vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » - везде тебя найду, а время года, знаешь ли, не важно;


- везде тебя найду, а время года, знаешь ли, не важно;

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

STARRING:
Eleanor Salinger and Randal Andrews
06/06/2015

STORY:

Санкт-Петербург - город-сказка, город-мечта, город, ставший для него символом судьбоносных встреч. Кто мог предположить, что у девушки со сказочным именем Элли и простого американского парня может быть что-то общее? Ей двадцать, она молодая и активная студентка, ему почти на десяток больше, и наивные помыслы давно выветрилась из головы. Но они оба живут в Сакраменто, они оба знали Джеймс Браун. Кладбище - не лучшее место для знакомства, скажите вы? Посмотрим.

---------------------------------------------------
http://funkyimg.com/i/XKoz.png

ты помнишь - мимо шагали люди,
мы хохотали, сады цвели.
нас больше там никогда не будет,
мы там случились, произошли,

случись такое за морем где-то,
о нас бы сняли хороший фильм.
потом закончилось резко лето
и мы закончились вместе с ним.

+4

2

внешний вид

uma2rman - а знаешь, всё ещё будет– – – – – – – – – – – – – – – – – –А знаешь, все еще будет!
Южный ветер еще подует,
и весну еще наколдует,
и память перелистает


Пока здоровые люди наслаждаются букетом летних запахов – я, словно кот, запертый в спальне и желающий отведать кусочек таинственной колбасы, которую вижу через стеклянную вставку двери, сижу перед компьютером. На экране мигают многочисленные окошки: вордовский файл, гугл хром, скайп, видео-проигрыватель… Идет второй час после моего пробуждения. Я была больна раком, а теперь больна насморком; и этот насморк – ужаснее, чем любые капельницы и слезливые прогнозы!
Мама бы сказала: «как тебе не стыдно!» Понимая это, я на секунду отвлекаюсь от печатания, встаю на ноги и открываю окна нараспашку, силясь уловить знакомый аромат раннего июня. В нем перемешиваются жар, раскаленные бутоны сирени, намеки на будущий дождь и хитросплетения парфюмов, впитывающихся в пот. Я думаю, маршрут моей скорой прогулки протянется сквозь аптеку; ведь не дело же – топтать зеленую траву, слушать пение птиц и не ощущать самого важного. Впрочем, я очень рада тому, что не существует такого заболевания, при котором отключаются тактильные радости. Мои руки плавно вытягиваются вперед, пересекая грань между полутемной комнатой и ярким миром, тонкая кожа в промежутке от одного пальца до другого просвечивается насквозь, и я вижу мелкую сеть красных венок. Теплые лучи греют меня, словно чашка горячего какао осенним утром и ласковое слово после откровенно отвратительного дня. Я закрываю глаза; резвый солнечный зайчик скользит по щеке, секундно обжигая ее. Улыбаюсь ему так, будто знакома с ним с прошлого года. «Наверняка его зовут Эрвин».
– Собралась выброситься из окна? – мой младший брат – Антон – появляется на пороге с важным видом. На его груди нарисована яхта, под глазом – синяк размером с каштан, а джинсы – не джинсы вовсе, просто какие-то обваленные в траве и земле тряпки, разодранные соседским питбулем. Вот кто у нас в семье наслаждается летом на полную мощь! Прямо завидно как-то становится. – Хорошо, тогда по завещанию мне достаются твои шоколадки, – оказывается, прошло немало времени между тем моментом, когда братец задал вопрос, и последней, только что произнесенной репликой. Я возмущенно скрещиваю руки на груди, надуваю щеки на манер хомяка (у меня они ого-го какие!) и за считанные секунды оказываюсь рядом с компьютерным столом, ударяя ладонью по загребущим лапам второго сладкоежки из семьи Севастьяновых. Второго после меня, разумеется.
– Ты в кого такой наглый уродился? – Антон пожимает плечами. Его карие глаза устремлены в одну точку – туда, где лежит «Аленка», пригвождая своим весом «Милку» к деревянной поверхности. Корпус наклонен чуть влево, и я знаю, что он собирается сделать: схватить лакомство и убежать во двор, чтобы я его не нашла. – Не выйдет. Ручки тебе оторву, если вдруг осмелишься.
– Ага, – нагло парирует мелкий.
– Ага, – произношу хитреньким тоном, – всё по серьезке. Не в игрушки тут с тобой играю, малец.
Воцаряется молчание. Нечто замышляющий взгляд парнишки исчезает, появляется только удивленное выражение лица. Он как бы спрашивает: ты, блин, серьезно? Да, блин, серьезно я! Серьезнее некуда уже!
– Ого! Смотри! – внезапно восклицает он, показывая пальцем на окно. Я, поддаваясь наивному порыву, оборачиваюсь и пытаюсь отыскать источник такого бурного удивления, но почти сразу понимаю, что попалась на обманку. Когда возвращаюсь к компьютерному столу – нет ни шоколадки («Аленки», кстати; таракашка уволок самое вкусное!), ни наглеца с растрепанными волосами, ни окошка проигрывателя, где была поставлена на паузу серия «Скорой помощи»: резво умыкнув желаемую сладость, Тоша задел одну из клавиш одной из частей тела. Одну из одной из, да, вы правильно поняли. И несмотря на то, что убывание запасов оставило глубокий след на сердце, грусть не поселилась в моей душе. Я даже не побежала следом за злостным вором, потому что, во-первых, это не имело никакого смысла; во-вторых, мне мешал баллон с воздухом, а в-третьих – потенциальная жертва моего гнева перемещалась быстрее ветра. Выход был только один – смириться и пойти по делам. Купить шоколадку. Заказать сейф, в конце-то концов…
А, еще аптека! Как я могла забыть?

Нос дышит. Птички поют. Баллон с кислородом стал легче обычного.
Мы с мороженым с любопытством осматриваемся по сторонам; усталые, вспотевшие, работящие петербуржцы спешат по делам, с едва различимом энтузиазмом цепляясь за прозрачные трубочки моей личной ноши. Под подошвами кроссовок стелется асфальт, из его трещин пробиваются самые сильные одуванчики, желающие выжить любой ценой. Тополиной пух путается в волосах, но, хвала небесам, не забивается в ноздри, потому что канюли закрывают их достаточно плотно для того, чтобы не допустить проникновения несанкционированных частиц. Плечи печет, на ключицах выступает пот; вопреки каким угодно нормам логики, я подтягиваю футболку вверх за ворот, закрывая шею. Догрызаю вафельный рожок и, купив две гвоздики, поворачиваю направо. По обонянию ударяет резкий запахов цветов и сырости, пропитывающей местность сантиметр за сантиметром.
Я иду к Джеймс Браун – далекой родственнице, чей образ мне знаком лишь по рассказам отца. Говорят, она была очень хорошей. А папа вообще утверждает, что мы с ней похожи нравом: обе легкие на подъем, обе добрые и отдаем больше света, чем получаем. Наши совпадения ограничиваются не только темпераментом; в какой-то период своей жизни Джеймс чувствовала повсеместное одиночество. Как и я. Мы всегда (как бы) находимся в кругу близких и в то же время – подобны тоскующему призраку, блуждающему по холодному каменному замку, в котором так много живых людей, не замечающих его присутствия. Я видела фотографии Джеймс. Красивая девочка. Эффектная, интересная, здоровая… и зачем себя погубила?
Баллон с кислородом оказывается водруженным на единственное ровное место. Я разглядываю надгробный камень, читаю эпитафию – «любимой дочери и подруге» – и ловким мазком пробегаюсь по датам смерти и рождения. Подумать только! – и это всё, что осталось от человека. Какие-то глупые несколько строчек. И гости кладбища, проходя мимо, не знают, насколько он был хорош.

http://funkyimg.com/i/XL68.gif

Счастье - что онo? Та же птица:
упустишь - и не поймаешь.
А в клетке ему томиться
тоже ведь не годится,
трудно с ним, понимаешь?


– Привет, – стелю на траву джинсовую куртку и сажусь в позу лотоса. Поправляю трубки, путающиеся в осоке с подозрительной резвостью. Перехожу на английский язык: на нем удобнее, если честно, сочинять рассказы. – Держи, – гвоздики, слегка подкинутые вверх, падают рядом с небольшой горкой. Я качаюсь вперед-назад, жадно глотаю природный кислород ртом и морщусь, когда чувствую боль в левом легком. – Представляешь, я так позорно заболела неделю назад, что жуть просто! Сижу, втягиваю носом воздух, а ничего не чувствую, ничегошеньки, – сзади раздается непонятный писк. Я ежусь. – Обидно до жути. А у тебя как дела? – назовите меня шизофреничкой или больной на всю голову. Я верю, что Джеймс всегда отвечает, когда я задаю вопрос. Ей здесь скучно. Ей здесь грустно. Вокруг – мертвые, а живые не хотят остановиться, чтобы сказать пару ласковых слов. Мне кажется, что каждый визит моя далекая родственница радуется, садится рядом и аккуратно трогает кислородный баллон; иногда – прикасается пальцами ко шраму, склоняет набок пушистую макушку и спрашивает: и как оно – жить? Как оно – жить вот так? Я, пожимая плечами, отвечаю: порою безрадостно, не скрою. Она понимающе кивает, закусывает нижнюю губу и переводит диалог в другое русло – болтологическое, легкое, не режущее. – Здорово! – говорю, – надеюсь, вас там не заставляют подниматься в шесть утра?
Выслушивая очередной ответ, возникший исключительно на моем подсознании, стараюсь стянуть плотную футболку, наплевав на презентабельность внешнего вида. Путаюсь в трубочках, непутево убираю их, победно срываю горячую ткань и остаюсь в топе – том предмете одежды, который на мне можно увидеть разве что на кладбище.
Вокруг стоит тишина. Холодные камни раскаляются. И до того всё таинственно и прелестно, что я, клянусь вам, почти слышу шепот: «сегодня хороший день», – делится Джеймс.
– Да, Джеймс, хороший, – киваю я, – очень хороший.

Отредактировано Eleanor J. Salinger (2015-06-15 05:28:35)

+6

3

мне сегодня не найти себе места,
мне сегодня стало на земле тесно;
я ушел в открытый океан, в темень;
только затонувших кораблей тени
видели как молния вошла в темя.

-----------------------------------------------------

Я был живым, но казалось, что умирал по чуть-чуть каждый день. Все реже ко мне подходили с простым и ничего незначащим вопросом «как дела?». Да, порой он навязчивый и раздражает до невозможного, но зато от четко дает понять: ты жив, ты нужен, ты псевдоинтересен, потому что люди, испытывающие подлинный интерес, придумали бы вопрос получше. Впрочем, ко мне давно не поступало никаких вопросительных реплик. Чем я занимался с рассвета и до той поры, пока веки не наливались свинцом, предательски слипаясь и отправляя меня в кровать? Все просто, как обычно, как год назад или же два, я упорно работал. Работа заменяла мне многое, и каждый раз во время ссоры или очередного недопонимания с Джордан я открывал ноутбук. Работой я заменял и отсутствие пустякового «как дела», и смех дочери, который больше не отскакивал эхом звонких колокольчиков от прогретых солнечным светом стен нашего с Бруклин дома.
Я не скажу, что у нас с ней все было хорошо, а потом раз, и в одночасье стало плохо. Нет. Я не могу назвать точного момента, когда из двух любящих людей мы превратились даже не в друзей, а просто в соседей. В своем стремлении заработать как можно больше, я упустил главное – счастье, любовь, искренний интерес. И сейчас, проснувшись в шесть утра и привычно подняв крышку своего портативного компьютера, я бегло просмотрел список планов на день: первый и единственный на сегодня пункт – полет в Санкт-Петербург, я не был там уже года три или четыре, с тех самых пор, как стал жить в Сакраменто. И я вовсе не забыл о том, что шестое июня – дата смерти Джеймс Браун, день, некогда потрясший меня настолько сильно, что я решил его вычеркнуть из календаря и сделать вил, что шестого дня первого месяца лета не существует. Бруклин ничего не знала о Браун кроме банального факта ее существования в моей жизни. Была Джеймс и не стало Джеймс, вот и я вся история, так же, как она знала о факте наличия в нитях судьбы Пандоры или Лисианассы. И никогда моей бывшей девушке не приходила в голову благородная мысль о том, чтобы навестить кости возлюбленной юности на кладбище. Лететь в другую страну, терпеть многочасовую изнуряющую дорогу, а потом слоняться по жаре по незнакомому городу, языка жителей которого ты не знаешь. Увольте, эта перспектива не для Джордан. Так шестое июня и стал особенным, вырванным и брошенным в урну листом отрывного календаря.
И я не забыл о своих планах на вновь прорезавшуюся дату, такие вещи не забывают, о них не пишут в ежедневниках, но мне надо было что-то написать, чтобы сегодня утром в него посмотреть и увидеть не просто разлинованный плотный лист бумаги, а некое руководство к действию, так было заведено, и я не хотел нарушать привычный уклад. Билеты давно уже куплены, лежат в дорожной сумке, которую я перекину через плечо и поеду в аэропорт. В сумке помимо документов еще одна футболка, сменное белье и джинсы, бутылка с минеральной водой без газа, бутерброды, планшет и телефон, и прочие мелочи, которые мне могут пригодиться в ближайшие два дня, но читать о которых никому не интересно.
Особым пунктом в моем блокноте, призванном, как библиотечный шкаф, накапливающий пыльные знания, скапливать архив моих минувших забот, значился адрес семьи, у которой я должен был остановиться. Родственники Джеймс, ее мать (сейчас у нее осталась только мать, так как отец скончался от инфаркта практически разу после того, как потерял единственную дочь), работала на двух работах, чтобы платить за трехкомнатную квартиру и выплачивать долги по кредитам, в которых так любят вязнуть все русские! Потому женщина извинилась тихим голосом и сказала, что встретить меня не сможет, но дала телефон и адрес своих родственников. Семья Севастьяновых по ее данным состояла из четырех человек: отец семейства, мать и двое чад, среди которых шкодливый семилетний мальчик и юная девушка. Я сразу заявил в ответ, что напрягать людей встречами в аэропорту не надо, я не маленький, сам и кладбище найду, дорогу еще не забыл, и нужный дом, так как топографическим кретинизмом тоже не страдаю. На том и условились. На самом деле, я не собирался путать планы незнакомым людям и врываться в их дом, чтобы, под предлогом парня мёртвой родственницы, переночевать и незаметно свалить по утру. Зачем? Я прилетаю днем, первым делом схожу на ее могилу, а затем прогуляюсь по памятным местам города, тем, где мы когда-то были с Джеймс. Сейчас я уже не тоскую и не страдаю, скорее, воспоминания о ней приятным концентратом скапливаются в области груди и напоминают мне о том, что я еще жив. Она – мой ангел-хранитель, и такой ангел не у каждого человека есть. В минуты боли и отчаяния я чувствую, как мягкие руки Браун будто легкий ласкающий порыв ветра ложатся мне на плечи, и она шепчет: «все будет хорошо, ты мне здесь еще не нужен, живи так, чтобы все остальные тебе позавидовали».
И я жил.

***

А еще я всегда любил долгие перелеты, когда ты заходишь в обдуваемый салон самолета и садишься возле иллюминатора, вставив в уши наушники от плеера, забитого любимой музыкой, закрываешь глаза и растворяешься во всем, что тебя окружает. Вот немного тебя есть в кресле, в соседе, в кулере или в дрожащей воде в пластиковом стакане. Ты везде, просочился в каждую молекулу этого мира, совершенно невесомый и свободный. Сейчас ты никому не принадлежишь, ты завис между небом и землей, между разными странами и городами. И в самолете не имеет значения кто-ты и откуда, куда держишь свой путь, и кто сидит рядом. Самые разные люди встречаются на высоте в несколько сотен метров для того, чтобы вот так раствориться друг в друге, обменяться запахами и воспоминаниями.
Никто меня не встречал, и, сойдя с трапа, я все так же был свободным и независимым, это хорошо. Знакомые образы, смутно пробивающие блоки памяти и становившиеся все четче, знакомые запахи звучали все громче: пропитанные бензином и смрадом дороги, крикливые голоса таксистов, гудки автомобилей, - все это есть только в России, в стране, которую я тоже считал родной. Я, как беспородная дворняга, везде и нигде, может быть, потому мне так комфортно в небе?
Перекинув сумку через плечо, сажусь в первое попавшееся такси, вспоминая о том, как это, говорить на русском. Практики у меня не было уже много лет, с тех пор, как я уехал в Чикаго, а значит звучать я сейчас буду смешно и с жутким акцентом. А затем подсуну вместо рублей (у них же все еще рубли?) доллары и постараюсь скрыться побыстрее с места преступления, чтобы не видеть озадаченного и удивленного взгляда водителя.

***

Кладбища в разных городах и странах тоже не особо различаются, разве что небольшие штрихи архитектуры делают их не похожими на близнецов. Но везде стоят памятники, везде раскидистые деревья рассыпаны по периметру, и покойники в сырой земле, а покойники везде одинаковые, потому что после смерти тоже всем наплевать на твою национальность, возраст, статус и место, которое ты занимал среди живых. Больше ты его не занимаешь, расположившись в нише для душ из других миров.
И, наверное, Джеймс такой расклад нравится: быть как все, ничем не лучше и не хуже.
Я без навигатора или сверхсильного напряжения памяти помню, где ее могила. Традиционно два цветка, зажатые в руке, через плечо которой по-прежнему свисает моя ноша, то и дело ударяя по спине. Людей практически нет, все они спрятались по домам от жары, ставшей для меня привычной, или погрязли в работе, как я, только вот сегодня и завтра у меня выходные. Стоп! Сегодня же суббота! Значит, это кладбище просто не пользуется популярностью. Пожав плечами и кивнув невидимому собеседнику, услугами болтологии которого я пользовался не так уж часто, двинулся по узкой извилистой тропинке, которая сначала поднималась на холм, теряясь в кронах пушистых деревьев, облепленных пухом, а затем круто уходила вниз.
Что я скажу Джеймс, когда приду? Прости, что меня не было так долго? Семья, дети, замотался? Стыдно было сказать о том, что у меня новая жизнь, новая любовь… И стыдно было признаться ей в том, что навещаю тебя потому, что с дня, когда твоя душа покинула телесную оболочку, она не покинула мое сердце? Боялся воспоминаний? Ждал, пока утихнет буря? Подбирая слова, я сам не понял того, как быстро дошел до места назначения, и сначала невольно отступил на несколько шагов назад, замечая поблизости девушку, которая раскинула под собой какую-то тряпку и уселась по-турецки, разговаривая… Неужели с Джеймс?
Удивляюсь, но потом вспоминаю, что у Браун были и друзья, и семья, и здорово, что на ее могилу до сих пор приходят люди. Молча подхожу и кладу цветы, снова украдкой посматривая на незнакомку, потому что говорить на своем ужасному русском стремновато, а английский не все знают так хорошо, чтобы, опять же, говорить с непонятными парнями.
Улыбаюсь ей, все же завязывая разговор с русскоязычного:
- Привет, - милая. Никогда не видел людей, которые передвигаются с трубками в носах, но эту девушку такой аксессуар не портил. С тех пор, как я потерял еще и Чарли, стал более осмотрительно и серьезно относиться к болезням, ведь заметь мы вовремя ее недуг, она могла бы быть с нами, а не с… Джеймс. Мне кажется они там, на небе, нашли друг друга и стали очень дружны.

+4

4

в метро прикинешься уснувшим
а на работе холостым
а дома любящим и нежным
кто ты


Макушки деревьев раскачиваются из стороны в сторону; листва шуршит, и ее звук переливается всеми природными оттенками, которые мне известны. Надо мной – самый настоящий купол, желающий заслонить молчаливых жителей от лучей солнца, от ожогов и от иссушивания влажной почвы. Мне кажется, им не хватает именно тепла, и зря могучие кроны рвутся ввысь, упираясь головами в небо и сплетаясь ветками, сцепляясь ими, соединяясь в единый непробиваемый каркас. А те места, что не стали однородным деревянным полотном, дают свету оставить желтые капли на одежде и постепенно охлаждающейся коже. Можно даже пальцем поводить по ней: испарина – холод – горячая точка; испарина – холод – кусочек прогретый.
Я пожимаю плечами, когда Джеймс задает очередной вопрос. На этот раз она интересуется тем, как идут дела в институте, и какие у меня планы на день; а я решаю несколько секунд обдумать ответ, чтобы услышанное хоть как-нибудь развлекло мою невидимую подругу. Ладонью хватаю ручку тележки, наклоняю ее чуть к себе, чтобы взять повешенный на нее рюкзак, и копаюсь внутри, пальцами перебирая листочки, фигурки и прочую неизвестную мне чепуху. Через секунд двадцать (или того больше) в моих руках появляется старый ежедневник – мой неофициальный дневник, который мне посоветовал вести психолог, найденный обеспокоенной мамой. Лет с десяти я веду его, рисую на полях цветочки и незатейливые узоры; у меня под кроватью, в Питерской квартире, скопилась целая гора использованных ежедневников, и на странице каждого – вся моя жизнь с ее переживаниями и радостями. В последнее время я не очень часто делаю заметки и записи, потому что слишком занята для дум о бытие и последующего анализа произошедших событий. Чиркаю даты, оставляю напоминания, вывожу краткое «день прошел». А как он прошел – не помню уже.
Постукиваю пальцем по открытой книжечке. Смотрю на расписание и внезапно вдруг понимаю, что не могу порадовать мисс Браун увлекательной историей о путешествиях, найденных на улице животных и прочитанных детективах. Завтра идем с братом в парк аттракционов, Джеймс. Послезавтра – помогаю маме накрывать на стол: к нам придут гости. Через два дня уезжаю на дачу, чтобы поплавать в сомнительной речке. Джеймс, я отвратительно скучная девчонка!

***

– Привет, – на автомате выдаю я, не отвлекаясь от пристального изучения личных каракулей. Меня не смущает ни тембр голоса, ни тот факт, что он – мужской, а не женский, ни отбрасываемая незнакомцем тень, конторы которой я вижу краем глаза. Еще пару мгновений ваша Элли утыкается носом в напечатанные строчки, пока вдруг не слышит: «у тебя гости!» Озадаченно поворачиваю голову в сторону и натыкаюсь на зеленые очи, пронзенные падающим сбоку лучом и изменившие цвет с темного на какой-то салатовый. Даже желтые нити будто видны. – В смысле… привет! – не то что бы я смутилась, конечно. Просто постаралась придать голосу побольше энтузиазма, который прозвучал, по несчастью, несколько напряженно. Откладываю ежедневник вправо, на траву, внутренней стороной вниз, и двигаюсь в сторону от мужчины, подарившего моей собеседнице симпатичные цветы. Ого, Джеймс. У тебя уже четыре бутона. – Садись, если хочешь. Тут места полно, – вот теперь мои реплики можно воспринять адекватно. Я вообще не очень стеснительная девочка; налаживаю контакты с первыми встречными слету. И сейчас не желаю зажиматься или заливаться краской от того, что рядом находится представитель противоположного пола (как бы несуразно это ни звучало!). Мои приятельницы делают именно так. Прядь волос за ухо убирают, улыбаются сдержанно, словно в кино, и манеру поведения меняют, стараясь казаться лучше и женственнее. Что до меня… С парнями я общалась дольше и углубленнее, чем прочие барышни, поэтому не могу воспринимать их как потенциальных поклонников. Незнакомцу я скажу: здравствуй, присаживайся. И это… яблоко съем. Без всяких девчачьих глупостей.
Рюкзак снова оказывается рядом: на этот раз я копаюсь внутри, планируя отыскать пакет с фруктами. Тот плюхается на ноги; мои руки усердно развязывают крохотный узелок, но терпят фиаско и разрывают тонкий целлофан сбоку, уничтожая его привлекательный облик. В ладони оказывается яблоко, окропленное капельками воды, которые пристали к нему во время ванных процедур в раковине. Или правильнее их назвать раковинные процедуры? Господи, о чем я думаю…
– Яблоко будешь? – поднимаю лакомство чуть вверх. Глянцевая кожа плода зазывно поблескивает в летнем свете, пока я, словно ребенок с синдромом рассеянного внимания, снова переключаюсь на другую активность. Свободной конечностью я беру ежедневник и перечитываю мною написанное. Потом увожу профиль в бок, на мужчину, и умеренно сожалеющим тоном произношу: – Извини, я отвлекусь на секундочку.
Гости гостями, а никто не отменял красочные истории. Этого парня, внезапно появившегося на могиле Джеймс, я вижу впервые за те несколько лет, которые приезжаю сюда. Встречи с далекой родственницей начались четыре года назад, когда отец решил поговорить со мной о недолговечности некоторых вещей. Я тогда не понимала, зачем придаваться вербальной печали, если её у нас в судьбах и так было достаточно. Но папа настаивал. И теперь, к сожалению, я понимаю зачем. Впрочем… не стоит мне отвлекаться. Я просто хотела сказать, что Джеймс ждет целый год живых людей. И любопытный незнакомец сможет подождать две минутки.
– Ох, мисс Браун… – шутливо произношу на выдохе; снова перехожу на английский для легкости понимания. Я думать не думала, если честно, что гость – американец. По одному приветствию трудно хоть что-нибудь понять. – Я так не хочу тебе описывать планы на ближайшее будущее. Там полная скукота. Сначала бесконечные прогулки, времяпрепровождение с родственниками, исполнение двадцати лет… И возвращение в Сакраменто. Давай я лучше через неделю приеду? Попробую собрать для тебя несколько интересных эпизодов.
Воцаряется молчание. Листва шуршит так, что я даже мыслей своих не слышу.
Джеймс вроде бы отвечает: «давай; только не обмани».
Я вроде бы отвечаю: «когда я тебя обманывала?»
Ежедневник захлопывается и отправляется прямиком внутрь рюкзака. Пора бы, наверное, отвлечься от сумасшествия и непонятных голосов, которые я путаю с остальными звуками. Он, этот незнакомец, наверное, считает меня чудачкой. Ну и ладно. Я не в обиде.
– Нора, – и улыбаюсь во всю ширь. Не так, как если бы хотела ему понравиться, а как человек, у которого просто хорошее настроение. – А ты здесь какими судьбами? – говорю на русском. Называться Элли не планирую.
А почему – не знаю. Спрашиваю Джеймс, а она – тоже молчит.

Отредактировано Eleanor J. Salinger (2015-06-08 14:56:01)

+2

5

поговори со мной о пустяках,
о вечности поговори со мной.
пусть, как ребенок, на твоих руках
лежат цветы, рожденные весной.


Незнакомка с короткими каштановыми волосами, отливающими на солнце медовым, обращала на меня едва ли больше внимания, чем те самые макушки деревьев, что раскачивались из стороны в сторону и танцевали, ведомые ветром, и то, они показались мне более дружелюбными, чем эта странная девушка, которая сидела напротив могилы на смятом тканевом покрытии и внимательно прислушивалась к звукам извне. Она выглядела обычной городской сумасшедшей, которых в России полным-полно, а я на ее фоне с неловкой улыбкой, застывшей на устах, и своим нелепым «привет» казался слишком чопорным и вежливым.
Не отрывая глаз, цвету которых я еще не подобрал эпитетов, потому что не успел их как следует рассмотреть, она отчеканивает два слога в ответ, так и не удосужившись поднять на меня головы.
Вот что странно: раньше, когда я навещал место захоронения останков своей бывшей возлюбленной, я никогда не видел ее, только мать и близкие родственники, и никаких девчонок с растрепанными волосами и канюлей в носу.
- Да, привет, - повторяю зачем-то еще раз, и несколько неуверенно, словно спрашивая у Сэлинджер разрешения, присаживаюсь рядом на горячую землю, цепляясь пальцами за молодую сочную траву.
Это кладбище очень старое, но несмотря на это, за ним тщательно ухаживают, почти все могилы выглядят ровными и «причесанными», кое-где лежат свежие цветы. Вдоль дорожек, разделяющих покои одного усопшего от другого, пробиваются клевер и одуванчики, приглашая на свои сочные бутоны жадных жужжащих пчел. Лето в России такое теплое и родное, что хочется просто лечь на спину, убрать руки за голову и, пожевывая розовый цветок, смотреть в небо, различая в проплывающих облаках морских котиков, воздушные замки или высокие шведские горы. Очень жарко, солнце небрежно скользит по спине и плечам, накаляя до предела черную материю футболки, которая обжигает кожу. Я щурюсь и смотрю вперед, не пытаясь сфокусироваться на чем-то одном. Частички пыли кружат перед лицом, оседая на нос, на щеки, на губы, заставляя замирать и любоваться природой. Мы с незнакомкой здесь вроде бы вместе, а вроде и нет. Друг другу не мешаем, и каждый занимается своим делом. Я пришел к Джеймс, и она пришла к Джеймс, у Браун сегодня, должно быть, праздник. Скидываю с плеча сумку, о которой забыл до тех пор, пока она не напомнила тяжестью при новом движении, и ставлю ее позади себя, вытягивая ноги и запрокидывая голову. Ведь Джеймс сейчас там, парит в облаках, а вовсе не под тяжелой плитой. Вот в высь и надо мне обращаться.
- Привет, - третье «привет» за последнюю минуту звучит очень тихо, и обращено уже не к кареглазой девчонке, точнее не к этой кареглазой девчонке, что сидит справа от меня.
- Я не буду говорить, что у меня все хорошо, но жить можно. Прости, что не смог привезти дочь, в следующий раз обязательно. Она – ангел. - Мои размышления прерывает внезапный вопрос, когда голос Элли бесцеремонно разрывает вереницу мыслей, адресованных Джеймс Браун.
- Спасибо, - лакомство в ее руках выглядит сочным и аппетитным, яблоко такое наливное и крупное, словно его только-только сорвали с ветки в саду какого-нибудь заморского шейха. К тому же, жутко хотелось пить, но жара настолько изнуряла, что рыться в своем багаже в поисках спасительной бутылочки с водой было лениво и клонило в сон. Принимаю дар, кивая в знак благодарности и подтверждая тот факт, что ее «синдром рассеянного внимания» меня ничуть не беспокоит. Пусть отвлекается, сколько угодно, в конце концов, мы не обязаны знакомиться и даже угощать друг друга яблоками. Надкусываю спелый плод, и тонкая кожа лопается под мом натиском, заполняя полость рта килой спасительной влагой.
Чем больше движений совершает соседка по газону, тем интереснее мне становится за ней наблюдать. Принеси сюда еще портативный душ, и она могла бы прожить на кладбище несколько дней: с собой и еда, и вода, и целый рюкзак не только с кислородным баллоном, но и с разной девчачьей ерундой. Краем глаза замечаю ежедневник, который аккурат по полям украшают милые каракули, то есть рисунки: лозы, вьюнов, цветочков и просто абстрактных узоров.
Пока она листала свой дневник, незаменимый помощник-секретарь многих юных леди, я уже почти вернулся к созерцанию белых облаков над головами, решив свою речь передавать телепатически, как услышал, что поедательница яблок перешла на английский язык, которым владеет весьма и весьма недурно. Если бы мы встретились в США, то я бы подумал, что она -  коренная американка.
Стараюсь не слушать ее слова, но не могу. Это если бы вам сказали «не думай о белом танцующем медведе». Угадайте, о чем вы будете думать, находясь рядом с этим умником? Правильно, о белом танцующем медведе, чтоб его! Так и бархатный приглушенный голос Элеоноры проникает в мое сознание: медленно, вкрадчиво, заставляя жадно ловить каждое слово, направленное на личность покойной мисс Браун. Но я на Элли не смотрел, так, на всякий случай, чтобы она не думала, что я самый невоспитанный кретин на планете.
Сакраменто? Бог мой, Сакраменто… Как только в таком огромном мире люди из этого седьмого по величине города штата Калифорния умудряются встретить друг друга везде, но не в золотой столице! Нет, это какая-то ошибка, этого просто не может быть! Невероятное совпадение. Мне хочется перебить девчушку, тем более, что она не поведала Джеймс ничего интересного, а вот мне очень даже.
Жар от волнения вспыхивает будто огненная птица после повторного рождения, разливаясь по телу от макушки до кончиков пальцев на ногах приятной волной. Грядет что-то интересное, более волнительное, чем просто подобие пикника на могиле.
- Р… - запинаюсь на своем имени, отчего выгляжу еще большим кретином, нежели тогда, когда пытался сделать вид, что совсем не слышу ее слов. Почему-то не знаю, как представиться в этой причудливой и любимой стране – России – англоговорящей девочке, - Рома. – Давно меня так никто не называл, и я скучал по этому короткому имени, состоящему всего лишь из четырех букв, но исключительно «Рома» звучало тепло и по-домашнему. А в Петербурге я ощущал себя именно дома. Не где-то там на выселках и перелазах, человеком без гражданства, без прописки, без привязанности к каким-то материальным вещам, а по-настоящему дома. – Хорошее имя, Нора. – Норой я часто звал Пандору, потому это четырёх буквенное тоже не проходило бесследно. Интересно, как там она? Наверное, как всегда, доводит родителей и старшего брата, без умолку трещит и находит на каждый случай тысяча одну увлекательную историю, забавно хмурит смольные брови и капризничает, топая ногой, если что-то идет не так, как захотела ее величественная персона. Такие люди очагами вспыхивают на сердце и тлеют еще очень долго. Некогда охвативший пожар превращается в потухающие угольки, они уже не обжигают, но рассеивают по телу приятную истому тепла. Есть люди, синоним которым - «навсегда». Сколько у меня их еще будет? Я не знаю ответа на этот вопрос.
- Давай на английском? – Я помню уже не все русские слова, а диалог хочется вести ровный и слаженный, а не тупить, обдумывая каждое предложение. – Ты американка? Наверное, это карма или чья-то шутка, но я живу сейчас в Сакраменто, пришел, как и ты, навестить Джеймс, и, к сожалению, понял все, что ты ей поведала о своей скучной жизни. Знаешь, не стоит переживать, она у всех такая, почти у всех. Бедный ты или богатый, в Америке ты или в Амстердаме – рутина и серость неизбежны, - пессимист, скажете вы? Возможно. Мне нравится называть себя реалистом. – И еще… когда ты насидишься, можешь мне кое-что подсказать, - вытаскиваю из заднего кармана свернутый в четыре раза листок, быстро его разворачивая и показывая пальцем на выведенные неровным почерком плохо пишущей синей шариковой ручкой адрес и фамилию дальних родственников Браун, неких Сэлинджеров. - Это далеко отсюда?

так беззаботна ты и так грустна.
как музыка, ты можешь все простить.
ты так же беззаботна, как весна,
и, как весна, не можешь не грустить.

+2

6

Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?


Я никому никогда не мешаю.
И не лезу в личную жизнь посторонних людей, если меня никто об этом не просит. Я даже умею уходить в белый шум, чтобы заглушить звук голоса, с таким усилием произносящего те вещи, что не предназначены для третьих лиц. У меня было выбор – уйти, у меня был выбор – остаться, но в итоге я выбрала третью позицию: притвориться одним из природных братьев, заткнуть рот яблоком и запихать в уши воображаемого песка. Пока внезапный гость вел скудный диалог с Джеймс – ваша покорная слуга читала захваченную с собой книгу, положенную в открытый конверт коленей, и склонялась над ней так, словно мать склоняется над колыбелькой ребенка. Карие глаза мои резво перепрыгивали букву за буквой, жадно впитывали информацию и немного щурились из-за неудобно падающего света. Я чувствовала, что испарина медленно появляется на каждом участке тела: на спине, на руках, на ключицах, – в общем, во всех голых и неголых местах, превращая меня в липкую и противную девицу. Останавливаюсь на секунду, провожу ладонью по ложбинке под горлом, резко переходящей в плавную яму. О Боги. Совсем забыла, что на мне – майка, которая демонстрирует мои физические недостатки в мельчайших деталях. Но я не буду паниковать раньше времени. Этот мужчина, доверительно забравший у меня яблоко и севший неподалеку, занят другим делом: он налаживает контакт с Джеймс, которую, судя по всему, не видел долгие месяцы. Его робкий монолог вызывает во мне желание помочь бедному незнакомцу, как-то приободрить, утешить… сказать: «Браун не злится на тебя, парень. Она не умеет злиться», – но проблема в том, что это будет невежливо – вмешиваться в вербальную зону комфорта того, кого ты совершенно не знаешь.
Вещи он говорит не грустные, а подкрашенные неочевидной печалью. Таким тоном, каким сильные мира сего намекают близким, что проблемы есть, однако собственная сила воли не дает им раскрыть карты подчистую и оценить степень серьезности происходящего. Наверное, они и сами ее не совсем понимают. Или не хотят понимать.
Я продолжаю читать книгу. Мне пора сорвать цветы для Элджернона.
Хотя я почти уверена, что предпочту этим цветам осмысленную дискуссию, если гость не сдержит очередную фразу, разоблачающую его концепцию неидеальной судьбы. Строчки бегут, скачут; я теряю суть произведения, упираюсь ладонью в скулы и на секунду перестаю дышать – струйки кислорода, поступающие через трубку, щекочут слизистую, и внезапно я понимаю, что не помню, когда в последний раз делала настоящий, реальный, болезненный вдох. Я знаю, каково на вкус содержимое баллона – оно сочетает в себе полную стерильность, искусственность и обогащенность, из которых сотканы помещения госпиталей. Хорошо, что я не чувствую медикаментов и спирта; от них кожа покрывается мурашками. И тошнота к горлу поступает. Про острые приступы паники вообще молчу.
От привычных тяжких мыслей, с которыми мне приходится время от времени сталкиваться, дабы не потерять единение с чем-то важным и осмысленным, находящимся за пределами повседневности, отвлекаюсь от низкого тембра потенциального собеседника. Он представляется, я откладываю книгу – рубашкой вверх; заинтересованно смотрю ему прямо в глаза. Мне не страшно. И мне не стыдно.
– Хорошее имя, Рома, – вторю ему с ребяческой улыбкой. Ну а что? Оно действительно очень неплохое. И выговаривать его легко и приятно, несмотря на то, что отношения с буквой «р» у моего речевого аппарата складывались довольно незаурядные. Гость предлагает перейти на английский. Я пожимаю плечами и делаю кивок. Гость говорит, что он из Сакраменто, и приехал в Санкт-Петербург ради Джеймс. Я удивленно округляю глаза, давая тем самым понять, что слушаю его и понимаю. Это действительно странно. Никогда не встречала в России своих земляков, если не считать того раза, когда Кристофер собрал вещи и завалился ко мне домой, решив сделать нереальный сюрприз. В общем, нет предела моему шоку; я чувствую, как словоохотливость рвется наружу, чтобы расспросить Рому, этого взявшегося из неоткуда Рому, какими судьбами он оказался в Питере, и вдруг… он портит всё. The whole thing, как сказали бы американцы.
– С чего ты взял, что я переживаю? – мой тон не таит угрозы; он звучит с приглушенным возмущением – несерьезным даже. Таким, когда ты шутливо стараешься объяснять ребенку, что он был не прав. Я не злюсь, я просто несколько выбита из колеи столь неожиданным ответом. Потому что мне и в голову не приходило убиваться. – Я вполне довольна своей жизнью, – легко пожимаю плечами, подхватывая пальцами книгу, захлопывая ее и убирая в рюкзак. На моем лице теплится улыбка. Я как бы и отчитываю собеседника, а как бы и не говорю на полном серьезе. Держусь нейтралитета. – А ты – пессимистичный реалист. Но я на тебя не в обиде. Общество мертвых на многих действует угнетающе, – я прощаю тебя, о Рома! Потому что обижаться в мои планы не входило. Не стану же я объяснять, что однообразие летних дней становится тяжкой ношей только тогда, когда ты слушатель, а не участник. Быть может, мое сердце начинает быстрее стучать от той мысли, что я приготовлю с мамой шарлотку? Или пойду на детскую площадку вместе с непоседливым младшим братом? Или отпраздную двадцатилетие, задув свечи искусственном кислородом, закашлявшись после этого? Я люблю рутинные мелочи. Они приятные и напоминают мне о том, что я нахожусь в гармонии с окружающим миром и не страдаю дефицитом общения. Но Джеймс, живущая в Поднебесье девочка, наблюдающая за миллионами судеб из-за облаков, вряд ли бы оценила постылые кадры, которые видит изо дня в день. Для нее нужно было придумать великолепную историю. И рассказать ее – тоже великолепно.
Вытягиваю шею, цепляюсь взглядом за знакомый адрес. И тут-то до основания озадачиваюсь.
– Недалеко, – выпаливаю резко и необдуманно. Мама говорила, что к нам приедет какой-то дальний то ли родственник, то ли приятель, которому негде жить, но я думать не думала, что она решится принять едва знакомого человека! Не подумайте, я обожаю общение с теми, кого не видела ранее; они напоминают мне книгу – интересную, необычную; книгу, которую нельзя понять, прочитав только первую страницу. Но поступок моей матери был несколько невероятным. Она отличилась нездоровым недоверием к коварным людишкам и прытким американцам в частности. – Десять минут резвым шагом, восемнадцать – спокойным, – я смотрю на него по-новому. Кто он такой? Кем является для Джеймс? Почему его место проживания совпадает с моим? Знаете, я верила в судьбу, каким-то детским и наивным чувством, не находя доказательств собственной вере. И сейчас, ошарашенно складывая совпадения, состоящие из общей национальности, общего города и какой-то далекой приятельской связи (были и другие обстоятельства; я не знала о них), я ощутила восторг и волнение, всплеснувшиеся извне под ребрами. – Я доведу тебя, если ты не против. У нас с Джеймс всё равно нет настроя на долгие беседы, – я специально утаиваю от него, что являюсь своеобразной хозяйкой той квартиры, в которой ему посчастливится вставать по утрам. Мне нравится ощущение того, что только я знаю о судьбоносных знаках. Понятия не имею, каков их смысл, но явно какой-то кармический. Иного и быть не может.
– Тебя зовут Рома. Ты… американец? – то ли констатирую факт, то ли прощупываю почву. Задав первый полувопрос, я поднимаюсь на ноги, чуть не выдираю трубочки из носа и неумело поправляю их. Темная рубашка, слоями лежащая на сочной зеленой траве, нагрелась до такого состояния, что я наверняка начну плавиться, как только ее надену. А надеваю я ее резво и быстро: вертикальное положение позволяет топу съехать чуть вниз, не оголяя ничего неприличного, разумеется, однако выставляя напоказ шрам и вдавленную ключицу. Незачем ему знать обо мне столь много. – Ты друг Джеймс? – прошло четыре раза по триста шестьдесят пять. Мы разговаривали с ней (или я думала, что разговаривали) о многих вещах: о кино, о политической ситуации в России, о любви, о болезни… о смерти.
Я почти уверена, что мы вели беседы о тех, кого оставили тут, на земле. Одних. Или о тех, кто оставил нас, не удосужившись попрощаться по-человечески. И однажды, пока я описывала красоты местного парка Сакраменто, мне показалось, что Джеймс произнесла несколько раз то самое имя. Я тогда спросила: кто это? Она тогда ответила: тот, кому я обещала звезды, а подарила только горечь. И Богом клянусь – что-то я знаю об этом Роме.
И жизнью клянусь – со мной все в порядке. Я не сошла с ума, у меня не поехала крыша, я не сбрендила. Или?..
– Не волнуйся, она тоже на тебя не в обиде, – ладонью обхватываю ручку тележки и делаю шаг вперед. Листья шуршат над головой – везде, всюду, повсеместно. – На том свете люди не обижаются.

Отредактировано Eleanor J. Salinger (2015-06-15 05:34:53)

+2

7

не вернусь обратно.
никому не нужен.


Эта девушка была достаточно умной для того, чтобы стараться не замечать того, что ей замечать не положено. Я не стеснялся слов, сказанных в пыльную пустоту, туда, где они будут подхвачены воздухом и ветер, словно почтальон, передаст их дальше, вверх по лесенке из облаков доставит прямиком к Джеймс Браун. И все же, я предпочитал, чтобы у нашего разговора не было внезапных свидетелей, и, могу поклясться, Элли справилась со своей задачей. Быть никем и сыграть пустое место тоже, знаете ли, высокий талант. А потом пришло время обратить на гостеприимную девушку, угостившую меня сочным плодом, свое внимание. Было бы глупо говорить, что я не замечал некоторых особенностей ее тела, а еще это было бы невежливо и нечестно; я заметил все и даже больше, чем было нужно, однако, решил сделать вид, что ничего такого нет. Мы всегда так делаем, предпочитая не замечать очевидных проблем, и редко кто отваживается говорить о них вслух. Типа «да, я заметил, что у тебя впавшая ключица, и меня это не парит», и в ответ такое «окей, теперь мне не придется думать о том, что ты думаешь об этом». Люди слишком сложно устроены. Скажите мне на милость, вот коты, которые роются по ночам на помойках, думают ли они о том, почему у одного ободранный бок, у второго хромота на заднюю правую лапу, а на третьем блохи подпрыгивают так сильно, что черные точки видно в свете желтых фонарей. Конечно нет, у котов более важные заботы – найти еду и кров, и плевать им на то, как выглядит их сородич. Люди же совсем другие, я мало чем отличаюсь от всех, а потому принялся интенсивно размышлять на тему ее болезни и даже немного жалеть Сэлинджер. Обеспечивает ли этот баллон ей спокойное и гарантированно долгое существование или же всего лишь отсрочивает неизбежное? И воздух в нем – он такой же, как в природе, или какой-то особенный, суперобогащённый? 
Она читает, или делает вид, что читает, и влажные от палящего солнца пальцы скользят впадине между ключицами, я не смотрю на нее в упор, но цепляюсь своими янтарными за каждый жест, который способен выхватить боковым зрением. В воздухе по-прежнему пахнет пылью, жженой травой, полевыми цветами и потом, но букет ароматов выходит приятный, хоть и несколько засушливый, от него начинает щекотать в горле, затем в носу, и я сдавленно чихаю в кулак.
«Цветы для Элджернона» - вот чем увлекается современная молодежь, и я читал когда-то, давно-давно, мне нравилась идея, заложенная в основу романа. Чуть позже обязательно спрошу ее оценку произведения.
Знаете, моя хваленая галантность подзатаскалась и стерлась безжалостной рукой времени. Слишком много было тех, кто видел во мне ангела, принца, героя, но не мог уловить во мне меня. Слишком много разбитых надежд и неоправданных ожиданий. Вот и сейчас я забылся и сказал глупость, разочаровывая, не успев очаровать. И правда, с чего я решил, это эта леди, читающая историю Чарли Гордона, переживает? Как и я, она приходит на кладбище раз в год, шестого июня, но в этот раз почему-то пришла неподготовленной, не придумала историю для Джеймс заранее. Подавшись порыву любопытства, я так и спросил:
- Почему? Почему ты тогда не приготовила для Джейс заранее какую-то историю? Ведь ты знала, что придешь сюда. – Возможно, это грубо и бестактно с моей стороны. Снова. И все же, я хочу знать. Я тоже не сочинил никакой увлекательной истории, потому что у меня не было точки, от которой можно оттолкнуться, привстав на носочки. Если бы я и рассказал Браун байку, сотканную из невероятных приключений оленя в Сакраменто, это была бы очень лживая история. Что случилось со мной в пятнадцатом году третьего оборота Земли вокруг Солнца, не считая рухнувшей семейной жизни и несостоявшейся свадьбы? Кольцо до сих пор лежало в бархатной красной коробочке моего письменного стола на работе, видимо, я слишком труслив, раз так долго тянул с этим делом, или еще не пришло время.
Еще я выстрелил в Шерон, тугим свинцом обжигая женщину в плечо, и смылся в места преступления. Я все еще бандит, я все еще официально бездомный (новый дом я оставил полностью для Бруклин и Джоан), и у меня все еще есть мой «Бентли», кое-какие вещи не меняются даже по пришествию многих лет.
- Прости, я не хотел тебя обидеть, и не думал, что ты чем-то именно недовольна или удручена, скорее слово «переживаешь» тут было употреблено в том контексте, что ты не подготовила для Джеймс особенной истории, - срываю одуванчик, растущий между нами, и теперь задумчиво кручу его стебель пальцам правой руки, наблюдая за тем, как ритмично вращается пушистая желтая головка цветка. – Не в обиде? Хорошо, - не могу сдержать теплой улыбки, наконец, отрывая загипнотизированный одуванчиком взгляд от ритуального вращения цветка вокруг оси и снова поднимая свое лицо на Элли. Ее пухлые розовые щеки, ставшие от жары еще более яркими, покрыты веснушками, нос довольно крупный и чуть вздернутый, глаза раскосые, очень добрые, если смотреть на каждую черту Сэлинджер по отдельности, то ничего особенного, но всецело картинка складывается гармоничная и радующая взор.
- Я бы не назвал себя пессимистичным, - возражаю девчонке, возмущенно сдвигая брови к переносице. – С чего ты так решила? – Это забавно – наблюдать за знакомством двух людей и за становлением взаимопонимания между ними.
- Выбираю восемнадцать спокойным, - и делаю вид, что совсем не удивлен ее подозрительно хорошей ориентации на местности, с этим мы разберемся позже. Скорее всего, это я уже слишком старый и безнадежно отставший от жизни мужчина. Эх, Роман, нельзя в двадцать восемь ощущать себя на сорок, ты слишком юн и молод для этого дерьма!
- Не против, только за, если только тебе это по пути, договорились? Потому что у меня есть с собой планшет, в нем хороший навигатор, - черный тонкий прямоугольник в кожаной обложке, зажатый моими пальцами, выныривает из спортивной сумки, и я демонстрирую Элли его работоспособность, открывая карту и вбивая нужный адрес. – И правда, совсем недалеко, не стоило тебя этим напрягать.
Вот удовольствие мотаться по жаре с этой телегой на колесах, которая является по совместительству еще и рюкзаком – хранилищем разного барахла. Следующий вопрос русской американки прозвучал так, будто она уличила меня в чем-то незаконном, и хитро прищурив свои миндалевидные глаза, глядя на меня с подозрительным интересом, ждала разоблачения, как взрослый ждет признания от ребенка, укравшего шоколадку с верхней полки буфета.
- Ага, вообще-то, я англичанин, родился в Лондоне, но не важно, я его почти не помню, в России я прожил достаточно долго, но последние лет пять-шесть живу в США. Чикаго-Бостон-Сакраменто, такой незамысловатый маршрут. В США мое имя звучит как Рен или Рендал, с одной «л», - уточняю на всякий случай, потому что по правильному имя пишется как «Рендалл», но у моих родителей на все имелось свое мнение.  – Зачем ты надеваешь рубашку, жара такая, - да, я понимаю, что еще один элемент одежды в плюс тридцать два – это дополнительная маскировка «индивидуальных анатомических особенностей», но хочу услышать это от нее, и понять, чего Нора стесняется. А стесняется ведь, раз считает нужным прятать шрамы под темной тканью?
- Я ее бывший парень, - потираю правую бровь, поднимаясь с ног и внимательно изучая каждую травинку, выбившуюся из ровного строя зеленого подстриженного газона, на котором мы так вольготно расположились. – Мы встречались, когда нам было лет по пятнадцать… - Мне до сих пор было тяжело вспоминать о том, как счастлив я был с девушкой с волосами цвета пшеницы, мы были детьми, но у нас были недетские чувства и планы, очень горько осознавать, что все это рухнуло в одночасье. Как бы ни старался удержать воду в ладонях: ты будешь напрягать руки, пристально наблюдая за вздрагивающей в образовавшейся чашечке влагой, но стоит расслабиться и потерять бдительность – она утечет, мириадами прозрачных капелек разбрызгается по полу, а затем ее вытрут или она испарится. И все, останутся от нее только воспоминания, как и от Джеймс.
Полностью поглощенный нашим знакомством и шутливыми спорами, я совсем забыл спросить о том, кем моя новая знакомая приходится для мисс Браун.
- Слушай, а где вы с Джеймс познакомились? Ты выглядишь такой юной, - диапазон ее возраста в моей голове колебался от шестнадцати до двадцати, а Джеймс, девочке с золотыми волосами, сейчас было бы, как и мне – лет двадцать восемь. Стало быть, когда она умерла, Элли еще посещала начальную школу, и я решительно не помню у свой возлюбленной таких юных друзей. Подняв сумку с земли и вскинув ее себе на плечо, я одарил могилу Джеймс прощальным взглядом. Вот и все, до следующего года, дорогая. И я не собирался, как уже поминал ранее, останавливаться на ночлег в доме незнакомого мне семейства, но у меня были для них кое-какие подарки. Передам и сразу же отправлюсь на прогулку по Питеру.

+1

8

мы все когда нибудь однажды
случайно ненароком вскользь
кого то сдуру мимоходом
насквозь


До ужаса жаркий день. Пот течет ручьем, ладони становятся склизкими и неприятными, металлическая ручка тележки нагревается до отметки той самой, когда глаза лезут на лоб. Я иду рядом с Ромой, и мне невообразимо легко и приятно ощущать его присутствие, чувствовать прохладу от тени, образовавшейся благодаря его высокому силуэту. Незнакомцы никогда не вызывали у меня стеснения или ужимок, но конкретно этот – совпадающий, низкоголосый и знающий Джеймс – дарит мне, глупой девочке Элли, неестественный комфорт, словно подарок перед днем рождения. Я откровенно смотрю на его лицо, мажу взглядом по одежде, придающей образу целостный шарм, и отвожу уголок губ в сторону; пухлые щеки становятся пышнее и будто бы розовее даже. Цепляюсь за шрам, находящийся чуть ниже скул, и чуть не кидаюсь его расспрашивать: «как получил?», «часто замечают?», «что сам о нем думаешь?» Рубцы, порезы, ожоги, метки, следы – исходный материал для создания истории человека. И все это – акценты; пусть не всегда глобально-масштабные, зато важные во всех смыслах.
От бесстыжего рассматривания эпидермических особенностей меня отвлекает безобидный вопрос, на который ответить бездумно я не могу. Чуть приподняв подбородок, вскидываю брови и сжимаю губы, таким образом подчеркивая, что Рендал – который с одной буквой «л» – сумел удивить меня то ли в нейтральном, то ли в хорошем смысле. А действительно: почему я не подготовилась заранее, хотя прекрасно знала, куда держу путь?
– Не знаю, – отвечаю кратко, пожимая плечами. Наверное, я могла и бытовые глупости рассказать мощно и увлекательно, но в этот день мне почему-то показалось, что моих ораторских навыков не хватит для возбуждения заинтересованности. Да и не нужны они. Иногда истории свершаются, а не выражаются вербально. – Осмелюсь предположить, что она увидела нечто интересное своими собственными глазами, – знакомство двух случайно совпавших людей? Одинаково – американцев? Одинаково – на одном месте? Одинаково – ее знающих? Одинаково… – А если нет – значит, я просто подсознательно хочу радовать ее посещениями чаще, – мы достойны того, чтобы о нас помнили. Чтобы покупали для нас красивые букеты, писали о нас песни или хотя бы говорили хорошие, добрые слова. Кто бы сделал то же самое для меня? И для Ромы – кто?
Он поправляется. Я невозмутимо шагаю рядом, выпинывая с асфальта самые большие камешки, которые могут помешать тележке ехать плавнее, и верю; потому что глупо это – видеть в любой поспешной корректировке обман. Внутри ютится зудящее смешливое чувство: я забавляюсь тем, что по-доброму разыгрываю ни о чем не подозревающего знакомца. Представляю выражение его лица, когда Рома поймет, что стал жертвой моего коварного плана! Я воскликну: сюрприз! – и он увидит, что общего у нас намного больше, чем кажется на первый взгляд.
– Договорились, – звонкий тембр режет воздух, листья кладбищенских деревьев прощально шуршат за спиной, перешептываются с обеспокоенностью, мол, Элли, приходи к нам еще – покушать земляники, слаще которой нет в целом мире. – А решила я так с того, что ты мрачно мыслишь. Правда вот в чем: в мире бывают только пессимисты и оптимисты. Хотя у пессимистов очень популярно мнение, что они – реалисты. Это ваша квинтэссенция – убеждать остальных в суровости и паршивости мира, создавая какое-то промежуточное понятие между позитивным и негативным, которое, по забавной случайности, совмещает в себе столько грусти и печали, что рехнуться можно, – балаболю на одном дыхании. Я быстра, легка и воздушна, но мои реплики вылетают не резко и не на выдохе: я никуда не тороплюсь и искренне верю в то, что произношу. Просто делаю это на скорости, совсем не жестикулируя для более яркого выражения мыслей. – Есть черный, есть белый. В промежутке от одного до другого – серый. И состоит он и из белого, и из черного вместе, поэтому глупо говорить, что негативное мышление – это реализм. Реальность всякой бывает, – и это вам готов подтвердить тот, в чьей судьбе нашлось место для любых происшествий! Я радовалась мороженому, отличным оценкам, собаке, первой влюбленности, поступлению в университет на желаемый факультет и бабочке, севшей аккурат на мой нос. Огорчалась из-за рака, физической неидеальности, смерти отца и прочих вещей. Наверное, вы скажете, что плохого случилось намного больше, чем хорошего. Или, в крайнем случае, – оно случалось масштабнее; и все-таки я не буду присваивать жизни статус вечного тлена и безысходности. Как потом иначе существовать? Ну, ладно, существовать-то еще можно, а жить-то как?!
Колесико тележки натыкается на веточку. Вздохнув, убираю преграду мыском кроссовки и поднимаю глаза на собеседника: мне нравится поддерживать зрительный контакт.
– Рендал? – переспрашиваю, словно попугай, стараясь выговорить первую букву с русским акцентом. Не получается. – Запомню, – в мою привычку не входило фотографировать тех, кто не любил попадать в кадры, или раздражать тех, кто просил меня не называть определенного сокращения имени. Зачем доставлять дискомфорт? Что в этом веселого? – Не люблю рассказывать о своем прошлом случайным прохожим. Ты видел шрамы, да? – задавая этот вопрос, я надеюсь на то, что Рома адекватно воспримет мою откровенность. Не люблю ложь и увертки; точнее, уходить от прямых ответов умею, а сейчас – не вижу в том смысла, потому что любая моя попытка скрыть очевидное потерпит сокрушительное фиаско. – Я не стесняюсь. Совсем нет. Просто считаю, что отметины на моем теле – это как строчки на страницах книг. Я не хочу, чтобы меня читали все подряд. Тебе знакомо это чувство? – мы хотим быть головоломками, хорошими историями, написанными талантливою рукой рассказами, а не заметками бульварных газетенок. Если с хорошей историей ознакомится нехороший человек, то она будет испорчена. И она будет общественной, а какая ценность в том, что принадлежит всяк и каждому?
Я наконец-то понимаю, почему Джеймс была взволнована. Они встречались. Может быть, гуляли по этим улочкам, покупали мороженое в том киоске (непроизвольно кошусь вбок) и бегали между струями фонтана, бьющего из-под земли. Не знаю, насколько серьезными являлись их чувства; думается мне, что достаточно серьезными для того, чтобы приезжать на могилу к любимой в день смерти. От ощущения утерянной важности меня передергивает. Господи, Джеймс, и что теперь делать с этим твоим особенным парнем?
– Я не видела тебя последние четыре года, – кажется,  получилось: ни единой нотки упрека не слышится. Я как бы живо интересуюсь причинами его долгого отсутствия, если таковое имелось. Он говорил с ней так, будто извинялся за что-то, и я почти поняла, что за свою пропажу. Я знаю, больно. Приходить, кидать цветы, говорить с надгробным камнем и не слышать ответа. Но есть вещи более важные, чем боль. Я всегда говорю себе это, когда нужно навестить могилу отца. – Вообще-то, с Джеймс мы не были знакомы. Один хороший друг попросил навещать меня ее раз в год, чтобы она тут совсем не заскучала, – мы с Ромой оказываемся перед нужным подъездом. Да так быстро, что я и глазом моргнуть не успеваю! Вот что значит – вести разговор во время долгого пути! Секунды летят быстрее. – Нам сюда, – спохватываюсь достаточно вовремя для того, чтобы сохранить интригу до конца, – я… просто… здесь тоже живу, – слышится пиликанье, тяжелая металлическая дверь пропускает нас внутрь. Лифт заботливо и быстро переносит нас на десятый этаж. Я, мокрая и раскрасневшаяся, веющая жаром, выпархиваю из маленькой передвижной кабинки и резво вдавливаю звонок в каркас, который находится справа от первой двери. Слышится глухое «бумс!», после чего замок клацает и скребется.
– Элли! – восклицает мама, завидев меня на пороге. Ее заинтересованно-обеспокоенный взгляд натыкается на высокий силуэт Ромы. Я легко махаю рукой, делая шаг вперед.
– Друг Браунов, ма, – поясняю, разворачиваясь на мысках, чтобы снова улыбнуться Рендалу. Да, я хитрая. Удивлен? – Элеонора Джейн Сэлинджер, – представляюсь полным именем, аккуратно прикасаясь к трубочкам, ползущим поперек щек. – Чаю хочешь?

Отредактировано Eleanor J. Salinger (2015-06-21 02:59:50)

+2

9

hinder – far from home  http://vk.com/images/emoji/D83DDC9B.png

Спорить, обмениваться мнениями, проникать в истории друг друга, выдвигать невероятные гипотезы и по-новому утверждать и без нас известные аксиомы – мне нравилось делать все это вместе с Элли, шагая по широкой дороге, простирающейся буквально «между этим миром и тем». От яркого беспощадного солнца, ослепляющего глаза и вынуждающего смотреть только под ноги и иногда украдкой на собеседницу, постоянно зудело в горле и свербило в носу. Тополиный пух провоцировал хаотично пошмыгивание и иногда – чиханье. Я взял с собой в дорогу запасную одежду, взял планшет и карту для безналичного расчёта, телефон и ключи от дома – все они, дружно прижавшись к друг другу боками, лежали в моей сумке, которая билась о спину, и перешептывались, обсуждая наше странное знакомство, а вот солнечные очки я забыл.
- Но я не мыслю мрачно, - брови сдвигаются, показывая новой знакомой мое возмущение. По правде говоря, я уже успел позабыть о том, что успел произнести такого, что на веки вечные заклеймило бы меня как заядлого пессимиста. - Нет, бывают пессимисты, реалисты и оптимисты, - перебиваю девушку как раз на заковыристом слове «квинэссенция», и некоторое время мы говорим в унисон. – Вот именно, - я даже повышаю голос на несколько секунд, всплескивая руками. Элли же лишена возможности полноценно жестикулировать из-за своего багажа в виде тележки с кислородным баллоном. – Есть пессимисты – это черное. Белый принадлежит оптимистам, а все остальные пятьдесят оттенков серого, - ироничная усмешка в адрес пустого фильма для отчаявшихся домохозяек, самого опускаемого в сети и такого нашумевшего, - это и есть реализм. Это не крайности, а середина. А еще не обязательно расценивать бытие строго в монохромном гаме. Реалист и радугу способен увидеть, - резко поднимаю глаза к небу, вдруг там наша радуга затерялась? Это ли не проявление оптимизма? Но нет, законы физики остались неизменными, а радуги не бывает без дождя. За то время, что я в Санкт-Петербурге, на небе нет ни одной даже крохотной тучки, что тут говорить о небесных каплях?
У юной Сэлинджер очень быстрая и динамичная речь, в противовес моей – размеренной и спокойной, когда я общаюсь и рассказываю собеседнику историю, кажется, будто я тщательно взвешиваю и смакую каждое слово, но нет, я ничего не обдумываю более, чем положено обычному среднестатистическому человеку, просто особенности темперамента, который мы наследуем чаще всего от своих родителей. Поэтому я шел сейчас, обгоняя девушку на полшага и представлял ее маму. Забавная, веселая и смешливая женщина, разводящая рассаду в коробке на подоконнике, представилась мне. Может, она вовсе и не такая: не забавная, и почти не смеется, но пока я с ней не встретился и, возможно, не встречусь вообще никогда, то могу воображать все, что мне заблагорассудится.  – В одном ты точно права – реальность бывает разной, - порой она пугающая, угнетающая или совершенно непредсказуемая. Еще реальность бывает выдуманной и несуществующей. Бесконечное чисто эпитетов можно подобрать к слову «реальность», что лишний раз докажет о многогранности содержания этого термина.
Лёгкость и невозмутимость Элли, с которой она вопрошала о том, видел ли я ее шрамы, обескураживала. Я еще некоторое время смотрел на то место, где под плотной тканью рубашки теперь скрывались физические изъяны, а затем неспешно кивнул, приправляя свой жест словами.
- Видел. Но и я не настолько бестактен, чтобы спрашивать девушку, везущую кислородной баллон, о патогенезе ее болезни и делать акцент на последствиях. Видишь, пессимистичный реалист тоже кое-что понимает в этой жизни, - сдержанно улыбаюсь шатенке, замедляясь и выравнивая шаг. Жара невыносимая, но я привык, для Сакраменто такая погода – посланье с небес. – Не знаю, скорее всего, нет, - задумчиво касаюсь свободной левой рукой подбородка, расчесывая укус комара. Если смотреть на людей, как на сосуды, которые хранят в себе истории, то содержание моего сосуда будет скучным и не интересным, обычная мутная лужа. Элли – совсем другое дело, она слишком умная для своих лет. Кстати, я ведь так и не поинтересовался ее возрастом, но выглядит девушка юной, только-только упорхнувшей со школьных подмостков во взрослую и самостоятельную жизнь. – В этот раз я понял тебя, - мы совпали, и в груди образовалось такое странное чувство, когда ты после длительных усилий находишь ключ для конкретного замка. Чувство удовлетворения и спокойствия, теперь все на своих местах. Она не хочет, чтобы на нее обращали внимание неподходящие люди, не те.
- Ты так давно ходишь на могилу Джеймс?  - Скорее, очередной вопрос с пустоту. Если посчитать, сколько лет я не был в России, то да, как раз четыре года. Первый раз я пропустил шестое июня из-за переезда, попросту не было денег на такие далекие заокеанские перелеты, а затем наступил период жизни, под названием «Бруклин Рей Джордан», счастливые дни, во имя которых я позволил себе пропустить еще пару лет. Но в этот раз одернул себя и сказал «если ты каждый раз будешь искать причины не навещать Браун, то рано или поздно совсем ее позабудешь», а не в моих правилах забывать и вычеркивать из жизни судьбоносных людей. Ее портреты все еще хранятся в моих альбомах, ее тепло и светлый образ – в памяти, а юношеская влюбленность – в сердце. Джеймс занимает свое особенное, очень хорошее и укромное место воспоминаниях о прошлом. Свое место есть и у Пандоры, есть оно и у Бруклин, есть у Чарли. Очень грустно, что практически все люди, окружавшие меня в тот или иной момент жизненного пути, становятся только воспоминаниями. Даже родители мои, которых я вижу в лучшем случае раз в год и совсем не созваниваюсь с которыми между полетами – и те уже почти только в памяти.
Сжав руку в кулак, будто хватая невидимую пыль, я некоторое время смотрю на закрытую ладонь, а затем резко разжимаю, выпуская метафорическую бабочку (восставшую, видимо, из такой же воображаемой пыли).
- Были разные обстоятельства, - очередные отговорки в духе оленя. – Семья, дети, - пожимаю плечами, - а сейчас, не то, чтобы детей вдруг резко не стало, просто с женой мы разошлись, - юридически Бруклин не была моей женой, но за несколько лет совместной жизни, прожитой вместе плечом к плечу, я привык думать о ней именно так. Мне никогда не нужен был штамп в паспорте, лицемерное сборище из моих и ее родственников и торжество, мне нравилось просто жить вместе, но Рей, как и все девочки, ждала большего, того, что насквозь противоречило моей натуре свободолюбивого одиночки. – А моя дочь сейчас в Ирландии с материю. Мы созваниваемся по «Skype», а это можно делать из любой точки мира, - и все же, когда ты лишен возможности обнять собственного ребенка – это ужасно. Рей однажды взяла, собрала вещи и уехала, не спрашивая меня о том, хочу ли я, чтобы моя дочь росла в Ирландии или нет. Коробочка с кольцом в моем столе, редкие звонки, за которые я не плачу ни цента – вот и всё, что осталось от нашей семьи.
- Какой друг? – Мне было любопытно узнать, кто же заботится о Джеймс, узнать и, возможно, когда-нибудь отблагодарить, но Элеонора отвлеклась и не ответила на мой вопрос. А тем временем, коротая дорогу за приятными беседами, мы становились все ближе к цели, и, в итоге, достигли ее окончательно.
Покорно следую за девушкой, чуя подвох. Все они, девушки, с небольшим приветом. Обожают тайны, интриги и приятные сюрпризы, я же не могу сказать, что меня манит неизведанное.
- Сказала бы сразу, - подтруниваю, сохраняя дружелюбный и совершенно беззлобный тон речи, - тогда мне было бы не так стыдно, что ты проводила меня вплоть до крыльца, - а скоро так и выйдет. Мы заходим в лифт, она рефлекторно нажимает десятый, и я приваливаюсь спиной к стене кабины, ожидая, пока та плавно поднимет нас, а затем, резко дернувшись, остановит ход. Ничего не говорю, молчу. Может, она решила, что мне выше и сейчас скажет, мол, парень, жми на двенадцатый, там те, кого ты ищешь. Смотрю на нее. Она смотрит на меня, выманивая из кабины, и я поддаюсь на безмолвные уговоры. – Скажи еще, что нам надо на один этаж? – Скептически выгибаю бровь, но шатенка не слушает, она энергично нажимает пальцем на звонок, который заливается трелью, поднимая на ноги всех домочадцев, которые спрятались в чреве квартиры.
- Э… Рендал Эндрюс, - снова на русском, и киваю в знак приветствия женщине. Затем снова перевожу взгляд на младшую Сэлинджер, рассматривая ее как-то по-новому. Так вот кто навещает могилу Браун. Все логично, просто и понятно. Как я сразу не догадался, что она и есть член той самой семьи, которая любезно предложила мне ночлег на грядущую ночь. Злоупотреблять их гостеприимством я все равно не собирался, но Элли отказать не смог, кивая и снимая кроссовки.
- А ты та еще лиса, расскажи теперь, какое отношение вы, Сэлинджэры, имеете к Джеймс? Кстати, выходит, я и тебе кое-что привез из-за океана. – Сумка падает на пол, и, присев около нее, выуживаю три коробки с сувенирами. Можно было бы проявить оригинальность и привезти что-то эдакое, сногсшибательное, оригинальное и веселое. Но я ехал к незнакомым и, как считал, взрослым людям, потому решил, что сувениры – самое то. Я знал, что у них есть двое детей, по телефону сообщили, что мелких, потому в коробочке для Элли лежала пружинка-радуга, знаете, такая штука из детства, которую сейчас уже практически нигде не продают, но я раздобыл ее на распродаже на одном из рынков в Старом Сакраменто.
- Это тебе, чтобы ты не сомневалась в том, что я не такой безнадежный реалистичный пессимист, - на привычном английском. Матери Элли я подарил красивые песочные часы из стекла, камня и металла, а Максу, ее мелкому брату, достался игрушечный разноцветный барабан, который можно легко подвесить на шею. Миссис Сэленджер оставила нас наедине, так и не дослушав мои объяснения о том, что заскочил то я на пару минут, выразить благодарность и сказать, что уже забронировал номер в отеле.
- Бываю же такие совпадения! – И падаю на стул, чувствуя усталость после утреннего перелета, пробежки по Питеру и кладбищенских посиделок.
У них дома очень мило и уютно, видно, что уходом за внутренним и внешним убранством занимается хорошая и дружная семья. И чайник закипает, сообщая нам об этом щелчком кнопки. – Предлагаю не засиживаться долго дома и погулять, у меня в планах было посещение памятных для нас с Джеймс мест, думаю, она не обидится, если я приглашу с собой тебя. Идет? Если ты, конечно, не устала, - вовремя вспоминаю про то, что кислородным баллоном пользуются едва ли по своему капризу. – И не мешало бы нам привести себя в порядок.

+1

10

«Пока ты жив, не умирай, на этот мир взгляни.
У многих здесь душа мертва, они мертвы внутри.
Но ходят и смеются, не зная, что их нет,
Не торопи свой смертный час», – она сказала мне.


Доводы Ромы я посчитала несколько неубедительными. Не потому, что он нес чепуху и не рассуждал логически, а потому, что доказательства существования и хороших, и плохих сторон мышления не перечеркивали ту первую фразу, с которой началось наше знакомство. Или вторую. Он мог сказать: «знаешь, не такие уж и скучные у тебя планы на ближайшую неделю», но сказал вместо этого: «не стоит переживать насчет своей жизни, она у всех такая»; неинтересная, однообразная, ненасыщенная – отличные глаголы для описания пессимистичной точки зрения. Я иду ровно, мягко, подошвы кед раз за разом прижимаются к горячему асфальту, издавая то ли хруст, то ли шуршание: это маленькие песчинки, из которых он состоит, входят в реакцию с резиной. И крошатся, крошатся, крошатся… Перемалываются. На упоминании пятидесяти оттенков серого иронично вскидываю брови, стараясь придать выражению моего лица какой-нибудь вид в стиле «ты серьезно?» Рома говорит одновременно правильные и неправильные вещи. Он просто сам не осознает, видимо, что давно перетянут на темную сторону, и его логические умозаключения – это всего лишь знание, а не убежденность. В одном я точно права: реальность бывает разной. Что ж, сойдемся на твоей последней мысли. А то наша дискуссия не достигнет конца.
– Я же не говорила, что ты чего-то не понимаешь, – в конце концов, многие вещи можно понимать. Я, например, понимаю, что пчелы – труженики природы: делают мед, опыляют цветочки, улучшают окружающую среду, но если рядом окажется жужжащая желтая тушка – я не смогу стоять на месте, убегу куда-нибудь в ближайший лес. И я также способна понять, что в тех морях, которые мы посещаем во время отпуска, не водятся кровожадные звери по типу акул, огромных медуз или пираний, однако, оказавшись слишком далеко от берега и задев пяткой нечто склизкое и неприятное, я сразу выхожу из воды, чтобы не навлечь на свою пятую точку воображаемые неприятности. В понимании почти нет смысла. – Тем не менее… Спасибо за тактичность, – мало кто умеет не обращать внимание на очевидные отличия от стандарта. Зачастую этими отличиями являются физические аспекты: косоглазие, шрамы, отсутствие конечностей… а бывают и психологические, когда, вопреки какой-либо логике, человек постоянно либо рыдает, либо Богом клянется, что за ним следят (как Эрнест Хэмингуэй; хотя тот оказался прав в конечном итоге), либо выкидывает другие странные штуки, выходящие за рамки стандартов. И с тем, и с другим видом люди уживаются с переменным успехом. – Я начала ходить на могилу Джеймс примерно… – прищуриваю один глаз, при этом поднимая голову вверх, и на лице при помощи мимики вырисовываю глубокую мыслительно-вспоминательную деятельность, – четыре года назад. По просьбе того самого друга, которого ты вряд ли знаешь. И с которым наверняка никогда не увидишься, – потому что он, как и твоя бывшая девушка, находится в местах несколько отдаленных от земли. Моему отцу было важно, чтобы далекая родственница не чахла на том свете от недостатка внимания. До того дня, как он умер, мистер Сэлинджер собственнолично навещал безмолвную плиту, покупал самый дорогой букет и прибирался вокруг, если ему вдруг начинало казаться, что Брауны запустили близлежащие кусты, травинки или деревца. Наверное, рядом с ним моя подруга по несчастью не чувствовала того удовлетворения, которое чувствовала после наших редких встреч. Мой папа, пусть и был душой чуткой и благородной, не тратил времени на слова: он много делал, довольствовался результатами своей деятельности и почти всегда молчал, предпочитая слушать. Он почему-то думал, что люди, нуждающиеся в диалоге, смогут разговориться и сами. А я скажу: ложь. Бывают редкие кадры, которым страшно раскрывать душу до тех пор, пока собеседник сам не покажет, насколько заинтересован в ее раскрытии. Потому что… ну а кому будут любопытны твои истории? Большинство заботится только о самих себе; в данной истине нет ничего позорного или постыдного, хотя именно благодаря ее существованию и возникает отсутствие взаимопонимания.
Как только мы минуем порог квартиры, и Рома попадается в ловушку, атмосфера вокруг нас сгущается, становится веселее, активнее и значительно непринужденнее. Я постаралась ответить на каждую реплику неизвестно откуда взявшегося американца: иногда – вербально, чаще – мимикой и жестами: сжимала губы, распахивала глаза в изумлении, щурилась, шмыгала носом, сосредоточенно упиралась взглядом в радужку мужчины, изучая сплетения мелкой сети непонятного мне цвета, которую то рвал, то восстанавливал сужающийся и расширяющийся от солнца (или его отсутствия) зрачок. Сейчас я привела его в логово к Сэлинджерам – туда, где голоса не стихают ни на секунду. Туда, где скорость всех жителей в совокупности превышает мою собственную. В квартиру обычной русской семьи, членом которой являлась простая покалеченная американская девочка.
– Я кузина Джеймс. Или что-то вроде того, – произношу с улыбкой, прикусываю губу и с интересом наблюдаю за действиями Эндрюса, который, спустив сумку на пол, принялся рыться в ее содержимом. Мне в руки попадает коробочка, на одной из ее сторон нарисовано потенциальное содержимое – радуга-пружинка, знакомая мне не по маминым воспоминаниями, а по моим личным: у меня тоже когда-то была такая. Сломалась, потерялась, запуталась, была украдена братом… не помню. Все три варианта, впрочем, мне кажутся недалекими от истины. – Ух ты! Спасибо! – я благодарю искренне. Не в моих правилах мечтать о каких-то бесполезных дорогих подарках; я считаю, что милые сувениры намного ценнее и нужнее. Мне можно подарить зажигалку с ликом мертвого политика, рубашку с глубокой цитатой или деревянную ложку для приготовления определенного типа супов. Я даже бутылке газировки буду рада.
Пока я ловко расправляюсь с картонной крышкой и высовываю вставку, закрепляющую подвижную ее часть, мама благодарит Рому за прекрасный подарок: она поднимает часы к свету, наблюдает за тем, как они блестят, и восхищается, словно ребенок. Макс начинает бить в барабаны, за что получает от матери смачный подзатыльник. Обиженно выпятив губу, он убегает давать концерт во дворе. Я же, укладывая радугу одной «ногой» на правую ладонь, а другой – на левую, мелкими дробными движениями вверх-вниз немного растрясаю подарок: яркие цвета сливаются в один, я смеюсь себе под нос.
– Что? – последние несколько предложений, предназначавшихся, очевидно, мне, мой славный мозг не смог обработать и превратить в полноценную информацию. Я осторожно убираю игрушку в коробку, кладу ее на подоконник и напрягаю память. Ах, точно! Памятные места, Джеймс, приглашение… я все помню! – Нет-нет, – говорю с таким напором, будто кислородный баллон умеет говорить и сейчас пытается переубедить Рендала в том, что я способна на долгие пешие прогулки, – я не устала. Я устаю только тогда, когда приходится по лестнице подниматься. Так что я с тобой! Мне интересно будет узнать, где вам с Джеймс нравилось проводить дни, – или ночи, или месяцы… остатки прошлой любви всегда навевают тоску. Такие остатки показывают, что любое чувство имеет конец. А если оно не имеет конца со стороны только одного человека – это куда как печальнее.
Я срываю чайник с пластмассовой стойки, легким движением забираю из плена ящиков две большие чашки, кидаю чайные пакетики, заливаю их кипятком и оказываюсь рядом с Ромой на противоположном стуле. Пододвигаю к нему поближе аппетитное печенье и сахарницу; сама вооружаюсь шоколадкой и запихиваю два сладких квадратика за щеки. Одна моя бровь, которая выщипана, на мой взгляд, идеально, ползет вверх. Я растерянно и несколько комично опускают голову вниз, осматривая свой внешний вид так, будто мне сказали, что на моей груди сидит паук. Привести в порядок? Куда уж больше? Мешковатая футболка, джинсы и кеды (ах, да, и баллон в клевом рюкзачке из Диснейленда) – и есть мой ежедневный порядок, с которым я не расстаюсь ни на миг. Если мистер Эндрюс желает облачиться в плавки и пойти загорать на местный сомнительный пляж, то… да пф, пожалуйста, мне бы только формулировку попроще, а то я не догоняю.
– В каком смысле? – у меня и в голове такой бардак, что рехнуться можно. Но это по жизни так. – Может, тебе в душ сходить? – гениальная идея приходит в мой несколько ошалевший ум. После самолета всегда хочется отмыться от прошлой жизни, чтобы на какой-то определенный период стать частью мира нового. Запахи, эмоции, воспоминания Сакраменто должны остаться в Сакраменто. А здесь другие – Питерские. И они ничуть не хуже тех, к которым Рома привык.

+2

11

Элеонора выглядит очень убедительной. Знаете, есть такой тип людей, который с видом полной правоты может нести совершенно любую чушь и выглядеть при этом правым. Так вот, я не говорю, что Сэлинджер говорила невероятные глупости, но я делаю акцент на том, что в каждом слове и жесте эта девушка с короткими густыми каштановыми волосами убедительна. Мне нравится слушать ее тягучий и мелодичный голос; он гармонирует со звуками природы, переплетаясь, сливаясь воедино, иногда перебивая шелест листвы и вой горячего ветра. Я люблю наблюдать за людьми вот так незатейливо, за ничего незначащей случайной беседой. Мы спорили, мы смеялись, мы делились друг с другом своими заметками, мы осторожно искали ключики к сердцам друг друга. Знаете, мне до этого момента казалось, что я никогда уже не смогу никого полюбить. Что Бруклин была последней попыткой, последним человеком, с которым я хотел разделить все счастливые и ненастные дни. А теперь, уличенный в пессимизме, я решил дать себе шанс, ведь кто, если не я? Вдруг почти тридцать – это еще не конец, вдруг почти тридцать – это только начало чего-то грандиозного, волнующего и настоящего? Конечно, я не собирался в нее влюбляться, находя ее не более чем милой и симпатичной школьницей, но вдруг отчаянно захотелось разорвать шаблон и дать себе надежду. Это еще не конец.
Четыре года назад я последний раз приходил на могилу моей покойной Мисс Браун. Она тогда молчала и не произнесла ни единого слова за все те три часа, что я просидел на кладбище. Видимо, чувствовала, что грядут перемены, что я больше не приду. Да и мне казалось, что я лишь оттягивал неизбежное. Так и вышло, последний раз я приходил на могилу покойной мисс Браун четыре года назад. Тогда и перехватила эстафету милая Элли. Это хорошо, не было ни одного года, когда бы живые моги обделить Джеймс своим вниманием. Живые всегда помнят о мертвых, помнят даже сильнее и истовее, чем о других живых. Только когда человек покидает свою телесную оболочку, и больше нет возможности посмотреть в его ясные и исключительно добрые глаза, прижать с силой к груди и вдохнуть аромат его кожи, вот тогда мы начинаем его ценить и помнить. Не стоит думать, что я не навещал могилу своей сестры. Один раз, это было в Сиднее, и приходил я вместе с Рей. У Чарли осталась маленькая дочь, очаровательная вишенка с зелеными глазами по имени Пейдж. И потеряв близость с родной дочерью Джоан, я все чаще задумывался над тем, чтобы забрать темноволосую малышку из столицы Австралии в Сакраменто. Мы бы с ней поладили, в то время как мои родители давно уже не молоды и уход за маленьким ребенком может быть им в тягость.
С Джеймс мы были близки и знали друг о друге все, заявляю об этом без ложной скромности, вот только тема родственников всегда обходила нас стороной. Мы выходцы из разных стран и культур, да и никогда бы ей не довелось увидеть моих отца и мать, а я никогда не желал знакомиться с ее родней в России. Мы были самодостаточны и упивались обществом друг друга, потому ни о каких кузинах или вроде того я никогда не слышал речей. Согласно киваю Элли головой, мол, хорошо, как скажешь, в конце концов, живые родственники у уже покойной бывшей возлюбленной – это не так уж плохо.
Глаза Норы блестят янтарем, когда в руки девушки попадает простая коробка с детской игрушкой. Иногда мне кажется, что взрослым такой подарок подходит больше, потому что для мелких – это всего лишь цветная пружинка, которую можно ломать, стягивать, перекатывать в руке и пробовать все ее свойства. Взрослый же будет степенно создавать легкий дисбаланс ладонями, любуясь тем, как сливаются и играют друг с другом цвета, нанесенные на пластик пружины. Для взрослых радуга – символ надежды, солнца, чистого неба и счастья, да, непременно счастья.
В и без того населенном и шумном жилище Сэлинджеров становится еще громче, праздничнее и уютнее, - все без исключения рады спонтанным подаркам, а я рад тому, что смог им угодить и вызвать улыбки на этих почти незнакомых, но добродушных лицах.
Мне нравится смотреть на то, как радуется игрушке Макс, самый младший член семьи, как искрится удивлением взгляд матери Элеоноры, и наблюдая за ними, я понимаю, что мир живых все-таки куда лучше мира ушедших от нас. Запахи и звуки, голоса, шаги, стрекотание цикад, нелепые удары пластмассовых барабанных палочек о поверхность игрушечного музыкального инструмента, стук дна чашки о столешницу и свист вскипевшего чайника – все это прекрасно!
- Тогда мы исключим все лестницы из нашей экскурсии, - охотно отзываюсь на заверения девушки о том, что ее физическое состояние в норме. Не мне судить, что входить в степень ее компетенции касаемо пеших прогулок, и если Элли говорит, что все нормально, значит так и есть. В конце концов, это будет всего лишь медленное перебирание ногами по улицам города, иногда через подземное метро, но и там есть кислород и эскалаторы.
- Спасибо, - это за вазочку с печеньем и отменный чай из пакетика. Да, не смейтесь, обычный русский чай, который некоторые в общежитии заваривают в соотношении один пакетик на пять кружек, мне нравился гораздо больше, чем какой-нибудь пафосный, привезенный из Китая или Таиланда. От него у меня часто была аллергия, а этот навевал приятные воспоминания о молодости, почти что вкус детства. Я делаю несколько обильных глоткой, обжигаю горло и ставлю кружку на стол, облизывая губы.
- Очень вкусный, - смеюсь над тем, как Эл с ноткой иронии и самокритики осматривает свой внешний вид. Я вовсе не имел в виду, что она плохо выглядит, выглядит как раз отлично для такой жаркой погоды и для своего юного взраста. Но мы все угорели и пропахли потом, потому сменить футболку и принять душ было бы не лишним. А еще у нее на кромке воротника от футболки прилип пух. И, протянув руку, я указательным и большим пальцами подхватил белые пушинки, снимая их и демонстрируя Элеоноре.
- А тебе снять с себя пух, - на том и порешили. Извинившись перед дамами, я достал из сумки кое-какие вещи и ретировался в ванную комнату. Прохладная вода очень освежает тело и приводит в порядок ошалелый от жары разум. Хотя какая это для меня жара? В Сакраменто и зимой не бывает температуры ниже пятнадцати градусов со знаком «плюс» на термометре. И вернувшись обратно с мокрыми волосами и раскрасневшимся лицом, в чистой белой футболке и джинсах, я обнаружил Нору все там же за столом на кухне, уминающую шоколадку, от которой осталось уже меньше половины.
Не знаю, на сколько этично будет водить ее по тем местам, где я бывал только с Браун, но одному слишком тоскливо и больно. Думаю, Джеймс меня поймет и не будет против.
- Наша первая остановка, - задумчиво пялюсь куда-то вдаль, когда мы с Элли, заверив ее мать, что нас не украдут пришельцы, и я не маньяк-извращенец, снова оказались на улице, - Поцелуев мост, - он же носит название «через Мойку» и соединяет Казанский и Адмиралтейский острова. Честно говоря, не знаю, как называют его современные петербуржцы. – Мы часто там гуляли и летом, и зимой. Там уютно и красиво, - начинаю рассказывать Элли, пока мы идем на станцию метро. На самом деле, место обычное, нет в нем ничего диковинного или оригинального, просто один из традиционно красивых питерских мостов, но именно он был дорог моему сердцу.

+1

12

би-2 - как все– – – – – – – – – – – – – – – – – –Как все; душа, застрявшая в числе
Тоской по небу на земле
Меня убьет

Я тебя слушаю — ты меня слушаешь — мы внимаем друг другу.
Поразительные слова, которые для других — постылая комбинация повседневных разговоров, выученная наизусть. Мне нравится, когда со мной разговаривают о пустяках: образ того или иного человека складывается благодаря незначительным, маленьким деталям; символам и знакам, коих полно не только в литературе, но в глазах, на губах, между прутьями волос, в складках морщин. Волосы у Рена пшеничного цвета, как покрывало такого же поля. И одинокий лис, садившийся рядом с Маленьким Принцем, обязательно бы сказал ему, если бы попал в реальность, что тот похож на его старинного друга, пусть не маленького и не наивного, где-то больше повидавшего и испытавшего, но напоминающего о временах, когда вся природа в совокупности являлась одним большим значением. Глаза — то ли темного зеленого цвета, то ли горькие карие; этакие хамелеоны, меняющие окрас в попытке конспирации и сокрытия сердечных переживаний. И губы непонятные какие-то — вытягиваются в полоску в напряжении и потом, при улыбке, становятся умеренно пухлыми. Он весь состоит из мелочей, которые позволяют себе метаморфозы, и каждую секунду — такой он разный, что мне становится стыдно. Потому что я-то всегда такая, какая я есть.
— Необязательно, — замечаю, слегка погрустнев. — Нельзя всю жизнь избегать лестниц.
Для меня Эверестом являются ступеньки в количестве, как минимум, пяти штук. Для физически здоровых людей Эверест принимает личину возможного развода, страха смерти, закрытой двери пустой квартиры, за которой тишина шуршит и оживает... того, что обязательно случается, когда мы бегаем от своих фобий. Мне сложно подниматься, потому что слабые легкие начинают требовать больше воздуха, чем обычно. Но это не значит — и значить не должно никогда! — что я не побеждаю сопротивление и остаюсь в проигравших. Зато знаете, как приятно, когда у тебя что-то получается? Мои друзья, родственники, приятели... им приходится ждать более масштабных событий, чтобы восхититься своей силой воли.
И они ждут. Не всегда дожидаются, правда; в реальности так бывает.
Я тебя слушаю — ты меня слушаешь — мы внимаем друг другу.
Я улыбаюсь, наблюдая за полетом легкого пуха и забывая о грустных мыслях, проскользнувших внутрь моих ментальных процессов. Улыбка — тоже ответ на услышанное. Киваю в знак того, что рада быть полезной, пусть моя польза выразилась лишь в заварке чая. И кивок — он от ответа не отличим.
Мой товарищ по национальному колориту отлучается в душ; я остаюсь в прошлом комплекте одежды, ибо знаю, как быстро спина покроется испариной и как молниеносно вспотею под жаревом тысячи солнц. Укладываю плеер, проверяю остаток кислорода в баллоне и протираю шею мокрыми салфетками, рассматривая собственное отражение в прекрасной глади зеркала. Встречаясь взглядом с самом собой, ты начинаешь задумываться об экзистенциальных вопросах и тихо внутри восхищаться редко признаваемым чудом — симбиозом души и материала, в сумме составляющего одного индивидуума ровно.

ххх

Как все, я говорю о тьме проблем,
Но до сих пор не знаю с кем
И почему


За стенами квартиры куда больше шансов задаться вечными вопросами, не связанными с возможностью быть неповторимой личностью и поднимать руки, двигать конечностями, выбирать путь, отличающийся от путей прочих. Листочки, движение, порывы ветра, пение птиц, сидящих на веточках, — это волшебство и сказка; если глубоко уйти в себя, то можно начать видеть во всем перечисленном знаки и подсказки, которые помогут принять важное решение или разобраться в... во всем. Во всем разобраться.
Мы оказываемся в метро. Его голос звучит приглушенно; мне приходится, усевшись справа от него, наклонится к нему и навострить уши. Первый пункт назначения — мост поцелуев, который свое название получил, вообще-то, не из-за любвеобильности некоторых парочек, а из-за питейного дома «Поцелуй», находящегося на левом берегу реки Мойки. Впрочем, я ничуть не хочу сказать своим уточнением, что это место лишено романтизма и определенной легкой атмосферы, погружаясь в которую начинаешь желать чего-то большего, чем обычной прогулки.
— А почему вы разошлись с женой? — сразу думаю: замолчи, противная девчонка, не сыпь соль на рану, но черт возьми! А вдруг это она его бросила? А вдруг ему нужна поддержка или что-то вроде? А вдруг? — Нет, не так, — легко взмахиываю руками, невербально попросив собеседника не отвечать на прошлый вопрос. — Я тебе — откровенный вопрос, а ты — мне. Чтобы было по-честному.
Я тебя слушаю — ты меня слушаешь — мы внимаем друг другу. Ты схему и так знаешь.

Отредактировано Eleanor J. Salinger (2015-08-10 19:04:14)

+1

13

[в архив]: нет игры больше месяца

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » - везде тебя найду, а время года, знаешь ли, не важно;