьба? Могла ли она подумать, что попадает на рынок рабов, и что именно ее привезут сюда. Выберут из всех прочих, рассмотрят что-то в ней и приволокут сюда. Но…разве не это было признанием ее красоты, ее особенности, странного трепета, которое сжимает сердце.
Саназ прикрыла глаза, старясь дышать ровнее, когда перед глазами всплыла та самая картинка. Когда она боялась, стеснялась, чуть ли не плакала и прятала глаза. Тогда она была просто в ужасе от того что происходит. Ее рассматривали как барана на рынке, давая за нее цену. Но никто не поднял руку и лишь один внимательно смотрел в глаза, проникая в самую душу, заставляя ее поднять ответно глаза, посмотреть затравленными ужасом глазами, и утонуть в них. Тянуться, словно выискивая опоры и поддержки. Понимала ли тогда Саназ, что именно в этот мир лицо этого мужчины отпечатается в сердце навсегда и уже больше никогда не отпустит. И сейчас, когда эмоции и страх отступал, когда она привыкла к этому миру, когда она научилась наслаждаться им, пользоваться тем, что у  нее  есть, она смогла сполна понять, что у нее творилось в сердце. Но от этого не становилось легче. Ей правда было страшно от того, что она чувствует. Ей было до ужаса непонятно это чувство, ведь ранее она никогда его не испытывала. Она никогда ранее не могла уснуть ночами, даже если сильно устала. Ранее она никогда не смотрела в окно в надежде на то, что сегодня он явится в гарем, просто для того, что бы узнать как девушки, как проходит их обучение. Никогда раньше не металась по своему ложу и не стонала от тихого наслаждения сна, которое тревожило ее сознание. Она никогда так не желала мужчину, и от этого щеки пылали ярким пунцом стыдливости и того, что она нарушает все правила и законы. Нарушает настолько, что может поплатиться жизнью, ведь все девушки могли желать только одного мужчину. Только Сулеймана Великого. Ведь именно для него они были куплены и подготовлены. Но Саназ…Впервые девушка не могла бороться с тем, что чувствует. Впервые она не могла сдерживать свои порывы.
Она хранила свою тайну, она прижимала этот комок к груди, баюкала каждую ночь и засыпала с этими мыслями. Она ненавидела каждого, кто пытался прикоснуться к этой самой тайне. Она закрывалась еще сильнее, вместо того, что бы открываться. Она боялась, она до ужаса и визга в ушах боялась, что кто-то узнает ее тайну и посмеет ее отнять у нее. Она смотрела на Серхата исподлобья, боясь поднять глаза, боясь посмотреть ему в глаза, боясь, что он узнает, боясь, что кто-то еще заметит тот блеск в глазах, который обращен именно ему. Она боялась за свою жизнь, она боялась потерять тот мир, который только-только обрела. Она боялась, что его отнимут у нее, вместе с той тайной, что хранило ее сердце. И только едва эта мысль коснулась ее сознания, как девушка моментально стиснула пальцы и втянула сносом воздуха. Она не даст этому случиться, за это она будет бороться до конца. Даже если ей не позволят…Даже если он не захочет увидеть ее, не захочет заметить среди толпы тех девушек, которые видят его глаза, она просто будет жить здесь. Она просто молча будет наслаждаться теми мгновениями, которые она может провести с ним. Но хватит ли ей этих мгновений? Не захочет сердце добиться его расположения, добиться того, что бы его взгляд падал только на нее, что бы его взгляд провожал именно ее. Но ведь у него есть жена. Но на уголке сознания она вспомнила, что законы этого мира не запрещают иметь несколько жен. Саназ мотнула головой, понимая, что теряется в этих мыслях, понимая, что медленно сходит с ума от всего, что происходило у нее в душе, и нужно было просто успокоиться, заглушить эту лютую ревность, которая мучила и испепеляла изнутри. Она едва познала эту жизнь, как на нее шквалом навалилось только неизведанных ощущений, что она просто не знала, что с ними делать. И у нее не было никого, кто бы мог ей в этом помочь, она ждала чего угодно – раздражения, осуждения, злости от неповиновения, но то, что последовало за ее словами, заставило девушку удивленно распахнуть глаза, не поднять на эту женщину взгляд.
Она говорила тихо и спокойно, говорила слова, которые Саназ и без напоминания понимала. Она понимала, что все они здесь призваны служить Сулейману и только ему, никто даже не смел думать о другом. Наверное. Ведь она думает…Но голос Гульфем был спокойны и даже мягкий. Она никогда не слышала такого голоса из всех, с кем пыталась общаться. Даже подруга Басар, которой она считала, говорила жестко и резко, когда пыталась успокоить ее. Своего рода шоковая терапия. И девушка так к ней привыкла, что такой мягкий и даже нежный голос вводил ее в ступор, заставляя задумывать о том, о чем раньше не думала. Неужели здесь есть люди, которые искренне верят в других, которые думают о чувствах, которые умеют жалеть и думать о других? Или это в очередной раз обман. Или мне просто хочется, что бы это было так, и сейчас я получу наказание за то, что сказала. Или потом, когда она донесет валиде о том, что я не хочу разделять ложе с ее сыном, что посмела думать о другом. Страхом сковало так, что она чуть подрагивала, еще ниже опуская голову. Нельзя, здесь никому нельзя верить и открывать свою душу. Но почему тогда Саназ с каждым мгновением казалось, что эта женщина станет для нее если не подругой, то истинной поддержкой в этом мире. Но вот только зачем ей это все нужно?
Но когда она произнесла следующую фразу, Саназ обдало такой тоской, что она сжалась и перестала дышать. От Гульфем повеяло такой болью, что Саназ на мгновение стало безумно стыдно за свое поведение перед этой женщиной. Она знала и слышала ее историю, и просто не имела права вести себя так при ней. Да, она была напуганной, маленькой девочкой, но что пережила эта женщина, что она вынесла, сохранив при этом мягкое и доброе сердце. Саназ просто не верила своим ушам, своим ощущениями, которые мягким теплом разливалось по телу. Кто-то становится жестоким, попадая в страшные ситуации, и после ломается окончательно. Кто-то остается мягким, и помогает людям, при этом ничуть не теряя лица. Счастлива ли Гульфем? Находила ли она свою радость,  помогая другим людям? Или, быть может, это Саназ стала той девушкой, в которой она увидела…себя? Стремление просто жить, стремление любить и быть любимой?
Ты не хочешь этого? Ты не хочешь стать любимицей султана? Ты не хочешь подарить ему сына?
Саназ низко опустила голову, губами касаясь коленей Гульфем. Нет, она не хотела, она всем своим нутром боялась повелителя, она не хотела вступать в эту борьбу, а если он позовет ее к себе, если заметит, то на нее налетят свора ворон и ей придется отбиваться. Она не хотела этой войны, она хотела спокойно жить. Пожалуйста, просто оставьте меня. Но на удивление самой же себе, Саназ медленно приподняла голову и выпрямила спину. В ней словно проснулась та самая девушка, которую обучали верховой езде, чтению, письму. Давали рисовать и играть на инструментах. В конце концов, она благородных кровей, и это не изменить даже тем, что ее притащили сюда и заставили жить жизнью рабыни, пусть и обеспеченной почти во всем.
- В моей семье, где я жила…нас с сестрой обучали всем премудростям и наукам, которыми может владеть женщина. Наш отец всегда считал, что лучшее оружие девушки – это ум, и умение поддержать разговор. Что красота женская – это только основа, которая не может существовать в отдельности от ума и образованности… - Саназ снова замолчала, понимая, что голос ее звучит со слишком различимым вызовом. Да, она все еще злилась. Злилась на тех людей, которые заставили Лолу волноваться,  от чего ее сердце не выдержало. Она ненавидела всех тех, кто приволок ее сюда и ткнул носом в грязь. Но эта женщина, что обнимала ее тонкую ладонь с такой теплотой,  была ни в чем не виновата. Она была такой же заложницей этого мира, просто немного лучше подготовленной к нему.  Она хотела помочь, Саназ чувствовала, что этот порыв был искренен. И впервые девочка была благодарна кому-то по-настоящему. Но для того, что бы все получилось,  ей нужно было быть сильной и не бояться. Наконец-то оставить этот страх и с прямой спиной встретить то, что ее будет ждать. Гульфем своими словами, своим голосом, своей поддержкой давала такую силу девушке, что даже, наверное, сама не понимала, как было ей все это дорого. И как помогало понять свою значимость в этой жизни и то, что она может побороться за место в этом мире, который из чужого превратился в родной и столь дорогой.
Почувствовав,  как теплые пальцы взяли ее за подбородок, Саназ подняла голову и впервые посмотрела в теплые и глубокие глаза этой женщины. Она внимательно и долго смотрела в лицо девочке, а потом снова заговорила, проникая словами в самое сознание Саназ, распространяя там уверенность, силу и надежду на то, что еще не все потеряно.  Она впитывала каждое слово женщины, и ее лицо начало приобретать краски, краски жизни и надежды. Она чувствовала, как радость поднимается, растекается по груди. Она очень давно не испытывала этого ощущения. Почему ты решила, что Серхат не видит тебя? Почему ты решила, что если он отвел взгляд от тебя тогда – то все потеряно? Почему решила, что если он не выбрал тебя султану – то он считает тебя никчемной? Все страх. Страх все рушит и выбивает почву из-под ног, но у тебя есть выбор, или остаться на ногах, выдержать это испытание, или пасть к ногам к тем, кто тебя растопчет,  и даже не моргнут. Золотые глаза столкнулись с мудрыми глазами, и Саназ услышала как Гульфем засмеялась, по-доброму, легко и спокойно, словно узнала самую важную тайну ее жизни. Саназ не смела отвести лица, внимательно слушала и запоминала каждое слово. Она не могла поверить своим ушам. Она может ей помочь, она хочет ей помочь. Почему? Зачем? Все эти вопросы разрывали голову, но Саназ цеплялась только за одну мысль – теперь она здесь ни одна. Гульфем говорила правду, валиде была настоящей властительницей гарема,  и стоило приблизиться к ней, стать послушной и выполнять ее поручения, что бы мать султана взяла ее под свою опеку, и тогда никто никогда не доберётся до нее, не сможет сотворить страшные вещи даже любимица Сулеймана. А рядом с валиде всегда был Серхат. Если она приблизится к матери султана, то она станет на еще один шаг ближе к нему.
Лицо вспыхнуло огненным заревом, когда Гульфем произнесла фразу, которая врезалось в сердце самой девушки. Она поняла, она читает меня как раскрытую книгу, хотя я ни чем себя не выдавала, наверное. Ей до жути захотелось спрятать лицо, убежать и спрятаться, но она так и оставила лицо вздернутым,  прямо смотря в лицо той, кто сейчас мог решить ее судьбу. Мог решить – наказать или помиловать и помочь, и Гульфем сделала свой выбор. Она тихо проговорила о том, что Саназ нужно держаться подальше от сплетен, нужно держать язык за зубами. Но девушка и сама прекрасно понимала, да и не хотела она делиться этим ни с кем, и не только потому, что это грозило ей смертельной опасностью. А потому что это было ее. Была ее тайна.
Он знает, что я хочу принять их религию. Значит Нигяр сказал ему. Нужно будет поблагодарить ее….
Мысли пустились в галоп, и она уже слабо слышала то, что говорит Гульфем. Саназ хотелось по скорее остаться наедине с собой, подумать, прочувствовать, нащупать то, что испытывает и смириться с этим, принять правильные выводы и решение. Да и Гульфем не желала больше держать ее рядом, все что было нужно она узнала, и будет ждать ее вечером, что бы рассказать обо всех нюансах их веры. Саназ с придыханием думала об этом вечере, ведь это был еще один шаг к своей мечте, которая в какой-то момент полностью захвали ее, заставляя думать только об этом. Ей хотелось, ей нравилось. По стечению некоторого времени, что она провела здесь, она чувствовала себя счастливой. По-настоящему. Она ничего не добилась, он по-прежнему был недосягаем до нее, но обретя Гульфем, Саназ понимала, что теперь она как минимум под защитой и ей есть на кого опереться. Сердце наполнилось светлой благодарностью к этой женщине, поэтому она склонилась над полами ее платья и надолго припала к ткани губами. Не потому что так было нужно, не потому что того требовали обычаи. Ей хотелось обнять эту женщину, заключить в самые крепкие объятия, но Саназ все же помнила о том, что она госпожа, а она всего лишь рабыня. Но ей очень хотелось выразить ей самую искреннюю благодарность. Поднимая голову, она снова посмотрела в лицо той, что вдохнула в нее надежду, и впервые в ее глазах засветился яростный огонек, который утих много времени назад. Дрогнули ресницы, и она вновь опустила голову.
- Благодарю вас Госпожа. За все. – Тихо прошептала девушка, давая увести себя в гарем. Но идя за мужчиной, она заметила, что шаги ее стали увереннее и тверже, отзывая мягким отзвуком по пустому коридору. И она больше не смотрела в пол, глаза ее были устремлены прямо перед собой.

+1

64

[NIC]ХЮРРЕМ-СУЛТАН[/NIC]
[AVA]http://i78.fastpic.ru/big/2016/0710/59/d85c1943c8eddf1fb9f9d8407ea26959.gif[/AVA]

Хюррем сидела перед зеркалом, наблюдая,  как верная служанка расчесывает ее рыжие, с отливом меди волосы, тонким гребнем тщательно перебирает длинные пряди, которые спускались ниже плеч. Хюррем не узнавала своего отражения в зеркале, и она не могла поверить, что эта она. Все каким-то одновременным грузом упало на плечи, и она чувствовала себя точно так же, как и впервые попав сюда. Страх разрывал грудную клетку, и она еле сдерживала себя. Прошло уже много времени с того самого вечера, когда в ее покои явился Серхат-паша, но его появление очень плотно засело в ее сердце. Она шипела как змея, извивалась в желании ужалить это чудовище, но враг оказался намного сильнее и хитрее. В тот вечер она сидела так же перед зеркалом и смотрела в одну точку, пока верные служанки возмущенно щебетали над ее рукой, залечивая исцарапанные пальцы, приговаривая в один голос, что госпоже нужно быть аккуратнее и смотреть куда ступает. Хюррем объявила девушкам, что упала и поранилась о жесткие ворсы ковра. Она и слова не сказала на счет того, почему ее волосы были растрепаны, почему так сильно болит горло и в голове стоит кромешный звон, не дающий трезво мыслить и соображать. У нее до сих пор в голове звучал его голос. Она часто сталкивалась с Серхатом, они все время вели противостояние с тех самых пор, как она заняла место подле Сулеймана. Но в тот вечер она видела Серхата совсем другим. Почему он так яростно бросался в бой, защищал мать наследника? Хюррем понимала и знала все настолько ясно и четко, что внутри у нее рождалось тошнотворное ощущение мерзости и позора. Махидевран не могла понести от султана за одну ночь. Дворец полнился слухами о том, что молодая жена падишаха очень долго не могла забеременеть и родить наследника султану. Аллах не мог преподнести ей такой подарок после одной ночи с султаном. Хюррем знала это и была уверена, но вот открывать рот на этот счет она не могла. У нее не было доказательств,  кроме слов своей служанки о том, что она видела Серхата в покоях Махидевран, у нее не было ничего против первой жены султана, кроме своих догадок и мыслей. А сейчас…Сейчас Сулейман слишком зол на нее, слишком велика его радость о том, что она беременна, что бы поверить в то, что говорит Хюррем. Она уже слишком многое сказала. Сказала столько, что бы великий правитель отвернулся от нее. Она безумно скучала по мужчине, она изводилась тоской и была готова биться в его покои до тех пор, пока он не откроет, пока она не услышит его голос, вновь полный любви, тоски и радости от ее пребывания в его покоях. Хюррем тяжело выдохнула и прикрыла глаза, вспоминая,  как они проводили вместе время. Как она игриво присаживалась на его колени, мешая работе над украшениями, которые он мастерил своими руками. Он улыбался, смотрел на нее так, словно нет никого лучше и красивее. Куда это делось? Прошло? Неужели любовь можно перечеркнуть одной лишь фразой, одним лишь словом, одной лишь мыслью о том, что она боится его потерять. Неужели он не понимал, что единственная ее цель – это быть единственной и неповторимой для него. Неужели он не понимал, что все ее действия, все ее слова были направлены лишь на одно – она хотела быть рядом с ним всегда. Она боялась потерять его любовь, боялась потерять того, ради кого боролась, ради кого воевала. Ради кого пошла на поступки, которые она бы никогда не совершила. Каждый борется за свое счастья, и плевать какие методы он использует. Но Хюррем была уверена, что любовь султана не потухла, что просто она упустила момент и дала трещину в их отношениях. Трещиной, которой воспользовалась валиде. Искусно, умело проникнув в сознание сына, заставляя того вспомнить о том, что он султан, что он великий правитель, а не влюбленный мужчина, который волен принимать в свои покои ту, которую желает. Валиде отлично расстелила вокруг него свои сети, раскинула верных слуг, окружила Сулеймана людьми, которые были верны ей. Она надолго отодвинула Хюррем назад, но не навсегда.
Хюррем понимала, что идти против Серхата сейчас было крайне опасно. Она помнила каждое его слово, через которое просачивались его слова о ее детях. Она могла идти по головам, подставляя себя, но подставить под удар свои цветки она не могла. Она безумно любила своих детей, берегла их и боялась за них сильнее, чем за кого бы то ни было. И пусть многие думают о том, что Хюррем специально наплодила столько детищ, дабы удержать свои позиции и власть, но женщина действительно любила каждого своего ребенка, и мысли о том, что их у нее отнимут, ввергал в ужас, и заставлял сжиматься в комок. Но постепенно эмоции укладывались, буря утихала, и Хюррем снова возвращалась обратно. Властная, сильная, уверенная в своих силах. Все это время она провела в своих покоях, изредка выходя из них, дабы пройтись по коридорам дворца, окинуть взглядом свой дом и спустится во дворы, что бы насладиться прохладой летнего дня, в брызгах фонтана. Послушать о чем говорят девушки, какое настроение витает во дворце. Она отрешенным взглядом осматривала знакомые стены, но слух улавливал каждое слово, даже отдаленное. Да и у нее были верные служанки, которые были готовы пойти на что угодно, дабы получить вознаграждение. Хюррем привыкла к мысли о том, что никто в этом дворце не питает к ней любви. Многие боятся и желали бы находиться как можно дальше, но удивительные вещи делает с людьми подкуп. Удивительно меняется настроение у каждой девушки стоит только им предложить действительно весомую цену, и они становятся самыми верными и преданными служителями. Одно мешало Хюррем. Это угрозы Серхата-паши. Она не знала, что он может придумать в следующий свой шаг, а значит. Значит, она должна была его опередить.
Но вот как?
Голова болела от постоянных мыслей, Хюррем не спала каждую ночь,  и ей казалось, что из нее выходят все ее силы. Служанки как пчелы суетились над госпожой, чтобы ее красота не увяла под тягостными мыслями. Они видели, что что-то происходит с их повелительницей, но не смели  рта открыть, пока Хюррем сама не начнет разговор, а это было крайне редко. Поэтому общение их проходило больше молча, как бы это странно не звучало. Хюррем понимала, что ничему не поможет, если будет так изводиться, именно поэтому сегодняшним утром она была совсем в другом настроении. Она планировала выйти из покоев и разведать обстановку. До нее дошли слухи о том, что падишах безумно счастлив, с новой девочкой, которую принял в своих покоях. Что она смогла покорить его сердце. А значит, у Сулеймана появилась новая фаворитка, которая может стать угрозой для Хюррем и ее детей. Аллах, как же она устала, у нее заканчивались силы, но она понимала, что сдаться сейчас – это стать никем. Не для этого она наступала на собственное горло, глотала слезы и беззвучно выла в своих покоях. Не для того, что бы сдаться сейчас и отдать любимого в руки какой-то змеи.
Басар.
Она помнила эту девушку, когда они были на празднике. Она помнила, как она танцует, как смотрит, с вызовом вздергивая голову. На фоне других девушек, привезённых Серхатом, она была единственной, которая выделялась, и которая напоминала Хюррем саму себя. Но только одно различие было между ними. Сулейман любит ее, и так будет всегда. Она смогла одолеть первую жену, она смогла занять крепкое место в сердце падишаха и никто никогда не сможет этого изменить, даже валиде с ее мудростью и хитростью. Хюррем признавала, что мать султана опасна, что она единственное препятствие к полной ее власти. Она понимала, что Сулейман никогда не откажется от матери, их связь и любовь намного крепче, чем самые крепкие прутья, и изменить этого будет невозможно. Но Хюррем была молода и полна сил, она сможет побороться с ней. Сможет.
Раздался стук в дверь, и Хюррем чуть дрогнула, выдернутая из своих мыслей громким звуком. Она тяжело вздохнула и выпрямила спину, поворачиваясь ко входу в свои покои.
- Войди. – Сильный и властный голос. Хюррем улыбнулась, понимая, что силы возвращаются к ней, силы на то, что бы продолжить эту бесконечную борьбу за власть. За сердце Сулеймана. Дверь осторожно открылась и в покои вошла одна из служанок, подошла к Хюррем и низко склонила голову. – Ты принесла мне вести?
Служанка поклонилась еще ниже и только тогда подняла на госпожу глаза.
- Дворец полнится слухами, Госпожа, но мне удалось узнать более верную информацию. Говорят, что Махидевран покидает стены этого дворца. – Хюррем только поджала губы, но это известие ее поразило в самое сердце, хотя, выдохнув,  она четко поняла о том, что наверняка этому поспособствовал Серхат. Отодвигая подальше госпожу от Хюррем,  он вполне мог защитить и ее, и наследника. Но был ли этот ребенок наследником? Хюррем прикрыла глаза, думая об информации, которую получила, пытаясь найти выходы из сложившийся ситуации, и в какой-то момент поняла, что это только ей на руку. – Госпожа неважно себя чувствует, она постоянно проводит время в своих покоях, с Самирой и крайне редко выходит во двор, что бы надышаться свежим воздухом. Она не была ни на празднике, нигде бы то ни было.  – Служанка дала себе волю улыбнуться. – Сомневаюсь, что ее организм сможет выносить этого ребенка, ведь первого сына она чуть не потеряла. – Хюррем открыла глаза и резко вскинула голову, что бы посмотреть на наглую служанку.
- А вот это уже тебя не должно касаться, мне совершенно плевать на то, что ты думаешь. Ты обязана приносить мне вести, а не высказывать свое мнение по этому поводу. Если на то будет воля Аллаха, то Махидевран родит здорового ребёнка и подарит нашему повелителю еще одного наследника, и никто не сможет этому помешать. – Хюррем резко встала на ноги, возвышаясь над сгорбленной фигурой служанки. Она чуть наклонилась к уху своей подданной и зашипела. – Думай, что говоришь, даже в стенах моих покоев. И помни, даже они имею свои уши. А если до кого-то дойдет весть о том, что я только и мыслю о том, что бы у Махидевран случился выкидыш, если до кого-то дойдет хоть слово, ты будешь первая, кто об этом пожалеет. – Хюррем не скрывала ни от кого, что весть о беременности первой жены султана ее угнетает и злит, никто и подумать не мог, что она может искренне радоваться за соперницу, но Хюррем никогда открыто об этом не говорила, лишь только самой Махидевран, поэтому лишние слова об этом могли понести вред ей. Тем более после того, как к ней в покои явился Серхат-паша. Хюррем резко отвернулась от служанки подошла к окну, запахиваясь в длинную тунику, которая была накинута на ее плечи. – Что ж, быть может, отъезд Махидевран сыграет и в положительную сторону. У меня сейчас другие заботы. Скажи мне, Басар до сих пор посещает покои нашего повелителя?
Служака долго молчала, перед тем как ответить, боясь назвать на себя новый приступ гнева госпожи. Но потом с легким выдохом, она вымолвила о том, что девушка каждую ночь бывает у Султана,  и поговаривают, что он очень рад ей, что присылает подарки и задаривается украшениями в знак своего благословения. Хюррем стиснула зубы не в силах сопротивляться лютой ненависти и злости. Ей нужно было избавиться от Басар, иначе это могло грозить большей опасностью, чем больная и беременная Махидевран. Как-то незаметно мысли о народившемся ребенке отошли на второй план, уступая место более значимой проблеме.
Хюррем чувствовала. Что эта девочка будет брыкаться как настоящая кобылица и хитростью ее будет сложно взять. В ее уши не залить сладкие речи и не перевести на свою сторону. Здесь нужны были кардинальные, но в тоже время осторожные меры, дабы не подставить себя и своих детей. Хюррем снова повернулась в сторону восходящего солнца и улыбнулась. Мысли, которые рождались в голове,  находили свое логическое продолжение, и она снова начала чувствовать себя той, кто держит ситуацию в узде. И даже когда в дверь снова постучали, она не дрогнула, а лишь удивленно вскинула бровь, потому как так рано никого у себя не ждала. Она лишь кивнула головой, давая понять служанке, что бы та открыла дверь.

+1

65

[NIC]Гульфем-хатун[/NIC][AVA]http://sg.uploads.ru/ITdKc.jpg[/AVA]Направляясь в покои султанской хасеки, Гульфем перебирала в памяти подробности недавней беседы с Саназ. Хорошо, если эта девушка поймет и запомнит главное: их жизнь и благополучие зависят от воли и настроения одного человека. Это пугало и восхищало, стоило только подумать о том, какая огромная власть была сосредоточена в руках падишаха, подчинившего своей воле бескрайние земли, где встает солнце и где оно садится, а также множество народов, их населяющих. С тех самых пор, как флот под командованием Хайреддина-паши начал бороздить Средиземное море, оно превратилось в османское озеро, без ведома и дозволения султана Сулеймана ни один корабль не смел поднять там свой флаг; молнией, течением и ураганом для европейцев стали османы.
Ни один государь в мире не мог противостоять падишаху, и в его собственных землях не нашлось бы никого, кто осмелится воспротивиться его воле, даже родная мать. Желание Сулеймана был законом не только для подданных, но и для членов его семьи. Никто бы не стал открыто возражать султану из опасения  навлечь на себя его гнев и понести за это суровое наказание, поэтому все битвы в Топкапы велись скрыто и втайне от Повелителя. Интриги, козни, клевета, нож или яд – любые средства были хороши, когда требовалось устранить соперницу, усмирить врагов или привлечь на свою сторону сильных союзников. Гарем в Топкапы похож на сонную заводь, но спокойствие это обманчиво, а в тихих водах водятся опасные хищники.
Попав сюда в юном возрасте, Гульфем должна была или научиться жить по здешним правилам или погибнуть. Она хотела жить и поэтому не стала роптать, когда Сулейман отвернулся от нее и взял на ложе Махидевран. Конечно, она тосковала, но чутье подсказывало ей, что не стоит бороться, а лучше смириться и уйти в тень. Сулейман был очарован новой наложницей и совершенно позабыл о Гульфем, которая полностью ушла в свое горе. Другие девушки старались поддержать её, но Гульфем не могла утешиться, потеряв единственного сына. С ним умерла вся радость и надежда на счастье с Сулейманом, её первым и единственным мужчиной.
Со временем боль притупилась, стала ноющей и привычной. Гульфем помнила о своем горе, но уже не тосковала так сильно. Шехзаде был к ней добр, а после того, как он позволил ей покинуть Манису и вернуться в Стамбул, она почувствовала себя гораздо спокойнее. Счастливой она быть уже не могла и не хотела, но размеренная, подчиненная строгому распорядку жизнь в гареме Топкапы  пришлась молодой женщине по душе. Она постоянно была занята, а по вечерам брала на себя обязанности чтицы для Хафсы-султан, тогда еще матери наследника и жены султана Селим-хана. Гульфем была рада угодить госпоже, которая по-матерински заботилась о ней и не позволяла другим наложницам её унижать.
К тому времени, когда Сулейман стал падишахом, и в Стамбул приехала Махидевран с наследником Мустафой, Гульфем уже  привыкла считать Топкапы домом.
В отличие от Махидевран, которая продолжала надеяться, что и здесь её жизнь ничем не будет отличаться от жизни в Манисе, Гульфем знала, что султанскую фаворитку подстерегают нелегкие испытания. Гарем в Манисе был райским местом по сравнению с Топкапы, где у Махидевран имелось множество конкуренток, готовых бороться за внимание падишаха. Ежедневно сюда доставляли новых девушек, и валиде лично выбирала наложниц для султана. Для этого ей не требовалось одобрение Махидевран, и та могла сколько угодно лить слезы и жаловаться на судьбу – здешние стены и люди были одинаково глухи к мольбам.
Гульфем искренне не понимала настойчивости, с которой Махидевран старалась оградить падишаха от других женщин. Ведь Сулейман больше не шехзаде, он Повелитель Вселенной! Разве может такой человек удовлетвориться лишь одной женщиной, когда в его распоряжении сотни красавиц? Даже помыслить о подобном уже непростительная дерзость и оскорбление могуществу властителя мира. Так думали многие, однако очень скоро им всем пришлось убедиться в обратном. Древние, освященные столетиями традиции, были попраны, а столпы мироздания пошатнулись, когда султан Сулейман-хан Хазретлери обратил свой взор на русскую рабыню Александру. Эта девушка затмила в его глазах весь мир, а её шепот заглушил голоса остальных женщин в гареме. Она стала для него солнцем и луной, единственной возлюбленной, его хасеки, его Хюррем.
Подобного не могло случиться – никогда! – но все-таки случилось. Махидевран была раздавлена  обрушившимся на нее несчастьем. Она, как могла, сопротивлялась безжалостной судьбе, отнявшей у нее милость и любовь Повелителя, но как соединить то, что уже  разбито? Колесо судьбы невозможно повернуть вспять – оно катится вперед, сметая всё на своем пути, перемалывая в пыль человеческие жизни, надежды и мечты людей и их любовь, которая казалась вечной…
Пролитыми слезами можно было бы заново наполнить Босфор, кативший свои волны под стенами Топкапы, но они не могли погасить пламя, зажженное любовью. Этим огнем была Хюррем, чей  радостный, надрывающий сердце смех звенел в стенах и под сводами дворца. Гульфем ни разу не видела её опечаленной или плачущей; что бы ни происходило с нею, роксоланка продолжала улыбаться, и только глаза сверкали ярче, обещая скорую расплату за нанесенную ей рану.
Горе Махидевран было неподдельным, и совершенные ею поступки свидетельствовали о том, что она совершала их, будучи на грани отчаяния. Её соперница, напротив, вела себя осторожно, будто босая ступала по осколкам стекла. Если и проронила когда слезинку-другую, то вдали от любопытных глаз, пряча от всех минутную слабость. Нет, Хюррем так легко не сломить, она не слабая изнеженная Махидевран, по сию пору грезившая о спокойной беспечальной жизни в Манисе, где она долгие годы оставалась единственной фавориткой.
Но удача вновь улыбнулась оставленной супруге, подарив той надежду на возвращение милости и расположения великого султана. Ничем иным, как истинным чудом, нельзя и назвать неожиданную беременность Махидевран. До Гульфем дошел слух, что жена падишаха тяжело переносит своё состояние и даже добилась позволения удалиться в Эдирне, чтобы там  спокойно дождаться родов. Ни султан, ни валиде не возражали, хотя и удивились такой необычной просьбе, и Махидевран должна была на днях покинуть Стамбул. Пока же она не выходила из своих покоев, никого не принимала и отказывалась посещать гаремные празднества. С ней неотлучно находились верные рабыни и лекарша, которая отправится с госпожой в Эдирне.
Гульфем просила султаншу принять её, но получила отказ и больше попыток не предпринимала. В конце концов, они никогда не были особенно близки, а давние обиды и полузабытое соперничество мешали им стать подругами. Махидевран сторонилась её, но Гульфем это больше не задевало. Первая жена падишаха перенесла немало горя и узнала вкус предательства, чтобы не доверять отныне никому, разве что своей рабыне Самире. Об этой хатун Гульфем знала, что она скорее даст себя изрезать на куски, но не предаст госпожу даже в мыслях. Такая преданность была редкостью, особенно во дворце, где всё имеет цену, и Гульфем радовалась, что Махидевран есть на кого положиться и кому довериться.
Знает ли она, что у Повелителя теперь новая фаворитка? Наверняка ей об этом известно, ведь едва кому-то из наложниц посчастливится пройти по Золотой тропе, как слухи тут же облетят гарем. Об этом событии станут судачить по всем углам и закоулкам Топкапы, передавая из уст в уста - все, начиная от кухонных служек и банщицами и заканчивая влиятельными беями и пашами, членами Совета. Как бы то ни было, эта беда не её, а Хюррем. Пришел черед рыжеволосой ведьмы  лить по ночам слёзы в подушку да мечтать о том, как поскорее извести соперницу.
А вот и покои Хюррем…
По обеим сторонам от дверей стоят безмолвные евнухи, опустив глаза в пол. Через деревянные створки сюда долетают веселые голоса и смех, а значит, Хюррем не одна, с ней служанки, которые ухаживают за госпожой, помогают облачиться в лучшие наряды и подобрать украшения. Став матерью шехзаде, да не одного, Александра получала в свое распоряжение лучшие ткани и драгоценности, какие только приносят купцы во дворец. Остатки материи и украшения, от которых отказались валиде и султанская хасеки, доставались Махидевран и прочим наложницам в гареме.
Как бы не хотелось Гульфем очутиться подальше отсюда, ей пришлось спрятать поглубже свою неприязнь к Хюррем и постучать. Спустя мгновение двери распахнулись, и перед ней предстала сама хозяйка. Увидев Гульфем, Хюррем жестом отстранила служанку, державшую в руке длинный гребень, и улыбнулась вошедшей.
- Доброе утро, госпожа, - Гульфем почтительно присела, и Хюррем в ответ слегка наклонила голову.
- Рада видеть тебя, Гульфем-хатун. Как ты? Ты так редко ко мне заходишь…
- Молюсь о вашем здоровье, госпожа. Говорят, вам в последнее время нездоровится, и я захотела узнать, как вы себя чувствуете.
- Присядь. Принесите нам шербет и пахлаву да побыстрее.
Отослав служанок, Хюррем уселась на соседнюю подушку и выжидающе посмотрела на гостью. Неожиданный приход Гульфем её удивил и заставил насторожиться. Эта женщина верой и правдой служила валиде и, хотя и не принимала участия в затеваемых ею интригах и кознях против невестки, все-таки оставалась  до глубины души предана матери падишаха.
Дожидаясь, когда им подадут угощение и вновь оставят одних, Хюррем продолжала безмятежно  улыбаться и не спешила начинать разговор. Взяв пиалу с ягодным шербетом и сделав глоток, она сказала, глядя сквозь ресницы на собеседницу:
- Не стану скрывать от тебя правду, я очень огорчена. Ты ведь наверняка знаешь, что у падишаха новая наложница.
Хюррем замолчала. Её гостья опустила глаза.
- Госпожа, Повелитель ни с кем подобные вещи не обсуждает.
- Да, мне это известно! – перебила молодая женщина, но тут же взяла себя в руки и осторожно улыбнулась. – Я знаю, что Повелитель волен выбирать, с кем провести ночь… в гареме полно красивых наложниц, и одной из них наконец-то улыбнулась удача. И это произошло именно в то время, когда мы с Повелителем находимся в ссоре.
- Госпожа, - возразила Гульфем, беря двумя пальцами кусочек пахлавы. – Он сам выбрал эту наложницу во время праздника.
- А кто её к нему отправил? Скажи мне, Гульфем? Кто выбрал эту женщину для Повелителя и сделал так, чтобы она попалась ему на глаза? Хранитель покоев Серхат-паша! Он меня ненавидит, неужели ты не видишь? Он достойный наследник своего предшественника, Ибрагима-паши. А ведь я ничего плохого ему не сделала, за что же Серхат-паша так меня невзлюбил, ответь?
Выслушав хасеки, гостья окончательно смешалась.
- Я не могу сказать, поскольку ничего об этом не знаю… кроме того, что  Серхат-паша предан нашему Повелителю.
- Ты так думаешь? Он служит Повелителю, это верно, но его преданность принадлежит валиде-султан. Гульфем-хатун, только ты можешь мне помочь… - сказала она неожиданно, взяла ладонь Гульфем в свои руки и крепко сжала. – Для меня нет ничего важнее счастья султана Сулеймана. И если эта хатун делает его счастливым, что ж… мне остается только принять эту истину и смириться, даже если сердце мое разрывается от боли. Но я не стану вмешиваться, Гульфем… что бы обо мне не говорили, я люблю Повелителя… и хочу, чтобы эта девушка, Басар, жила в гареме спокойно. Я знаю, какие гадости обо мне говорят, в лицо никто повторить не решается, а вот за спиной шепчутся… Но я не такая плохая, Гульфем. Передай ей мои слова, пусть знает: я не хочу войны и не держу на нее зла. Ей не нужно меня бояться. Ты ведь скажешь ей это, Гульфем-хатун? Я очень на тебя надеюсь.
- Как пожелаете, госпожа, - растерянно проговорила Гульфем, высвободила аккуратно пальцы и встала, собираясь уходить.
- Заходи ко мне почаще, Гульфем-хатун, я тебе всегда рада.
Поклонившись улыбающейся хозяйке, гостья попятилась. Всякому, кто хоть однажды сталкивался с рыжеволосой русинкой, после этого короткого разговора стало бы ясно, что новой фаворитке следует опасаться за свою жизнь, ибо Хюррем-султан только что объявила ей войну.
Когда двери за ней затворились, Гульфем еще некоторое время стояла возле распахнутого настежь окна, в который залетал морской ветер, и приходила в себя. Но спохватилась, вспомнив о том, что близится полдень, и валиде ждет её в своих покоях, чтобы приготовиться к встрече с сыном, который обычно заходит к ней в это время. Спускаясь по лестнице, она едва не столкнулась с Басар, идущей ей навстречу в сопровождении двух служанок. Гульфем остановилась; в глаза бросилась перемена, произошедшая с Басар за столь короткое время: эта хатун и прежде вела себя так, словно уже была госпожой, а став ею, обрела величавость и стать, достойные великой султанши.

Отредактировано Jared Gale (2016-07-12 19:38:04)

+1

66

[NIC]САНАЗ[/NIC]
[AVA]http://i80.fastpic.ru/big/2016/0530/b9/eb271818cdf05920109a87db591bd6b9.jpg[/AVA]

Басар стояла в своих покоях, широко раскинув руку и смотрела прямо перед собой, больше находясь в своих мыслях и ощущениях, чем присутствуя перед тем, что вокруг носились служанки,  помогая портнихе снимать мерки для ее нового платья. На губах девушки играла улыбка, которая говорила о полном ее всемогуществе. Султан доволен ею. Басар облизала губы и улыбнулась шире, вспоминая их первую ночь, вспоминая,  как ненасытно он брал ее, прижимал к себе, как она отдавалась во власть этого мужчины. Она стонала,  не сдерживая наслаждения, наслаждения того, что этот мужчина выбрал ее. Наслаждение от победы вызывали у нее куда более горячие чувства, чем сама близость Сулеймана. Его руки и губы распыляли страсть тела, а наслаждение от ее победы вызывали настоящий экстаз ее души. И сейчас, стоя здесь, она в который раз убедилась, что к своей цели нужно идти, несмотря ни на что. Кто бы мог подумать, что она окажется здесь, когда мать помогла ей сбежать? Кто мог подумать, что она выживет, что попадает в руки на невольничьем рынке именно смотрителю гарема повелителя. Но одно она знала точно – это то, что она сделает все, что бы ее заметили, увидели и посчитали лучшей. Ведь так оно и было. Ее воспитание, ее красота, ее дерзость – все это пленило мужчину, все это могло сыграть ей на руку, привлечь к себе, заставить смотреть только на нее. И она оказалась права. В тени скромной и невозможной подруги она выглядела,  как яркий драгоценный камень, который сверкает своим светом, переливается гранями и от него просто невозможно оторвать глаз. Серхат-паша выбрал ее среди других девушек, а сам Сулейман сделал свой выбор среди тех, кто танцевал перед ним в тот вечер. Басар до сих пор носила с собой фиолетовый платок, который он бросил ей в знак своего расположения, она хранила его ближе к сердцу, как подтверждение своей победы. Победы над всеми. Басар медленно закрыла глаза, наслаждаясь тем, как служанки крутятся вокруг нее, что-то щебечут и стараются угодить ей, что бы приблизится, стать верной помощницей, что бы Басар выбрала именно ее, что бы делилась тайнами и рассказами о том, как султан в постели, как он умеет ухаживать, и что чувствует девушка, оказавшись в руках самого повелителя. Басар открывается, она хвастается, она говорит об этом без умолку. Она восхваляет своего повелителя, вместе с ним превознося в глазах и себя, ведь такой мужчина мог выбрать только достойную женщину. Она была уверена в своих силах тогда, а сейчас, когда у нее был повод, она свысока смотрела на всех, кто вставал у нее на пути. Долгое время никто не смог вытеснить влияние Хюррем в этом дворце, но пришло ее время, и теперь эта рыжеволосая ничего не сможет сделать. Скоро, обязательно, она родит ему сына, и она покажет, что может бороться и дальше, что бы стать первой. Что уж говорить том, что уже каждую ночь, он зовет ее к себе. Они разговаривают, Басар играет ему на инструментах, ласкает его своим голосом, затем и телом. Сулейману нравилось с ней, и Басар это чувствовала. Она знала, что Хюррем опасна, но так же понимала, что желание повелителя – это все. Это закон. И если он желает принимать ее у себя, то никакая наложница, никакая фаворитки не сможет этого изменить. Даже мать наследников.
До ушей Басар донеслась весть о том, что Махидевран снова беременна, что скоро на свет появится еще один наследник или наследница. Никто не думал и не хотел думать, что родится девочка, но сама Басар не отметала этой версии. Скорее даже она хотела в это верить, потому что девочка не несли какой-либо угрозы и препятствия. Вот она. Она обязательно родит ему сына. И ее будут обожать сильнее, чем эту рыжеволосую. Но за всеми своими мыслями Басар не замечала, как сильно меняется. Как меняется ее поведение, как каменеет взгляд, смотря на всех свысока. Как он начинает превращаться в ту, что ненавидела сильнее всех. Как превращается и становится той, кого могут возненавидеть с новой силой. Весь гарем наверняка до сих пор перешептывается о ней, обсуждает то, как она нагло вломилась в этот дворец, как не дала другим девочкам и шанса. Басар чуть дернула плечом, чем вызвала взволнованный вздох одной и служанок. Она делал то, что была должна. Она шла по головам, ради более теплого и уютного места в этом мире, во дворце.  Она прошла через мгновение, что бы оказаться здесь и сейчас, и никому не даст сдвинуть себя с этого места. На какое-то мгновение перед ее глазами встало личико. Совсем еще юное, с огромными золотыми глазами, которые смотрели на неё, как на опору, как на самого дорогого человека на свете. Реснички подрагивали, но она продолжала смотреть, проникая в душу и вытягивая оттуда странные чувства и ощущения. Басар резко открыла глаза и дернула рукой.
- Ну что вы там возитесь? – Высокомерный и холодный голос. Басар была сейчас фавориткой Сулеймана, но вела себя, словно стала госпожой. Виной тому были воспоминания, когда она впервые встретила и увидела Саназ. Худенькую до ужаса, и напуганную девочку, которая тянулась к ней, требовала защиты. Которую хотелось оберегать и охранять. Но все прошло. Теперь Басар по ту сторону этой жизненной реки, теперь их судьбы никогда не пересекутся, и пора было бы забыть об этом. Она перешагнула и через Саназ ради достижения своей цели, и не она была виновата в том, что девушка склонила голову, желая плыть по течению. Басар поморщилась от отвращения. Попав сюда, не бороться. Попав сюда, не стремится оказаться подле султана и занять значимое место. Басар была разочарована в своей подруге, бывшей подруге, которая теперь стала никем. Впрочем, как и все остальные. Были она и ее мужчина. Она считала Сулеймана своим, и не собиралась делиться ни с кем.
Портниха закончила свои замеры и вышла из покоев, которые были отведены специально за Басар. Небольшие и не такие шикарные, как у жен султана, но Басар наслаждалась ими и радовалась им больше чем  всему остальному. Служанки быстро одели девушку, и они вместе вышли из покоев, что бы прогуляться до просторного двора, где можно было насладиться прохладой фонтана. Спускаясь по витиеватым лестницам и ступая по коридорам, Басар думала о том, что сегодня она снова окажется рядом с Сулейманом. Эти мысли наполняли сердце трепетом и предвкушением, заставляя позабыть обо всем вокруг, даже о том, куда она ступает. Вовремя спохватившись, девушка заметила перед собой фигуру и остановилась, вздёргивая вверх взгляд на ту, кто посмел преградить ей путь. Завидев Гульфем, она чуть присела, приветствуя женщину, но ни голову, ни взгляд не потупила, смотря ей прямо в глаза. Несколько мгновений, удерживая взгляд,  и снова двинулась в сторону, даже не обмолвилась и словом. Басар знала эту женщину, успела понять ее историю, слухами полнится дворец, и каждая новая девочка быстро узнавала все, что творилось здесь. Она знала ее историю, и не понимала эту женщину, которая смирилась со всем, женщину, которая упустила Сулеймана. Да, сейчас она преданной женщиной валиде, сейчас она была хорошим другом повелителя, но не более, хотя могла. Трагедия, что случилось с ней,  была действительно ужасной, но Басар не понимала и не принимала эту мягкость характера, не понимала, как можно так относиться ко всем, кто откровенно желает тебе зла. Гюльфем была слишком добра ко всем, и может, поэтому ее многие любили, но как показывала практика – любовь убивала и опускала ниже, чем власть и стремление быть первой.  Басар даже не повернулась, чувствуя лопатками, как провожает ее Гульфем.  Она была первой, во всем. Даже для нее. И так будет всегда.
По крайней мере, так считала сама Басар, гордо вздергивая голову и устремляя свой взор только вперед, слыша,  как торопливо толкаются за нею служанки.

Саназ стояла около приоткрытого окна, и наслаждалась прохладным и свежим воздухом, вдыхая полной грудью. Впервые за долго время Саназ чувствовала себя свободной, чувствовала, как камень, что лежал на душе, спал. Ей казалось, что позади нее крылья, которые могут поднять к небесам и дело касалось совершенно не того, к чему стремятся все девушки этого гарема. То, что таилось в ее душе, то, что она хранила сейчас,  не приносило горя и боли, а наоборот раскрывало душу и ласкало мягкими касаниями. Она проворачивала в голове слова Гюльфем снова и снова. Вспоминала каждое ее слово, и становилось так тепло и хорошо. Почему-то ей хотелось верить этой женщине. Быть может, потому что она устала быть одна, устала нести эту ношу самой. Она испугалась, правда испугалась, что валиде сошлет ее туда, где они точно ничего не сможет добиться, туда, где она не сможет видеть его глаза. Хотя бы изредка. А что бы добиться расположения матери султана нужно было постараться. Но впервые Саназ не боялась, она прямо смотрела перед собой, понимая, что в этом мире и правда нужно бороться за то, что тебе дорого и нужно. И девушка был готова бороться. Она смотрела вдаль и не заметила, как к ней подошла девушка из гарема. Мали была низенькой и незаметной девочкой, темненькой и светлоглазой. Удивительно сочетание. Округлое личико вызывало только улыбку и положительные эмоции.
- Ты как всегда молчалива, Саназ. Скучаешь по дому? – Мали вымолвила это тихо, но Саназ все равно дрогнула, поворачиваясь к девушке от неожиданности. – Прости, я напугала тебя. – Она опустила глаза и смущённо покраснела. Саназ улыбнулась. Они разговаривали с Мали всего однажды, и она знала историю испанской девушки, которую взяли в плен, когда она плыла на корабле. Знала и Саназ историю Мали, которая тоже оказалась пленницей в этом дворце, как и многие другие.
- Нет, Мали, я привыкла здесь, и уже даже не скучаю. – Саназ выдохнула, признавая этот факт, снова обращая свой взор в окно.  – Но я очень надеюсь, что мои родные счастливы и смирились с тем, что больше никогда меня не увидят. – Горечь все-таки мелькнула в ее голосе, но Саназ улыбнулась. – А ты чего так беспокойна?
Мали чуть мотнула головой, и Саназ расслышала в ее голосе грусть.
- Я не грущу. Просто…Говорят, что Басар теперь стала еще прекраснее, в новых платьях и подарках от нашего повелителя. – Саназ дернулась, но вовремя взяла себя в руки. – Нам всем поучиться тому, что сделала за такой короткий срок. Добиться такого расположения Сулеймана – это много стоит. – Саназ в пол уха слышала Мали, вспоминая, что говорила ей Гульфем. Она была права. Хюррем никогда не отдаст своего мужчину кому-то еще. И Басар ждала страшная участь, потому что она посмела влезть между ними.
- Басар шла к своей цели и верно ее добилась, но это не значит, что она будет счастливее всех нас, Мали. Запомни это и никому никогда не завидуй. – Саназ повернула голову к девушке и мягко улыбнулась. – Наша судьба не только в наших руках, и только всевышнему известно, что нас ждет за поворотом. – Мали закивала и снова открыла свой милый ротик, но уже на более приятную тему, как ей казалось.
- Ты видела жену нашего смотрителя? Она милая девушка, и так внимательно на всех нас смотрела. Держалась ровно и гордо, сразу видно, что она не такая как мы. – Саназ втянула носом воздух, стараясь удержать негодование и злость. Ей была неприятна эта тема, и говорить о ней совершенно не хотелось. Но девушка понимала, что если резко перескочит с нее, то это вызовет подозрение. Никому не раскрывай своей тайны Саназ, никому. Она помнила ее слова, и прекрасно понимала чем чревато то, что ее могут раскрыть. Она чуть наклонила голову к плечу и кивнула.
- Да, милая девушка. Она прекрасно выглядит, хоть и немного затравлено. Мне показалось, что она многого боится. Хотя, все мы здесь чего-то боимся. – Мали только хотела продолжить разговор, но Саназ спасла вошедшая Нигяр, оповещая девочек, что скоро начнутся занятия. И обе поторопились закончить разговор.

Отредактировано Terra Gale (2016-10-02 15:49:48)

+1

67

[NIC]Хюррем-султан[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/nCPy8.jpg[/AVA]Едва служанки затворили двери за поверенной валиде-султан, Хюррем мгновенно переменилась в лице: она больше не улыбалась, а в уставших глазах появился знакомый холодный блеск. Хасеки вновь глядела на мир с прищуром, не доверяя никому из своего окружения. В султанском гареме нет у тебя подруг, а только соперницы, и ни одна не упустит случая воткнуть нож в спину. Единственный родной человек – Мария – и та предала её, отправившись на хальвет к султану. После этого Александра поняла, что осталась одна – одна в этом чужом, страшном месте, без друзей, окруженная коварными и безжалостными врагами, не прощающими ни малейшей ошибки.
Отомстила Марии за предательство, но раскаялась, увидев ужасные шрамы, уродовавшие бывшую подругу. Пожалела её, чувствуя глубоко в душе облегчение и радость, оттого что знала – теперь Сулейман на нее и не взглянет. От одной соперницы избавилась, а как быть с другими? Слухи по гарему распространяются быстро, глазом не успеешь моргнуть. Вот и о Хюррем шептались: ведьма, отравительница. Падишаха околдовала, одну её к себе вечерами зовет, а если и удастся кому-то из девушек пройти разок по Золотой тропе в султанскую опочивальню, так со страхом в душе и молитвой Всевышнему, чтоб не проведала о том вздорная русская фаворитка. Первое время от Александры всё скрывали, только чувствовала она, сердцем чувствовала, что бывают у Сулеймана и другие наложницы. Не единственная она, а такая же, как Махидевран – одна из многих.
Эта мысль засела в ней точно стрела, пронзившая грудь. Все вокруг твердили о традициях, заставляли смириться, а она не могла, не желала! Что традиции такие, что за обычаи, которые дозволяют мужчине брать себе не одну жену, а четыре, а если захочется, то и наложниц иметь без числа? И хотя Александра приняла ислам, многое в этой религии оставалось ей непонятным. Всё в ней восставало против некоторых предписаний и законов шариата, но сойти с пути, на который однажды ступила, она уже не могла. Ей бы следовало смирить сердце, прислушаться к добрым советам Гюльнихаль и Нигяр и успокоиться, но вместо этого Хюррем лихорадочно искала способ заставить Сулеймана позабыть о гареме. Но как этого добиться, если вокруг столько радетелей за сохранение и поддержание древних традиций османского двора? Где взять  терпения и сил, чтобы хватило день за днем противостоять натиску врагов, среди которых и мать падишаха, и его сёстры. Слава Аллаху, что во дворце Топкапы живет только самая младшая из сестёр, Хатидже. Главный противник Хюррем не она, а великая валиде, которая спит и видит, как бы избавиться от ненавистной невестки. И за что ей такая немилость от валиде, удивлялась порою Хюррем. Да, вначале она вела себя с матерью падишаха дерзко и непочтительно, сопротивлялась всему и кричала, когда её притащили во дворец и силой отвели в бани. Увидев, как лекарша в присутствии гаремной калфы осматривает девушек, заглядывает им в рот и между ног, словно те и не люди вовсе, а купленное на базаре бездушное мясо, она не захотела разжать зубы, когда подошла её очередь подвергнуться унизительному осмотру. Тогда-то она получила свое первое наказание от Дайе-хатун, правой руки валиде-султан. С тех пор Александре пришлось стерпеть немало придирок от наставниц, занимавшихся обучением девушек в гареме. Доставалось всем, но ей едва ли не каждый день перепадало на орехи. Калфы её терпеть не могли за острый язык и вольные речи, считали дерзкой и неуправляемой, стращали тяжелой работой на кухне, если не научится вести себя сдержанно и не грубить учителям и тем, кто в гаремной иерархии стоит выше нее. Последнее давалось Александре особенно тяжко; девушки с этажа фавориток (а таких было несколько) неохотно и свысока общались с теми, кто еще ни разу не побывал в покоях султана. И между собой вечно ссорились, но всегда объединялись, если требовалось напомнить новенькой её место. Александре такое отношение казалось обидным, и как-то раз, отдыхая после ужина и глядя на разодетых наложниц, собравшихся на балконе поглазеть на свежее мясо, она пообещала себе, что обязательно окажется в числе избранных.
«Давши слово, держись, а не давши, крепись», - так говаривал, бывало, батюшка, и Александра его слова запомнила. Коли что пообещала кому, а паче того – клятву дала, так слово держала, хоть и Богу одному ведомо, чего ей это порой стоило. Но никто не мог заставить упрямую роксоланку отойти в сторону или отречься от задуманного: стиснет зубы, слёзы утрет и знай себе вперед шагает. Знала, видела перед собой великую цель, а препятствия, коих было немерено, обходила, лавировала между ними, как тот корабль, о котором ей как-то поведал в ночной беседе султан: корабль тот плыл в узком проливе, с обеих сторон таились страшные чудовища, и надо было исхитриться, чтобы миновать это гиблое место. Так и она, Александра, ставшая отныне Хюррем, неведомой силой брошена была в бурлящий водоворот, а вокруг – одни чудища голодные: валиде, Ибрагим, Махидевран…
Ни одного дня не провела она в тишине и спокойствии, зная, что враги её не дремлют и строят против неё новые козни. После женитьбы на Хатидже Ибрагим-паша получил от султана печать великого визиря и оставил дела гарема. Но не успела Хюррем перевести дух, как пришла весть, что на должность хранителя султанских покоев назначен родственник самого Пири Мехмеда-паши. Требовалось тотчас навести о нем справки, разузнать, на чьей он стороне и кому служит. Заполучить такого союзника было бы неслыханной удачей, но Хюррем скоро поняла, что Ибрагим предвидел неизбежные перемены, связанные  с его уходом, и загодя позаботился о достойном преемнике. С Серхатом-пашой невозможно было договориться миром: столкнувшись с ним впервые, Хюррем-султан почувствовала себя утлым суденышком, налетевшим на скалы. Новый хранитель покоев относился к ней со всем почтением, на какое только могла рассчитывать наложница падишаха и мать его шехзаде, но Хюррем знала, что Серхат её презирает, считает выскочкой. Для него, как прежде для Ибрагима, существовала только одна госпожа – Махидевран. О ней он заботился, оберегал её покой и защищал наследника Мустафу. Служил им как верный пёс, и это еще больше разжигало досаду и гнев Хюррем. Ну почему ей не удается добиться от своих людей такой же преданности? Почему никто не желает признать её права на Сулеймана, на счастливую жизнь рядом с ним? Столько лет позади, а она по-прежнему как чужая здесь, в этих стенах. Топкапы не стал ей новым домом, хоть она и стремилась всеми силами осесть в этом дворце, свить под его крышей гнездо. Валиде не оставляла надежды выдворить её из гарема и в чаяниях своих находила поддержку у великого визиря и хранителя султанских покоев.
Временами на Хюррем находило такое отчаяние, что она готова была опустить руки и сдаться. Покинуть дворец и Сулеймана, забрать детей и отправиться доживать дни в Манису или Эдирне, а то и подальше. Но потом вспоминала, что ей пришлось пережить здесь с первых дней, представляла радость валиде и Махидевран – и сжимала зубы, вставала и снова бросалась в бой, навстречу судьбе.
Сражалась ради себя и своих детей, ради их спокойного светлого будущего. Ибо что у нее было, кроме любви Сулеймана и её детей, которых носила и рожала, чтобы укрепить эту любовь, непостоянную, зыбкую, ускользающую, как песок сквозь пальцы – не удержишь, сколько не сжимай ладони.
И никого рядом, ни единой живой души, кому могла бы поведать боль и тоску исстрадавшегося сердца, излить копившиеся годами печаль и тревогу. Ни одного друга нет у хасеки Хюррем, да если б и нашелся такой, разве смогла бы она открыть ему свои мысли? Не решилась бы, не осмелилась. Уж лучше молчать, улыбаться в ответ на колкости и обиды – и мстить, безжалостно и хладнокровно. За себя, за детей. За всё прошедшее и будущее, что только еще предстоит им вынести.
От невеселых мыслей уголки губ опустились книзу, и Хюррем усилием воли заставила себя улыбнуться. Взяла у служанки и приложила к груди драгоценное ожерелье – оправленную в серебро бирюзу – и улыбка заиграла ярче. Украшение ей очень шло, подчеркивало цвет глаз и платья. Повинуясь кивку головы, рабыни ловко вдели в уши госпоже тяжелые серьги, красиво уложили на плечи огненно-рыжие волосы. Последним штрихом стала изящная диадема, осыпанная драгоценными камнями, которую хасеки возложила на голову. Взглянула на себя в зеркало и осталась довольна увиденным.
Обидой взялось сердце: отчего не зовет её к себе Сулейман? Неужто та, другая, и вправду сумела его настолько очаровать, что заставила позабыть о ней, о Хюррем? Глупости, разве такое возможно? Но разлюбил же он Махидевран, а еще раньше Гульфем, шепнул тихий голосок, и Хюррем прикусила губу, стиснула резную ручку зеркала.
Но ведь она не Гульфем, не Махидевран, не Гюльнихаль, не Айше, чтобы можно было позабыть о ней всего за одну ночь! Пусть они смиряются, отступают в тень, цепляются за воспоминания о минувшем счастье, она не станет вести себя так же! Она будет бороться за свою любовь, за Сулеймана. Она никогда не станет ни кроткой, ни тихой, никогда не станет второй – и поэтому будет единственной.
С этой мыслью, обретя вновь пошатнувшуюся было уверенность, Хюррем отложила в сторону зеркало, встала и велела служанкам следовать за нею в покои султана. Она надеялась получить аудиенцию у Сулеймана и попытаться мягкими речами и нарочитой покорностью смягчить его гнев. Она и так слишком долго сидела сложа руки и позволила Басар чересчур о себе возомнить. Следовало спустить на землю загордившуюся девицу, указать её настоящее место. Она, как и прочие девушки из гарема, должна беспрекословно подчиняться Хюррем, а не выступать против. Неважно, что скажет на это валиде, с ней хасеки всегда почтительна и любезна, и мать падишаха не может ни в чем её упрекнуть. Несмотря на упрямство, Хюррем быстро училась; валиде была скора на расправу, а Сулейман полностью доверил матери управление гаремом. И хотя он не единожды отменял приказы своей валиде, касавшиеся лично Хюррем, всё же требовал от последней, чтобы та не смела проявлять неуважение к госпоже. И тогда ей пришлось прикусить язычок в надежде сохранить хрупкое равновесие, с недавних пор установившееся между ней и валиде. А после того, как Повелитель отослал её ночью из покоев, Хюррем поняла, что оказалась в опасном положении. За ней больше не стоял султан, бывший её единственной настоящей защитой от ненависти и козней женщин в гареме. И потому ей следовало как можно скорее исправить допущенную оплошность и вернуть расположение Сулеймана.
Прошло уже столько времени, гнев падишаха должен был остыть и он, конечно, тосковал об оставленной наложнице. Почему же он до сих пор не послал за ней? Неужели забыл, разлюбил?
Это невозможно, упрямо твердила себе Хюррем, шагая по коридорам и лестницам Топкапы в сопровождении четырех рабынь. Все, кто встречался ей на пути, почтительно кланялись или приседали и торопились освободить дорогу. Пусть никто из них не испытывает к ней теплых чувств – ей все равно, любят её или нет, лишь бы боялись.
Очутившись перед дверями покоев падишаха, она велела евнухам доложить о себе. Один из них тотчас ушел, а вернувшись, сообщил, не поднимая глаз, что Повелитель велел госпоже прийти в другой раз, поскольку сейчас он занят и не может её принять. Услышав это, Хюррем почувствовала себя так, словно её ударили в грудь кулаком. Она сильно побледнела и сжала ладони, а затем медленно присела перед закрытыми дверями и пошла назад. Служанки семенили следом, отставая на шаг-два. Проходя по открытой галерее, нависающей над внутренним садом, Хюррем заметила внизу яркие платки, которыми девушки из гарема покрывали головы. Остановившись, она прищурилась, стараясь разглядеть лица гуляющих. И вздрогнула, узнав в одной из наложниц ту, что заняла её место рядом с Сулейманом. Мгновенно вспыхнув, хасеки решительно направилась в сад.
При её появлении все разговоры и смех тут же смолкли, и девушки отошли в сторону, освободив пространство вокруг Хюррем и Басар. Некоторое время мать двоих шехзаде обдирала глазами новоиспеченную фаворитку, а та отвечала ей таким же яростным и гордым взглядом, даже не подумав склонить голову. Подобная дерзость еще больше разозлила Хюррем и, шагнув к девушке, она громко спросила:
- Что ты возомнила о себе, хатун, если осмеливаешься не поклониться жене падишаха? Что за дерзость такая?

[SGN]http://sd.uploads.ru/jYrGx.gif[/SGN]

Отредактировано Jared Gale (2016-08-20 14:32:37)

+1

68

[NIC]БАСАР[/NIC]
[AVA]http://i73.fastpic.ru/big/2016/0324/f9/c7f564e784f8487a287f4431d19345f9.jpeg[/AVA]

Басар никогда не понимала тех, кто не хотел смириться с тем, что с ним случилось и дальше идти той дорогой, которая была выбранная для них Аллахом. Она никогда не понимала, почему девушки так сопротивляются своей судьбе. Нет, речь ни шло о том, что бы не бороться. Надо было бороться за все в этой жизни, но девушка не понимала, зачем бороться с тем, что уже неминуемо появилось в твоей жизни. Сейчас, находясь в этом гареме, она понимала, что будь она упряма и настойчива в том, что бы отправили ее домой, то бы она оказалась в проливе в мешке. Отсюда только лишь один выход. Так зачем она так долго боролась за свою жизнь, что бы по глупости отказаться от нее добровольно? Если можно бороться, врать ногтями всех и все, лишь бы занять то место, при котором ты будешь счастлив,  и твоя жизнь навсегда изменится в лучшую сторону. Думала ли Басар о том, что ее могут сместить, так же как и Махидевран, как и Хюррем. Думала, и, наверное, была готова к этому. Она не испытывала чувств к султану. Она просто шла к своей цели, к цели жить полноценной жизнью. И это могло ей дать только приличное место под солнцем. Она могла бы остановиться, родить ребенка Сулейману и спокойно проживать свою жизнь до окончания своих дней. Но одна черта не давала Басар спокойно относиться к этому. Вернее мысль о той, кто всеми силами пытался поменять все, что здесь происходило. Басар невероятно бесила т самоуверенность, с которой Хюррем считала себя самой главной здесь. Она считала, что может командовать и управлять даже самим Султаном. Она была наслышана о том, что Сулейман надолго оградил от себя Хюррем. Естественно Басар не знала причину такого поведения, ведь полнился дворец слухами о том, что господин просто с ума сошел от любви с этой рыжей. А тут такой поступок…Значит Хюррем посмела коснуться того, что Сулейман простить не мог. А для Басар это было отличной возможностью вырваться из этого мира рабыни, к этому она и стремилась, заодно в очередной раз унизить Хюррем, показав ей ее истинное место.
Но ко всему прочему, несмотря на то, что Султана она так и не полюбила, Басар прониклась к нему другими чувствами. Ей безумно нравилось проводить с ним вечера не только в любовных утехах. Она поражалась тому, как умён этот мужчина. Нет, она понимала, что правителем целой империи не может быть дурак, но его умение увлечь в разговор ее просто завораживал. Да и сама Басар стала для него не просто инструментом для утех, а хорошим…собеседником, с которым он любил поговорить, послушать, как она играет на инструментах и читает стихи на их родном языке. Вечера и ночь пробегали так быстро, что она даже не успевала опомниться, как ее просили проводить в свои покои. Именно поэтому она еще больше не хотела, что бы Хюррем и близко приближалась к мужчине, она не хотела снова видеть ее рядом с ним, ведь она была уверена, что эта женщина стремится, куда к большему, чем быть просто подле султана. Басар не понимала. Почему? Быть может, большинство девушек прибыли сюда, взятые насильно в плен. Да, сама Басар была тоже пленницей, которая попала в руки работорговцам, но разница была в том, что для нее попасть в гарем – это было наивысшим успехом. Ведь она могла оказаться где-нибудь далеко, в селе у ненормального господина, который извел ее трудом и насилием. Или она бы попросту умерла с голоду в одном из городов этой огромной империи. А девушки…Басар снова вернулась мыслями к Саназ. Эта девочка попала сюда из мира, в котором для нее было все приготовлено. Как бы то ни было, какие бы правила не были  в том мире, здесь все было куда жестче и несправедливее. Она готовилась выйти замуж, ее любили родители, у нее была сестра. Ей было что терять. Наверное, поэтому смириться с потерей ей было куда сложнее, чем Басар. Но удивительно, что девочка смирилась, даже слишком. Слишком низко она опустила голову, слишком быстро потухли ее глаза. Басар поморщилась, стараясь отогнать мысли о той, кто когда-то звалась ее подругой. Почему-то девушка не понимала, что стала превращаться в ту, которую сама так люто ненавидела. Она отказывалась от своих подруг, от тех, кто действительно ею дорожил, от тех, кто мог бы ее поддержать. Отказывалась ради того, что бы погреть себя в лучах славы, которая навалилась на нее вот так. Она вздернула нос слишком высоко, что бы замечать, что происходит вокруг. А когда она опомнится, могло быть слишком поздно. Она не слушала никого, она не прислушивалась ни к чьим словам, она бульдозером шла к своей цели – растолкать всех и стать лучшей. Но суть была в другом. Насколько времени ты будешь лучшей? Как долго Сулейман будет восхищаться тобой, и проводить время с тобой? Неужели ты позабыла, кто на самом деле занимает место в  его сердце. И это уже никогда не изменит. Она отчетливо помнила эти слова одной из женщин гарема. Тогда больно ударила этими словами по ее самолюбию. Но кто-то решит что-то изменить, а Басар решила еще отчаяннее идти к своей цели, что бы доказать всем, а в первую очередь самой себе, что даже Хюррем-Султан ей не ровня.
И сейчас она сидела у небольшого фонтана, чтобы скоротать жаркий день и поделиться слухами и гордостью о своем новом подарке султана. Басар необычайно гордилась тем, что господин балует ее всевозможными подарками. Это была своего рода похвала, которая грела душу,  и радовало тело. Но еще больше она наслаждалась завистью в глазах других, наслаждалась те, что каждый понимал и принимал тот факт, что теперь она любимица Сулеймана, и никто оспорить это не имел никакого права. Она сидела в окружении служанок, которые смеялись и веселились. Они любили Басар потому, что она была легка в общении. Несмотря на свою гордость и высокомерие, она любила пообщаться, послушать последние сплетни во дворце, она не была так жестока и порой щедро одаривала своих служанок каким-нибудь не сильно ценным, но приятным подарком. Именно поэтому эти девушки любили Басар, и поддерживали ее как могли. Насколько могла позволить ситуация. В тени дворца, она рассматривала украшение, которое Сулейман ей подарил не так давно. Великолепная работа, которую он выполнил своими руками. Басар была наслышана, что он умеет и любит заниматься ювелирным делом, но она даже и подумать не могла какая красота может получаться. Она вертела на запястье не массивный, тонкий браслет, выполненный из дорогого металла. Он был немного изогнут, и проходил волной по запястью, не облегая,  свободно болтаясь по руке. По всей длине он был украшен сапфирами, которые были глубоко посажены в золото, и отливали невероятным оттенком, заставляя смотреть только на него. Приковывая завистливые взгляды. Это был его первый подарок, который он сделал сам, и Басар была бесконечно рада. Поговаривают, что он любил дарить такие украшения Хюррем, что ж, теперь настал ее черед. Подняв глаза от своего украшения, Басар поманила к себе одну из девушек, что бы та села рядом.
- Я стала замечать, что во дворце стало совсем тихо. Скажи мне, тебе что-то известно о Махидевран-султан? Как протекает ее беременность? – Басар спрашивала не по злому умыслу, ей действительно было интересно. После того, как узналось о том, что жена падишаха носит ребенка, она словно сквозь землю провалилась, она мало выходила из своих покоев, и все чаще проводила время со своей единственной служанкой, которая по-прежнему оставалась верна и преданна. Служанка улыбнулась и заговорила.
- Насколько я знаю, ничего беременности госпожи не угрожает, но она протекает сложно, поэтому она старается не появляться нигде, что бы лишний раз не навредить ребенку. Говорят, что она трепетно относится к своему положению. – Басар не сдержалась, чтобы не фыркнуть. Еще бы. Если Махидевран родит султану сына, то Хюррем будет еще сложнее подобраться к трону своими выродками. Конечно, она будет беречь своего еще не рожденного ребенка. – Но я узнала еще кое-что. – Басар даже повернула голову к девушке и прищурилась, внимательно вглядываясь в ее лицо, стараясь понять, о чем пойдет речь.
- Что же это? – Басар нутром чувствовала, что ей не понравится, то, что  скажет эта девочка, поэтому вся напряглась и сжала пальцами обрамление фонтана, на котором сидела. Заметив такую реакцию, служанка опустила голову, еще думая говорить или нет. Но раз обмолвилась, то следовало продолжать.
- До меня дошли известия из гарема. – Служанка даже дернулась, услышав,  как Басар втянула носом воздух, не отрываясь, смотря на нее. – Говорят, что Саназ собирается принять ислам. Нашу веру. – Басар словно ударили по голове тяжелым предметом. Она замерла, а зрачки расширились от возбуждения и волнения, которое моментально наполнило сознание и растеклось вместе с кровью по венам.
- Что ты сказала? Саназ? Ислам? – Басар откинула голову и громко рассмеялась, не веря и слову тому, что было сказано. – Что бы эта мышка приняла ислам? Она же так рьяно пыталась доказать всем, что она не собирается принимать этот мир, что она навсегда останется верная своей стране и вере. Почему? – Смех резко оборвался, и Басар уже с большей серьезностью посмотрела на служанку. – Что ты еще знаешь? Говори. – Она прекрасно понимала, что слухи, которые блуждают по этому дворцу могут быть не больше чем бредом, которые девушки придумывают, что бы развлечься. Большего им не оставалось, именно поэтому они старались обсуждать каждого, не гнушаясь того, что бы придумать с три короба. Но что-то в этом известии заставило Басар напрячься, ощетиниться как животное в ощущении опасности для самой себя. Неужели она решилась на что-то?
- Ее пару раз видели у покоев Гюльфем. – Служанка нагнулась еще ближе к уху Басар, что бы даже приближенные к ней этого не слышали. Девушка замерла на мгновение, а потом с силой сжала кулаки. Что-то происходило, что-то, в чем она не могла найти логического объяснения, и это ее порядком раздражало.
- Мне нужно встретиться с Саназ. Я хочу ее видеть. Сделай все, что бы я смогла это сделать. – Она говорила тихо, но серьезно и властно, показывая тем самым, что будет очень плохо, если у нее это не получится.
- Конечно. – Служанка едва улыбнулась и кивнула Басар, в этот момент раздался заливистый смех остальных девушек, которые вздумались брызгаться из фонтана водой.
Басар посмотрела на них, но взгляд был отрешенным и погруженный в свои мысли. Она не могла нащупать причину, по которой Саназ решилась на такое. Ведь в гареме можно было жить и так, никто не заставлял менять веру, тем более так резко и скоро. Что-то здесь было нечисто. Если ты вздумала перейти дорогу мне, то ты горячо об этом пожалеешь.
Басар вздернула голову, когда поняла, что смех резко прервался, и встала на ноги, резко разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, оказываясь лицом к лицу со своей соперницей. Главное й и самой серьезной. Служанки все как один опустили глаза, почтительно опуская головы, приветствуя любимицу султана. Одна Басар не согналась, наоборот гордо вздернув голову и стойко выдержав ее взгляд. Кем бы она ни была. Она не обязана приклонять перед ней голову и показывать, что она здесь королева. По крайней мере, в окружении служанок. Пусть хоть изойдет своим ядом. Хотя… Басар видела, как бледнеет лицо Хюррем, а потом наоборот наливается краской, как она сдерживает рвущийся наружу гнев и именно это зрелище подкармливало зверя, который сейчас улыбался внутри нее.
- Что ты возомнила о себе, хатун, если осмеливаешься не поклониться жене падишаха? Что за дерзость такая?
Басар даже не дрогнула и не на мгновение не поменяла положение, лишь поднесла к глазам украшение, что сияло на ее руке. Она понимала и знала, какое будет у Хюррем удар, когда увидит украшение руки султана, на ней. Она же считала,  что никто не достоин таких подарков, кроме нее. Басар лишь хмыкнула, когда взгляд Хюррем уцепился за браслет,  и только тогда опустила руку и снова подняла глаза на соперницу.
- Ты, верно, позабыла, Хюррем, что не так давно ты была на моем месте. И что-то я не припомню, что ты бежала опускать глаза при виде Махидевран-султан. – Басар специально упомянула мать наследника, и теперь уже ни одного, что бы сделать больнее. – Все меняется, и ты это знаешь. Но если тебе от этого действительно станет легче, то… - Басар широко улыбнулась, склоняя низко голову перед Хюррем, опуская глаза, но, так и не стерев улыбку с губ. Ехидную и усмехающуюся. Она надолго задержалась в низком поклоне, потом поднялась, сверкнув глазами.  – Наслаждайся, пока у тебя есть возможность. Потом ее не будет.И я сделаю все для этого, будь уверена.

+1

69

[NIC]Хюррем-султан[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/nCPy8.jpg[/AVA]За годы, проведенные в гареме султана Сулеймана, она повидала всякое; сераль в Топкапы – не райские кущи с безмолвными гуриями, яркими цветами и журчащими фонтанами, но крепкое узилище, обнесенное высокими стенами и железными решетками. Что бы ни говорили калфы вновь прибывшим пленницам, султанский гарем станет их общей безымянной могилой. Кто-то сумеет вырваться за пределы тесных комнат, пройти долгий путь по Золотой тропе и разделить ложе с Повелителем мира, остальным суждено сгинуть в безвестности, потеряв свою прошлую жизнь, лишившись даже имени: здесь, в Топкапы, девушки получали новые имена. Некоторых называли гаремные евнухи и калфы, а она, Александра ла Росса, получила свое имя из уст самого падишаха. Она хорошо помнила тот день, когда девушки в ода напали на нее ночью и избили подушками, желая отомстить за грубость и высокомерие; накануне Александру позвал к себе султан, но у дверей опочивальни её ждал неприятный сюрприз: жена падишаха Махидевран пожелала провести эту ночь с мужем, и Александре пришлось ни с чем вернуться в гарем. Разочарование было страшным, самоуверенная русинка давилась обидой и на все лады проклинала мать наследника, посмевшую заступить ей дорогу. Ненависть и боль застилали молодой рабыне глаза, клокотали в израненном сердце, хранившем образы убитых родственников: отца, матери и сестренки. Всех убили проклятые ироды, а её саму вырвали из рук умирающей матери и уволокли на корабль, чтобы отвезти в Стамбул и продать как живое мясо в гарем падишаха вселенной. Каждую ночь Александра видели их во сне – батюшку и мамусю, которые приходили пожалеть свою дочушку и просили жестоко отомстить за них османам. И Александра поклялась страшной клятвой обрушить дворец Топкапы на головы тех, кто разрушил её жизнь, погубил семью, лишил любимого жениха и сделал рабыней. Пообещала им и себе, что уведет у Махидевран мужа, опутает любовными чарами, подгадает момент – и вонзит султану нож в спину. Над ней смеялись и издевались, а она добилась невозможного: придя на хальвет к падишаху, провела с ним не одну, а целых две ночи!
Но судьба-лиходейка вновь посмеялась над нею, и дворец, в который она была брошена, как в темницу, стал для нее родным домом, а злейший враг – желанным возлюбленным. Весь её мир – Сулейман, он ей и муж, и брат, и мать, и отец. Как у правоверного мусульманина лишь один бог – всемогущий Аллах, так у нее началом и концом всего был султан Сулейман. Ради него она отреклась от всего прошедшего и даже от имени, приняла ислам и, похоронив в Топкапы Александру, родилась заново в этих стенах как Хюррем. И дала новую клятву: никому не уступать своего места подле падишаха, навсегда, на веки вечные, до последнего вздоха оставаться для него единственной женщиной и женой, матерью наследников.
Знала, что с этого дня не будет у нее ни одной спокойной минуты, лишенной тревоги и страха, и что жить ей придется в окружении шакалов и львов. Каждый день проходила сквозь пламя, пока сама не стала огнем, сжигающим всё вокруг. И за любовь Сулеймана она билась как львица, свирепо и беспощадно расправляясь с соперницами и врагами, которые множились, будто из земли вырастали. Щедрой рукой рассыпала ядовитые зерна валиде-султан, днем и ночью ткала вокруг Хюррем паутину, желая сжить русскую наложницу со свету. Так горько становилось порой, что слезы сами начинали литься из глаз, и Александра не могла задавить рыданий. Тошно, до чего же тошно бывало ей жить на свете, и хотелось махнуть на всё рукой, выйти на балкон да и броситься вниз с каменного парапета. Новый день – новая битва в затянувшейся кровавой войне между нею и остальным миром. Вокруг только ненависть и зависть, и она барахтается, тонет в этом вонючем болоте, но упорно бредет через топь, отгребая в стороны мерзкую жижу. Страшно сделать даже шаг, не чувствуя под ногами твердой опоры, и что впереди – неизвестно, но нужно идти, нужно бороться. Кто осудит её, кто упрекнет? Разве Махидевран не старалась вернуть Сулеймана, не пыталась даже умертвить соперницу, чудом избежав наказания за содеянное? Благодарить за помощь следует Ибрагима-пашу – ловкий грек всегда на страже интересов своей госпожи, и валиде-султан оказала невестке незаслуженное снисхождение. По-хорошему, Махидевран стоило бы тут же казнить, едва открылось, кто приказал отравить любимицу падишаха. Но Сулейман пожалел впавшую в грех кадину, когда застал её плачущей над их единственным сыном. Простил жену ради Мустафы, даже не стал отсылать из дворца, чем немало обидел Хюррем, которая чудом осталась жива и ребенка не потеряла.
Но Махидевран и тогда не унялась; это ведь она, змея, подослала свою служанку Гюльшах убить фаворитку султана Айше-хатун. Воспользовалась тем, что весь гарем слышал, как днем Айше и Хюррем ссорились, и русская рабыня пообещала в сердцах перерезать горло наглой девице. А наутро наложницу нашли мёртвой, с перерезанным горлом и, конечно, обвинили во всем Хюррем. Даже султан поверил злому навету, отослал от себя рыдающую наложницу, не пожелал склонить слух к отчаянным мольбам и уверениям, что она неповинна в убийстве! Наказал возлюбленную долгой ссылкой и разлукой с детьми, изранив сердце и душу. В те дни Хюррем плакала едва не каждый день, вспоминая маленького Мехмета и крошку Михримах. Вдали от детей в ней проснулась тоска по дочери, которую, положа на сердце руку, она никогда не желала и потому не любила. Страстно хотела родить Сулейману еще одного сына, а принесла дочь. Что проку от девочки, если на трон могут взойти лишь сыновья? Над ней тогда хохотал весь гарем, и Махидевран ходила и улыбалась, держа за руку подросшего Мустафу. Одна только валиде была, казалось, искренне рада появлению в семье девочки. У самой ведь было четыре дочери, и каждая стала залогом верной и преданной службы визирей и пашей, за которых была выдана замуж. Михримах была уготована та же судьба – быть пешкой в опасной и жестокой игре за престол между братьями. Пока что Хюррем этого не понимала и злилась на дочь, что та появилась на свет. Ей позарез нужен был еще один шехзаде, чтобы превзойти Махидевран, но в колыбели лежал не долгожданный наследник, а маленькая госпожа.
Теперь же Хюррем тосковала по детям, и ум её неустанно работал, пытаясь найти способ вернуться в Стамбул. Она молилась лишь об одном: чтобы Сулейман не забыл её и скорее позволил вернуться. Силе их любви ничто не может противостоять, даже интриги валиде и хранителя султанских покоев. Ради того, чтобы вернуться и отомстить Хюррем была готова на всё, и удача ей улыбнулась. Поцеловать подол одежд Махидевран и прилюдно склонить перед голову, моля о прощении, было, конечно, мучительно, но она справилась. Затолкала поглубже уязвленную гордость, растянула в улыбке дрожащие губы и поднесла к лицу запыленный и колючий от золотого шиться подол платья султанши. Махидевран даже в лице изменилась, глядя, как ненавистная русинка приседает в изящном полупоклоне перед валиде-султан и та благосклонно кивает в ответ.  За эту мнимую покорность враги рыжеволосой славянки расплатились сполна, но судьба не замедлила нанести ей очередной подлый удар. На этот раз орудием женщин султанской семьи стала иноземная принцесса Изабелла Фортуна. Пожалуй, впервые Хюррем почувствовала реальную угрозу своему союзу с Сулейманом. Её султан совершенно неожиданно всерьез увлекся молодой испанкой, и эта страсть получила полное одобрение валиде. Хафса-султан была рада, что её великий сын наконец-то проявил интерес к другой женщине и отвлекся от Хюррем, которая уже в третий раз объявила о беременности.
К счастью, в этот раз родился сын, названный в честь отца Сулеймана Селимом, и едва оправившись от трудных родов, хасеки тотчас ринулась в бой. Гюльнихаль умоляла подругу отдохнуть, лежа в постели, но разве могла Хюррем спокойно отдыхать, когда в это самое время другая очаровывала её султана? Следовало немедля остановить наглую иностранку, не дать ей завладеть вниманием Сулеймана, не допустить её во дворец. Но Хюррем по-прежнему сражалась одна, без друзей и союзников, а Изабеллу поддерживала валиде, ценившая в пленной принцессе благородную кровь. Даже Махидевран не имела ничего против того, чтобы Изабелла вошла в гарем и стала наложницей Повелителя. Её не беспокоило призрачное соперничество, ведь Сулейман уже давно лишил её своего благоволения. Любовь, которую она когда-то питала к султану, теперь едва теплилась в ней, и Махидевран была рада любой женщине, если той удастся хотя бы на время оттеснить в сторону Хюррем. Принцессе это почти удалось – почти, потому что Хюррем не желала признавать поражение.
В те дни их с Сулейманом любовь пылала так ярко, что озаряла своим светом весь этот огромный дворец, каждый его уголок. Жёлтое платье, в котором хасеки явилась на хальвет к Повелителю, стало символом этой отчаянной, жестокой любви, не терпящей преград и соперников. Для Сулеймана Хюррем была точно солнце – яростная красота этой женщины слепила глаза, а упорный отказ смириться с тем, что всякому показалось бы отсроченной неизбежностью, вызывало в нем восхищение и возбуждало утихшую страсть.
Единственное, что давало ей силы продолжать борьбу – твердая, подчас слепая вера в то, что именно она, Александра ла Росса, Хюррем, рабыня-славянка, принесенная в Топкапы водами Босфора, и есть та самая великая любовь султана Сулеймана, настоящая и вечная, которой суждено остаться в веках.
Изабелла проиграла эту битву, сгинула в море, стерлась из памяти Сулеймана – досталось без труда, так же легко позабылось, а она, Хюррем, вновь заняла место, которое с первого дня считала своим.
Сегодня султан отворачивается от нее, не желает принимать в своих покоях, но завтра он почувствует ту же тоску, что переполняет её сердце, и позовет к себе. Так уже бывало не раз и случится опять, в этом Хюррем не сомневалась. Все эти женщины – бабочки-однодневки, легкие увлечения, жалкие страстишки по сравнению с той испепеляющей страстью, от которой оба сгорают. Любовь Сулеймана к ней не остынет, не пройдет в одночасье, как горячка, усилиями искусных лекарей. Глупец тот, кто надеется на обратное и верит, что падишах откажется от Хюррем. Лишь её враги уповают на чудо и подсовывают султану новых наложниц: сначала Мария, потом эти русские рабыни, Татьяна и Ольга, принцесса Изабелла, теперь вот Басар…
Очередная избранница Повелителя ведет себя непозволительно дерзко, кичится приобретенным могуществом и надеется обрести еще большую власть. Еще один безмозглый мотылек, вся красота которого в ярких крылышках, вьется возле огня, стараясь подлететь поближе, и забывая, что может опалить крылья. Сколько их было таких, сколько еще будет? В гареме немало красавиц, а Хюррем привыкла к борьбе. Она запомнила эту девушку, когда увидела её на празднике у валиде. Басар танцевала вместе с остальными наложницами, а после за ужином внимательно глядела на всех и по сторонам, словно примеряла на себя чужие наряды и украшения. Видно, ей уж очень хотелось стать госпожой, и в темных влажных глазах Хюррем видела алчность и зависть к царящей вокруг роскоши.
Сделав первый шаг, Басар повела себя точно так же, как прежде – Хюррем. Задрала повыше хорошенький носик и принялась командовать и распоряжаться, требуя себе лучшие ткани, кушанья и украшения. Обо всем этом хасеки доносили соглядатаи, коими она наводнила гарем. Хюррем годами училась терпению и осторожности и ждала, когда новоявленная соперница начнет делать ошибки. До сих пор Басар несказанно везло: в гареме она уже вела себя как хозяйка, но в присутствии валиде и членов семьи султана ей хватало ума держаться скромно и почтительно. Впрочем, на мать двух шехзаде и одной султанши её почтительность, как видно, не простиралась. Похоже, Басар уже решила, что Хюррем не подняться, её звезда закатилась. Разубедить её никто не стремился, наоборот, все, как могли, поддерживали в Басар эту уверенность, лелеяли и делали вид, что безумно рады таким переменам. Но Хюррем нутром чуяла какой-то подвох и потому была осторожна, как лисица, которая достаточно опытна и хитра, чтобы не попасться в расставленный для нее капкан.
Сдерживать гнев, глядя в самодовольное лицо соперницы было невероятно трудно, но хасеки знала, что не может позволить себе ни единой ошибки. Её враги непременно воспользуются любым промахом, чтобы еще больше очернить её в глазах Сулеймана и продлить их разлуку. Однако дерзость и непочтительность турчанки привели Хюррем в изумление. Поджав губы, она подождала, когда Басар замолчит, а перед глазами у нее маячил драгоценный браслет, богато украшенный сапфирами – она без труда узнала руку мастера-ювелира, и мысль о том, что Сулейман сделал это украшение для Басар, больно кольнула.
Убрав руки за спину, Хюррем сделала еще шаг и вскинула голову, увенчанную сверкающей диадемой.
- Кажется, ты очень много возомнила о себе, Басар. Ты побывала в покоях нашего султана и, насколько я знаю, даже не один раз. Это, конечно, не твоя заслуга, а тех, кто стоит за тобой… Я имею в виду валиде и хранителя покоев Серхата-пашу. Ведь только благодаря им ты прошла по Золотой тропе и оказалась в объятиях падишаха. Но войти в покои Повелителя - еще не значит остаться там навсегда. На это способны немногие. Мне вот удалось…И поверь мне, хатун, с тобой такого не произойдет никогда.
Она снова взглянула на браслет.
- Нигяр-калфе следует заняться твоим воспитанием. Ты ведешь себя, как бродяжка из городских трущоб. Уверена, даже валиде-султан не проявит к тебе снисхождения. Невоспитанные и глупые наложницы здесь не задерживаются… Ясаман-хатун!
От столпившихся за спиной Басар девушек отделилась та, чье имя назвала Хюррем. Подойдя к госпоже, она робко присела.
- Передай Нигяр-калфе, что я не желаю видеть эту хатун до тех пор, пока она не научится вести себя подобающим образом. Если она снова попадется мне на глаза, отвечать за это станет Нигяр.
- Слушаюсь, госпожа, - прошептала служанка и, кинув быстрый взгляд на Басар, поспешно отошла.
- Прочь с дороги, – смерив турчанку презрительным взглядом, Хюррем прошла сквозь толпу наложниц и вскоре скрылась одной из галерей, ведущих в гарем.
Сверху за их перепалкой наблюдали двое: валиде Хафса-султан и Гульфем. Валиде только что вернулась из дворца Хатидже, которую давно собиралась навестить, и направлялась к себе в покои, но услышав голоса в саду, остановилась. Встав ближе к перилам, она могла видеть лица обеих наложниц своего сына. Гульфем, стоявшая неподалеку в тени каменной решетки, пристально следила за тем, как меняется на протяжении разговора лицо её госпожи. Когда Хюррем ушла, валиде с легкой улыбкой обратилась к Гульфем:
- Похоже, Хюррем-хатун чем-то расстроена… Что ж, будет ей повод задуматься.
Ничего не сказав, бывшая наложница почтительно склонилась перед матерью падишаха и последовала за ней в покои, чтобы быть рядом, если понадобятся её услуги. Она думала о Саназ: слава Аллаху, пока Хюррем и Басар заняты войной друг с другом, её новой подопечной ничто не угрожает. А это значит, что у нее достаточно времени, чтобы превратить эту девушку в наложницу, достойную Повелителя Мира.

+1

70

[NIC]Гульфем-хатун[/NIC][AVA]http://sg.uploads.ru/ITdKc.jpg[/AVA]К счастью, валиде не стала удерживать Гульфем и отослала вместе с остальными девушками в гарем, а сама легла в постель, наказав не беспокоить её до самого вечера. В последнее время госпожа быстро утомлялась и предпочитала  без крайней надобности не покидать дворец; она помногу отдыхала, но лекари, которых к ней отправил султан после того как Гульфем однажды обмолвилась ему, что обеспокоена здоровьем валиде, в один голос твердили, что госпоже следует избегать сильных волнений и больше спать. Её сердце, перенесшее немало тревог, износилось, и сильные эмоции, огорчения могли попросту убить Хафсу-султан. Как только об этом стало известно султану, тотчас были предприняты меры, призванные обеспечить покой госпоже. Сулейман не мог поверить, что его мать, как и все, однажды покинет этот мир, отправится в рай великого Аллаха, оставив его в одиночестве проливать слёзы над её могилой. Привычный, казавшийся незыблемым мир пошатнулся с известием о давней болезни обожаемой матери, не раз жертвовавшей собственным благополучием и счастьем ради единственного сына. Для Хафсы её сын-шехзаде являлся средоточием всех чаяний и надежд, она любила его беспредельно, в то же время сознавая недостатки своего Сулеймана и по мере возможностей осторожно их исправляя. В своих мечтах мать видела его падишахом величайшей империи мира, правителем бескрайних земель, удачливым полководцем, имя которого останется в памяти людей на столетия вперед. И даже став валиде и получив в управление султанский гарем, она не перестала молиться за того, кого носила под сердцем, а после укачивала, прижав к груди, прося Всевышнего ниспослать благо и защиту её ребенку. Как бы ни был велик падишах Сулейман, она по-прежнему считала своей обязанностью просить за него Аллаха. За него и за всю свою большую семью.
Особенно она переживала за Махидевран, долгое время бывшей единственной любовью падишаха. Став женой, она утратила бдительность, поверила, что отныне её положение не изменится, и не заметила, как чистое небо вдруг заволокли тяжелые черные тучи. Гроза разразилась неожиданно и сотрясла древние устои и освященные веками традиции османского двора; в один миг Махидевран лишилась всего, что было ей так дорого, и бросила свою любовь в огонь чужой страсти.
При взгляде на покинутую невестку у валиде сжималось сердце. Она была по-матерински строга с молодой женщиной, но кому как не ей было знать, как страдает Махидевран? Ревность и тоска разъедают душу и лишают человека покоя, толкают на необдуманные, порой опасные поступки. Конечно, кадина её сына поступила глупо, украв кольцо у Хюррем, слава Аллаху, что дело удалось замять и возвратить украшение законной владелице. Если бы не Ибрагим, кто знает, к каким последствиям мог привести этот неразумный поступок Махидевран… Но мать наследника не пожелала оценить сделанного ей добра и решилась извести соперницу при помощи яда. Подобного давно не случалось в гареме, и потому валиде была страшно зла на невестку. Будучи вне себя от гнева, она приказала позвать к ней Махидевран и отхлестала глупую женщину по щекам, запретив даже близко подходить к беременной Хюррем. Махидевран присмирела и с тех пор обходила роксоланку дальней стороной, лишь издали мстительно посверкивая глазами на новую фаворитку.
Казалось, в гареме наконец-то установился мир, но валиде не обманывала себя, хорошо понимая, как непрочна сделанная ею спайка. Рвется всегда там, где тонко, вот и между женщинами Сулеймана то и дело вспыхивали отвратительные ссоры. Гарем давно потерял прежнее единство и разбился на два лагеря: одна половина поддерживала Махидевран и Мустафу, другая стояла за Хюррем, родившую султану еще одного шехзаде. Хафса-султан чувствовала, что силы её убывают, а тайная война невесток, всё чаще переходившая в открытые стычки, заставляла  валиде негодовать и подтачивала и без того хрупкое здоровье.
Разумеется, обиду Махидевран можно понять, а некоторые поступки – извинить, но в своей ненависти к Хюррем первая кадина забывала всякую меру. Откуда бралась и чем питалась столь неуемная злоба, оставалось загадкой для валиде-султан. Конечно, чувство ревности не было совершенно ей незнакомо, за годы жизни с отцом Сулеймана Хафсе довелось изведать эту горечь забытой и оставленной женщины, но ни разу не позволила она себе даже в мыслях опуститься до подобной низости, чтобы преследовать и оскорблять более удачливую соперницу. В распоряжении  падишаха вселенной огромный гарем с тысячью наложниц, разумеется, он не станет отдавать предпочтение только одной из них. Его долг и прямая обязанность – обеспечить династию наследниками, чтобы древо османов крепло и ширилось, доставая кроной до небес. Айше Хафса это понимала и потому смирила ревнивое сердце, почтительно приняла выбор своего повелителя и господина и лишь следила за тем, чтобы никто из наложниц, ступивших на Золотую тропу, не подарил Селиму сына. Ведь она уже родила ему четырёх!
А после того, как трое из них умерли, она решила, что трон должен занять Сулейман, коли Аллах пожелал отнять у нее остальных сыновей. Так и случилось, но разве возможны тишина и спокойствие там, где бурлят подводные течения, а неподвижная поверхность стоячих вод – обманчивый и ненадежный мираж?
Управлять гаремом, держа в узде сотни своенравных девиц, рвущихся в покои султана и мечтающих подарить ему наследника – непростая задача и трудное дело.  Мудрено ли, что отходя ко сну, валиде чувствовала, как непомерная тяжесть пригибает её к земле, отнимая последние силы? Она привыкла к ответственности, груз которой несла на себе с момента рождения, но с течением жизни всё сильнее ощущала его вес на плечах. Она по-прежнему ходила, выпрямив став и плечи, гордо держала голову и глядела на мир свысока, как и подобает госпоже – жене и матери падишаха. Но время безжалостно и сурово, оно отняло у нее любовь и доверие мужа, забрало детей, молодость и красоту, оставив лишь морщины на лице да глубокие, сочащиеся кровью раны на сердце. Она знала, что не сможет их залечить, хотя Аллах свидетель, пыталась… Старалась забыть нанесенные ей обиды, холодность и безразличие некогда любимого мужа, предательство самых близких, доверенных людей. Каждый день молилась за умерших сыновей, перебирала их имена, как бусины четок: Муса, Коркут, Орхан, и не могла сдержать слёз. Понимание того, что безвременной смертью детей она словно выкупила у судьбы трон для старшего – Сулеймана - причиняло ей мучительную боль и заставляло молиться еще усерднее. На всё воля Всевышнего, а мы его покорные рабы…
Радость дарило сознание того, что сын её стал падишахом, а дочери выданы за преданных и нужных людей, и даже младшая, Хатидже, свет очей матери, нашла свое счастье. Кто преданнее служит делу великих османов, как не Ибрагим? Сначала главный сокольничий, затем хранитель султанских покоев, а ныне – великий визирь государства. Грек Ибрагим, хитрец Ибрагим, главнейший союзник валиде-султан в войне против Хюррем. Не с руки ему теперь встревать в гаремные склоки, не к лицу и не по статусу, но и тут не подвел Хафсу верный раб Ибрагим, нашел себе достойную замену. Вместо пса привел свирепого тигра, и растревоженное, больное сердце матери падишаха наконец-то успокоилось, стало биться ровнее.
Поездка к дочери её обессилила, хоть и принесла удовольствие: она увидела радость и умиротворение в глазах дочери и убедилась, что не ошиблась, дав согласие на брак Хатидже и Ибрагима. Дочь грезила о ребёнка, и  видеть её полной надежд, устремленной в будущее, было так прекрасно после стольких лет вынужденного затворничества, когда Хатидже, в первый раз выйдя замуж, вскоре стала вдовой и вернулась к матери.
Путешествие на Ипподром и обратно хотя и не заняло много времени, всё же изрядно утомило немолодую уже женщину. Дороги содержались в образцовом порядке, и в карете валиде даже сумела подремать часок, но прибыв в Топкапы, решила не пренебрегать наставлениями лекарей и приказала подготовить себе ложе.
Ссора Хюррем и Басар в саду, свидетельницей которой она невольно стала, наполнила её сердце радостным предвкушением скорой победы. Хитрость, задуманная Серхатом-пашой, вполне удалась: хасеки нацелилась на Басар, упустив из виду вторую девушку. Скромность и словно умышленно приглушенная красота молодой испанки надежно защищали её от ревнивой подозрительности Хюррем и расчищали дорогу к осуществлению замыслов валиде.
Вмешательство Гульфем, поначалу озадачившее мать падишаха, обещало большие выгоды в ближайшем будущем. Гульфем была прекрасно воспитана и чувствовала себя в гареме как рыба в воде, здесь был её дом, её родная стихия и она могла сотворить настоящее чудо с невзрачной куколкой, превратив ту в красивую бабочку, которая затем очарует султана. Сулейман ценил красоту, его возвышенная душа тянулась к прекрасному, будь то поэзия, драгоценные металлы и камни или женщины. Саназ отличается здесь от многих, благородная кровь дает ей неоспоримое преимущество перед остальными наложницами, большинство из которых не может похвастаться знатным происхождением и изысканными манерами, а также развитостью ума. Принцессе Изабелле почти удалось завоевать сердце падишаха, но вмешательство проклятой Хюррем спутало валиде и её сторонникам все карты. Что сталось с испанской принцессой так никто и не узнал: хасеки клялась, что не имеет к исчезновению иностранной гостьи ни малейшего отношения и не меньше остальных озадачена её внезапным отъездом из Топкапы. Но беседа, которую случайно услышала Хафса-султан, решившая навестить  фаворитку сына, развеяла все сомнения относительно причастности Хюррем к пропаже принцессы. Впрочем, Сулейман не придал этому никакого значения, успев позабыть о женщине, с которой провел всего одну, пусть и весьма приятную, ночь. Изабелла исчезла, не оставив в его души и следа, а Хюррем – преданная, любящая - по-прежнему оставалась рядом. Она хранила свою любовь как дракон, никому не давая приблизиться к вожделенному сокровищу.
Но опытный охотник знает: если хочешь выманить тигра – выпусти лань. Хюррем обнаружила в гареме нового врага и готовится его уничтожить, не ведая, что это лишь ширма, чтобы утаить настоящую опасность.
Гульфем не слишком разбиралась в тонкостях гаремных интриг, но чувствовала, что обязана помочь своей госпоже, от которой видела столько добра. Она собиралась сделать всё возможное, чтобы превратить неграненый алмаз, коим представлялась ей Саназ, в сверкающий бриллиант, который ослепит Повелителя. Эта девочка была отнюдь не пустой и наивной глупышкой, но она была слишком чиста для этого места, где правят яд и кинжал, а не честность и справедливость.
Её следовало многому научить и подготовить к опасностям, которые непременно встретятся по пути к Воротам Блаженства. Путь туда долог и тернист и кишит ядовитыми змеями и скорпионами, но цель Саназ находится за пределами опочивальни падишаха вселенной и оттого достигнуть её будет еще труднее.
Очутившись в своей комнате, Гульфем распорядилась принести посуду и всё необходимое для приготовления чая, и когда служанка принесла требуемое, отослала её, а сама принялась заваривать крепкий ароматный напиток. Занятия в школе наложниц, верно, подходили к концу, и с минуты на минуту должна была прийти Саназ. Гульфем хотела побеседовать с ней об исламе, а заодно расспросить девушку о католической вере.
В дверь постучали, и в покои робко вошла Саназ, которую сопровождала Нигяр. Калфа почтительно присела перед Гульфем, словно та и впрямь была госпожой и получила от нее благодарную улыбку.
- Валиде разрешила нам побеседовать до ужина, - сказала она, жестом приглашая гостью садиться. – Ты можешь забрать её, когда наступит время вечерней молитвы и трапезы.
- Как скажете, Гульфем-хатун, - улыбнулась Нигяр и, поглядев в сторону Саназ, вышла.
- Присаживайся, дорогая… - Гульфем похлопала по большой квадратной подушке и, дождавшись, когда девушка устроится и расправит подол платья, передала ей чай.
- Осторожнее, он очень горячий. Попробуй-ка вот это… ну же, бери… - видя смущение гостьи, не решавшейся протянуть руку к блюду со сладостями, Гульфем рассмеялась и, взяв кусочек коричневого теста, пропитанного сахарным сиропом и обсыпанного измельченными фисташками, подала ей.
- Уверена, ты такого прежде не пробовала. Это кушанье называется кадаиф, оно очень сладкое и вкусное. Много не съешь, но даже одного кусочка хватит, чтобы узнать вкус рая. Ну, что скажешь, нравится?

+1

71

[NIC]САНАЗ[/NIC]
[AVA]http://i80.fastpic.ru/big/2016/0530/b9/eb271818cdf05920109a87db591bd6b9.jpg[/AVA]

Саназ сидела на небольшой подушке, скрестив ноги, а на коленях у нее лежал листок, на котором она усердно вырисовала буквы. Именно вырисовывала, потому свободно и легко писать у нее пока не получалось. Она обучалась грамотности и письму у себя на родине, это было редкость среди девушек в гареме, но вот турецкие буквы ей никак не хотели подчиняться. Она ощущала себя маленьким ребенком, которого только-только учат писать. Хотя в какой-то степени это было так. Письменность отличалась кардинально, и ей заново приходилось этому обучаться. И если разговаривать она уже могла, даже подавляла акцент, даже выучила множество песен на родном языке этой Империи, а вот письмо не подавалось ну совсем. Учителя даже удивлялись, почему такая способная девочка никак не может сладить со своими руками и пальцами, которые никак не хотят выводиться нормально буквы. Саназ сама злилась на себя, именно поэтому втихаря утаскивала по листку и карандаш с собой после вечерних занятий и сидела одна на подушках, старательно выводя буквы и учась сама этому. Если бы кто-то ее сейчас увидел, то смеялся бы в голос. Она так усердно старалась, что лицо покраснело, а кончик языка то и дело высовывался из плотно сжатых губ. Саназ старалась, она стремилась научиться этому как можно скорее. Вообще за последние несколько дней все настолько изменилось, что сама девушка поражалась тому, как ярое стремление стало еще сильнее. После того, как она попала сюда, после того, как ее душа примерилась с тем фактом, что она больше никогда не увидит родных, она успокоилась и стремилась познать тот мир, что окружал ее. Но после разговора с Гульфем все стало намного ярче и яснее. Этот мир приобрёл какую-то особенную теплоту и ясность, свои краски, которые помогали Саназ снова и снова стремиться к своей цели и мечте. Существовать просто так никто не мог, да и не желал, и Саназ в одно мгновение поняла, что она растворяется в этом одиночестве, растворяется в непонятной серой массе, которая поглощала ее с головой. А Гульфем…Она буквально выхватила ее, вытащила простым разговором, простой истиной, которую Саназ словно и знала, но боялась что-либо сделать для этого. Порой встряска нужна каждому и понимание того, что она может оказаться на кухне, позабытая всеми и ненужная никому, заставило девушку очнуться и вспомнить о том, что ее сердце уже давно трепещет от чувств, которые она боялась впустить в свое сердце. Боялась им открыться, думая о том, что это принесет только боль. Незнание и непонимание многих моментов этой жизни, и фактов их, заставлял девушку думать о том, что она навсегда останется такой же серой мышью. Но Гульфем показала ей, рассказала ей, что может быть иначе, что ради своей мечты и цели нужно идти вперед, и все будет, так как хочет она. Нет, Саназ не стала такой как Хюррем или Басар, она не рвалась в бой словно львица. Спокойствие и размеренность ее характера никуда не ушла, она тихо выжидала, она тихо осматривалась по сторонам. Когда ты идешь по головам, у тебя есть большая вероятность того, что ты чего-то добьешься. Примером были две женщины, которые были сейчас подле Сулеймана. Но в тоже время у тебя есть шанс оступиться так, что подняться с колен ты больше не сможешь. Благодарю Гульфем Саназ нашла в себе силы подняться на ноги, поднять голову и осмотреться по сторонам, а благодаря своему характеру, она понимала, что действовать нужно очень осторожно, тем более здесь, где каждая пара глаз следит за твоими действиями, и кажется, что читают душу. Сейчас главной целью было найти сильного покровителя, найти человека, который будет оберегать и защищать от всего, что происходило в гареме. А такую власть имела только валиде-султан. Но Саназ пока даже не могла понять, как она могла бы привлечь на себя взгляд матери Султана. Она не знала, чем могла ее привлечь и снова поверить в нее. Но Саназ надеялась на Гульфем, которая обещала поговорить с валиде и поручиться за нее, а уж сама девушка никогда не предаст и не подведет эту женщину, которая по совершенно непонятным причинам решила ей помочь. Саназ думала и об этом, в ее голове не укладывался тот факт, что в этом месте есть по настоящему искренние люди, те, кто не стремится дорваться до власти, те, кто не мечтает оторвать голову сопернице. Хотя…Возможно Гульфем за свою жизнь слишком много пережила, слишком многое повидала, что бы уже бороться за что-то. Она просто искренне хотела помочь девочке, которая чем-то ее привлекла. И что самое удивительное, это то, что Саназ сама тянулась к ней. Она верила Гульфем, ей нравилось слышать ее спокойный и тихий голос, который успокаивал и в тоже время пробуждал в ней то, что она сама достать из своей души не могла. Решительность, уверенность в себе и в том, что она чувствует. О чем она мечтает. Саназ прикрыла глаза, вспоминая тот день, когда вошла в покои Серхата-паши. Когда танцевала перед ним, как менялось ее естество, как она буквально вспыхивала, танцуя перед ним. Как утопала она в его взгляде, который ласкал ее тело. Девушку бросило в жар, и она дрогнула от неизвестного и в тоже время знакомого ощущения, которое растекалось по всему телу, стекая куда-то вниз живота. Мягко улыбнувшись своим ощущениям, Саназ опустила взгляд вниз на листок и ровным подчерком вывела его имя. Даже не запнулась ни разу. Саназ улыбнулась шире своим мыслям, на какое-то мгновение, давая чувствам поглотить себя с головой, давая разуму на мгновение отключиться и мечтам завладеть полностью ее сознанием.
Но шум и голоса заставили резко вздернуться, и смять листок бумаги, что лежал у нее на ладони, и быстро засунуть его под рукав своего платья. Саназ подняла голову, замечая,  как в залу возвращаются девушки гарема, о чем-то очень интенсивно разговаривая. Саназ не прислушивалась, но отдаленно слышала о  какой-то перепалки, что случилась в саду. Отдаленно она слышала имена Басар и Хюррем. Саназ вздохнула, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Они все-таки сцепились. В общем, откровенно говоря, девочка даже не была удивлена. Саназ повернула чуть в сторону голову и заметила, что последней зашла далеко не девушка из гарема, а служанка Басар. Она знала Арзу отдаленно, но видела ее рядом с бывшей подругой, именно ее поставили ее служанкой, когда Басар стала фавориткой. Брови Саназ непроизвольно поползли верх, когда их взгляды встретились, и Арзу качнула головой, подзывая ту  к себе.
Саназ обернулась по сторонам, понимая, что девочка заняты разговорами и выскользнула из залы, подходя к Мали, которая стояла у небольшой колонны.
- Моя Госпожа хочет видеть тебя, Саназ. – Девушка не стала ходить вокруг да около и сразу выдала причину, по которой появилась здесь. Саназ замерла и вскинула глаза на служанку, которая даже улыбнулась на такую реакцию. Но постепенно испуг и удивление отступали,  и Саназ посмотрела на Арзу уже более уверено.
- И для этого она подсылает тайком тебя ко мне? Ей стоит меня позвать, и я приду в ее покои. – Саназ пожала плечами как можно равнодушнее, но она не могла до конца скрыть, как кровоточит та рана, которая образовалась после предательства Басар, ведь она искренне верила в ее дружбу, искренне верила в то, что обрела близкого человека в этом непонятном и неизвестном ей мире. – Я не прячусь от нее и никуда не убегу, пусть в открытую меня вызовет, и тогда я буду не против встретиться с ней. – Голос прозвучал резко и звонко, давая отчетливо понять, что прятаться и бегать по углам она не намерена. Арзу внимательно посмотрела на Саназ и даже прищурилась.
- Ты уверена, что именно эти слова нужно передать Госпоже? – Саназ даже дернулась от того, как мерзко прозвучало это «Госпожа», ведь не так давно Басар была такой же, как и она, а теперь восхваляет себя, поднимая до небес.
- Уверена.  – Отчетливо произнесла девушка, не отводя глаза от лица служанки.
- Саназ! – Голос Нигяр разнесся, кажется, по всему гарему, и девушка дернулась, поворачиваясь к калфе, которая спешила к ней, и явно была разгневана. – С какой стати я должна бегать и искать тебя по всему гарему, ты мне не скажешь? – Девочка даже сгорбилась под серьёзным и злым взглядом Нигяр и опустила голову. Женщина подошла к обеим девушкам и недоуменно посмотрела в сторону Арзы, но не сказала ни слова. – За мной иди, еще не хватало, что бы тебя ждали. – Саназ кивнула и двинулась за калфой, и не заметила, как из-под рукава ее платья листок скользнул на пол, прямо под ноги служанки. Арза удивленно посмотрела на клочок бумаги, незаметно поднимая его и разворачивая, замечая немного неровный и неуверенный подчерк, как она поняла, Саназ. Скользнула по тексту, понимая, что девочка учится писать, старательно учится. Но дойдя до последнего слова, вернее имени, Арза раскрыла рот от удивления и странного шока. Быстро смяв бумагу в ладони, девушка поспешила в покои своей госпожи.
Саназ и Нигяр чуть ли не бегом добрались до покоев Гульфем, и после короткого стука девушка вошла, склоняя голову перед Гульфем. Краем глаза, Саназ заметила, как накрыт стол и как приятно пахнет терпким чаем и сладостями. Моментально выделилась слюна, и захотелось всего попробовать, но она так же стояла ровно, опустив голову. Саназ слышала слова Гульфем о том, что валиде позволила им провести вечер наедине, значит, женщина говорила с матерью Падишаха, и она дала свое благословение. Это не могло не радовать. Как только за Нигяр закрылась дверь, Гульфем подняла на девушку глаза и подозвала к себе, жестом указав куда садиться. Саназ робко опустилась на подушку, поправляя платье,  и только тогда подняла на женщину глаза и улыбнулась. Она была рада снова ее видеть. Гульфем стала для нее воплощением ее мечт, ее надежд и целей, поэтому она так сильно и так быстро привязалась к этой женщине, словно к своей сестре. Потянув ладошки, она аккуратно взяла изогнутый стакан с  чаем  и поставила себе на колени, дожидаясь пока он немного остынет.
- Я очень рада вас видеть снова. – Саназ улыбнулась нежно и открыто, чуть нагнув голову на бок, замечая,  как Гульфем указывает на сладости, настаивая, что бы девушка потянулась к ним и взяла то, что ей приглянулось. Но, не смотря на безумное желание скушать все, что здесь лежит, Саназ медлила в нерешительности, и тогда женщина сама взяла кусочек и протянула девочке. Подхватив пальцами сладость, Саназ недолго рассматривала коричневое тесто, обсыпанное фисташками, и быстро положила небольшой кусочек в рот, даже зажмурившись от удовольствия и фейерверка вкусов, который взорвался у нее во рту, будоража все рецепторы. Это было просто невероятно вкусно, и как сказал Гульфем не похоже ни на что, что когда-то пробовала Саназ. Слишком сладкое угощение, и сытное, много не съешь, но это было очень вкусно. – Вы правы, Госпожа. Это действительно невероятно вкусно. – Пробормотала Саназ, облизывая губы и ощущая привкус этой сладости. Но было кое-что, что тревожило девушку, и она смотрела на Гульфем,  взвешивая все за и против, и все-таки решившись ей об этом сказать. – Госпожа…Я знаю, что я пришла сюда не за этим, но буквально, перед тем как Нигяр привела меня к вам, ко мне подходила Арза. – Саназ замолчала, давая женщине вспомнить, кто это и чья служанка. – Она мне передала, что Басар хочет меня видеть. И я даже не могу представить, зачем ей это понадобилось. – Саназ вздохнула и сделала небольшой глоток ароматного чая, чуть морщась от того, что он горячий. – Я думаю, вы должны об этом знать.

+1

72

[NIC]Гульфем-хатун[/NIC][AVA]http://sg.uploads.ru/ITdKc.jpg[/AVA]Исподволь наблюдая за гостьей, женщина сняла выпуклую крышку с серебряной вазочки и взяла оттуда кусочек лимонного лукума. Это лакомство очень любила валиде-султан и не раз признавалась Гульфем, что она одна может съесть целую вазу лукума. Бывшая наложница не сомневалась, что и Саназ угощение придется по вкусу. Однако девушка медлила и грела тонкие пальцы о края армуды, словно и вправду замерзла. Гульфем догадывалась, что по пути сюда с ней что-то произошло, но не собиралась ничего выпытывать и ждала, когда девушка сама всё расскажет.
Опираясь одной рукой о подушку, Гульфем с легкой полуулыбкой глядела на гостью и та, почувствовав на себе её взгляд, робко и неуверенно заговорила.
- Спрашиваешь, зачем ей понадобилась звать тебя к себе? – повторила Гульфем, наливая себе еще чаю. – В этом дворце ничего нельзя скрыть или утаить, здесь у всего есть глаза и уши. Наверное, кто-то сказал ей, что ты хочешь принять ислам, вот она и забеспокоилась. Став мусульманкой, ты возвысишься над остальными рабынями. В гареме ни у кого нет друзей, только соперницы, запомни это, Саназ. Я тебе уже говорила и повторю опять: не доверяй никому, молчи и храни при себе свои тайны. Басар-хатун поднялась так высоко, но куда легче взобраться на гору, чем удержаться на вершине.
Помолчав, она добавила:
- Басар думает, что уже победила. Повелитель любит её, зовет в покои, делает ей подарки. Из гарема она перебралась на этаж фавориток, а если удача и дальше станет ей улыбаться, то совсем скоро она забеременеет и подарит нашему властелину ребёнка.
Горько улыбнувшись, Гульфем подалась вперед и слегка перегнулась через круглый столик.
- Но истина в том, что её счастье целиком и полностью зависят от того,  сумеет ли она сохранить любовь Повелителя. До сих пор это не удалось ни одной женщине. Даже Хюррем. – С этими словами она положила в рот кусочек сладкого лукума и приняла прежнюю позу.
- Наш Повелитель находится на недосягаемой высоте, над ним нет никого, кроме всемогущего Аллаха. Только перед ним он держит ответ и доверяет ему свои помыслы. Вокруг него так много женщин… самых разных, и каждая надеется стать для падишаха единственной. Я тоже этого хотела. Но мои мечты оказались разбиты, и тогда я поняла, что султан никогда не будет принадлежать только одной женщине. Любовь, преданность, страсть – это может дать ему каждая, но то, что ему на самом деле необходимо, он не нашел ни в ком из нас.
Заглянув в лицо Саназ и прочтя в её глазах вопрос, Гульфем расправила складки на широкой вышитой юбке и спросила:
- Хочешь знать, что это такое? – она помолчала, а затем ответила: - Он ищет покоя, Саназ. Покоя и умиротворения, а видит повсюду лишь алчность и спесь. Ты здесь уже давно и знаешь, что Хюррем-султан не единственная жена падишаха. Наша религия дозволяет мужчине иметь несколько жён, но не больше четырёх, и множество наложниц. Супруги султана зовутся кадинами. Когда-то и я была одной из жён султана Сулеймана.
Гульфем с легкостью произнесла это, и сознание того, как много она потеряла, похоронив единственного сына, уже не причиняло ей прежнюю боль. Гульфем смирилась, приняла свою судьбу и с благодарностью вспоминала счастливые и безоблачные дни в Кафе, где она была фавориткой шехзаде. То время давно миновало, огонь, пылавший так ярко, что, казалось, мог зажечь небеса, потух, но под слоем золы и пепла еще оставались угольки, продолжавшие тихо тлеть и отдавать последнее тепло любящему сердцу отвергнутой женщины.
- Да, и мне когда-то выпала честь стать фавориткой шехзаде, - и в ответ на непонимающий взгляд внимательно слушавшей её Саназ она пояснила: - Сын правителя и наследник трона. Вы называете их принцами. У султана Сулеймана было трое братьев, но все они умерли во время чумы, и он остался единственным наследником. Я попала в его гарем еще девочкой, была такой юной и неопытной… - переносясь мысленно в те далекие дни, Гульфем не выдержала и рассмеялась. – Что и говорить, я была ужасно глупа, считала, что вокруг друзья, а моя жизнь отныне станет похожа на сказку… Какое-то время так и было, но потом наш с Сулейманом сынок умер от болезни, и Повелитель взял на ложе другую… Ты знаешь её, это мать наследника Мустафы, Махидевран-султан. Много лет, пока падишах был санджакбеем Сарухана, она оставалась его фавориткой. Но её счастье разрушилось, как и моё… Она по-прежнему султанская кадина и мать шехзаде, но она больше не фаворитка ни у падишаха, ни у валиде … Мы обе верили, что наше счастье будет вечным и в этом была наша ошибка. Такую же ошибку совершает теперь Басар.
Тон Гульфем неуловимо изменился, как и выражение лица, в особенности глаз.
- Ни один огонь не может горечь вечно, и всякая страсть рано или поздно угаснет. Хюррем это знает и ужасно этого боится. Малейшая ошибка может стоить ей всего, и тогда она повторит нашу с Махидевран судьбу: её забудут, а её место в опочивальне султана займет другая. В гареме сотни прекрасно воспитанных, обученных девушек. Сейчас они с Повелителем в ссоре. Уж не знаю, какую дерзость позволила себе Хюррем, но падишах на нее разгневался и уже много месяцев не зовет к себе. Такое и прежде бывало, но Хюррем всегда возвращалась, даже из отдаленной ссылки, куда её отправили, обвинив в убийстве наложницы. Нет, она, конечно, никого не убивала, но подозрение легло на неё и тому были причины. Не знаю, откуда Басар черпает такую уверенность, только султана ей не удержать. Хюррем о ней уже знает и, поверь, она не станет сидеть сложа руки и ждать, пока утихнет эта буря и ветер изменит свое направление. Хюррем не такая, как Махидевран или я или любая девушка из гарема. Её судьба у неё в руках, потому-то она и стала хасеки. Такая уж она, Хюррем, рабыня из славянских земель. Многие не любят её за вздорный нрав и острый язык, но она… - здесь говорившая запнулась, словно что-то обдумывая или пытаясь подобрать нужные слова. – Она очень смелая и сильная и любит нашего падишаха. Остерегайся её, Саназ.
Спохватившись, что её слова могли подействовать на девушку удручающе, Гульфем поспешила улыбнуться и поставила тарелку с халвой поближе к Саназ.
- Я понимаю, почему Басар так обеспокоена. Коран учит с уважением и приязнью относиться к людям Писания - так у нас зовут христиан и иудеев, но став мусульманкой, ты сможешь лучше понять многие наши обычаи. Рабыня ты или нет, но приняв ислам, ты становишься одной из нас и приближаешься к Аллаху. Справедливость законов шариата распространяется отныне и на тебя. Твои прежние грехи прощаются, и ты будто начинаешь жить заново, чистая и безгрешная. Аллах милостив и справедлив, он не оставит тебя одну. И в гареме к тебе станут относиться иначе… И еще кое-что, Саназ: валиде не берет себе в услужение немусульманок, не доверяет им. Наша госпожа очень набожна, она заботится о бедных и недужных и построила немало мечетей и медресе. Она будет рада узнать, что ты следуешь по пути истинной веры, Саназ. И хранитель покоев, я уверена, тоже будет весьма этим доволен.

[SGN]http://sf.uploads.ru/F29mH.gif[/SGN]

Отредактировано Jared Gale (2016-10-04 14:07:09)

+1

73

[NIC]САНАЗ[/NIC]
[AVA]http://i80.fastpic.ru/big/2016/0530/b9/eb271818cdf05920109a87db591bd6b9.jpg[/AVA]

Саназ внимательно слушала Гульфем, стараясь не упустить не единого слова. Память ее работала как часы, помогая девушке уловить каждое сказанное слово. Потом она обязательно все прокрутит в голове, вспомнит, и спокойно рассудит то, что ей сказала женщина. А пока он потянулась, беря пальчиками посудину,  и отпила горячего чая, от наслаждения прикрывая глаза. После сладкого угощения, свежий чай с отголосками какого-то незнакомого ей вкуса приятно освежал и словно отрезвлял девушку. Саназ внимательно следила и за тем, как Гульфем сидит, как смотрит на нее. Хоть девочка и была молода и неопытна, единственный плюс в ее характере был тем, что она никогда не кричала, она никогда не говорила громко. Ее голос был тих и спокоен. Она никогда не стремилась быть первой и завладеть вниманием окружающих. Она предпочитала слушать, подмечать даже малейшее изменение в настроении собеседника, видеть позу и взгляд. Это во многом помогало девушке уловить то, что многие пропускают мимо ушей, а в итоге это становится самым важным и судьбоносным. Перед ней сидела женщина, которая разделила такую же участь, как и Махидевран, женщина, которая, как и все тут мечтали поспасть в сказку, стать единственной женщиной повелителя и жить так до конца своих дней. Но, увы…Действительно, этот мир только похож на сказку, со своими великолепными дворцами, богатством и роскошью. Возможно, кому-то и этого хватает, кто-то проживает свой век здесь, обеспеченный всем и больше ни к чему не стремятся, но почему-то от этой мысли становилось нехорошо. Маленькая Саназ, маленькая девочка, которая прожила свою юность в любви и ласке, даже несмотря на то, что мать была требовательна, а порой и жестока, она знала истинную ценность любви, к кому бы то ни было. Она не знала, что такое любить мужчину, жених который ее ждал, не был ею любимым. Она испытывала к нему лишь уважение и какое-то тепло. Но она знала, что такое любить своих ближних, любить так сильно, что сердце еще долго будет помнить ту боль от потери. Она потеряла всех, в самый сложный момент своей жизни она обрела того человека, которому доверилась, надеялась на то, что она станет опорой, помощью в борьбе с этой болью и одиночеством. Но и тут Саназ ошиблась, и тут девочка пострадала от своей открытости и искренности. Басар повернулась к ней спиной, стремясь стать той, кем никогда не станет. Саназ многого не понимала, но она уже четко знала, что Сулейман никогда не будет с одной женщиной. Все эти попытки рабынь подняться до небес заканчивались только одним – падением. Никто еще не смог удержаться рядом с повелителем столько времени, что бы гордиться этим. В этом была самая главное различие между их мирами. Да, в Испании так же родители решали за девочку, а порой и за мужчину, какую пару подобрать, как сыграть свадьбу и как им жить дальше. Подбирали лучшего и достойного кандидата. Но…У одно мужчины могла быть только одна женщина. Саназ еще толком не понимала, что в каждом мире, каким бы он родным не казался, есть свои подводные камни. Она никогда не видела слез на глазах своей матери, она никогда не видела, что ее матушка боролась за своего отца с кем-то еще, убивалась ревностью и муками, как это происходило здесь. Это пугало, вызывало недоверие и непонимание.
Саназ почему-то так горько улыбнулась, услышав о том, что истинное счастье для Басар будет это рождение ребёнка от Повелителя. Она мгновенно ощутила себя пустым сосудом, которым султан должен наполнить своим семенем, что бы там зародился ребенок, а потом вышвырнуть его за ненадобностью, ведь миссия была выполнена, и стоит взять себе в покои новый сосуд. Девушка крутила в пальцах стакан и не поднимала глаз на Гульфем, слушая дальше, не перебивая и думая о том, что бы она хотела ей сказать. Она немного побаивалась Госпожу, но доверяла ей и понимала, что хочет ей так же многое сказать, показать свои истинные эмоции и печали, выразить свое мнение. Пусть ее мнение ничего не значит в этих стенах, ведь она всего лишь рабыня, но,  быть может,  Гульфем прислушается к ней, выяснит где она не права и сможет дать верный совет, как идти дальше и не споткнуться.
В какой-то момент Саназ показалось, что она бракованная. Что она не такая как все, именно поэтому она так сильно мучается из-за этого. Она не понимала, правда не понимала, почему каждая женщина, что оказалась здесь, так бьется за расположение султана? Нет, она могла понять, но все же…существовать ради того, что бы быть просто сосудом, что бы разбивать свое сердце об камень, когда повелителю надоест играться. Саназ молчала по этому поводу, но слушая слова Гульфем по поводу того, что нужно повелителю, она сомневалась. Она, правда, думала о том, что спокойствие быстро надоедает, так же как и страсть и желание. Увы, этот мир устроен так. Испокон веков они следовали своим правилам, своему обычаю и это поведение уже в крови. Ни одна женщина не сможет изменить Сулеймана, никто не может перетянуть его на свою сторону. Даря ли любовь, страсть, нежность, заботу или спокойствие. Нет. Рядом с султаном всегда будут женщины, они будут меняться каждый раз, они будут уходить и приходить, забываясь в тумане воспоминаний, потому что каждый раз взор повелителя будет падать на более молодую, на более красивую. На ту, кого она захочет в свое ложе. Саназ стало страшно.
Но услышав следующие слова девушка чуть нахмурилась, не понимая смысла сказанного слова. Видимо это непонимание отразилось в ее взгляде, потому что Гульфем поспешила девушке объяснить. Саназ кивнула, слушая дальше, понимая как многое все же у них похоже. Даже болезни, которые уносят жизни целых семей, оставляя отцов без наследников, а матерей без любимых сыновей. Значит, эта женщина была женой султана еще до появления Махидевран-султан. Она слышала об этом, но отрывочно и уж тем более никогда не приходилось слушать эту историю из уст самой Гульфем. Саназ не могла даже представить, как эта женщина все пережила, как не озлобилась, как ее сердце не очерствело до такой степени, что ей было все равно на них. Девочка никак не могла уловить и понять почему? Почему она помогает ей? Почему все это рассказывает, почему помогает понять этот мир еще больше. Почему хранит ее тайну. Саназ привыкла, что здесь каждый придерживается какой-то своей цели, и поэтому с осторожностью относилась к Гульфем, даже если сердцем тянулась к ней и надеялась обрести здесь хоть одного друга.
Слушая про Хюррем,  Саназ все отчетливее начинала понимать, на какой опасный путь ступила Басар. Что ввязалась в войну с сильной соперницей, которая не побоится ничего лишь бы отвоевать своего повелителя. Тем более у такой наглой девки, которая посмела занять ее место, вернее стремится это сделать. Если Сулейман и правда, уже столько времени не завет к себе Хюррем, то она разгневана так, что стоять у нее на пути было очень опасно. Девушку снова пробрал страх, представляя то, что ей тоже придется оказаться в покоях Сулеймана. От одной только мысли становилось дурно. Она боялась мужчину, она боялась грубости и жестокости. Она боялась увидеть взгляд Хюррем, который будет обращен к ней. Ведь когда она разделит ложе с султаном, она станет такой же опасностью. И ведь она никогда не сможет сказать ей, что истинное тепло в ее сердце разогревает только один человек. Она будет обязана хранить эту тайну и умереть вместе с  ней…если только. Саназ вздохнула и потупила глаза, чувствуя,  как они немного влажнеют от слез. Ей было сложно, было сложно понять и разобраться в своих чувствах, сложно самой найти тот путь, который приведет ее к счастью.
Но когда тема вернулась обратно к Басар, Саназ напряглась и прислушалась. Значит вот в чем была причина. Если она примет эту религию, то станет еще большей угрозой для Басар, это заставит ее напрячься и задуматься о том, что таким способом она пытается добраться до султана. У каждой девушки были свои методы. Басар шла напролом, протопленной дорожкой, а Саназ могла оказаться хитрее. Но ведь она не к этому стремилась. Девушка поджала губы и медленно кивнула, давая понять женщине, что услышала все, что та ей только что рассказала. Расположение валиде ей сейчас было просто необходимо. Ведь тогда она будет под защитой главной женщины гарема. И пусть она будет прислуживать ей, она будет находиться рядом с женщиной, которая имеет огромную власть над всеми. А порой и над собственным сыном. Саназ прикрыла глаза,  вспоминая строгую женщину. От нее исходила власть и уверенность, Саназ боялась ее, но в тоже время ощущала какую-то поддержку…С ней хотелось находиться рядом, слушать ее спокойный и низкий голос, который успокаивал и давал уверенность. Нет, валиде не будет распинаться перед ней,  как делала это Гульфем, но все же…Первым ее шагом к счастью было полное доверие валиде, и она должна была сделать все, что от нее зависит, чтобы не оказаться на кухне и сгнить там от усталости или какой-то болезни.
На последних словах Гульфем, Саназ вспыхнула стеснением, стараясь спрятать красное лицо за волосами. Ей было стыдно сидеть перед женщиной, которая отдала все своему повелителю и так откровенно радоваться тому, что получит одобрение совсем другого мужчины. Все девушки здесь стремились получить любовь Сулеймана, его расположение, и ей было откровенно стыдно, что она не стремилась к этому, она боялась этого. Она хотела видеть только одного мужчину…И по стечению обстоятельств это был не Сулейман. Она уже хотела сказать об этом, но вовремя осеклась.
- Наши миры очень похожи, Госпожа. – Тихо произнесла девушка, так и не поднимая глаз. – Есть и различия, но они почти невесомы. Я воспитывалась как комнатный цветок, окруженная любовью и богатством. Я не знала ни бед, ни забот. Меня готовили к свадьбе с тем, кого мне нашли мои родители…И я совсем ничего не знаю, про то, что вы называете любовью к мужчине. Но…  - Саназ облизнула губы, чувствуя привкус ароматного чая. Голос ее был не уверенный, она боялась, она сомневалась в каждом слове, сомневалась, стоит ли так откровенно говорить Гульфем все. – Когда я попала сюда, я была в ужасе от того, что нас считают вещью, товаром. Мы были как скотина, которую привели на торги…Постепенно узнавая о вашем мире, я понимала что сердце искренне хочет узнать больше. Оставшись без своих родителей, без своей страны я так сильно хотела обрести дом, что именно ваш мир стал мне таковым. Но одно я поняла точно, словно пришло озарение. Никогда, ни одна девушка со всего мира не станет для нашего Повелителя единственной, и надеяться на это, бороться за это глупо. – Саназ замолчала, поджав губы, ожидая недовольства и осуждения за такие мысли и дерзкие слова. Но Гульфем молчала, внимательно всматриваясь в бледное лицо девушки. – Я не хочу войны, Госпожа, я не хочу забираться выше, чем я могу сама себе позволить. Я не хочу занимать место Басар или Хюррем. Да и я и не смогу. Чем я могу привлечь повелителя? Чем я могу отвлечь нашего Господина от этих ярких и характерных женщин?   - Саназ чуть качнула головой. – Я не соперница им, вы зря переживаете. Меня они даже не заметят. Девочке так захотелось снова ощутить привкус сладости во рту, что она уже сама потянулась за необычном угощением и снова положила кусочек в рот, наслаждаясь его вкусом.
- Валиде-султан вызывает у меня неописуемое восхищение, Госпожа. – Глаза Саназ даже заблестели. – Я хочу быть подле нее, хочу видеть ее, слышать и слушать. Я хочу учиться у нее, хочу прислуживать ей. Это не очередная цель на пути к своей мечте, я действительно всем сердцем этого хочу. Так же как и познать ваш мир до конца, и стать его частью. Но я… - Саназ запнулась и почувствовала, как лицо начинает гореть. Она сжала тонкие пальчики, не решаясь произнести дальнейшие слова. Дыхание перехватило, и из горла не выходило ни одного звука. Кое-как себя преодолев, Саназ решилась. Она пришла сюда, что бы рассказать о своих страхах тоже. – Боюсь. Я боюсь оказаться в покоях нашего повелителя. У меня никогда не было мужчины…Я боюсь, что он будет груб со мной, я боюсь, что он сделает мне больно… - Саназ даже всхлипнула, сгорбилась сильнее. – Простите меня, Госпожа.

+1

74

[NIC]Гульфем-хатун[/NIC][AVA]http://sg.uploads.ru/ITdKc.jpg[/AVA]Выслушав Саназ, бывшая кадина Повелителя недоуменно вскинула брови. Она была удивлена тем, что услышала, и ей потребовалось время, чтобы хорошенько обдумать свой ответ. Налив себе еще чаю, она заговорила, аккуратно подбирая слова:
- Однажды в Манисе мне довелось беседовать с католическим монахом, и он поведал мне об иерархии вашей церкви. Он сказал, что превыше всех ваш Бог поставил архангела Джибриля, а следом за ним остальных ангелов. За ними следуют двенадцать учеников Исы, которого вы называете сыном божьим, а мы почитаем как пророка, а после – другие пророки, те, кто проповедовал слово Бога на земле и остальные святые люди.
Она умолкла и поднесла стаканчик с чаем ко рту, делая глоток, а затем продолжила:
- Когда же я спросила, кто отмечен милостью Всевышнего среди людей, тот человек ответил, что это, без сомнения, мужчина. Превыше же всех мужчин – ваш Римский Папа. Он также сказал, что Господь особенно любит тех из мужчин, кто отверг мирские соблазны, удалился от людей и сделался монахом, как и тот, с кем я говорила. За монахами следуют земные властители, разумеется, если они покорны воле Всевышнего и ратуют за умножение Его богатств. Свободные стоят выше рабов, за которыми идут животные, если те служат человеку и облегчают его труды.
Подняв глаза на внимательно слушавшую её девушку, Гульфем сказала:
- Я спросила его, почему он ничего не сказал о женщинах? Неужели Господь отказал им в Своей любви? – она недоверчиво покачала головой: - Он ответил, что Бог помнит о женщинах, но не любит их. Христианская религия называет женщину сосудом утлым, считает вместилищем греха и всякого порока. В иерархии вашей церкви ей отведено последнее место. Пророк Мухаммед, да благословит его Аллах и приветствует, велел мужчине относиться с почтением к женщине. Все мы – Его создания и потому отмечены Его любовью. Аллах велит женщинам скрывать свои лица от посторонних, а мужчинам запрещает смотреть на чужих женщин с вожделением. Наша религия разрешает мужчине иметь четырех жён, но обязывает его оказывать всем равное уважение и почет, заботиться о них и удовлетворять все их нужды, никого не обделяя вниманием и любовью. Ваша вера осуждает многоженство, но поощряет прелюбодеяние, тогда как ислам считает его тяжким грехом и порицает тех, кто вступает в любовную связь вне брака. Может быть, у вас нет гаремов, но я слышала, что один английский король женился шесть раз и казнил двух своих жён, а некоторые женщины рожали ему детей, будучи замужем за другими мужчинами.
Видя, что Саназ молчит, наморщив лоб, она добавила уже мягче:
- Тебе не повезло лишь в том, что будучи свободной, ты стала рабыней. Живя здесь, ты должна подчиняться определенным правилам и выполнять распоряжения наставниц и валиде-султан. Чем твое теперешнее положение отличается от участи женщины у тебя на родине? В тебе течет благородная кровь, и значит, тебе бы вряд ли позволили провести жизнь в уединении, занимаясь только домом и детьми. Миром по-прежнему правят мужчины, даже если на троне по недоразумению сидит женщина. Лишь они решают, жить нам или умереть, и выбирают, какой будет эта жизнь… Послушай меня, дитя…
Наклонившись к Саназ, Гульфем взяла ту за руку и крепко сжала ладонь.
- Разница в том, что в твоём мире даже самая знатная госпожа – всего лишь рабыня, которой повелевают её хозяева-мужчины, а в гареме султана Сулеймана рабыня по воле Аллаха может стать могущественной госпожой и править миром. Если не веришь мне, взгляни на Хюррем. Она не позволила судьбе увлечь себя, она сама взяла судьбу в свои руки, завладела вниманием и сердцем султана, и ради него она готова на всё. Многие её поступки невозможно одобрить и любовь - какой бы искренней и сильной она ни была – не оправдывает и половины тех преступлений, которые совершила Хюррем. Она разбила сердце Махидевран-султан, разрушила её счастье, посеяла недоверие между падишахом и Ибрагимом-пашой, сделала валиде и Хатидже-султан своими врагами.
Гульфем запнулась: она видела, что сказала больше, чем собиралась вначале, о некоторых вещах ей стоило бы умолчать, но она боялась, что Саназ может недооценить угрозу, исходящую от Хюррем. Слишком доброе у неё сердце и мягкое, точно воск; она сама – воплощение чистоты и невинности и видит в людях одно хорошее, тогда как русская кадина хитра и коварна, ей ничего не стоит уничтожить этот хрупкий цветок, вырвать с корнем и бросить умирать где-нибудь на обочине. Слишком многое поставлено на карту, чтобы терзаться угрызениями совести из-за каждой погубленной жизни. Женщин в гареме как звёзд на небе, одна упала в море, погасла, но еще тысячи их продолжают сиять в вышине.
Судьба, уготовленная ей Серхатом-пашой, не будет ни счастливой, ни лёгкой. Паша – верный слуга валиде и выполняет её повеления. Если госпожа вознамерилась отвлечь сына от русской наложницы, сам шайтан не принудит её отречься от задуманного. И Саназ придется согласиться и стать той, кто заставит Сулеймана забыть о Хюррем, даже если ей самой подобное кажется невозможным.
- Саназ… дорогая моя, я вовсе не боюсь того, что ты можешь занять чьё-то место. Потому что если всё так, как я думаю, то именно этого от тебя и будут ждать. Что ты обратишь на себя внимание Повелителя, и в твоих объятиях он позабудет и Басар, и Хюррем. Если бы это было иначе, с тобой бы так не церемонились, и мы бы сейчас не говорили.
Страхи Саназ вызвали у рано состарившейся женщины улыбку. Она погладила тонкие пальцы девушки и отняла руку, чтобы опереться ею на подушку.
- Когда я была такой же молоденькой, как ты, тоже испытывала подобные опасения. Но ты напрасно тревожишься – Повелитель ласков и обходителен с наложницами, особенно с такими юными и неопытными. Тебе нечего бояться, поверь мне… Когда падишах впервые возьмет тебя в свой рай, Саназ, уверяю, эти мгновения станут счастливейшими в твоей жизни…
На её добром, всё еще красивом лице появилась мечтательная улыбка. По-видимому, Гульфем вспоминала свою первую ночь с Сулейманом, и это были прекрасные воспоминания, бережно хранимые в тайниках памяти любящей, до конца преданной женщины…
- Твоя девственность – это дар, сокровище, которое может принадлежать только одному мужчине – нашему Повелителю.
Её прервал тихий стук в дверь.
- Похоже, нам пора проститься, - сказала Гульфем и добавила громче: - Войди.
В комнату заглянула Нигяр и сообщила, что пришла забрать Саназ в гарем. Настало время вечерней молитвы и ужина, после которого у девушек оставался еще час до того, как придет время готовиться ко сну. Этот час наложницы могли заниматься своими делами, общаться, музицировать или просто отдыхать.
- Надеюсь, мы сможем еще поговорить, когда ты примешь ислам, - проговорила Гульфем, глядя, как Саназ встает и становится рядом с калфой. – Подумай обо всём хорошенько и сообщи своё решение Сюмбюлю-аге. Да благословит тебя Аллах, дитя.

Отредактировано Jared Gale (2016-10-16 22:46:31)

+1

75

[NIC]Махидевран-султан[/NIC]
[AVA]http://i88.fastpic.ru/big/2016/1221/2f/0d28b422f35bde970441ff7ed8641b2f.gif[/AVA]
[SGN]

http://i88.fastpic.ru/big/2016/1221/85/f8aa0befa7361050bfd66066f49ca185.gif

http://i88.fastpic.ru/big/2016/1221/fc/2d60bb25c8e0a6c66478a8e69563cdfc.gif

[/SGN]

Маленькая ступня хрупкой женщины ступила  на землю. Махидевран подняла голову и глубоко втянула носом воздух. Она вернулась домой. Казалось, что здесь все было другим. Другой воздух, другой ветер, другое щебетание птиц. Она скучала по дому, по дворцу, она скучала по той кипящей жизни, которая была здесь. Она скучала по людям, ведь она практически находилась в заточении и большую часть времени проводи со своей служанкой, а потом уже с ребенком. Она обвела глазами огромный дворец, который возвышался огромным могуществом его хозяина. Что-то внутри защемило, и женщина повернула голову на Самиру, которая стояла рядом и держала на руках маленькую девочку. Дочку, которой суждено было однажды изменить историю. Ее маленькая девочка, ее кроха, которая так не хотела рождаться. Махидевран промучилась в родильных муках почти сутки и потратила совершенно все силы, прежде чем она появилась на свет. Было такое чувство, что все, повитухи попросту ничего больше не смогут сделать. Но Махидевран боролась за жизнь своего ребенка. Она кричала, рвала ногтями простыни под собой, заливалась потом, но смогла родить еще одного ребенка. Услышав громкий голос повитухи о том, что это девочка, женщина заплакала от облегчения и откинулась на подушку, теряя сознание. Последние силы ушли из молодого тела.
Она безумно обрадовалась рождению дочери, потому что прекрасно понимала, что если родится еще один наследник, то это будет прямая угроза ее первому сыну. А Мустафу она любила больше собственной жизни. Ради своего ребенка она была готова терпеть все, унижаться, глотать свою гордость и растоптанные чувства. Она столько пережила ради того, что бы он оставался и по сей день первым претендентом на трон, что потерять сейчас его было сравнимо с безумием. А она слишком хорошо знала Серхата. Она слишком хорошо знала мужчин своего мира. Какая бы ни была любовь, какие бы чувства не томились в сердце хранителя гарема, он сделает все, что бы продвинуть собственного отпрыска по трону. А значит…Значит это грозило смертью ее сыну. Она молила Аллаха, что бы он сжалился над ней, что бы простил все то, что она смела сотворить. Она молилась о том, что бы родилась девочка и клялась, что забудет обо всем, забудет и вычеркнет из своего сердца все чувства, если он подарит ей дочь.  И он услышал ее молитвы. Дал еще один шанс все исправить, дал шанс все вернуть.
Но измученное тоской сердце не обманешь и не изменишь. Махидевран безумно скучала по возлюбленному. Она заходилось тоской по его взгляду, по его рукам, по тем редким встречам, что у них были. Она до мурашек в глазах зажмуривала глаза, чтобы не закричать в голос от боли. В последний раз она видела его несколько месяцев назад, когда успела мельком посмотреть на мужчину, когда уезжала. Этот взгляд она никогда не забудет. Но этот отъезд был единственным шансом обмануть всех и спасти собственную шкуру и эту маленькую девочку, что мирно посапывала на руках Самиры.
Именно эта служанка была с Махидевран на протяжении всего ее отсутствия во дворце. Женщина хотела оставить служанку во дворце, что бы получать от нее письма с известиями, но Серхат настоял, что бы она отправилась вместе. Позже Махидевран поняла, что он был совершенно прав. И еще она поняла то, что кроме нее у нее никого нет. Самира все время была рядом, несмотря на протесты повитух, она присутствовала на родах и поддерживала хозяйку. Она стирала пот прохладной тряпкой с ее лба, и именно она в дальнейшем ухаживал за ней. Махидевран видела негодующий блеск в ее глазах. Она ненавидела этого ребенка, который посмел так измучить ее госпожу, ненавидела за то, что подвергла ее жизнь такой опасности. Но когда все миновало, крепко обнимала малышку, прижимая к груди. Это было странно. Это не было похоже на простую благодарность за собственное спасение, за то, что женщина дала ей новую жизнь, и не позволила сгнить на кухне. Она чувствовала от Самиры куда более сильные чувства, чем преданность и подчинение. Это и пугало и вызывало настоящую борю эмоций. Эта девочка хранила в своем сердце тайну, которую никогда никому не раскроет, но Махидевран догадывалась о причине ее такой близости к ней. Но, увы, не могла ответить тем же. Ее сердце навеки принадлежало одному человеку.
Увидев торопящихся к ним из дворца слуг, Махидевран тяжело выдохнула, открывая глаза. Ей было страшно возвращаться в неизвестность. Да, она отсутствовала немного, но даже полгода в этом месте было настоящей жизнью, и все могло измениться в корне за то время, что она отсутствовала. Она возвращалась в неизвестный для нее мир, туда, где ее ждали близкие люди, туда, где сердце снова будет стучать об ребра куда быстрее. Она боялась и одновременно хотела увидеть Серхата, заглянуть в глаза и понять что в них. Осталось ли что-то, или ее отсутствие заставило его забыть о ней. И как изменится его взгляд, что он почувствует, увидев свою дочь. Махидевран склонилась над малышкой, которую держала на руках Самира, заглядывая в ее распахнутые глаза. Ты дома, моя маленькая. Коснувшись губами лба девочки, Махидевран выпрямилась, встречая слуг. Ей снова нужны силы, что бы выстоять в этой борьбе, которая начнется, как только она ступит на порог дворца.
Кто сейчас рядом с тобой Сулейман, кем занято твое сердце? Тосковал ли ты по мне? Или окончательно забыл обо мне?
Женщина пошла вперед, заходя во двор дворца, во двор дома, в котором она прожила столько лет. Было такое ощущение, словно она впервые попала в это место. Ее сразу насторожила тишина, не было слышно смеха и песен, которые обычно в это время разносились по дворцу. Но эта тишина не пугала, почему-то она умиротворяла. Почему? Махидевран поняла почему. Она была рада не слышать голоса Хюррем, который казался, был повсюду. Ее смех, ее надменный взгляд, ее голос. Он преследовал женщину по пятам в этих стенах. А теперь…Теперь не было ничего. Неужели она даже не выйдет посмотреть на нее. Неужели не воспользуется моментом посмотреть на дочь Сулеймана и на вернувшуюся жену? Женщина моментально поняла, то здесь что-то не так и ее губы медленно расползлись в улыбке. Но не успела женщина насладиться этой тишиной, как завидела вдалеке служанку валде, и чуть склонила на бок голову. Девушка подошла к жене султана и низко поклонилась.
- С возвращением, Госпожа. Мы вас очень ждали… - Махидевран не сдержала пренебрежительный смех, прекрасно понимая и чувствуя в словах девушки неприкрытую лесть. Но ничего говорить вслух не стала. – Валиде-султан хочет видеть вас вечером в своих покоях. – Махидевран лишь кивнула.
- Передай ей, что  я буду обязательно. Но сначала отдохну с дороги и приведу себя в порядок. А теперь можешь идти. – Девушка еще раз низко поклонилась и поспешила скрыться с глаз.
Махидевран повернулась к слугам, что ждали ее и к Самире. Отдав поручения по поводу своих вещей и ребенка, она пошла в сторону своих покоев, что бы смыть дорожную усталость и выспаться. Последняя ночь для нее была бессонной, как и большинство предыдущих.
Вечером, давай облачить себя служанкам в лучшее из платьев, Махидевран вышла из своих покоев, что бы направиться к валиде. Она шла по длинным коридорам, наконец-то замечая, что дворец ожил. Были слышны песни девушек около фонтана. Она сбавила шаг и вышла на открытое пространство, замечая нескольких девушек, которые танцевали и смеялись вокруг одной.  Ее она узнала сразу же, как только взгляды встретились. Басар изменилась, об этом говорили более дорогие одежды, украшения, что теперь красовались на ее теле. Но одно не изменилось. Это взгляд. Она внимательно всматривалась в лицо первой жены, и лишь только через несколько мгновений склонила голову, приветствуя ее. Скользнув более внимательно взглядом по Басар, Махидевран тихо выдохнула, понимая, что место фаворитки теперь занимает она. Она внимательно прислушивалась к своим ощущениям, понимая, что кроме радости и чувства победы внутри ничего нет.  Махидевран, не скрывая улыбки, подошла к девушке, служанки дружно опустили головы и расступились.
- Ты как и прежде прекрасно поешь, Басар. Твой голос слышен в каждом уголке этого дворца. – Удивительно, но, несмотря на наглый и высокомерный взгляд, Басар опускала голову и даже смутилась от такого комплимента. Махидевран не испытывал к ней неприязни или вражды. Было ли это по причине того, что она давно испепелила в себе всякие чувства к Сулейману, или просто все ее естество занимала радость по поводу того, что их план сработал, что теперь Хюррем осталась с носом. Она еще этого не поняла.  – Отдыхайте, я  шла не к вам.  – Еще раз улыбнувшись, Махидевран уже хотела сделать шаг вперёд, что бы идти дальше, как спиной почувствовала прожигающий взгляд. Между лопатками, словно огнем вспыхнуло, и женщина резко развернулась, поднимая голову вверх на балкон. Но там никого не было. Тряхнув головой, жена Сулеймана пошла прочь, в покои валиде.
Зайдя в покои, Махидевран глубоко вдохнула запах ароматических масел, которыми всегда пахло в покоях валиде. Не навязчивый, но одновременно сладкий и сильный. Он проникал в ноздри и расслаблял каждого,  кто сюда войдет. Стоило признаться, она скучала по этому месту, скучала по этой сильной, властной женщине, которая всегда была добра к ней. Всегда помогала ей, пусть даже и не ласковым словом, а горьким упреком. Женщина сидела в подушках, а рядом расположились ее служанки, которые о чем-то щебетали и веселили мать султана. Услышав шаги, они замолчали и повернулись к Махидевран. Многих из них она знала, а вот одна девочка заставила ее удивленно вскинуть брови. Эту тихую и безликую девочку она отлично помнила. Саназ, кажется. Она всегда опускала глаза в пол, в которых читалась безысходность и какой-то страх. Но сейчас. Сейчас в ней что-то изменилось, глаза смотрят совершенно не так. Нет, уважительно и почтительно по прежнему, но все же…И еще, она рядом с валиде? Что же здесь происходило,  пока меня не было? Что бы приблизить к себе девочку из гарема, валиде должна ей доверять. Чем эта тихоня могла привлечь мать повелителя? Скользнув ещё раз по ней взглядом, Махидевран прошла вглубь покоев, становясь напротив валиде,  и низко склонила голову, мягко улыбаясь.
- Валиде… - Голос выражал все почтение и тоску, которую она испытывала в дали от этой женщины. – Я рада вновь видеть вас. Вы звали  меня? – Она медленно подняла голову и выпрямила голову, улыбаясь, матери султана и хозяйке гарема.

+1

76

[NIC]Валиде-султан[/NIC][AVA]http://sh.uploads.ru/QSpm1.jpg[/AVA]Время быстротечно, а судьба переменчива – сегодня ты вознесен на вершину мира, а завтра низвергнут в пыль. Шесть месяцев пролетели как одно мгновение, и вот уже в Топкапы летит радостная весть из дворца в Эдирне: в семье падишаха появилась еще одна госпожа! Конечно, валиде была бы счастлива, если бы Махидевран родила сына, еще одного шехзаде, но Аллах распорядился иначе. В гареме шушукались, что султанская кадина упустила единственный шанс вернуть расположение Повелителя, но  мать падишаха жестко пресекала подобные разговоры. Негоже простым наложницам  судить о делах тех, кто стоит над ними и принадлежит к династии османов. В глубине души она и сама сокрушалась о несчастливой судьбе старшей невестки: родив девочку, та не упрочила своё положение в гареме, и её козырная карта – по-прежнему шехзаде Мустафа, тогда как у Хюррем целых два сына.
Хафса-султан не желала женщинам Сулеймана испытать тот страх, в каком сама провела долгие годы, пока был жив её господин и повелитель султан Селим-хан. Её счастье закончилось в тот день, когда Селим сверг отца, султана Баязида, и занял его трон, а шехзаде Сулейман стал наследником престола. Казалось бы, отныне нет причин опасаться за его жизнь и безопасность, но живя в Манисе, Селим страстно мечтал о власти и, захватив султанат, не желал расставаться с ним даже по воле Аллаха.
Она не могла сдержать слёз, вспоминая, как мучился в свои последние земные часы её жестокосердный муж. Селим не желал выпускать из рук власть, доставшуюся ему с таким трудом, он мечтал править вечно и ему была невыносима и отвратительна мысль, что придется уступить трон сыну.
Сулейман рос один, не имея братьев, с которыми пришлось бы бороться за трон, и в том Всевышний даровал шехзаде свою милость. Ибо что может быть ужаснее, чем пролить кровь родного брата?  Подобная участь ожидала Мустафу, Мехмета и Селима, и мысли об этом приводили старую женщину в ужас. Сейчас они еще дети, и зловещая тень султаната не пролегла между ними, не разрушила их тесную дружбу, не разбила доверие, не поселила сомнения в их сердцах. Пока они малы и беспомощны, вместо них сражаются их матери – не мечами, пока лишь словами бьются за то, чтобы именно их шехзаде был назван наследником.
Сулейман любит Мустафу, но его мать не имеет никакого влияния на султана, она нелюбима и брошена, и потому их с сыном положение весьма шатко. Хюррем родила падишаху двоих сыновей, но в сердце отца живет лишь старший, Мехмет. Селим слишком слаб и капризен, часто болеет и вызывает раздражение даже у родной матери. Хюррем поспешила отдать младшего шехзаде кормилице и нянькам, а сама не спускает с рук первенца, к которому прикипела душой с первого дня, как узнала, что беременна.
Валиде одинаково любит всех своих внуков, несмотря на их матерей, ей так же дорога Михримах и не терпится взять на руки младшую внучку, которую везут в Стамбул из Эдирне. Но она знает закон, знает, что рано или поздно Сулейману придется назвать наследника, а это значит – начнется война. Никто не пожелает уступить брату трон, потому что проигрыш обернется для несчастного смертью.
Мать неустанно напоминает падишаху о старых страхах, и Сулейман кивает, соглашаясь. Ему неприятны эти воспоминания, но он чувствует, что тем самым валиде совершает доброе дело. Сна помогает ему смирить гордыню, которая досталась ему от отца. Сулейман боится повторить его путь, не желает становиться тираном, но глядя в зеркало, всё чаще видит в нём умершего султана.
- Опасайся гордости и высокомерия, ибо это шайтан, - увещевала его валиде, беря за руку. – Вспомни, сколько горя мы испытали, когда твой отец подсылал убийц, чтобы лишить тебя жизни, хотя ты был единственным наследником. Мои внуки – твои дети, твоя плоть и кровь и нет на них греха. Не слушай тех, кто станет говорить  дурное о шехзаде, чтобы заставить тебя усомниться в их преданности и вытеснить из твоего сердца.
После отъезда Махидевран Хюррем как будто подменили. Хасеки редко выходила из своих покоев, даже еду ей приносили в комнаты. Забеспокоившись, Хафса-султан пригласила невестку к себе, пообедать вместе, и роксоланка явилась, держала себя скромно и почтительно, не язвила, как обычно, и рано ушла, сославшись на тоску по детям. К Басар она не цеплялась, и со стороны казалось, что всемогущая хасеки смирилась с судьбой, уступив место подле султана новой фаворитке. Басар по-прежнему едва ли не каждую ночь ходила к султану, гаремный ага приносил ей подарки от падишаха, и та хвасталась платьями и украшениями перед остальными девушками. Со дня на день валиде ждала, что ей сообщат о беременности Басар, но шло время, а калфа, которую Дайе-хатун приставила следить за ней, только руками разводила.
- Возможно, она просто бесплодна… - как-то раз с досадой воскликнула валиде, когда Дайе пришла сообщить, что у султанской фаворитки начались женские дела.
- Не знаю, госпожа. Я проверила: никаких отваров она не пьёт, и ест она ту же пищу, что и другие девушки.
По приказу валиде Басар осмотрела лекарша и доложила госпоже, что наложница совершенно здорова и, без сомнения, сможет подарить падишаху дитя.
- В чём же дело, Дайе? Что с ней не так? Неужели Аллах не хочет, чтобы у меня появился еще один внук? И от Махидевран давно нет известий… Всё ли с ней хорошо?
Из Эдирне  в столицу долетали тревожные слухи о начавшейся будто бы эпидемии чумы. Хранитель покоев успокаивал встревоженную валиде, обещая отправить в Эдирне гонца, чтобы тот всё разузнал в кратчайший срок и привез вести в Стамбул.
Новости были неутешительные: несколько человек в окрестностях дворца и впрямь заболели чумой. Умерших спешно похоронили без соблюдения обрядов, опасаясь распространения заразы. К тому времени султанша благополучно разрешилась от бремени, произведя на свет девочку; ребёнок был здоров, хоть и появился на свет раньше срока, но мать так ослабела, что ни о каком путешествии не могло быть и речи – роды были трудные, повитухи боялись за жизнь госпожи. К счастью, она чувствует себя почти хорошо, поправляется, и за ней преданно и неустанно ухаживают. Обеспокоенный Сулейман отрядил в Эдирне личного лекаря и дал устный приказ привезти жену и дочь в столицу, пока зараза не достигла дворца. Серхат-паша выделил гонцу охрану из числа собственных слуг и янычар, и спустя десять дней кортеж Махидевран-султан въехал в ворота Стамбула.
О том, что несколькими днями ранее Фархад-ага тайно отправился в Эдирне и, прибыв туда, под покровом ночи собственноручно убил служанок и повитух, помогавших госпоже при родах, не было известно никому, кроме Серхата. Позже было объявлено, что они скончались от чумы и были тут же похоронены. Таким образом, не осталось ни одного свидетеля, который мог бы указать, что Махидевран-султан родила крепкого, здорового и абсолютно доношенного младенца. Лишь Самира знала правду, но ей бы и в голову не пришло предать любимую госпожу. Она нянчила маленькую султаншу и ходила за ней, как если бы ты была её собственной дочерью. Дитя Серхата и Махидевран было на удивление тихим и спокойным, девочка почти не плакала и не кричала и большую часть времени спала на руках у Самиры или кормилицы. Ела много и жадно, сердилась, если у неё отнимали грудь прежде, чем она успевала насытиться, но не плакала, а недовольно и громко сопела, шевеля крошечными тонкими ручками.

Дни в ожидании приезда Махидевран и внучки тянулись для валиде невыносимо долго; она сердилась, когда к ней обращались с неотложными вопросами гаремные аги или калфы, и в конце концов Дайе-хатун, видя такое состояние госпожи, велела приходить сразу к ней и не беспокоить султаншу. Сам властелин мира тоже очень ждал встречи с женой и новорожденной дочерью. Он беспокоился, что Махидевран могла заразиться опасной болезнью, но в письме, которое прислал ему Махмуд-ага, говорилось, что здоровью султанши и маленькой госпожи ничто не угрожает, болезнь свирепствует в окрестностях дворца, несколько слуг пали жертвой заразы, но их число ничтожно и все они уже умерли. Их личные вещи сожгли, и он почти уверен, что болезнь скоро утихнет, не причинив большого вреда.

Рано утром Дайе явилась к валиде во время утренней трапезы, чтобы сообщить радостную весть: карета Махидевран-султан в сопровождении янычар только что въехала в главные ворота Топкапы!
- Хвала Аллаху, Дайе, наконец-то они приехали! – ответила валиде, улыбаясь и оглядывая выстроившихся вокруг служанок.
Девушки в её личных покоях были услужливы и молчаливы. Валиде ценила преданность и умение хранить тайны, а наказание за болтливость могло бы очень суровым.
- Вели подавать одеваться и скажи Махидевран, что я хочу видеть её вечером вместе с дочкой. Отправь весть на кухню – пускай приготовят её любимые блюда и побольше сладостей. Я хочу, чтобы девушкам в гареме раздали золото и угостили халвой и шербетом. Сегодня такой замечательный день, я хочу, чтобы все радовались, пели и танцевали.
- Как вы прикажете, моя госпожа, - Дайе-хатун поклонилась и бросила быстрый взгляд на Сюмбюля-агу.
Старший евнух почтительно и грациозно склонился перед матерью падишаха, мысленно представляя, как будет зла хасеки-султан, когда весть о возвращении первой жены султана достигнет её покоев. Хюррем многие дни провела, сидя в дарованных ей комнатах, занимаясь детьми и прислушиваясь к разговорам в гареме. По вечерам её служанка Назлы оставляла госпожу в одиночестве и уходила ужинать с другими девушками, а после пересказывала хозяйке всё, что сумела узнать и подслушать. Говорили разное, и всех волновала желанная, но так и не наступавшая беременность Басар. Девушки недоумевали, отчего это фаворитка султана до сих пор не объявила, что носит под сердцем дитя? Когда поблизости оказывалась сама Басар, все разговоры  мигом стихали. Наложницы улыбались удачливой подруге, заискивали перед ней в надежде приблизиться к восходящей звезде и так снискать расположение хранителя султанских покоев.
Серхат-паша в гарем заглядывал редко; в последнее время валиде-султан нездоровилось, и ни о каком веселье не могло быть и речи. Лишь недавно, почувствовав себя достаточно окрепшей для того, чтобы выйти из покоев и навестить сына, Хафса-султан велела устроить для наложниц праздник. Девушки пели, танцевали и угощались превосходными блюдами, которые приготовили для них на султанской кухне. В разгар вечера гаремный ага принес валиде записку от великого визиря с просьбой принять подарок от венецианского посла. Просьба не показалась женщине странной, послы нередко желали преподнести матери Повелителя различные ценности в надежде, что она сумеет повлиять на своего державного сына в щекотливых вопросах большой политики. Но Хафса-султан не стремилась вмешиваться в дела, которые её никоим образом не касались. Она правила женщинами гарема, и здесь было её царство, на которое не мог посягнуть никто из мужчин. Власть в империи находилась в руках падишаха, и женщины  не смели советовать ему, как поступить и какое принять решение.
Взяв с собой служанок, валиде покинула праздник и вернулась к себе. Среди сопровождавших её девушек была и Саназ, которую подтолкнула в спину Гульфем. Опустив голову и сложив на животе руки, молоденькая хатун последовала за матерью падишаха, лишь однажды оглянувшись в страхе на свою наставницу. Но та притворилась, что не замечает брошенного ей взгляда и, улыбаясь, продолжила беседовать с Хатидже-султан.
Подарок от посла доставил слуга Ибрагима – им оказалось великолепное бархатное платье цвета марсала, расшитое на груди и по подолу мелкими рубинами. Из-за обилия драгоценностей наряд весил немало и являл собою настоящее произведение искусства, сшитое по последним веяниям европейской моды. Взглянув на платье, валиде нашла его весьма нескромным и безвкусным, но милостиво согласилась рассмотреть поближе.
Подарок был завернут в несколько слоев простой ткани, и чтобы развернуть его и не измять бархат и вышивку, приходилось действовать крайне аккуратно. Но в тот момент, когда раб передал платье служанке, которой оказалась Саназ, девушка ощутила сильное жжение в ладонях, как будто в руки ей сунули пригоршню горячих угольев. Тихонько вскрикнув, Саназ едва не выронила платье, но руки словно жгло огнём. Обернувшись, валиде-султан увидела искаженное болью лицо рабыни и, всё мгновенно поняв, в ужасе отшатнулась, призывая охрану и лекаря. Другие девушки выхватили у неё отравленный наряд и завернули в тряпки, а Саназ заставили сесть и опустить руки в таз с водой, пока не прибежала лекарша из гарема. Снадобья, которая она принесла, утишили жгучую боль, но кожа на обеих руках покрылась жуткими на вид волдырями. Покачав головой, лекарша тихонько шепнула госпоже, что, скорее всего, у девушки останутся шрамы. Счастье еще, сказала она, что яд не успел проникнуть глубже в её тело, а то не миновать бы беды.
Повелитель, узнав о покушении на свою валиде, был страшно разгневан и на венецианцев, и на Ибрагима. Грек чувствовал, что удача отвернулась от него, а несчастья сыплются одно за другим, словно какой-то мстительный шайтан развязал над ним свой мешок. Слава Всевышнему, валиде не пострадала, но доверие султана к Паргалы таяло на глазах, и визирь не знал, как удержать хотя бы то немногое, что еще оставалось.
Он пытался поговорить с матерью падишаха, но ему было в том отказано. Сулейман тоже держался холодно и отстраненно, не звал разделить с ним трапезу или сыграть для него на скрипке, так что даже беспечная Хатидже забеспокоилась. Но и с ней не стали ничего обсуждать: султан не пожелал принять у себя сестру, сославшись на занятость, а валиде отговорилась нездоровьем и обещала в скором времени навестить дочь в её дворце на Ипподроме.
Тучи сгущались над головой Ибрагима, опасность таилась повсюду, и неоткуда было ждать помощи, никто не спасет Паргалы от гнева Повелителя, кругом одни недруги, завистники и лжецы. Разве что Серхат, но у того и своего горя довольно…
Саназ долго болела, но вопреки опасениям, волдыри сошли бесследно, и ничто не напоминало о том ужасном дне. Хафса-султан взяла её к себе в услужение, и с этого времени молодая испанка неотлучно находилась рядом с матерью падишаха. Она помогала госпоже одеваться, подбирала украшения к нарядам, иногда читала ей вслух, когда валиде не могла уснуть или хотела послушать Коран.
Басар ни разу не побывала в покоях госпожи, и многим это давало повод посудачить о том, что турчанка попала в немилость. Сама же Хафса-султан хранила величественное молчание, давая тем самым пищу для пересудов. Ей не хотелось, чтобы Басар была чересчур уверена в себе и спокойна, а толки среди наложниц держали девушку в постоянно напряжении и страхе за свое положение в гареме.

К вечеру гарем забурлил, как кипящий котел: все узнали, что Махидевран-султан вернулась, и по этому случаю валиде раздает золото и сладости. Девушки веселились под строгим присмотром евнухов и наставниц, а в покоях властительницы гарема ожидали появления Махидевран. Столы были накрыты, музыкантши играли любимые  мелодии валиде, все улыбались, переговаривались вполголоса и украдкой посматривали на двери. Наконец тяжёлые сворки распахнулись, и в помещение вошла сияющая Махидевран-султан. Её встретили молчанием, поскольку традиции запрещали обращаться к гостье прежде, чем с ней заговорит хозяйка. На лицах собравшихся было написано жадное любопытство, которое им не терпелось удовлетворить.
Махидевран почтительно присела перед свекровью, и та милостиво кивнула, разрешая невестке приблизиться и сесть рядом с ней на кушетку.
- Я очень рада, что ты наконец-то приехала, Махидевран, - сказала она, похлопав молодую женщину по руке.
Гостье поднесли освежающий напиток и нарезанную ломтиками арабскую пахлаву.
- Нам тебя не хватало. Ты чудесно выглядишь и так посвежела. Признаться, я беспокоилась о тебе, когда ты уезжала из Стамбула – ты тяжело переносила беременность, выглядела измученной и уставшей. Но воздух Эдирне и впрямь обладает целительными свойствами… Но где же моя внучка, почему я не вижу её?
Оглянувшись, валиде повелительно взмахнула рукой, подзывая евнуха из гарема. Тот выступил вперед и поклонился, ожидания приказаний.
- Сходите за моей внучкой и принесите сюда.
Повернувшись к невестке, она договорила:
- Мужчины ждут от нас сыновей, но дочь – это такое счастье для матери
В покои вошли рабыни Махидевран и среди них – Самира, которая держала на руках новорожденную. Тихо ахнув, валиде поднялась со своего места, сошла с возвышения и, забрав у няньки сверток с ребёнком, прижала к груди. Девочка мирно посапывала, прижав к губам крошечный розовый кулачок, и глаза пожилой женщины повлажнели от слёз.
- Машалла, какая красавица… Как ты назвала её?
- Разие, госпожа
Валиде кивнула – имя пришлось ей по душе. Она верила, что и это дитя будет любимо отцом так же сильно, как старшая Михримах.
- Ты принесла радость своим появлением, моя дорогая, да благословит тебя Аллах… - проговорила валиде и, подойдя к Махидевран, вручила ребёнка ей, а сама вернулась на прежнее место.
- К сожалению, у нас мало поводов для радости, - сказала мать падишаха и, сделав знак музыкантам продолжать, поднесла ко рту кусочек сладкого лукума.
- На нашу валиде было совершено покушение, - сообщила Хатидже, которой не терпелось принять участие в беседе. – Хвала Аллаху, он уберег её. А потом произошло несчастье с Серхатом-пашой…
Она помолчала, точно не могла решить, следует ли рассказывать об этом Махидевран. Но вместо неё заговорила валиде-султан:
- Его жена потеряла ребёнка.

Отредактировано Jared Gale (2017-01-03 16:57:45)

+1

77

[NIC]Махидевран-султан[/NIC]
[AVA]http://i86.fastpic.ru/big/2016/1224/75/c3de653472809e65808520d7a9916875.gif[/AVA]

Ее появление во дворце, словно заново расшевелил это тихое место. Махидевран и правда не понимала, что произошло с этим местом, почему здесь было так тихо, что даже ее появление решили сделать настоящим праздником. Она не могла понять и прочувствовать, что задумала Хюррем. Зная эту женщину, слишком хорошо зная, на что она способна, что бы уничтожить каждую соперницу, что стает у нее на пути, Махидевран просто не понимала, почему на этот раз она притихла и отступила? Неужели она сдалась? Нет, такого попросту не может быть. Эта рабыня, которая перевернула здесь все вверх дном и завладела сердцем Сулеймана, вытеснила из его покоев первую жену, ее саму, и теперь она отступит перед какой-то фавориткой? Такого попросту не могло быть. И сейчас у Махидевран было какое-то жуткое ощущение. Словно буря надвигалась над городом, тихо и осторожно, не неумолимо. Тучи сгущались над этим местом, принося с собой сухой и песчаный песок. Махидевран сердцем ощущала, как все внутри стягивает ужасом от того, что будет здесь, стоит Хюррем найти хотя бы одну лазейку для очередного броска. Сегодня, увидев Басар у фонтана, она внимательно смотрела в глаза этой турчанке, которая хоть и опустила лицо перед женой падишаха, но ничуть гордость и высокомерие не поблекло перед ней. Она была готова сражаться как настоящая львица. В какой-то степени она напомнила ей саму Хюррем, если только с той разницей, что Басар не верещала и не орала как ненормальная. Она несла свою уверенность, она делала ровные и правильные шаги и достигала своего спокойно и тихо, завладевая вниманием Сулеймана. Как долга она в его милости? Если долго, то почему до сих пор не понесла от повелителя, почему до сих пор дворец не полнится радостными песнями о том, что скоро появится еще один ребенок?
Валиде медленно кивнула и улыбнулась невестке в ответ, давая возможность той немного расслабиться и присесть возле валиде, в окружении любопытных глаз, которые, не отрываясь, смотрели на Махидевран. Они хотели новостей, подробностей ее жизни там, но она не меньше жаждала узнать, что было здесь,  пока ее не было. Судя по тому, что она успела увидеть, здесь много всего произошло, и она буквально мучилась неизвестностью. Но сначала, говорила валиде, и никто не смел ее перебивал. Махидевран улыбнулась, ощутив на своей ладони приятное и теплое касание рук женщины,  и подняла на нее глаза.
- Я тоже очень рада вернуться домой, валиде. Я сильно тосковала по вам и по этому месту. – Она мягко улыбнулась, но глаза чуть погрустнели. – Я тоже не хотела уезжать отсюда, но все что делается, то делается к лучшему. Я вернулась отдохнувшая и полная сил. С моим счастьем… - Махидевран улыбнулась шире, вспоминая свою дочку, которая мирно спала  сейчас в ее покоях, и за ней внимательно присматривала Самира. Хотя, даже, скорее всего, она так и не спустила ребенка с рук. Эта девочка была настолько привязана к ее ребенку, что Махидевран порой становилось страшно. Хотя, быть может, Самире просто нужно было кому-то показать и подарить свою любовь, поскольку она копилась в ней годами. И теперь она может подарить ее маленькому созданию, который был сейчас полностью беззащитен и требовал внимания и заботы. Валиде даже громко возмутилась по поводу того, что не принесли внучку, и Махидевран тут же выпрямилась. – Она отдыхает, валиде. – Но разве можно было утолить интерес властительницы гарема простыми словами, когда речь заходила о ее родной внучке. Пока валиде отдавала поручения о том, что бы девочку принесли к ней, Махидевран скользила взглядом по приближенным девушкам, которые в свою очередь из под ресниц поглядывали на нее саму. И снова она столкнулась взглядом с молоденькой девочкой. Саназ сидела совсем рядом с валиде, что было совсем удивительно, ведь так близко к себе женщина подпускала только избранных. Что же такого сделала ты девочка, что она к тебе так расположилась. Валиде всегда славилась жестким, но справедливым характером. Она всегда давала шансы тем, кто его заслуживает. А значит, эта девочка и правда была достойна. Махидевран отметила про себя то, что обязательно узнает у слуг дворца, что эта девочка сделала, что бы попасть к милость валиде. Для этого нужно  было постараться и наверняка это не прошло бесследно мимо ушей слуг.
Двери снова распахнулись и зашли служанки Махидевран, впереди шла Самира, держа на руках младенца, который явно не спал. Даже через тихую музыку Махидевран ощущала тихое кряхтение своей дочери. Валиде в нетерпении, словно девочка подскочила со своего места и приняла на руки небольшой сверток, который Самира кажется, не хотела отдавать даже матери султана, вызывая у Махидевран улыбку. Наблюдая за валиде, женщина чуть склонила голову на бок, замечая,  как слезинки появились в уголках ее глаз. Это было настоящим открытием для нее. Она никогда не видела, что бы валиде так расчувствовалась. Никогда. Ни единого раза. Даже когда родился Мустафа. Она радовалась, благодарила Аллаха, этот праздник запомнили все во дворце и округе, но что бы слезы…Ком подступил к горлу,  и она чуть откашлялась, что бы унять собственные слезы. Сердце сковала вина и чувство ненависти к самой себе. Эта пожилая женщина, которая сделала для нее столько добра,  и догадаться не могла, что сейчас держала на руках не свою внучку. Она медленно подошла к ней и вручила ребенка в руки матери. Махидевран мягко прижала младенца к груди и погладила головку. Девочка смотрела на мать огромными глазами, и молча сосала собственную руку. Разие была настолько спокойным ребенком, что она могла спокойно вот так просто пролежать на ее руках и даже и звука не издать. Поначалу Махидевран это безумно беспокоило, но врачи заверили ее, что девочка совершенно здорова, и, несмотря на тяжелые роды, полна сил. Махидевран улыбнулась на слова валиде о том, что она принесла радость во дворец. Она очень бы хотела верить в то, что так оно на самом деле и было. Для валиде, быть может. Но вот были личности, которые никак не желали ее возвращения. Она вернулась на место, но, уже держа на руках дочку, а когда заговорила Хитидже, у Махидевран, словно воздух выбили из легких. Кто мог посметь покуситься на жизнь валиде? На мать Султана? Кто этот страшный и сумасшедшие человек? Они могли строить козни друг другу, история говорила даже об убийствах между соперницами на сердце Сулеймана, но мать? Голова даже закружилась, и она крепче прижала к груди Разие, словно желая ее защитить. Но это была не единственная новость. На Махидевран, словно следом вылили ведро ледяной воды, тонкие пальцы сжали одеяло, в которой была укутана девочка, но ни единый мускул не дрогнул на ее лице. Он женился. Он выбрал себе жену. Буквально пульсировало в ее мозгу, причиняя невероятную боль. Нет, она все понимала, она знала, что одиноким он долго не будет, что Аллах должен послать ему достойную жену, но…Сердце буквально проткнули тысячами иголками. Второй мужчина, которого она полюбила всем сердцем уходит от нее, оставляя одну. Но она по-прежнему смотрела на валиде, не выдавая ни грамма того отчаяния, что таилось в ней. Слишком явный интерес было подозрительным и губительным для нее.
- Валиде! Кто этот сумасшедший? Кто посмел совершить этот чудовищный поступок? – Махидевран громко вскрикнула, пытаясь даже не думать о том, что было бы, если бы все это произошло. Она скользнула взглядом на девушек, замечая,  как на этот раз Саназ низко опускает глаза, и пытается спрятать ладони, словно ее резко пронзила боль, и ей было тяжело об этом вспоминать. – Слава Аллаху, рядом с вами были люди, которые смогли помочь. – Почему-то Махидевран показалось, что благодаря кому-то из этих служанок им удалось избежать самого страшного. И судя по тому, как прячется и сгибается Саназ, это была она.  – Виновник был найдет? Его наказали? – Она буквально засыпала валиде вопросами, даже возможно непозволительными, но она не могла так спокойно отреагировать на такое известие. Внутри нее все бушевало огромным костром, грозясь спалить все дотла. Но немного успокоившись, Махидевран чуть наклонила голову. – Это настоящее горе потерять ребенка для матери, и огромное несчастье для Серхата-паши. Пусть Аллах даст ему силы, он еще дождется своего наследника. Я уверена в этом.  – Махидевран чуть качнула головой и снова скользнула взглядом по дочке, которая начала покряхтывать и немного капризничать, словно сердцем ощущая беду собственного отца. Махидевран чуть покачала ребенка, замечая как глазки той закрываются и она крепко засыпает.  –Я видела у фонтана Басар. Теперь она подле нашего повелителя?

+1

78

[NIC]Хюррем-султан[/NIC][AVA]http://s3.uploads.ru/78UyI.gif[/AVA]Для Хюррем-султан время будто остановилось. С того памятного дня, когда, пробудившись от тяжёлого беспокойного сна, она обнаружила у себя в спальне хранителя султанских покоев и получила от него недвусмысленное предупреждение, Хюррем жила так, словно опасалась столкнуться за углом с собственной смертью.
Сулейман отвернулся от неё, выбрав новую фаворитку, и другие наложницы уже начинали посматривать в сторону Басар, прикидывая, какие выгоды сулит им эта дружба. Глупые курицы, они не понимали, что турчанка слишком хорошо знает, что в гареме верить можно только себе, остальные не упустят случая вонзить нож в спину. Хюррем тоже рано поняла эту горькую истину и смирилась, что до конца дней должна оставаться одна, если хочет сохранить самое главное – любовь Сулеймана. В конце концов, великий падишах – всего лишь мужчина, а вокруг столько юных красавиц, мечтающих попасть к нему в покои. Мысль об этом приводила русскую кадину в бешенство, она скрежетала зубами и, чтобы унять ярость, до крови вонзала ногти в ладони. Боль отрезвляла, но игла, засевшая в сердце, причиняла страдания. Гарем Повелителя пополняется новыми наложницами ежедневно, увеличивая число соперниц Хюррем. Все эти девушки – её заклятые враги, с которыми она готова расправиться безжалостно и беспощадно. Любая из них, ступив на Золотую тропу, приближается  к смерти, которой станет для неё хасеки Хюррем!
До поры Басар её не беспокоила. Затворившись в покоях, рыжеволосая хасеки безмолвно наблюдала, как турчанка изо дня в день покидает свою комнату на этаже фавориток, чтобы отправиться к падишаху. Сулейман призывал лишь её одну, заставляя Хюррем изнывать от ревности и обиды. Но приходилось молчать и терпеть – не ради себя, но ради детей. Слава Всевышнему, эта девица до сих пор не забеременела, а значит, все козыри оставались в руках у законной жены.
Мысли хасеки витали далеко от гарема в Топкапы, они, словно быстрокрылые птицы, неслись во дворец в Эдирне, где жила, ожидания разрешения от бремени, отвергнутая султаном Махидевран. Хюррем не удалось отправить с ней доверенного человека, султаншу сопровождали её собственные служанки и люди Серхата-паши. Хранитель покоев позаботился о том, чтобы извечная противница его госпожи как можно дольше оставалась в неведении и могла лишь гадать о том, что сейчас происходит в Эдирне.
Каждый день хасеки начинался с молитвы; она просила Всевышнего защитить её и послать Махидевран дочь, а не сына. Еще одна девочка не изменит равновесие сил при османском дворе, но с рождением шехзаде здесь начнётся смута… Пока удача на стороне Хюррем, она родила Повелителю Мехмета и Селима, тогда как Махидевран по-прежнему надеется на Мустафу. Сулейман любит всех своих детей, но материнское сердце подсказывало роксоланке, что Мехмет, её маленький львёнок, занимает особое место в сердце отца, который к нему очень привязан.
Наконец в Стамбул пришла долгожданная весть:  у падишаха родилась дочь! Услышав об этом, роксоланка разрыдалась от счастья и облегчения. Аллах не остался глух к её мольбам, теперь Махидевран для неё не опасна. Вернувшись в столицу, она станет нянчить дочь и носа не высунет из своих комнат. Будет, как и прежде, шушукаться с валиде и султанскими сёстрами, но эта змея может только угрожающе шипеть и трясти погремушкой на хвосте, растеряв весь свой яд.
Убедившись, что с этой стороны ей ничто не угрожает, Хюррем обратила свой взор на Басар. Эта наложница по-прежнему вела себя дерзко и непочтительно и, не вняв словам хасеки падишаха, держала себя так, словно была всеми признанной госпожой. Встречаясь с Хюррем, она едва приседала перед ней, сразу отворачивалась и уходила, поджав годы и задрав подбородок. Это несказанно раздражало Хюррем и увеличивало длинный список прегрешений, который она намеревалась однажды предъявить сопернице.
Источником уверенности Басар была валиде, но в последние дни  стало заметно, что мать Повелителя несколько охладела к своей ставленнице. Басар не звали в покои, а во время общего ужина, когда валиде выходила к девушкам, фаворитка не удостаивалась милости поцеловать руку повелительницы гарема. Наложницы тут же заговорили о том, что всё дело в бесплодности Басар, дескать, она чуть ли не каждую ночь бывает в покоях Повелителя, а до сих пор не зачала. Хюррем всеми силами способствовала распространению таких слухов. Выходя на балкон и созерцая оттуда гарем и беседующих невольниц, роксоланка с удовольствием отмечала, что многие из тех, кто еще недавно заискивал перед восходящей звездой, теперь обходят турчанку стороной. Басар уже никто не завидовал, над ней открыто потешались, называли бесплодной и советовали различные средства, чтобы приблизить беременность. К удивлению Хюррем, та молча сносила насмешки и только старалась лишний раз не появляться в общем зале. О чём она думала и на что надеялась – вот что занимало теперь хасеки. Она не сомневалась, что Басар не сдастся так легко, не откажется по собственной воле от Сулеймана. В падишахе вся её жизнь, как у любой женщины в этих стенах. Она уже сумела достичь многого, за столько месяцев страсть Повелителя к ней не остыла, и это беспокоило Хюррем. Прежде такого не бывало, и она хорошо знала, чем это может грозить ей самой и её детям. Пример Махидевран всё время маячил у неё перед глазами, и сердце заходилось от ужаса. Только бы Басар не забеременела, упаси Аллах от такого несчастья…
Роксоланка снова молилась, била поклоны и щедро жертвовала деньги больным и нищим. Сулейман не звал её к себе много дней, она давно перестала считать, сколько ночей провела в одиночестве, съежившись под тяжелыми одеялами и мехами, которыми служанки застилали постель. Холод пробирал её до костей; Хюррем согревала любовь, но как долго сможет гореть огонь, если в него не подбрасывать дрова? От тоски хасеки похудела, улыбка исчезла с лица, искры в глазах угасли, и Хюррем лишь отдаленно походила на себя прежнюю. Она по-прежнему наряжалась в роскошные яркие платья, цепляла украшения на рыжие волосы и к кушаку, но кольца соскальзывали с исхудавших пальцев, и браслеты грустно звенели, когда она проходила по коридорам гарема, чтобы провести несколько часов в саду, дыша морским бризом, долетавшим сюда с Босфора. Даже мать падишаха, Хафса-султан, обратила внимание, как подурнела Хюррем. Здоровье и настроение невестки её не тревожили, она была довольна, что нахальной русинке наконец-то указали её место. Хюррем присмирела, попав в немилость к султану, и отчаянно цеплялась за ускользающее счастье.
Бродя по саду, Хюррем вспоминала слова, сказанные ей матерью Сулеймана: она призналась валиде, что любит её сына и услышала в ответ, что для рабов не существует любви, а одна лишь надежда на освобождение. Любят свободные, тогда как рабы только служат. И Хюррем должна была не говорить о любви к падишаху, оправдывая этим свои поступки, а преданно служить династии османов. Тогда эти слова глубоко её оскорбили; Александра была вне себя от ярости, поняв, что турки  отняли у неё не только семью и свободу, но и покушались на то, что даётся человеку свыше – возможность и право любить. Пусть она рабыня, но ведь она человек! Её можно продать на рынке, как кусок мяса, можно избить, искалечить, выгнать на улицу или казнить, но кто может запретить ей любить мужчину, даже если это сам падишах? Сулейман выбрал её, взял её, рабыню, едва говорившую по-турецки, в свой рай, она родила ему сына, открыла сердце, душу, привязалась к нему, прикипела всем естеством, а теперь её насильно отрывают от него, говоря, что так надо, и ей должно смириться, отдать единственного мужчину другой, тоже счастливой. Счастье её, радость они растоптали, уничтожили, а ей велели молчать и терпеть. Терпят же Гульфем и Махидевран, и ты терпи и смиряйся. Что Гульфем, что Махидевран, что ей весь мир, если есть она – и есть Сулейман? Что же ей теперь, улыбаться, когда в сердце как будто воткнули нож и проворачивают его в ране, глядя, как истекает кровью, умирает Хюррем?
Такие традиции, такая судьба… Молись Аллаху, проси даровать тебе терпение. Ведь и ты когда-то пришла, чтобы лишить Махидевран её счастья, родить султану дитя. И не одного родила, а троих – радуйся, молчи, занимайся детьми, уступи своё место другой.
Махидевран пусть молчит, утешается мечтами, представляя шехзаде Мустафу султаном, а Хюррем не сойдет с пути, на который встала однажды. Надо будет – ляжет на пороге покоев султана, не позволит ни одной наложнице через неё переступить. Пускай кликнет Сулейман немых палачей-дильсизов да велит им оттащить непокорную хасеки с дороги, сунуть в мешок и сбросить среди ночи в Босфор, осиротит троих своих детей. Не посмеет, не откажется от своей огненноволосой Хюррем, не променяет её ни на одну из этих женщин, что томятся годами в гареме. Потому что нет такой, как она, не создал Господь, не послал Сулейману, чтобы стала для него усладой и мукой, светом глаз и тайной сердца.
- Я Хюррем, я есть огонь, я твоя амбра и мускус, Хюррем… - повторяла она, сжимая ладони, борясь со слабостью и дурнотой – от жары ли, от страха, что вот-вот закончится её счастливая сказка, померкнет свет и развернется у ног тёмная бездна. – Я Хюррем, Сулейман, ты меня так назвал, как же ты можешь жить без меня? Вспомни меня, позови…
Но шло время, а никто не входил в её комнаты, не приказывал подготовиться к долгожданной ночи. Падишах требовал, чтобы к нему приводили Басар, но та, слава Аллаху, оставалась  смоковницей бесплодной.
Надежда на примирение с Сулейманом таяла с каждым днём.
Однажды утром Назлы шепнула госпоже, что Махидевран-султан въехала через главные ворота в Стамбул. В гареме вечером будет праздник, валиде раздаёт девушкам золото. Хюррем выслушала её и, помедлив, велела подавать одеваться. К валиде её, разумеется, не позвали. Хюррем сама виновата: несколько раз отговаривалась нездоровьем, вот её и оставили в покое, решили, что ей уже не подняться.
Служанки забегали, разложили перед госпожой платья, достали украшения из заветной шкатулки: всё подарки Сулеймана, когда он еще любил свою красавицу Хюррем. Подойдя к зеркалу, она осталась довольна собой: тоска иссушила её, сделав кожу почти прозрачной, нарисовала глубокие тени вокруг глаз, и она же сделала её фигуру изящнее, тоньше. Взяв из рук рабыни тяжелые длинные серьги, вдела их в уши, а голову украсила диадемой. Золотые завитки с россыпью жёлтых камней поблескивали в волосах, золото было у неё в ушах, на шее и пальцах –  множество колец, еще браслеты, цепочки на поясе и брелоки. Султанская хасеки сверкала, как драгоценная статуя, от неё невозможно было отвести глаз.
Сделав знак своей свите, Хюррем подошла к дверям. Ей понадобились всё её мужество и воля к победе, чтобы выйти из покоев и оказаться среди  этих женщин, готовых наброситься на неё по первому слову своей госпожи и разорвать на куски. С достоинством, высоко подняв голову и выпрямив спину, хасеки Хюррем прошла мимо наложниц, которые выстроились по обеим сторонам от неё и склонили головы, повинуясь приказу гаремного аги.
- Дорогу! – возвестил евнух, следивший за порядком в гареме, едва завидев султаншу. – Дорогу хасеки Хюррем-султан Хазретлери!
Провожаемая любопытными взглядами, в которых были и зависть, и ненависть, и восхищение, Хюррем вышла из гарема и направилась в покои валиде-султан. Евнухи распахнули перед ней двери и, приподняв уголки губ в улыбке, она перешагнула через порог, прямо в пасть ко льву, вернее, к львице.
Мать султана сидела на возвышении, а рядом с ней расположились на подушках дочь и невестка. И еще, конечно, Гульфем. Без бывшей наложницы Сулеймана ничто не обходилось, она служила валиде глазами и ушами и готова была на всё ради своей госпожи. Завидев Хюррем, валиде мгновенно переменилась в лице, но справилась с чувствами и приветливо улыбнулась вошедшей.
- Добро пожаловать, Хюррем, мы тебя не ждали сегодня. Мне сказали, ты нездорова, хочешь отдохнуть.
- Слава Аллаху, мне уже лучше, госпожа, - сияя улыбкой, ответила та и подошла к валиде, целуя протянутую ей руку. – Стало лучше, как только мне сообщили, что госпожа приехала.
Повернувшись к окаменевшей Махидевран, она почтительно присела.
- Рада приветствовать вас, госпожа. Вы здоровы, иншалла? Вас долго не было, мы успели соскучиться. Рада вам сообщить, что Мехмет и Мустафа много времени проводят вместе, они подружились… Слышала, вы родили девочку? Можно её подержать?
Зная прекрасно, каким будет ответ, Хюррем взглянула на свекровь:
- Вы позволите, валиде?
Обменявшись напряженным взглядом с Махидевран, та нехотя кивнула, и обрадованная хасеки тут же забрала новорожденную у матери.
- Какой прелестный ребёнок… Помню, когда родилась моя Михримах, Повелитель был так счастлив, что не спускал её с рук. Он сказал, что наша дочь прекраснее луны и солнца… Но и ваша тоже красавица.
- Присядь с нами, Хюррем, - оборвала её валиде и сделала невольнице знак, чтобы принесли еще подушку и подали угощение гостье.
- Не беспокойся, моя дорогая, - сказала она, возвращаясь к прерванному разговору, и коснулась руки Махидевран.
На лице невестки были написаны искреннее волнение и тревога за госпожу, и валиде это было приятно. Какими бы ни были отношения между женщинами Сулеймана, они с почтением относились к его матери. Валиде распоряжалась гаремом, и оказаться под её защитой значило очень многое. В этом мире, где правят кинжал и яд, жизнь каждого висит на волоске. Повелитель далёк от того, чем живёт и дышит гарем, все заботы лежат на плечах его матери. Хюррем это знала и старалась добиться расположения Хафсы-султан, но все её усилия пропадали втуне. Мать Сулеймана питала к ней глубокую неприязнь и благоволила Махидевран. Имея такую защиту, вторая кадина султана могла спать спокойно, не боясь за себя и будущее Мустафы. То ли дело Хюррем: в гаремных баталиях ей не на кого было рассчитывать и приходилось отбиваться от врагов в одиночку. Если бы только валиде протянула ей руку дружбы, какую силу и могущество могли бы они тогда обрести! Но, увы, госпожа видела в русской невестке опасного врага и желала избавиться от неё. Ненависть, гнев и жажду мести принесла с собой Александра и, переступив порог Топкапы, сеяла их вокруг и теперь, спустя годы, пожинала плоды.
- Всё, что требовалось, было, разумеется, сделано. Это происки наших врагов, которые подкупили венецианцев. Виновных скоро нашли, их допросили и казнили.
Так ей сказал Сулейман, в действительности же те, кого приказал схватить Ибрагим, клялись в своей невиновности. Но других подозреваемых не нашлось и, боясь вызвать гнев падишаха, великий визирь сказал, что обвиняемые во всём признались. Венецианский посол был немедленно изгнан за пределы Османской империи, а его людям отрубили головы. Повелитель и его валиде были довольны свершившимся правосудием, но Ибрагим чувствовал, что меч занесен и над ним. Он так и не сумел выяснить, кто стоял за этим невероятным покушением, хотя кое-какие подозрения у него всё-таки были. Но дело уже сделано, отрубленные головы назад не приставишь, а падишах вновь приблизил к себе Ибрагима, позабыв о недавнем промахе.
Наблюдая исподволь за Махидевран, Хюррем гадала, знает ли  та о женитьбе хранителя покоев и постигшем его несчастье. Она нисколько не сомневалась, что близость этих двоих вышла за рамки дозволенного, но обещание Серхата-паши расправиться с ней и её детьми связывало женщину по рукам и ногам. Паша не из тех людей, кто бросает слова на ветер, он исполнит угрозу и обвинит её перед султаном, предъявив неоспоримые доказательства. Думая об этом, Хюррем чувствовала сильный озноб и принуждала себя улыбаться, прислушиваясь к журчанию голосов вокруг.
Она как-то столкнулась с женой Серхата, и эта хатун показалась ей весьма решительной и волевой особой, хотя и притворялась послушной женой. От Хюррем не ускользнуло, какими глазами Кютай-ханым смотрела на мужа, и эти взгляды сказали ей яснее всяких слов, что молодая женщина сильно влюблена в пашу и, очевидно, страдает от его невнимания.
Хранитель покоев по долгу службы часто бывал во дворце и возле султана, жена тосковала, но настоять, чтобы супруг проводил с нею больше времени она, конечно, не могла. К несчастью, наступившая скоро беременность закончилась бедой – Кютай потеряла ребёнка и теперь еще реже видела мужа. В случившемся она обвиняла себя, хотя Аллах свидетель, была осторожна и не совершила ничего предосудительного, чтобы Всевышний разгневался и пожелал так её наказать. Ей казалось, что и Серхат считает её виноватой и потому избегает бывать дома. Он не приходил к ней в постель, объясняя это тем, что не истёк еще срок очищения, но молодая женщина чувствовала, что муж испытывает к ней неприязнь. Это приводило её в отчаяние. Чтобы видеться с ним, она приезжала во дворец и беседовала с валиде, которая относилась к ней, как к родной дочери. Все здесь сочувствовали её горю, старались утешить и поддержать. Все, кроме собственного мужа, который словно отгородился от неё. Она догадывалась, что он тоже страдает и хотела разделить с ним их общее горе и облегчить его, но Серхат ей не позволял. Тогда сама собой явилась мысль, что он находит утешение с другой. Это не могла быть женщина из гарема, ведь все они принадлежали султану, но сердце подсказывало ей, что соперница рядом.
Кютай ревновала мужа к этой неизвестной женщине и желала узнать, кто она. Она скрывала свои подозрения от Серхата и старалась привлечь его внимание: наряжалась, приглашала на женскую половину дома и почти не говорила с ним о случившемся.
- Дай Аллах, у них ещё будут дети, - вздохнула валиде и отщипнула тёмную ягоду от виноградной кисти. – Но я знаю, каково это – потерять ребёнка.
Помолчав, она вновь улыбнулась невестке:
- Мой сын весьма увлечен этой наложницей. Я слышала, он взял её с собой на загородную прогулку.
Услышав это, Хюррем потемнела лицом, но не промолвила ни слова.
- Она хорошая девушка и очень предана нам. Она знает, что её долг – служить великой династии османов, именно так и должны поступать хорошие слуги. Я довольна поведением Басар и буду рада, если Всевышний одарит её ребёнком. Разве не чудесно, если в семье появится еще один шехзаде?
Взглянув на обеих невесток Хафсы-султан, Дайе-хатун, не отходившая от госпожи ни на шаг, опустила глаза.

Отредактировано Jared Gale (2017-03-04 20:45:05)

0

79

[NIC]Махидевран-Султан[/NIC]
[AVA]http://i86.fastpic.ru/big/2016/1224/75/c3de653472809e65808520d7a9916875.gif[/AVA]

Известие о том, что жена Серхата потеряла ребенка странно кольнуло сердце. Махидевран, несмотря на свои чувства к мужчине не радовалась ее горю. Каждой женщине дано понять какое это жестокое испытание. Тем более для женщины этого мира. Потому что так уж случилось, что здесь они были не большим чем сосуд для рождения наследников. И был ли это Султан и Великий Повелитель, или простой служивый мужчина. Все было едино. Женщина создана Аллахом ради рождения ребёнка, ради продолжения рода мужчины, и понимание того, что ты не можешь дать то, ради чего родилась, наверняка больно ранило девушку. Махидевран даже стало ее жаль, жаль, что так жестока с ней судьба. Ведь зная Серхата, она была уверена, что для мужчины это серьезное испытание, серьезная рана, которую он тщательно скрывает. Как бы ни складывались обстоятельства, Серхат всегда будет мечтать о сыне, будет грезить своим наследником, и рано или поздно женщина, которая пуста, не сможет находиться с ним рядом. Она станет ему не нужна. Тем более Махидевран была просто уверена, что к молодой жене Серхат ничего не испытывает. Или просто ей так хотелось казаться. Женщина уже мало что понимала в этом мире и прихотях  этой судьбы. Но все равно сердце болезненно сжималось от мысли о том, что ее любимый  мужчина женился. Да, Махидевран понимала, что это неизбежно, она понимала, что никогда не сможет быть с ним. Она дала себе обещание, обещание своей дочери и сыну, что никогда и ни за что больше не подвергнет их такой опасности даже ради своей любви. Здесь не было места этому чувству, и его нужно было прятать далеко в уголках своей души, или дарить ее тому, кто в этом по-настоящему нуждался. Взгляд женщины опустился на маленький сверток, который лежал у нее на руках.  Маленькая девочка мирно спала, еще даже не зная о тех прениях, что творились вокруг нее, она еще не знала жестокости этого мира, и Махидевран поклялась сделать все, что бы эта малышка никогда не знала горечи потери, боли и всего того, что могло ранить ее сердце. Она отдаст всю свою любовь, которую она вынуждена прятать ей, отдаст без остатка и заполнит это маленькое сердечко материнской любовью, и пусть только кто-то посмеет причинить ей боль. Она как львица будет до последнего защищать ее. Ее и собственного сына, чего бы ей это не стоило. Но сначала, она покажет дочку Серхату. Это будет их последняя встреча наедине, она в последний раз позволит себе так близко посмотреть в глаза любимому мужчине, позволит себе насладиться реакцией от встречи отца и ребенка. Она подарила ему дочь, она подарила ему это светлое солнышко. И пусть все здесь считают малышку дочерью Сулеймана, они оба знали правду. И эта правда уйдет с ними в могилу, ради безопасности этого маленького комочка и ради их дальнейшей жизни.
Махидевран подняла глаза на валиде, уже собираясь что-то сказал, как двери в покои распахнулись,  и уверенным шагом вовнутрь вошла Хюррем, лучезарно улыбаясь всем, кто собрался сегодня здесь. Эта женщина была несгибаема, она ровно несла себя по этой жизни,  и как бы тяжело и плохо ей не было, она всегда улыбалась назло всем врагам и недругам. Махидевран медленно повернулась к вошедшей, втягивая носом воздух, стараясь не выдавать презрения и злобы. Сколько бы времени ни прошло, что бы ни случилось, она никогда не сможет простить Хюррем за те несчастья, что она принесла ей и ее ребенку. Она никогда не простит ей всей той злобы, что она успела сотворить. Она разрушила любовь, которую Махидевран долгие годы так бережно хранила в своем сердце, она разрушила ее счастье, и не было Хюррем прощения за это. Ни на земле, ни на небесах. Махидевран гордо встретила взгляд Хюррем, взирая на то, как та присаживается перед ней, покорно опуская голову. От удивления Махидевран не смогла скрыть эмоций и вскинула бровь, чуть наклоняя голову вбок и как-то на автомате прижимая ребенка к груди, словно защищая от гиены, которая только и ждет, что бы уничтожить еще одну соперницу. Махидевран знала, на что способна Хюррем, и что она может уничтожить каждого кто станет у нее на пути, пусть даже это будет ребенок. Маленький и ни в чем неповинный ребенок. Махидевран даже оскалилась, услышав известие о том, что сыновья подружились. Женщина не знала правда это или нет, но она отчетливо понимала, что Хюррем специально пытается ее этим подцепить. Разлука с сыном была сильным испытанием для Махидевран, и вот она вернулась и до нее доходит весть, что мальчики подружились. И пусть сейчас они были просто детьми, Махидевран было противно от одной мысли, что они общаются.
- Я очень рада Хюррем, что мой приезд заставил тебя чувствовать себя лучше. – Она так же чуть склонила голову перед женщиной, но приседать не стала, давая понять той, кто здесь первая жена султана. – И я так же рада, что наши мальчики стали больше времени проводить друг с другом, уверена,  у них есть чему друг у друга поучиться. – Махидевран говорила ровно и тихо, не давая сопернице и шанса услышать в своем голосе какую-то злость и недовольство сим фактом. Но когда Хюррем изъявила желанием взять на руки ее ребенка, женщина, словно на подсознательном уровне прижала к груди девочку и повернула голову на валиде, умоляюще посмотрев на мать султана. Кому как не ей было известно о гнилости Хюррем и о том, что она может сотворить. Но когда валиде качнула головой и дала свое согласие, Махидевран скрипнула зубами и нехотя передала ребенка в руки хасеки. Здравый смысл переборол страх, она понимала,  что здесь Хюррем ничего не сделает. Но Махидевран все равно держалась как можно ближе к Хюррем и не спускала с неё напряженного взгляда, следя за каждым и малейшим изменением в настроении дочери. Но та по-прежнему крепко спала на руках Хюррем. Едкие слова хасеки проникали в душу женщины, заставляя снова и снова вспоминать то, что теперь Сулейман не питает к ней былых чувств и оставалось лишь надеяться, что он с теплом и нежностью примет свою дочь. Хюррем что-то подозревала о ней и Серхате, Махидевран это знала и понимала, другое дело, что заставило ее замолкнуть и не подставить очередную паку между ног соперницы.  Поэтому она как могла, цепляла женщину, пусть словами и с улыбкой на устах. – Наша девочка вырастит самой прекрасной на этом свете и не будет равных ей по красоте, уму и воспитанию. – Вымолвила Махидевран, буквально пронизывая холодом соперницу. Но в их разговор вмешалась валиде. Буквально ощутив накаляющуюся обстановку и подозвала их обоих к себе, чему женщина была несказанно рада. Махидевран села подле валиде, принимая девочку обратно, и обратила свое внимание только на нее, когда пальцы пожилой женщины коснулись ее ладони.
Махидевран искренне переживала за валиде, ужасалась тому, что кто-то посмел грозить ее здоровью и жизни, и так же обрадовалась, услышав о том, что виновные были наказаны. Эта женщина была для нее всем. Поддержкой и опорой, защитой и надежным и верным другом, который хоть порой и был жесток по отношению к ней, но всегда был справедлив в своих суждениях. Они с валиде находились по одну сторону берегов и лишь только благодаря ей, Махидевран имела здесь еще хоть какое-то влияние, даже после того, как Сулейман отвернулся от нее.
- Все же я не понимаю, кто посмел решиться на такое… - Она покачала головой и посмотрела на девушек, что сидели рядом с валиде, и снова ее взгляд коснулся маленькой и хрупкой девушки, которая сидела совсем рядом и ближе ко всем. Она помнила Саназ и то, что сейчас она находилась рядом с матерью султана,  наверняка для нее было огромной честью, которую не заслужить просто так. От внимательного взгляда не укрылось и то, что увидев ее взгляд,  Саназ судорожно опустила голову и стала прятать ладони, на которых все ещё виделись какие-то повреждения. Рубцы давно зажили, не оставляя практически никаких следов, но Махидевран моментально поняла, что именно эта девочка помогла валиде в критический момент, не жалея себя. Посмев взять на себя инициативу, она чуть наклонилась вперед и мягко улыбнулась. – Я благодарю каждого, кто помог нашей госпоже избежать самого страшного. – Она говорила тихо и обращалась, словно ко всем, но поймав взгляд робкой девочки, она доносила свои слова именно за нее. – И я готова дать той свою поддержку в любых начинаниях. – Глаза Саназ вспыхнули, и личико покрылось румянцем,  от чего Махидевран широко и открыто улыбнулась.  Ее слова достигли цели, поэтому Махидевран повернулась вновь к валиде.  – Аллаху не за что злиться на Серхата, он служил верой и правдой нашему повелителю, и я уверена, что скоро у него появится наследник. – Она проговорила это уверенным и твердым тоном, но перед глазами возникла картина их последней ночи. Аллах все видит, и быть может, наказывает его за совершенный грех. Женщина выдохнула, возвращаясь в реальность, чуть покачивая малышку в руках. Тема разговора сменилась, и Махидевран краем глаза увидела, как посерело лицо Хюррем, когда валиде начала разговор о Басар. Значит, она была права, и Хюррем по-прежнему отлучена от покоев Сулеймана. Что ж, теперь твоя очередь испытать эту горечь и боль. Женщина не смогла сдержать улыбку, но постаралась спрятать ее в волосах, чтобы не выдать своей радости. Ее не трогала ревность, любовь к Сулейману давно ушла, ее выжгла холодность повелителя. Осталась лишь грусть и тоска по былым временам, теплота и желание сохранить хотя бы то малое что у них осталось. – Басар воспитана в наших законах, в нашей религии.  Она впитала с молоком своей матери то воспитание, которым должна обладать наша женщина. – Махидевран медленно провернула голову на Хюррем, уже на этот раз, не скрывая прямого намека на то, что она была здесь самозванкой, посему она всегда будет стоять всегда на ступень ниже ее и новой фаворитки.  – Басар умеет себя вести, она научена, и я уверена, питает самые светлые чувства к нашему Господину. Я искренне надеюсь, что Сулейман найдет в ней свое успокоение и счастье. И вскоре наш дом наполнится звуком голоса еще одного младенца. Это будет настоящим счастьем для всех нас. – Высокомерно Махидевран встретила растерянный и злобный взгляд Хюррем, отвечая той улыбкой победительницы. Их план был выполнен на отлично, и теперь самоуверенная в себе Хюррем познала всю  горечь поражения. Малышка недовольно заворочалась на руках у матери, словно ощутив какой-то дискомфорт и напряжение, исходившее от нее. Махидевран начала покачивать ребенка, но та не успокаивалась и начала тихо похныкивать, грозясь разразиться настоящим плачем. Женщина нагнулась к ребенку и мягко коснулась губами ее теплого лобика. – Госпожа, малышка хочет есть, вы позволите мне вас оставить? Мы проделали долгий путь и обе очень устали. – Она склонилась к валиде и припала губами к ее мягкой ладони. На самом деле Махидевран очень хотелось остаться наедине со своим ребенком, и она ощущала, что малышке нужен отдых, а отдавать ее служанке не хотела.  Тем боле находиться здесь с ребенком становилось все сложнее, она ощущала яростную энергетику, которая исходила от Хюррем,  и уже такой милой и душевной беседы как было изначально,  не получится. На мгновение мысли Махидевран коснулись Серхата, она мельком подумала о том, где он сейчас. Знает ли о том, что они приехали. Хочет ли увидеть свою малышку…Но она оставалась на месте,  дожидаясь ответа валиде, ведь не смела женщина подняться без согласия владычицы гарема.

+1

80

[NIC]Хюррем-султан[/NIC][AVA]http://s3.uploads.ru/78UyI.gif[/AVA]Хюррем знала, конечно, что мать падишаха её недолюбливает, считает расчётливой интриганкой и нарушительницей спокойствия в гареме. Валиде относилась к Махидевран как к родной дочери, заботилась о ней и приложила немало усилий, чтобы смягчить Сулеймана, когда тот разгневался на жену и решил отослать из дворца. Это она упросила сына помиловать несчастную женщину, вся вина которой заключалась лишь в том, что она слишком сильно любила. Падишах не простил жену, но позволил ей остаться в Топкапы и не разлучил с сыном. Он сказал матери, что отныне не желает ни видеть, ни слышать Махидевран и запретил ей приходить к нему даже в священную ночь четверга. Таково было её наказание за попытку отравить беременную Хюррем.
Несмотря ни на что, Хафса-султан продолжала поддерживать опальную невестку, словно это не она едва не совершила тягчайшее преступление, покусившись на жизнь наложницы Повелителя. Валиде настаивала, чтобы Махидевран полностью посвятила себя заботам о сыне и  воспитала достойного шехзаде и не выказывала гнева или досады, видя печальное лицо невестки. Она понимала, как тяжело приходится молодой женщине, которую оставил муж, но считала такое наказание справедливым. Махидевран, ослепленная ревностью, нарушила все законы – людские и божеские, она чуть не убила двоих. Русская наложница чудом выжила, а с ней и младенец. Если бы Хюррем умерла, Махидевран бы задушили палачи султана, а маленького Мустафу передали на попечение бабушке. Обо всём этом ревнивая черкешенка и не думала, а поняв, что находилась на волосок от гибели, пришла в неописуемый ужас и разрыдалась, уткнув лицо в подол одеяния валиде. Она умоляла простить её и клялась, что ни за что не посмела бы причинить вред будущему члену династии, но шайтан надоумил её отравить роксоланку и разом покончить со всеми своими бедами.
- Ты сделала глупость, Махидевран, - сказала ей валиде и крепко сжала ладонями подлокотники кресла, в котором сидела, когда к ней в покои вбежала расстроенная невестка.
Махидевран торопилась и не позаботилась о том, чтобы одеться должным образом и уложить волосы. Она выглядела измученной и растрепанной; было ясно, что женщина провела не одну бессонную ночь, ожидая решения падишаха.
- Я ведь тебе уже говорила: здесь не Маниса. Забудь о тех днях, они давно прошли и никогда не вернутся. Ты не сможешь, как прежде, беседовать со своим господином и оставаться для него единственной женщиной. Мой сын – Повелитель Вселенной, владыка мира, тень Аллаха на земле. Теперь ты здесь, в Топкапы, где у тебя сотни соперниц. Будь же умнее… Не изводи падишаха слезами и ревностью, усмири, наконец, сердце, и займись сыном. Взгляни на Хюррем: что бы ни происходило, она всегда счастлива и смеётся. Мужчины любят глазами, им не нравятся грустные, недовольные женщины. Чего ты добилась жалобами и слезами? Сын отвернулся от тебя и попал прямиком в объятия этой Хюррем. Во всём, что случилось с тобой, ты сама виновата.
Слова главной женщины в гареме не успокаивали, а наоборот, сильнее бередили душу, но Махидевран не смела возражать. Умом она понимала, что валиде права, но как объяснить это сердцу? Оно болело и ныло, и никто в этом огромном дворце, да и в целом мире не мог облегчить её мук.
Как женщина женщину, Хюррем понимала Махидевран, но ни жалости, ни сострадания отыскать в себе не могла, хоть и старалась. Пыталась поставить себя на место первой кадины, но чувствовала нутром, что не её это место, чужое. Никогда не стала бы она молча сносить пренебрежение и холодность падишаха, лить слёзы и изводить себя воспоминаниями о прежнем счастье.  Сколько времени понадобилось Махидевран, чтобы встать на защиту всего, что ей дорого? А до того ждала и терпела, выслушивала увещевания валиде и султанских сестёр, коротала дни в своих покоях за бесконечным рукоделием, ожидая, когда к ней явится евнух, чтобы отвести к падишаху. И теряла драгоценное время, которое Хюррем употребила на то, чтобы привязать к себе Сулеймана, пробудить в нём страсть, распалить чувства и тронуть сердце…
Может, наскучила ему Махидевран, и аромат весенних роз потерял былое очарование, но переехав из Манисы в Стамбул, он не спешил вновь позвать к себе ту, кого называл прекраснейшей из женщин и своей госпожой. Пока Махидевран находилась в пути, валиде позаботилась о том, чтобы её драгоценный сын не проводил ночи в одиночестве и каждый вечер посылала к нему наложниц. И Сулейман не отказывал матери, принимал в своих покоях девушек, а наутро Сюмбюль-ага на зависть другим гедиклис вручал счастливице увесистый кошель с золотом и разрешал сменить невзрачное платье на красивый наряд.
Обо всём этом Махидевран узнала не сразу, но в гареме никто не станет заботиться о чувствах другого и молчать о выпавшей на его долю удаче. Горькие вести принесла госпоже верная служанка Гюльшах. Она всей душой жалела султаншу, которой преданно служила еще с тех пор, как в Манисе Махидевран  в первый раз отправилась на хальвет к шехзаде Сулейману. Но даже эта боль не шла ни в какое сравнение с тем горем, какое обрушилось на Махидевран с той минуты, как в Топкапы появилась Хюррем.
Она могла бы смириться с тем, что Сулейман принимает у себя других женщин, не стала бы ни в чём его упрекать, зная, что по-прежнему остаётся для него самой любимой. Если бы только он звал её к себе так же часто, как там, в Сарухане! Но теперь это случалось лишь в установленный шариатом день, в священный четверг. В остальное время её падишах наслаждался обществом Ибрагима и юных наложниц, которых подбирала для него мать.
Валиде предупреждала невестку, что ревность не доведёт её до добра. Невозможно оставаться единственной для того, кто владеет всем миром. Однажды Махидевран так и сказала Хюррем, этими самыми словами, а в ответ получила презрительную усмешку.
- Никто в мире не сравнится со мной, ты меня слышишь? И Повелитель это скоро поймет. А поняв, полюбит меня так же сильно, как и я люблю его. Эту связь никому не разорвать, Махидевран. Он только мой, до конца жизни. Ни на одну женщину больше не захочет взглянуть, сколько бы вы ни пытались… Я и валиде-султан то же скажу. Оставьте ваши попытки, султан теперь только мой. Навсегда.
Тогда Махидевран принудила себя рассмеяться, но смешок вышел неуверенным и жалким. Хюррем ушла, оставив черкешенку терзаться ненавистью и отчаянием. Прежде такого с ней не бывало; соперничество с Гульфем было коротким, и едва ли можно было сравнивать этих женщин. Потеряв сына, Гульфем покорно и тихо ушла в тень, уступив  своё место другой, от Хюррем же не приходилось ждать почтительности и благоразумия. С первого дня пребывания в Топкапы она шла против обычаев и правил, установленных в гареме, пренебрегала приказаниями валиде, ссорилась с евнухами и калфами, даже среди наложниц не смогла найти себе подругу. Грубая, дерзкая, непокорная, она точно свирепое пламя уничтожала всё вокруг.
А возвысившись, и вовсе возомнила о себе многое. Даже валиде заметила, что падишах весьма снисходителен к Хюррем и всё ей прощает. Это её беспокоило. Опыт подсказывал Хафсе-султан, что такая сильная привязанность к единственной женщине может обернуться большой бедой для государства. Рано или поздно Сулейман начнет прислушиваться к Хюррем, и одному Всевышнему ведомо, что она ему наговорит и в чём сумеет убедить. Валиде боялась за старшего внука Мустафу, который до недавнего времени был единственным наследником.  Уж Хюррем-то не станет сомневаться, если представится возможность избавиться от Мустафы и расчистить дорогу к трону собственному сыну. Впрочем, разве Махидевран поступит иначе?
Соперничая за расположение султана, матери шехзаде сражались и за будущее своих детей и за свое будущее. Закон Фатиха, призванный защитить государство от внутренних распрей и междоусобиц, превращал султанских кадин в непримиримых врагов, а гарем делал тем местом, где затевались самые изощрённые интриги.
Валиде называла русскую невестку змеей, считала опасной ядовитой тварью, но настоящей змеей была не она, а черкешенка Махидевран. Пусть она лишилась ядовитых зубов и больше не могла ужалить, но всё еще шипела и угрожающе трясла погремушкой на хвосте. Родила никому не нужную девочку, а кичится, будто подарила династии еще одного шехзаде! Гордости в ней ничуть не убавилось, как и спеси. Называет себя султаншей, сидит возле валиде, старается убедить всех в своей преданности. Только Хюррем не обманешь, да и не слишком умело первая кадина падишаха заметает следы. От Самиры, понятное дело, ничего не добиться – эту дрянь хоть калёным железом пытай, ни за что не признается, что прикрывала грехи госпожи. Аллах ведает, откуда в ней такая преданность, только ни подкупить, ни запугать девчонку не удаётся. Но и кроме Самиры у Махидевран полно слуг, и не все они столь самоотверженны и верны хозяйке. Некоторые не прочь поделиться кое-какими секретами в обмен на кошель, полный золота, и обещание, что об их предательстве никто не узнает.
О тайных встречах Махидевран и хранителя султанских покоев Хюррем знала давно. Но ей требовались доказательства. Слова рабынь значат мало, их слова легко опровергнуть. Острый ум Хюррем неустанно работал, ища способы вывести предателей на чистую воду. Ей не удалось отправить в Эдирне своего человека, но теперь, когда соперница вернулась в Топкапы, она сумеет поймать Махидевран на первой же ошибке. А в том, что черкешенка оступится, сомневаться не приходилось; она и прежде была не слишком осторожна в словах и поступках. Вот и сейчас она не упускает случая уколоть Хюррем, воткнуть ей нож в сердце и повернуть, раскрывая кровоточащую рану.
Вскинув голову и непринужденно улыбаясь, хасеки ответила обеим женщинам:
- Надеюсь, Аллах будет милостив к этой девушке и в скором времени ей, наконец, удастся зачать. Сказать по правде, уж не знаю, что и думать… Калфы твердят, что девушка здорова, да и вид у неё цветущий. И к Повелителю она ходит через день. Я ведь зачала почти сразу, вы же помните, валиде? А она словно пустыня… впитывает в себя влагу, а назад не отдаёт.
Повернувшись к матери падишаха, она спросила:
- Госпожа, может быть, следует попросить кого-то, чтобы над нею прочли Коран? Как вы думаете, вдруг это поможет?
Валиде покачала головой и ответила, обменявшись многозначительным взглядом с Гульфем и Дайе:
- Думаю, что нам стоит испробовать все способы. Должна сказать, я не ожидала от тебя такой заботы, ведь совсем недавно ты была не столь любезна с Басар.
- Валиде… - мягко возразила Хюррем, опуская глаза и переплетая тонкие пальцы с искрами драгоценных камней. – Моё сердце ранено, а душа скорбит. Уже много дней я нахожусь вдали от моего Повелителя и схожу с ума от тоски. Я не хотела оскорбить Басар-хатун, ведь она наложница падишаха.
- Что ж, Хюррем, надеюсь, что впредь ты будешь вести себя с Басар как подобает. Вы все – гарем моего сына и должны помнить об этом. Это великая честь – находиться здесь и служить династии османов. Цените это и никогда не забывайте о том, кто вы есть.
После  её слов в покоях воцарилось неловкое молчание, которое никто из присутствующих не решался прервать. Тишину нарушило кряхтение, источником которого стала новорожденная дочь Махидевран. Шум голосов разбудил младенца, и мать принялась легонько его укачивать.
- Конечно, дорогая, - кивнула валиде, с улыбкой глядя на раскапризничавшуюся внучку. – Ступай к себе и отдохни.
Но прежде чем Махидевран смогла поблагодарить госпожу за оказанную милость, двери распахнулись,  впустив в помещение  Сюмбюля-агу. Старший евнух влетел в покои на цыпочках и согнулся в изящном поклоне перед матерью падишаха.
- Госпожа… - начал он сладким голосом, сложив ладони поверх пояса. – Госпожа, наш повелитель, султан Сулейман-хан, велел мне привести к нему Махидевран-султан. Он желает, чтобы она немедленно пришла. И взяла с собой маленькую госпожу.
- Видишь, как хорошо? – проговорила валиде, понизив голос, и сжала холодную ладонь черкешенки. – Мой сын тебя не забыл. Иди скорее и помни, что сейчас не только твоя судьба решается. У вас теперь еще и дочка есть. Ступай, и да благословит тебя Аллах.
Когда Махидевран со своими служанками ушла, хасеки недолго оставалась спокойной. Улыбка сползла с её лица, едва тяжёлые резные двери вновь сомкнулись, отделив Махидевран и её ребёнка от остального гарема. Хюррем сжимала ладони, не замечая, что золотое шитье колет пальцы. В мыслях она была рядом с соперницей, следовала за ней по пятам по галереям и коридорам дворца и остановилась перед покоями падишаха. Как наяву, услышала глубокий звучный голос, от которого каждый раз сладко замирает сердце, набрала воздуха в грудь и шагнула через порог, входя в богато убранную приёмную. Она бывала там сотню раз, но не переставала удивляться тому, что видела. Будучи умеренным и непривередливым в еде, Сулейман, тем не менее, любил окружать себя роскошью. В его покоях были столы и кушетки из драгоценных пород дерева, лучшие ткани, в том числе привезённые из Европы, полы устилали ковры из Дамаска, и ноги тонули в их длинном мягком ворсе. Каждая вещь представляла собой произведение искусства, и во всём чувствовался безупречный вкус и пытливый ум владельца.
Она очнулась, когда валиде настойчиво позвала её по имени, и гневно вспыхнула, заметив насмешку в глазах матери Сулеймана. Наверное, она не впервые обращалась к Хюррем с вопросом, но та не слышала, уйдя в свои мысли.
- Прошу прощения, валиде, но я буду вам благодарна, если вы и мне позволите уйти. Я плохо себя чувствую, мне лучше прилечь…
- Разумеется, Хюррем, ты можешь идти. Ты и впрямь слишком бледная… - подавшись вперед, Хавса-султан протянула русской невестке руку для поцелуя.
А когда та ушла, велела начинать танцы и потянулась к блюду с лукумом.

Ноги сами принесли Хюррем к покоям Повелителя. Стражники, стоявшие по обе стороны дверей, сообщили ей, что Махидевран-султан сейчас у падишаха.
- Давно она там? – спросила женщина, сжимая и разжимая ладони и боясь услышать ответ.
- Нет, госпожа, она только вошла.
- Хорошо. Я… подожду здесь.
- Как пожелаете, госпожа.
Время тянулось невыносимо медленно, а Махидевран всё не выходила. О чём они говорили? Неужели Сулейман простил ей покушение на Хюррем, расчувствовался при виде ребёнка, который наверняка был не от него! В этом рыжеволосая хасеки могла бы поклясться собственной жизнью. Махидевран, вот кто был настоящей гадюкой, это она лгала, глядя валиде в глаза, лгала о своей любви к Сулейману, а сама давно предала его с Серхатом-пашой. За это обоих ждала смерть, если только Хюррем отыщет доказательства их вины. Но её останавливал страх. Стоило вспомнить разговор, который состоялся у неё с Серхатом, его взгляд и обещание, что он дал ей, и ужас пронизывал Хюррем от макушки до пят.
Паша сказал, что уничтожит её и детей, если она снова тронет Махидевран. И не было ни малейших сомнений, что он сдержит слово. Серхат не станет с ней церемониться, для него главное – защитить Махидевран от всякой беды. Это ли не лучшее доказательство измены?
И словно в ответ на её мысли навстречу ей вышел сам хранитель покоев. Завидев его, Хюррем изменилась в лице, но тут же справилась с волнением и даже нашла в себе силы улыбнуться.
- Серхат-паша, - проговорила она, едва наклонив голову, когда тот с ней поравнялся.
- Госпожа
По его лицу нельзя было догадаться, какое впечатление произвела на него эта встреча. Паша был, как всегда, бесстрастен и немногословен, и Хюррем в который раз поразилась выдержке этого человека.
- Вас позвал Повелитель? –  поинтересовалась она, чутко прислушиваясь к голосам за дверью.
Ей не терпелось увидеть Махидевран, когда та  покинет покои падишаха.
- Да, госпожа. Он пожелал побеседовать со мной, поэтому я здесь.
- Полагаю, вам известно, что Махидевран-султан тоже  тут. Вернулась из Эдирне с дочерью. Девочку назвали Разие… Я её видела. Прелестный ребёнок. Так похожа на мать… Признаться, я была удивлена: в ней нет ничего от отца.
Хранитель покоев не ответил, но его взгляд заставил Хюррем умолкнуть на полуслове. Она едва удержалась, чтобы не отшатнуться, глядя в страшные глаза Серхата-паши. В это мгновение Хюррем безошибочно узнала в нём своего убийцу, безжалостного, неумолимого палача, и впервые по-настоящему испугалась. Страх  душил её, затягиваясь удавкой на горле, а молчание, возникшее между ней и Серхатом, становилось густым и вязким, как кровь.
- Паша, вы можете войти. Повелитель вас ожидает.
Дернув щекой, Серхат отвернулся от оцепеневшей женщины и прошел мимо стражника в покои. Едва он скрылся из виду, Хюррем с усилием перевела дыхание и, пошатываясь, добрела до ниши в стене. Служанки подхватили побледневшую госпожу под руки и помогли ей присесть. Одна из девушек сбегала на кухню за водой, а другая принялась обмахивать Хюррем, пока румянец вновь не окрасил её лицо.
- О Аллах, - бормотали её губы, - О Аллах, защити меня и моих детей

Отредактировано Jared Gale (2017-04-18 19:24:02)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Жемчужина Востока.