Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » anywhere but here


anywhere but here

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

кто? хью уэллер и элеонора сэлинджер
когда? 9 августа 2015
где? отделение онкологии госпиталя им. святого патрика

http://24.media.tumblr.com/9aace70b47ca0119d08d97a1cd7ab1c9/tumblr_mk31odxpUg1qiohfro3_500.gif

а боги смеялись всё утро и вечер
смешила их фраза "случайная встреча"

http://33.media.tumblr.com/bbb4dbc794549cd968665504253856fa/tumblr_inline_mjhcekeSXI1qz4rgp.gif

+3

2

ОДЕЖДА + ЛИЦО [ПРИЧЕСКА] + БЕЛЫЕ ТАПОЧКИ

Все больницы одинаковы. И люди в них – такие же, как и везде.
Я думаю, рано или поздно каждый из нас начинается задумываться над тем, что хотел бы услышать, наблюдая за собственными похоронами с небес. Прошедшая неделя, полная обеспокоенных игр в гляделки между вачами-онкологами и давно позабытой, казалось бы, дрожи в коленках, вымотала меня до основания: мои короткие волосы превратились в прическу какой-то бездомной девицы, позабывшей о душе и расческе давным-давно, лучезарная улыбка сошла с полных щек, глаза впечатались в поверхность кожи при помощи классических синяков; я не могла уснуть ночами, потому что думала именно о том, что мы, простые смертные, ничем не отличаемся друг от друга. А раковые больные – это вообще смехотворно клонированные нелюди, размышляющие над статистикой, своими шансами на выживание и надгробными речами. Мы угрюмы, медлительны, находимся вне мира чаще, чем в нем, и позволяем шутить над смертью только самим себе. Остальные остряки, подтрунивающие над недолговечностью всего сущего, вызывают у нас раздражение, потому что… да кто они такие, чтобы судить? Мы слушаем любимые песни, насыщаемся ими по полной, до стопроцентной зарядки, будто бы навсегда. Боимся, наверное, что их больше не услышим;  хотя разве наш страх можно считать объективным? На том свете музыка играет всюду, и куда ни поверни голову – знакомые мелодии радуют слух.

– Элеонора Сэлинджер была среднестатистической занудой с синдромом зубрилы. Очень мне нравилась, обожала собак и грудь Криса Эванса…
– … пила ту китайскую газировку из паршивых автоматов, которые поставили рядом с общежитием, – тонким шутливым тоном тяну получившуюся реплику, пробегаясь по строкам бумажки, выдернутой из рук лучшего друга. – Балабол классический. Много слов, а по делу ничего не говоришь, – выдыхаю, возвращая записку единственному человеку, который имел смелость относиться к смерти с подобным панибратством. Я сама попросила его написать прощальную речь: хотела посмотреть, что обо мне будут помнить те немногие, которым есть о чем вспомнить. – Квинтэссенция твоего существования – это шутки, прибаутки, ироничные манипуляции голосом и вранье про Криса Эванса.
– Еще я отлично действую на нервы девочке по имени Элли.
– Не понимаю, что тебе тут кажется смешным! – отвечаю улыбкой на улыбку; слабым кулаком стукаю парня по плечу, стараясь сгладить дидактические ноты, пробравшиеся в выражение моего голоса.
– Мне кажется, – хохоча вторит мой оратор, – ты слишком зациклена на том, что шутки – это неуважение к памяти усопшего. А по-моему – это здорово, когда воспоминания о тебе вызывают улыбку. Даже тогда, когда тебя больше нет.

Прошло много лет. И я поняла, какова разгадка сей тайны.
Юмор вызывает стойкое раздражение, если ты видишь мир в черном цвете. А мы, раковые больные, привыкли сосредотачиваться на всепоглощающем чувстве агрессии к окружающему. Мы не любим собеседников, наше тело, мысли о погибели, приободряющие речи близких и родственников. Мы становимся маленьким пучком нервов, который при каждой «не такой» шутке бьется разрядом тока. Несколько лет назад я не понимала, как можно вспоминать американских актеров и китайские газировки, стоя перед гробом человека, бывшего для тебя в чем-то лучшим. Потом, вылечившись до возможно максимума и научившись управляться с кислородным баллоном, я начала находить в идее Криса логику: превращать день скорби в день теплых, светлых, смешных воспоминаний – это хорошо. Хорошо! Замечательно, потрясающе… надо! Но последняя неделя, как уже стало понятно, поселила во мне старую добрую злобу. Я отгоняла ее, пряталась, дергала уголки губ вверх и молилась Богу, перелистывая страница за страницей маленький молитвослов.
Потому что я начала умирать. Снова.
Побочный эффект увядания – неконтролируемый пессимизм и пропитка глухой ненавистью (не агрессивной) ко всем предметам, материям и… дышащим создания Господа. Дружба с безразличием на пару с «последним разом» – взаимоисключающая и сложная. Вопрос первый всегда – «а зачем?», вопрос второй всегда – «что я теряю?» Видите, насколько они противоположны? Потому что равнодушие блокируется желанием выжать из последних секунд по максимуму, желание – равнодушием к звукам, запахам и ощущениям, красоту которых необязательно замечать в силу того, что смысла уже в этом нет.

Я ложусь в больницу не для химиотерапии, пока о ней не идет и речи.
Я ложусь в больницу, чтобы обследоваться полностью, прокапать курс витаминов и отправиться обратно в общагу – делать выбор между возможностью ходить и впечатляющими последствиями. Когда-нибудь, разумеется, я умру; обязательно умру, но перед этим – пойму, как быть инвалидом второй степени по-настоящему. Звать на помощь, в экстренных случаях ползти на животе, не иметь возможности прогуляться по пляжу Сакраменто, насвистывая под нос новую песню OneRepublic. Свист заглушит скрип большим колес со спицами. Поверьте мне на слово.
Я уже говорила, что медицинские учреждения все одинаковы. Стерильны, немноголюдны, изредка из глубин ночных коридоров доносится цокающе-лязгующий звук: на операцию везут очередного пациента. Перед тем, как лечь в госпиталь им. Святого Патрика, накупила штук десять или пятнадцать лимонов, чтобы вдавливать их кончик носа до подозрительного хруста одного из хрящей. Я люблю лимоны, а еще сильнее я люблю то, какое терпкое они распространяют амбре. Настолько терпкое, что помесь спирта, хлорки и йода не вызывают у меня рвотных позывов. Поймите, пожалуйста: я НЕНАВИЖУ больничный запах. Меня от него трясет, как могло бы трясти от звука выстрела оленя, однажды чуть было не попавшего в лапы вечного сна. Кислые цитрусовые лежат рядом со мной непереставаемо. Двадцать четыре часа в сутки.
Девятого августа две тысячи пятнадцатого года я восседала на постели в позе лотоса, раскладывая карты в шуточном гадании. Сначала любовью всей моей жизни они назвали Тони Старка, чуть позже – Шерлока, а на третий раз – таинственного незнакомца. Мои несерьезные поиски завершились прогулкой по коридору, где вялые товарищи по несчастью – взрослые и не очень – медленно двигались туда-сюда, окидывая друг друга подозрительными взглядами. Я осматривала объявления, с любопытством склоняла голову набок и поправляла пижаму, думая о том, что мама бы не одобрила того, что я скрыла мое пребывание в столь привычном для меня месте.
Не время ее беспокоить. У меня в руках лимон, у меня внутри – растущая опухоль; все отлично.
Изучение местных красот не воодушевляет вообще; разве что разговоры двух-трех бабушек вызывают внутри смутное чувство умиления. Они говорят о внуках, об их успехах и планах на будущее… Я поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов,  чтобы убежать от бесед, которые мне так хотелось бы вести через несколько лет с подругами. Мой карий взгляд натыкается на знакомую шевелюру и откровенно знакомое лицо.
– Хью? – мой онколог, мой самый взрослый хороший друг; единственный луч света в царстве блестящей стерильности. Единственный настоящий, то есть. – Что ты тут делаешь?
Я не смею допускать мысли, что мы находимся в одной лодке.
Это неправильно. Такого не может быть. Великий Гудвин должен помочь вернуться бедной Элли в Канзас, а не становиться на ее место.

Отредактировано Eleanor J. Salinger (2015-06-21 01:39:16)

+3

3

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » anywhere but here