Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
Ты помнишь, что чувствовал в этот самый момент. В ту самую секунду, когда...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » возьми мою руку, держись...


возьми мою руку, держись...

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://s017.radikal.ru/i402/1506/a6/3bf666ea05e9.gif

http://s016.radikal.ru/i335/1506/f7/a770d04ae0f9.gif

http://s019.radikal.ru/i637/1506/8a/1ea0bc7bbf82.gif

Участники: Ханна Стоуфорд ( Natasha Oswald ) и Лима Стоуфорд ( Terra Kaas )
Место: Нью-Йорк. Дом семьи Стоуфорд. Далее по ситуации.
Время: осень 2015 года.
Время суток: вечер.
Погодные условия: дождь и слякоть.
О флештайме: Часто ты поворачиваешься вслед двум детям, идущим по дороге, державшихся за руки? Часто ты обращаешь внимание на то, что на них старые платья и растрёпанные прически. И что еще более важно, часто ли ты смотришь таким детям в глаза? Нет. Ты спешишь отвести взгляд, ускорить шаг, что бы они не видели тебя, не попросили помощи. Не дай Бог.  Ты отворачиваешься от них и идешь дальше. На работу, потом с работы к своей семье, к своим таким же детям…И вскоре просто засыпаешь, даже не вспомнив о тех, кто в тебе тогда больше всего нуждался. Что стоит взрослому посмотреть в глаза ребенку и увидеть их молчаливые молитвы о помощи? Что стоит взрослому протянуть руку помощи? Ничего. Но никто не делает этого, все проходят мимо. И им остается держаться друг за друга. Остается верить только друг другу и бороться друг за друга до конца. Пусть этот конец будет последствием человеческой жестокости и равнодушия.
Сестра, ты говорила мне, что всегда протянешь мне руку помощи, если я споткнусь или поскользнусь…А я и не думала, что это наступит так скоро….

Отредактировано Terra Kaas (2015-06-18 18:10:44)

+1

2

http://5.firepic.org/5/images/2014-03/09/d2z3zb6q8uhp.gif
Очень холодно. Даже не за окном - это-то как раз чертовски понятно и объяснимо - там дождь, слякоть и мерзость.
Больше мерзости и могильного холода - дома. Кажется, совсем скоро у меня сдадут нервы и, как это было когда-то, вечность назад, уже не поможет ни теплый плед, ни чашка какао с маршмеллоу, ни любимая музыка в плеере. Меня здесь больше ничего не греет. Меня сковывает липкий страх.
Страх стал моим спутником, и, похоже, не отпустит уже никогда. Мне страшно днем. Мне страшно ночью. Особенно ночью, когда я зарываюсь по самые уши в одеяло и ловлю каждый шорох, боясь, что вот-вот тяжело прошлепают по коридору разношенные тапки, и дверь в соседнюю спальню снова скрипнет.
Тогда я убью. Ей Богу. И мне, наконец, перестанет быть страшно.
Знаете самый большой ужас на свете? Бояться собственных родителей. Собственной матери. Человека, который когда-то подарил тебе жизнь, а теперь упорно ее отравляет.
"Она шлюха. Она только и думает, перед кем бы раздвинуть ноги. Она так повлияла на Лиму, что та теперь несет черт знает что. Лима всегда была тряпкой, но эта сучка вертит ей, как хочет. Да она течет, как псина, когда видит моего пупсика... Еще чуть-чуть, и она прыгнет к нему в постель!" - так говорит обо мне мать. За глаза. И в глаза тоже. Ей уже наплевать. Она больна. Больна на всю голову нашим дорогим и разлюбезным отчимом. Сначала я думала, что это просто влюбленность, и как любая влюбленность - она пройдет. Влюбленность проходит всегда, уж я-то знаю, мне ведь уже целых шестнадцать.
Но нет, я просчиталась. Похоже, наша мама свихнулась в конец, и упорно не замечает сальных рук, масляных взглядов, попыток забраться под чью-то школьную юбку. Не мою. Я бы пережила. Нет, не мою - Лимы. И ведь я говорила, черт! Я предупреждала, но она слушать меня не хочет. Сначала отмахивалась, потом начала косо смотреть, а теперь прямо заявляет, что я хочу в койку к ее новому муженьку. К этому потному борову с замашками быдла! Да пусть меня лучше отымеет вся наша школьная баскетбольная команда!
За окном ударила молния, тут же по небу, как от пинка по медному тазу, раскатился гром. Я вздрогнула. Мне вдруг послышался скрип двери. Напряженная всем телом - я жду. Сегодня я припасла кухонную вилку. Хотя теперь взять хоть какой-то предмет в доме - стало проблемой.
Но ведь так было не всегда! Еще до него, до этого гада-педофила, охочего до упругих попок, все было так хорошо! Мы гуляли по парку. Иногда даже ели мороженное. Она штопала нам платья и плела косы. Она нас любила.
А теперь она хочет избавиться от нас.
Я подозревала это давно. Мне просто нужно подтверждение, и, кажется, я его получу. Потому что, да - дверь скрипнула. Именно дверь их спальни. Но это не Он. Это Она. Она сегодня не выпила свое снотворное, и теперь я слышу ее тихие осторожные шаги вниз по лестнице. Потом шорох, сдавленное ругательство и щелчок старого телефонного аппарата...
- Эд? Да. Да. Сегодня. Нет, ждать смысла нет! Девчонка совсем поехала головой! Вчера она угрожала моему пупсику, если тот не переспит с ней - пырнуть его остро заточенным карандашом. Пришлось проучить. - Пупсик! Пупсик, пьяный, ворвался в комнату сестры и у меня на глазах начал ее лапать! Я еле оттащила его! А Она... Она ему поверила.  Ему, не нам. А нас избила. Меня - за вранье, а сестру за укрывательство. - А что - Лима? Лима - дурочка совсем. Почти не говорит. Мычит там что-то. Так будет лучше. Хорошо. Да. Через час? Отлично. Я тебе должна.
Страх окутывает паутиной. Я знаю - о чем речь. Она хочет упечь нас в психушку. Или в интернат. Или... да неважно! Лучше бы бродячему цирку продала! Лима этого не заслуживает!
Лима... Я люблю эту девочку. Искренне, с самого детства и всей душой. Она - часть меня, как у близнецов. Вот только я, каким-то дивом, старше на два года. А она - совсем еще девочка! И я не позволю...
Пока эта сумасшедшая еще не поднялась, и гремит бутылками внизу, я тихо выскальзываю из постели и, в чем была, шмыгаю за дверь, стараясь не скрипеть половицами. Мне некогда собираться. Оказывается, у нас гораздо меньше времени, чем я думала...
Дверь в спальню сестры не закрыта. Она не закрывается - боров расстарался. Я бесшумно просачиваюсь внутрь и вижу, что малышка не спит. Это хорошо. Так быстрее.
- Вставай, птенчик, - шепчу я, - вставай, надо бежать. Скорее. Лучше - через окно...
Лишь бы успеть. Лишь бы...

+2

3

http://i72.fastpic.ru/big/2015/0711/9c/ded69106a85efd326c42a7d673e9a09c.gif
Сквозь туманы болели, и не спали с тобой до утра.
Я не знаю людей кто поддержит так, как ты меня…

Это началось задолго до этого. Это началось тогда, когда наш отец попал в автокатастрофу. Искорёженную машину оттаскивали с обочины, и нам не дали посмотреть на тело отца, вернее на то, что от него осталось. Я почти не помню, как кричала мать, как хваталась за сердце бабушка, потеряв единственного сына. Как причитали и стонали люди, и как вылезал из второй машины пьяный водитель, по вине которого умер наш папа. Единственное что я запомнила в тот день это то, что на нем не было ни царапины. Проклятая жизнь. Ты уничтожаешь тех, кто ни в чем не виноват и оставляешь жить таких тварей как он. Уже тогда я ненавидела эту гребанную жизнь.
   Нас воспитывала бабушка. Она переехала в наш дом, потому что наша мать начала пить, глотать таблетки. Ей было плевать на то, что у нее остались две дочери. Ей было плевать, потому что умер тот, кого она любила больше жизни. Еще тогда она говорила всем, что наш отец для нее на первом месте, и родила она нас только для него. Наш папа. Он так нас любил, оберегал и заботился. Он таскал нас на своих плечах…Как сейчас помню. Меня на левом, а Ханну на правом. Он всегда смеялся и причитал, что мы два слоненка, когда-нибудь оттянет ему все руки и плечи. Хотя мы всегда были худышками. Мать часто фыркала и говорила, что мы пошли в ту породу, и будем такими же угловатыми и некрасивыми, как и его мать. Мы не обращали внимания на эти колкости, у нас был отец, который так нас любил. Но жизнь отняла у нас и его.
Мы жили вместе, мы любили бабушку, которая оберегала нас от очередных истерик нашей матери. Она прятала нас в нашей комнате, запирала двери, что бы мать не могла добраться до нас и принимала весь удар на себя. Мы часто видели, как у бабушки появляются синяки под глазами. От усталости, от старости, а порой и от руки невестки. Это было страшно, но мы были маленькими и нам хотелось только одного – что бы бабушка была с нами всегда. Но и здесь нас не пожалели, через три года после смерти нашего отца, небо забрало и бабушку. На похоронах не было почти никого. Мать и Ханна стояли молча, ей видимо было все равно. Моя сестра была уже взрослая, она многое понимала. Ее руки дрожали, а в глазах был такой ужас, словно она понимала, что будет теперь с нами. Она словно не горевала о том, что наша бабушка умерла, она словно видела картинки нашего будущего, и вот именно от этого становилось страшнее всего. А я плакала, я кричала, я колотила маленькими кулачками по деревянному надгробью, умоляла бабушку проснуться, перестать так жестоко играть с нами. Она ведь играется, она просто закрыла глаза и притворилась, что заснула. Я не могла поверить, что она оставила нас тоже. Я кричала, что она жестока, что она не может так поступить с нами, я плакала и умоляла ее вернуться. А когда я обессилила и потерла сознание прям там, чуть сама, не провалившись в яму, меня подхватила Ханна, прижала к себе и долго убаюкивала, пытаясь успокоить.
А потом мы вернулись домой. В холодный и темный. Полный сырости и слякоти. Полный ужаса и страха.
Спустя год. Мы поняли, что наша жизнь была ягодками по сравнению, с тем, что стало сейчас. В нашем доме появился новый «отец». Он появился так неожиданно и нагадано. Мать не посчитала нужным спросить нас, хотя бы поставить нас в курс дела. Она просто привела мужика в дом и объявила, что с этого дня он будет жить с нами. Она смотрела на него пьяными глазами, затуманенными кайфом и желанием. А он смотрел на нас, так, что внутри все сжималось и хотелось кричать. Я тогда еще не до конца понимала, что значит этот взгляд, но чувствовала, как сильные руки Ханны крепче прижимали меня к себе. Жизнь наша превратилась в настоящий ад, я часто слышала, как кричит мать и не понимала, что там происходит. А моя сестра нашла где-то старенький плеер и с улыбкой надевала наушники на меня и включала наши любимые песни, которые мы слушали когда-то с отцом, и я могла успокоиться. Моя сестра заботилась обо мне. Одна в этом доме. Она часто говорила, что все хорошо, что на эти крики не надо обращать внимания. Что бы я слушала эти песни. И вскоре я привыкла. Мне нравилось надевать наушники и отключаться от этого мира, от того, что происходит в этом мире. Мы почти не выходили из своей комнаты. Ханна нехотя уходила в школу оставляя меня одну с этими извергами. И однажды случилось то, что до сих пор врезалось в мое сознание как нож в масло. В тот день моя мать так напилась, что отключилась прямо на полу в зале. А он начал лезть ко мне. Я чувствовала его пьяное дыхание, я чувствовала его мерзкие руки на своем теле. Я кричала громко, умоляла не трогать меня, но он не слышал. Я не знаю, что тогда спасло меня. Хотя нет, знаю – сестра. Она вернулась из школы раньше, словно что-то почувствовать. Она вбежала в дом в тот момент, когда этот изверг стягивал с меня трусики, не слыша моих криков, и несчастных попыток как-то вырваться. Она попыталась отбить от меня это животное, но он был сильный, слишком сильный даже для нас двоих. И тогда она схватила кухонный ног и всадила его между лопаток этого ублюдка. Я до сих пор помню его вой, не человеческий, звериный. Люди так не могут кричать. Ханна вызвала скорую, и его увезли. Полиция долго шастала по нашему дому, опрашивала нашу мать, а она лишь отнекивалась и зло смотрела на нас. Потом пришли люди из опеки, но сумасшедшие люди (а наша мать сошла с ума) очень хорошо могут притворяться, когда им нужно. Все было вовремя убрано, и она мило улыбалась женщинам и так нежно обнимала нас, говоря о том, что это был несчастный случай, что в нашей семье нет ничего страшного. Что она бережет и любит нас. Люди поверили, и плотно закрыли за собой дверь.
Мать порола Ханну долго и сильно. Но она не издала ни одного звука. Я стояла за углом, плакала, видя, как сестра сжимает и кусает губы, чтобы не кричать, когда ремень опускался на ее спину и ягодицы. Я хотела вырваться. Подбежать, закрыть ее от жалящих ударов, но не могла сдвинуться с места, видя, как через щель в двери смотрит на это этот выродок и с удовольствием надрачивал на эту картинку. Это врезалось в сетчатку глаза и еще долго преследовало меня по ночам.
   Мы остались одни. Одни в этом мире. Никто не слышал нас, никто не видел, как нам нужна помощь, а если и видели, то предпочитали отворачиваться, от худых, изнеможенных голодом и страхом девочек. Ханне исполнилось шестнадцать, мне четырнадцать. И до этого возраста мы дожили благодаря тому, что крепко держали друг друга за руку. Я почти не говорю, мне нечего сказать, да порой мне кажется, что я не умею разговаривать. Мы понимаем с сестрой вне слов, а другим…Другим мне давно нечего сказать.

Ночь за окном, по окнам барабанят капли ливня. Осень. Мерзкая и противная, но я почти привыкла к этому состоянию, потому что на улице даже лучше, чем в этом доме. Вчера этот ублюдок снова лез к нам, а мать как всегда выгораживая его избила меня и сестру. Орала на нас, то что мы две шалавы, пытаемся увести у нее ее любимого. Мама двинулась головой, и это было так осязаемо, что я тоже порой начинала сходить с ума. Боли я уже не чувствую, она так часто бьет нас, что мне уже не страшно. Страшнее другое. То как гниет душа, как становится все равно на все, как холодеет сердце и возникают мысли о том, что проще шагнуть из окно многоэтажного дома. И только сестра шепчет теплые и ласковые слова, и только благодаря ей я еще живу. Я еще могу видеть, и чувствовать. Сны давно превратились в один черно-белый кошмар, который повторяется из ночи в ночь уже много-много лет. Я лежу в своей постели, в рванной и тонкой ночнушке. Когда-то мать ее отдала мне, подшив так, чтобы она стала мне в пору. То было много лет назад, но кажется я ни на грамм не поправилась и не выросла. Наоборот сгорбилась и стала еще меньше. Я слышу какие-то разговоры, но не понимаю, о чем кто-то говорит. Сжимаясь в комочек, когда скрипнула дверь, втянула носом воздух, и со стоном выдохнула, когда увидела такой же тонкий силуэт своей сестры. Она быстро подходит ко мне и обнимает за плечи. Я слышу ее взволнованный и тихий голос и почти не понимаю, что она говорит. Вернее, понимаю, но не могу вникнуть.
Нам грозит опасность? Здесь? Да нам всегда грозит опасность. Что может быть еще страшнее.
Но в ее глазах столько ужаса, что я быстра выбираюсь из кровати, цепляю мальцами легкую, такую же изорванную ветровку, и поворачиваюсь к сестре.
- Что… - Я морщусь, слова даются так сложно. Я порой чувствую себя Дауном, больным ребёнком. Который не может связать и двух слов, только и может что стонать и мычать. – Что случилось, Ханна? – Выдавливаю из себя этот вопрос, чувствуя, как по телу растекается страх и ужас. Она тянет меня к окну. Наша спальня находится втором этаже, но дом небольшой, можно спрыгнуть. Ханна давно постелила там старые матрацы, что бы было удобнее сбегать из дома. Мы часто так делали, когда они снова начинали свои оргии.
Небо прорезает новая молния, и я в ужасе вздрагиваю.
Мы открываем окно, чувствуя, как в комнату врывается ледяной воздух, с каплями дождя. Нам нужно бежать. Но куда? Кто примет нас, кто поймёт и, кто решится нам помочь? Я давно поняла, что мы никому не нужны, нам просто некуда бежать. Но Ханна сильнее толкает меня в спину, и я понимаю, лучше умереть под дождем, простыв насквозь. Чем дальше жить так. Лучше сдохнуть от голода, блуждая по улицам, чем терпеть такие унижения и ужас, что нам приходилось терпеть. Я забираюсь на подоконник, холодные капли падают на мое тело, и я каждый раз вздрагиваю. Мир давно рухнул. Тот мир. Но наш с сестрой, я никому не дам тронуть. Отталкиваясь от подоконника, я, спрыгивая вниз, чувствую как ноги пронзает несильная но мгновенная боль. Морщась, я быстро отбегаю в сторону, давая возможность сестре спуститься. Она прыгает следом. Мы не взяли ничего с собой. У нас просто нет выхода.
Это бег в никуда. Это бег во тьму.
Я слышу вой сирен. Скорая? Понимание врезается в сознание острым ножом. Это психушка. Вот значит, что…Дверь открывается, мать решила встретить врачей сама. Она поворачивает голову и в свете фар, видит нас. Я чувствую, как расширяются ее зрачки. Она вскидывает руку и начинает кричать. У нас больше не осталось шанса. Ханна хватает меня за руку, и мы рвемся вперед. Во тьму, в лес, туда где нас ждет долгожданная свобода. Сзади нас слышны крики, но мы убегаем. У нас получится, я верю, у нас все получится.
Мы живем на овраге, который резко обрывается и уходит вниз на скалы и вечно холодную речку. Там бьют ключи, поэтому даже летом вода там ледяная. Мы часто Ханной спускались туда, чтобы напиться чистой воды и побыть одним. Но в этой темноте сейчас ничего не видно. Мы несемся вперед, лишь бы успеть, лишь бы прорваться. Тени гонятся за нами, я вижу каждую. Они почти хватают нас за ноги. И я вскрикиваю, начиная бежать сильнее. Воздух в легких заканчивается, но рука сестры держит крепко и рвет вперед. Мы промокли, и кажется ливень начинается все сильнее. Ноги скользят по грузи и мокрым листьям, и я падаю, чувствуя под руками вязкую жижу…И чувствую, как потеряла руку сестры.
- Ханна! Ханна! – Я кричу отчаянно, понимая, что осталась одна. В темноте не видно ничего, только слышна вой серены и мой отчаянный голос. Я вскакиваю на ноги и рвусь в ту сторону, куда кажется побежала сестра. Я вижу тени. Я слышу их смех, я уже чувствую, как меня ловят, как затаскивают в машину. Как связывают, приковывают к кровати, как самую буйную и сошедшую с ума. Как пичкают таблетками, которые стирают сознание, воспоминания. – Нет! Ханна! – Но голос скрывается на писк. Мгновение, и я понимаю, что земля уходит из-под ног…
Оползень. Размытая водой грязь начинает сползать по оврагу, и я за ней. Я царапаю ногтями и ногами землю, пытаясь ухватиться хотя бы за что-то. Но у меня не получается, я медленно сползаю в темную пропасть, где жду скалы и холодная вода. Неужели это мой конец? Господи, прости, прости меня за все…Сохрани сестру, помоги ей вырваться. Помоги ей стать счастливой.
Рука цепляется за какой-то корень, а нога упирается в камень, и я замираю. Я не падаю. Я прижимаюсь к влажной земле, все телом, словно впаиваясь в этот обрыв, как за последнюю надежду и не дышу. Серена удаляется, но становится совсем не страшно…Дождь все сильнее бьет по затылку, и капли забираются под промокшую ночнушку, тело трясётся от холода, и ноги начинают срываться. Но я замираю, перестаю дышать и молюсь. Молюсь не о себе. А о сестре. Она должна быть уже далеко, она должна убежать. Она обязана вырваться, пусть хотя бы одна из нас будет счастлива.
Станет свободной.
Как птица.

http://i71.fastpic.ru/big/2015/0711/a1/9c3cccfe9b398b540a4a48b9743344a1.gif
Порхай крыльями как мотылек…Улетай, улетай, улетай, не возвращайся.

+1

4

- Некогда объяснять! - нетерпеливо шепчу я. Если бы можно было кричать шепотом - это был бы самый громкий крик. Я тяну сестренку к окну, мысленно считая секунды. Чувствуя, как они ускользают между пальцами, как они, трепеща пыльными крыльями, разлетаются в разные стороны. Я так боюсь не успеть, и меня охватывает паника. Казалось бы, страшнее, чем у нас дома, не может быть нигде, но что-то подсказывает мне, что уготованная матерью участь будет еще хуже...
Когда умерла бабушка, я хотела повеситься. Всерьез, не понарошку. И меня останавливало только и исключительно то, что у меня есть Лима. Частичка отца, частичка нашей бабушки, но уж никак не часть женщины, зовущейся нам матерью. Назвать эту женщину мамой язык просто не поворачивается. Если хоть на секунду предположить, что подменышами могут быть не только дети, но и взрослые, то я бы сказала, что эту женщину к нам, в нашу дружную семью, подбросили. Но все гораздо хуже. И только желание защитить Лиму с момента смерти отца, а потом и бабушки, кажется, держит меня на этом свете. Иногда мне кажется, что еще вот чуть-чуть, буквально капелька - и я пойду на убийство. Возможно даже - двойное.
Но теперь у меня слишком мало времени.
Матрасы почти не смягчают удара. Мы выходили этим путем уже тысячу раз, но ни разу - чтобы не вернуться. Легкая сестра, тонкокостная и изящная, спрыгивает проще, а я за ней почти выпадаю, пребольно ударяясь ногами и чувствуя, как от пяток вверх простреливает болезненная судорога. Не дожидаясь сигнала или каких-то лишних слов, мы бросаемся вперед. У меня больное сердце. Я не смогу бежать, как Лима, и уже сильно отстаю, теряя полупрозрачный силуэт сестренки в мешанине веток и всполохах грозы. И даже вой ветра и грохот грозы не перебивают приближающегося звука сирен. Они будто тычут меня в спину своим визгливым криком: "Вперед-вперед! Давай-давааааай!" В этом механическом голосе усмешка. Не убежать. Сердце прокалывает иголочками, а в глазах темнеет от боли и бега. Сирену слышно, а вот голоса сестренки - нет. Он слишком тонкий и живой, чтобы перекричать дождь, гром и страх.
"Где же ты, малышка? Беги, беги! Скорее! Только не жди меня!"
Бежать! Бежать, прятаться, затаиться, скрыться! Суметь...
Почва уходит у меня из-под ног, и я в последний момент цепляюсь за тонкое дерево над обрывом, совсем позабыв об обрыве, который вроде и близко и так далеко от дома. И сразу начинаю благодарить всех богов за то, что уберегли от неосторожного шага...
Сюда мы с Лимой приходили нередко. Посидеть на обрывистом берегу, свесив ноги и глядя то вниз, то в небо, на парящих в высоте птиц. Здесь мы искали умиротворения и убежища. И мечтали. Как уедем далеко-далеко. Как я устроюсь на работу, мы снимем крохотную, но уютную комнатушку и наконец не будем бояться потных похотливых лап или материнских кулаков. Мы смотрели на птиц, мечтая стать такими же свободными, как и они...
Из мыслей меня вырывает истошный вопль, прорвавшийся откуда-то сбоку, сквозь не утихающую грозу.
- ЛИМА!!!
Сбив дыхание, чуть ли не ощупью, я несусь по краю обрыва, уже не соблюдая какую-то там осторожность. Неважно, все уже неважно. Вглядываясь в край оврага, я не вижу ничего. Ничего! Пока...
Пока белое пятно ночнушки не выдает мне положения сестры.
- Лима! Держись!
Торопясь по осыпающимся прямо из-под ног мелким камешкам и предательскому мокрому дерну, я бегу туда, где увидела мою малышку, будто бы приросшую к зыбкой отвесной стене.
- Потерпи, маленькая, сейчас, сейчас...
В ее глазах ужас и боль. Страха нет, скорее уж укор, но я стараюсь не обращать внимания, сначала подходя, потом подползая и, в конце концов, ложась на край уступа животом и аккуратно свешиваясь, чтобы протянуть ей руку. Ну же!...
- Хватайся!
Она как будто не слышит меня. Смотрит расширившимися глазами, занимающими, казалось бы, половину лица. Смотрит, как будто бы умоляя меня что-то сделать. Но что?! Я не дотягиваюсь. Я тяну руку, чувствуя, как шевелится размытая земля под бедрами, под животом. Одно неосторожное движение, и я с головой ухну вниз.
Не думать, тянуться. Тянуться!
- А помнишь, как мы мечтали, что сбежим? Что убежим далеко-далеко? Помнишь? Ну так мы мы сбежали, маленькая. Мы сбежали! И теперь просто обязаны быть счастливыми. Ты только держись там крепче, я тебя вытащу! Я тебя вы-та-щууу... - мои пальцы, наконец, обхватывают ее руку, вцепившуюся в корень и я, сама отпуская последнюю хлипкую опору - чахлый кустик, - тяну ей вторую ладонь, чувствуя, как еще чуть-чуть, и спасать будет уже некому и некого. - Ну же, маленькая, еще немножко. Давай... Давай!

+2

5

Я часто думаю о том, посему все так получилось? Я часто задумываюсь о том, когда все рухнуло. Наверное, когда нас покинул отец. Когда тот мужик перечеркнул своим поступком все. Он разрушила нам жизнь, перечеркнул все то светлое, что у нас было. Ведь мы были так счастливы…наш папочка, он нас так любил. Боготворил, умилялся тому, насколько мы разные и как сильно одновременно его девочки похожи друг на друга. Моя сестра часто говорила, что это самый хороший на свете мужчина, наш папа. И я смотрела на него во все глаза и понимала – а ведь и правда, кто может быть лучше? Кто сможет его заменить, да и зачем? А оказывается…оказывается все бывает в этом жестоком мире. Я не была готова к этому, я не могу поверить в то, что это есть. Я не могу принять эту жестокость, это невероятное бездушие с которым наша мать начала к нам относиться. Почему? Она сошла с ума? Моя сестра часто говорила мне что это какое-то заболевание. Оно возникает, когда человек испытывает сильный стресс. Но тогда почему мы не сошли с ума, в этом дурдоме, в этом каждодневном аду? Почему я не рехнулась, слушая истошные и мерзкие вопли матери, когда ее новых хахаль истерзал ее тело. Сестра говорит, что она не несчастна, что это от удовольствия. А мне противно. Зачем так орать? При моем папе такого не было. Сестра закрывает мне уши и говорит, чтобы я послушала музыку, но даже через звуки голосов я продолжаю слышать ее крики…Она сходит с ума, она слабая. Она бросила нас, выбрав разврат, похоть и алкоголь. А может и еще что…Я часто вижу какие у нее синие и исколотые руки. Понять бы, что это такое. Но сестра не хочет мне про это рассказывать, она оберегает меня. Зачем, сестра? Неужели есть еще что-то страшнее того, что с нами произошло?
А быть может мы не сошли с ума, потому что мы есть друг у друга? Может у мамы никого не осталось, а у нас есть мы…Сестра, я так хочу, чтобы у тебя все было хорошо…
Я вишу над пропастью, и я понимаю, что не смогу выкарабкаться. Слишком скользко и нет места, за что можно уцепиться и оттолкнуться, слабая и худенькая. Малейшее дуновение, и ноги сорвутся, потому что руки уже онемели от напряжения. А пальцы начало сводить судорогой. Хорошо, что склон немного пологий, а не сразу уходит в низ, я могу лечь всем телом и молиться. Молиться. А о чем? Что бы она смогла убежать, что бы она останавливалась и никто ее не сможет поймать. Нас все ещё ищут, я слышу вой сирен. Мать совсем свихнулась, она не хочет нас отпускать. Она хочет заточить нас с дурку, чтобы навсегда вычеркнуть нас из своей жизни, чтобы забыть о той жизни, где был наш папа…Папочка, будь ты рядом, ты бы бросился мне на помощь, ты бы протянул мне руку, улыбаясь и говоря, что все будет хорошо, только протяни руку. Только схватись и все будет хорошо. Я тих плачу. Мне страшно…Я никогда не была смелой, я всегда плакала, я всегда всего боялась. Мне не хочется умирать. Глупость, когда говорят, что умирать не страшно. Это страшно, мучительно. Особенно вот так…Когда ты знаешь, что еще минута и твои мышцы устанут бороться и ты полетишь вниз, на острые камни. Господи, как же это страшно…папочка. Мне так тебя не хватает.
Но через пелену шума в моих ушах, через капли которые барабанят, не щадя по моему лицу я слышу голос. Пап это ты? Нет женский. Мама? Нет, это сестра, она не убежала. Она рядом, она бежит ко мне. Я хочу закричать, я хочу, чтобы она не подходила, ведь шаг и мы обе рухнем в пропасть. Пожалуйста, только не ты, пусть я, но не ты. Ты взрослая, ты сильная. Ты сможешь вырваться, ты сможешь все преодолеть и станешь счастливой. Но сестра не слышит меня, голос хрипит, а слова застряли в горле. Я вижу ее и начинаю плакать. Навзрыд, я ничего не могу с собой поделать, мне страшно. Очень страшно. Она ползет ко мне на животе, я вижу, как грязь растекается под ее телом, как она спускается вниз, грозя сорваться.
- Уйти, прошу тебя, не надо…не приближайся, ты упадешь. – Я хриплю, не в силах и двинуться, не в силах оторвать руку и взяться за ее. Потому что я знаю, если я оторву руку, то рухну вниз. Они у меня онемели и похолодели, и я их уже почти не чувствую. Земля скользит под моими ногами, и я снова начинаю плакать и стонать. А сестра все говорит и говорит, она заставляет поднять на нее глаза, она заставляет смотреть на нее. Ты так похожа на нашего отца. Такая же сильная, такая же красивая, как и он…не то, что я. Зачем ты вернулась? Заем? Потому что ты моя сестра…Голос тихий она заставляет проникнуть в сердце, понадеяться на то что все будет хорошо. Все теперь они будут счастливы, главное им выбраться от сюда. Я смотрю на свою сестру и понимаю, что нужно попробовать, она гипнотизирует меня своим голосом, не давая думать о плохом. Я подтягиваюсь к ней и крепко цепляюсь за руку. Остается совсем немного. Я вижу, как она уперлась второй рукой и ногами держится за какую-то корягу. Она тянет меня на себя, подсказывая что нужно залезть на нее и выбраться. И тогда и она подтянется ногами и выберется. Все просто. Господи, неужели все на самом деле так просто? Я легкая, я смогу. Я как пушинка, превозмогая боль в сведенных руках, карабкаюсь на нее. Я слышу, как часто и тяжело она дышит. Она подталкивает меня второй рукой, и вот я смогла пробраться. Я падаю на твёрдую почву и плачу, тихо. Поворачиваюсь к сестре и тянусь к ней.
- Давай, теперь ты, ты сможешь… - Я хрипло шепчу, пытаясь подобраться к ней поближе, но что бы не рисковать нашими жизнями. Смотрю на ее напряженную спину и понимаю. Что-то не так. Она не двигается, она замерла так же, как и я пару минут назад. И я понимаю…земля ускользает из-под ее туловища. - Нет, не надо!!!!

+2

6

Дурочка ты моя маленькая. Скажи мне, как я могу послушаться тебя? Как? Как я могу не протянуть тебе руку и дать тебе упасть? Ведь в моей жизни больше никого нет. И меня, как таковой, нет. Есть только ты. Да я жить не смогу дальше, если с тобой что-то случится. Если бы тебя не было, я давно бы уже взяла в руки нож или что-то увесистое и... Но я не делала этого ради тебя. Чтобы дать тебе шанс, помочь, уберечь, сохранить. Я никогда не дала бы им до тебя дотронуться. Да я за один косой взгляд на тебя готова убить! Да, вот такая вот я...
Ведь ты - то единственное, что осталось у меня от папы. То единственное светлое и нетронутое, что вообще у меня осталось. И я тебя никому не отдам. Смерти - в том числе.
Поэтому я тяну руки изо всех сил. Что есть мочи. Поэтому я, сцепив до боли зубы, терплю боль. Я даю тебе шанс жить. А себе - шанс защищать тебя и дальше. Быть твоим ангелом-хранителем. Мне это нужно. Мне нужно быть кому-то нужной. Когда умер папа, я нужна была тебе и бабушке. Потом - только тебе...
Я так хотела быть нужной маме!.. Но ее кулаки оказались весомее моего упертого характера и желания стать дочерью, которую любят. О Господи, мне всегда было так больно от того, что она нас не любит! Мне пытались объяснить - почему, но я не могла и не хотела слушать. Надежда умерла последней. Умерла с появлением в нашем доме этого животного, на которое она так быстро нас променяла. Теперь объяснять приходилось уже мне. Объяснять, недоумевая, как можно любить этого хряка с потными ладонями?! Как?! После нашего папы?
Папа был эталоном и идеалом. И папа никогда бы не позволил тебе упасть, малыш.
- Держись... - приходится напрягаться изо всех сил, пока Лима лезет наверх. Она всегда была легкой, как птичка, но жилистой. Ей должно хватить сил. Должно!
Последний рывок, и я слышу, как она, рыдая и глотая воздух вперемешку со слезами, переваливается через опасный край на твердую землю. Минута... да что там - минута? - пара мгновений тишины почти убеждают меня, что в этот раз все получилось.
И я даже не сразу осознаю, что происходит.
Истошный крик сестры заставляет меня дернуться всем телом в тщетной попытке выпрыгнуть, удержавшись за воздух. Но нет. Грунт податлив, и я сползаю головой вниз. Шансов нет.
- Стой, где стоишь! - рявкаю я, понимая, что малышка сейчас бросится меня вынимать. Папа не дал бы погибнуть двоим. Правда, папа?
Скоро ты мне ответишь, знаю.
Скоро. А вот Лиме на тот свет рано.
Я сползаю уже боком, отчетливо понимая, что шанса выбраться без спасателей нет совсем. Земля мокрая. Земля забивается в глаза, в нос, в рот, мешая дышать и видеть. Земля скользит под пальцами. В последний момент правая рука вцепляется в какую-то корягу - осклизлую и такую несерьезную в качестве опоры.
И все.
Тело завершает маневр. Тело уже над пропастью. И четыре пальца, мокрых, закоченевших и от того неуклюжих, не удержат его долго. И я начинаю говорить.
- Малыш, уходи. Уходи, не дожидайся меня. У тебя не хватит сил вытащить меня без помощи. Иди!
Я скорее чувствую, чем вижу, как она судорожно качает головой, пытаясь спуститься и придержать меня.
- Нет! Послушай! Ты убьешь нас обеих, - мне нужно потянуть время, во что бы то ни стало, - беги к старому дереву, где мы играли. Там между ветками - шкатулка, в ней немного денег. Бери их и несись к Бишопам. Беги, что есть мочи! Скажи им, где я. Проси веревку. Проси помощи. Отдай им часть денег - они помогут. Вы вместе вернетесь и вытащите меня. У меня хватит сил. Я дождусь.
Я дождусь, пока ты уйдешь, и разожму пальцы. Только поспеши.

Отредактировано Natasha Oswald (2015-08-27 10:27:33)

+2

7

- Стой, где стоишь!
Сестра крикнула так громко и сильно, что я в оцепенении стою на месте, боясь дышать. Своим этим усилием, она снова подтолкнула себя над пропастью. Ноги дрожат, а руки до побелевших костяшек упираются в ускользающую почву. Она не выберется, не выберется. Эти мысли долбят меня по голове, и я уже ничего не соображаю. Мне так страшно. Как никогда на свете. Я хочу кричать, плакаться, биться об землю, но в конечном итоге забыться. А может быть отдаться на милость матери? Пусть меня запрячут в психушку, наколют лекарствами и я все забуду. Забуду и том, что с нами случилось, забуду весь этот ад, забуду ту жизнь, которую я ненавидела больше всего. Но…Тогда я забуду и сестру, забуду отца, забуду все то, что было с нами до той страшной трагедии, которая перевернула нашу жизнь с ног на голову. Наш папочка, наш смелый папочка. Что же ты бы сейчас сказал, смотря, как твоя дочь трясется от страха и не может двинуться с места? Я смотрю на то, как тело сестры сползает еще ниже и все-таки находит какую-то опору, но тьма в моем сердце смеется надо мной. Словно размахивая надеждой перед носом, давая насладиться этими минутами, а потом швырнуть на землю. Раздрабливая кости, ломая под грузом отчаяния и боли, слез и страха. Ломая, втаптывая тебя в асфальт с такой силой, что ты даже кричать не можешь от боли. Ты лишь слышишь, как отголоском ломаются твои кости, под напором безумного отчаяния, тьмы и забытья. Я не могу двинуться с места, я лишь впиваясь взглядом в ее лицо, которое она с усилием воли поднимает на меня, что бы заговорить. Мне хочется закрыть ей рот, ведь каждое усилие, каждое слово сталкивает ее все дальше и дальше. Мне нужно что-то делать.
Куда-то бежать.
Просить о помощи.
И именно это она мне говорит. Но я слишком хорошо знаю сестру, она всегда хорошо умела играть свою роль. Я маленькая, я почти ничего не знаю  и не понимаю. Про таких как я можно сказать, что ребенок с синдромом Дауна. А ведь со мной просто никто не занимался. Я многое не понимаю и не умею, но я знаю одно – она врет. Она хочет, чтобы я ее бросила, оставила. И тогда она сможет спокойно уйти. Но нет, я тебя тут не оставлю. Мне тошнит от боли и страха. Я окоченела, и мои ручки и ножки трясутся от холода и дождя. Но я знаю одно – я  никогда не брошу свою сестру. Она отдавала мне все последнее. Она воровала крохи со стола матери и отдавала их мне, сама  умирая с голоду. Она защищала меня от этого насильника, а потом переносила все наказания из-за меня. Она всегда шла против матери, если дело касалось меня, подставляя свою щеку под хлесткую пощечину. И теперь она хочет, что бы я развернулась и ушла? Повернулась к ней спиной? Оставила свою сестру, когда ей нужна помощь. Правда?
Ни когда.
- Ты себя слышишь? – Мой голос жесткий и судорожный. Мне кажется, что я повзрослела резко на несколько лет. Мне кажется, что в моих глазах больше нет этой детской наивности. Ее и не было, но сестра всегда заступалась за меня, и под корочкой сознания я всегда знала, что у меня есть защита. Теперь я ее защита. И никогда не будет иначе. – Ты хочешь, что бы я тебя бросила? Ты думаешь, я не вижу, что у тебя почти не осталось сил? – Рычу я, пытаясь перекричать ветер и дождь.  Я падаю на живот, а по щекам текут слезы, я чувствую их распухшими губами. Я знаю, я чувствую, что все кончено…Я не могу до нее дотянуться, что бы вытащить. Но никогда. Никогда я ее не брошу, и буду бороться за сестру до последнего вздоха. Я ползу к ней, не отрывая взгляда от ее глаза. Она как завороженная смотрит на меня и слушает. Мне кажется, она видит во мне что-то, что не видела раньше.  – Сестра, а ты помнишь, как читала мне сказку? Волшебник изумрудного города. Ты помнишь, как рассказывала мне и восхищалась одним из сказочных героев. Ты говорила мне, что иметь сердце – это самый невероятный дар. Сердце – это то, без чего человек, не человек. Помнишь, ты мне читала про дровосека, который безумно хотел найти свое сердце? И сейчас… ты хочешь, что бы я оставила тебя, наплевав на все, что ты мне говорила. Кем же я тогда стану? Я хочу оставаться человеком, до самого конца. Я хочу обрести сердце, как обрел его железный дровосек. Я знаю, мы не в сказке…Но кто сказал, что хотя бы на секунду, мы не можем в нее погрузиться. Сестра…Я никогда тебя не брошу, понимаешь? - Сестра пытается что-то сказать, но я шиплю на нее, заставляя замолчать, чтобы она не тратила силы. А я…Я знаю, что доползу до нее, я знаю, что смогу коснуться ее ладони пальцев. В последний раз. Я знаю это, и слезы бегут ручьем по щекам, я захлебываюсь ими. Рыдания стискивают, душат изнутри, разрывая все, стараясь вырваться наружу. И вот мои пальца касаются ее кожи…Еще бы немного и смогла бы вытащить ее, поймать руку и вытащить. Но жизнь не хочет помогать двум измученным девочкам. – Ты мне говорила, что разумом не прочувствовать, глазами всего не увидишь. Ты мне говорила, что зорко одно лишь сердце. И оно видит, оно, знает, и оно чувствует. Мое сердце только с тобой, сестра. Прошу, не отнимай его…Прошу, останься со мной. – Я плачу, у меня нет сил больше сдерживаться. Мне холодно, мне больно, мне так отчаянно хочется обнять ее. Я так хочу скатиться туда же, обнять. И плевать, что через несколько секунд мы рухнем вдвоем.  А может так и должно быть? Кто сказал, что я должна остаться жить, а она…Она нет? Мои глаза вспыхивают отчаянием, и я знаю, что она тоже это видит. Она понимает, на что я решилась, и что-то мне кричит. Но я уже не понимаю. Я должна успеть сделать рывок, пока ее пальцы не сорвались. Должна…И мы останемся вместе, навсегда.

+2

8

Сейчас все решают секунды. А еще - такие серьезные и взрослые глаза там наверху, которые буравят мне макушку. И я уже понимаю, что она меня не послушается.
Знаете, я с детства защищала Лиму от всего. Но не потому, что считала ее неспособной, или там - глупенькой. Нет. Мы с папой, с бабушкой, никогда так не думали. Напротив. Лима мне слишком быстро начала казаться через чур взрослой для этого мира. Ребенку жить тяжелее, он многого не понимает. А сестра, кажется, еще младенцем понимала много. Слишком много. Красивая и умная, такая похожая на папу, она требовала особого обхождения, и это понимали все, кроме нашей матери. Именно благодаря этой женщине Лима начала замыкаться в себе. Именно из-за нее еще не расцвела так, чтобы заезжий путешественник однажды посмотрел, тут же влюбился и забрал с собой. А я так для нее этого хотела!..
Голос девочки, разносящийся над пропастью и путающийся в ветвях, тянущих к нам мокрые лапы, звучал очень жестко, хлестко и даже жестоко.
Но, знаете, это неправильно, но... Я была ей благодарна.
После смерти папы я перестала жить своей жизнью. Мне было слишком важно, чтобы жизнь была у вот этой девочки. Девочки с глазами старушки. Девочки, сердце которой видело больше, чем глаза. Потому что, как говорил Лис из книги про Маленького Принца: "Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь..." И я слишком сильно хотела, чтобы ее сердце продолжало биться. Ровно, сильно. Для этого я могла, не задумываясь, остановить свое.
Я давно жила ее жизнью... Но иногда мне так хотелось пожить своей. И вот теперь, цепляясь непослушными пальцами за ветку и вглядываясь покрасневшими слезящимися глазами во мрак наверху, где на фоне дальних грозовых зарев вырисовывался тонкий, как тростинка, силуэт сестры, я была ей благодарна. Эгоистично и нагло я была ей благодарна за то, что она ценила мою жизнь, как мою жизнь, а не как какой-то там придаток к себе. Не как должное. Я была ей от всего сердца благодарна за то, что эта такая маленькая большая девочка готова была просто взять и рискнуть. Умереть вместе со мной из-за любви ко мне. Это было недопустимо, ужасно, кошмарно!
Но это было так... так ценно мне.
- Малыш. Маленькая моя девочка... Ты никогда не потеряешь, как Железный Дровосек, своего сердца. Нет. Ты - Элли. Ты найдешь свой Изумрудный Город, вот увидишь... - я шепчу, и вряд ли она меня слышит. Я знаю - она никуда не побежит. Я знаю, она скорее спустится сюда ко мне, чтобы остаться вместе навсегда. Даже после смерти. Такой глупой и нелепой смерти по вине одной сумасшедшей жизни, которая, казалось бы, сердца не теряла - его у нее никогда не было! Я знала. И могла сказать только одно.
Одно-единственное.
- Спасибо.
Небо над головами и не думало светлеть, грозясь спуститься и придавить сверху, даже если у меня достанет сил провисеть еще пять минут. Только нет у меня этих сил, а это значит.
Это значит, что:
- Я люблю тебя, глупенькая. И хочу, чтобы ты жила. Ради меня, - я поступаю жестоко. Но я даю ей шанс. Если я ничего не сделаю, то она точно убьет себя в тщетной попытке меня спасти. Или спасти свою совесть, свое сердце.
И я убиваю ее совесть.
Я разбиваю ее сердце.
В надежде, что ее все-таки найдет ее волшебник. И что когда-нибудь она назовет свою дочку Ханна.
И будет ее любить.
И простит. Уже меня.
- Прости. - Я тебя предаю. И себя, со своей благодарностью, но...
Я улыбаюсь в последний раз.
И разжимаю пальцы.
Я даю тебе шанс, малыш. Мизерный, призрачный шанс не успеть рвануть за мной в пропасть и выжить.

Короткий полет, боль, глухой удар. Я еще не умерла, нет? Странно.
Там, наверху, будет лучше. Там папа, там бабушка. Там тепло и никто никогда больше не ударит меня. А я - трусиха и эгоистка, но ты живи малыш. Живи.
Как больно.
Кто-то милосердный выключает свет.
Прощай, глупенькая...

+2

9

Говорят, что на небеса забирают самых лучших. Что Бог таким способом наказывает людей, оставляя на земле только тех, кто не заслуживает отправиться к нему на небеса и жить в здравии и счастье. Принято считать, что если человек умирает, то Бог забирает его к себе, и ему там будет намного лучше. Принято считать, что человек, который потерял близкого,  не должен оплакивать его, ведь он попал в лучший мир. Принято считать, что он забирает самых чистых, светлый и нетронутых земными уродствами людей. Принято считать…Но кто объяснит маленькой девочки, почему она должна потерять сестру, сейчас, когда перед ними замелькала возможность освобождения? Возможность стать, наконец, свободными. Пытаться карабкаться по этой жизни, пытаться самим управлять своей жизнью. Тяжело, отчаянно, но не  так мучительно, как там. В этом доме, который так и не стал им родным после смерти отца. Почему после всего, что они пережили,  итогом всего должна была стать смерть? Почему?  Никто не объяснит этого маленькой девочке, которая отчаянно пытается доползти до сестры. Которая так отчаянно верит в то, что она сможет спасти ее, она сможет изменить это несправедливое правило. Раз Ханна смогла, значит, она сможет. Она никогда не посмеет бросить свою сестру, пусть она так отчаянно боится, что у нее колотятся друг об друга зубы.
Я слышу тебя сестра, так тихо, но я слышу твои слова. Кажется, все замерло в дьявольском ожидании. Мне кажется, еще немного, и я услышу смех предательской жизни, которая не дает нам шанса. Этой старухи, которая с наслаждением наблюдает за разыгравшейся сценкой.  Это для тебя театр,  да? Это для тебя сладостное развлечение, которым ты можешь насладиться, потому что тебе скучно.  Скучно быть одной, скучно убивать просто так? Тебе нужно дать надежду на спасение, тебе нужно наполнить сердце счастливым чувством надежды, а потом вырвать ее с кровью, с мясом, с остатками чувств внутри, чтобы не осталось больше ничего. И смотреть, как корчатся на земле израненные души и сердца, как высыхают под палящим солнцем, как скукоживаются и как в бессильном отчаянии делают последние удары.
Ты не посмеешь сестра, нет.
Ханна, ты не сможешь оставить меня здесь одну. Нет
Эгоизм, какой ты жестокий, какой ты сладостный и пьянящий. Ты заставляешь рваться вперед, снова и снова, глотать грязь и собственные слезы. Почему? Почему ты хочешь меня здесь бросить. Одну. Я не смогу без тебя. Мне проще бросится вниз, ведь я не знаю, как жить без тебя. Ведь меня не научили. Помнишь, я же даже уснуть не могу без твоих сказок, Ханна. Я ведь не могу спать спокойно без тех песен, что ты мне ставила по ночам.  А если мне приснится кошмар, к кому я приду ночью, к кому прижмусь и обниму? Кто меня успокоит?
Кто, Ханна?
Ответь мне, не молчи!
Я останавливаюсь почти на самом краю и замираю так, я понимаю, что дальше ползти я не смогу. Дальше только пропасть, а ее рука совсем близко. Совсем рядом, протянуть руку и тронуть пальцы. Коснуться ее перед падением. Да, я знаю и понимаю – мы не выберемся. Ни одна из нас. А ее я не брошу. Я не брошу тебя. Я пойду с тобой до конца, как и ты всегда стояла рядом со мной, чтобы не случалось. Как бы тяжело и больно не было. Ты всегда вставала на мою защиту. А я. Я не могу тебя спасти, я не могу тебя защитить.
Прости. Я просто пойду за тобой, с тобой.
Я протягиваю тонкую ладонь, чувствуя как под ногами и телом проскальзывает земля,  я чувствую,  как касаюсь твоей бледной кожи, но мы сталкиваемся взглядами и в сердце  взрывается бомба, она прокатывается по грудине, разрывая сухожилия и ткани на мелкие части, раздрабливая кости и гортань, вырываясь отчаянным воплем.
- Нет, Ханна, Нет!! – Но тонкие пальцы разжимаются, я знаю, я понимаю. Ты сделала это специально. Ты бросила меня! Бросила! – Нееееееет!Мир меркнет перед глазами, а мне кажется, я все еще кричу…
…Ханна ты здесь, Ханна? Да, ты здесь, я вижу тебя, чувствую. Маленькая девочка ступает по проселочной тропинке, которую вытоптали совсем недавно. Вокруг лес и свежая трава. Она такая яркая и сочная, что режет глаза. А солнце невероятно теплыми потоками стекает по моим волосам и плечам. Я чувствую себя совсем здоровой, я умею разговаривать, думать. Мне кажется,  я уже совсем взрослая. Высокая, стройная…и даже красивая. Я вижу тебя сестра, ты стоишь на краю небольшого обрыва, и повернув ко мне голову, так улыбаешься. Твоя улыбка греет, так же как и это нежное солнышко. Я спешу к тебе, что бы обнять тебя. Ты жива, Боже жива, все это было страшным сном. Но ты грустно смотришь на меня,  протягиваешь ко мне руку, словно желаешь коснуться. Но потом опускаешь и делаешь шаг в пропасть. Я бросаюсь к тебе пытаясь поймать, ведь там внизу камни, ты разобьешься. Но ты исчезаешь, и я падаю грудью на твердый камень. Но твоего тела там нет, там только скалы и камни. И я вижу, как поднимается белая голубка, такая большая и красивая. Ханна…Ты освободилась…Лети Голубка, лети в небо. Будь счастлива…

     Меня зовут Лима. Мне  недавно исполнилось двадцать лет. Совсем недавно в моей жизни случилось радостное событие. Я вышла замуж и у нас родилась маленькая дочка. Прекрасное существо с ясными глазами. Прошло уже столько лет спустя смерти моей сестры. Прошло столько лет с тех пор, как страшная правда жизни и жестокость судьбы отняла ее у меня.  В ту ночь меня нашли в лесу, растрепанную и всю в грязи. Нашли и пытались отправить домой,  и я даже не сопротивлялась. Но когда меня принесли к матери, оказалось, что ее больше нет. Она свихнулась окончательно и покончила с собой. В нашем доме оказался родной брат нашего отца. Он долго смотрел на меня, потом крепко обнял. Но я не могла простить, не могла понять, почему он раньше не помог нам. Почему раньше не приехал. Ведь если бы он забрал нас раньше, Ханна бы осталась жива. Он спрашивал меня про нее, но я не могла говорить. У меня перед глазами стояла лишь ее рука, которая разжимается,  и она молча падает в пропасть. Мне кажется, я до сих пор по ночам вижу ее…Слышу как ломаются кости от удара. Мы нашли ее на второй день поисков. Похороны я не помню, после я оказалась в больнице. Не в психушке, куда меня хотела отправить мать. Но все равно я долго проходила курс реабилитации и восстановления психики. Я провела там год…А потом вернулась.  И сейчас я сижу у кроватки маленькой девочки, которой сегодня исполняется два годика. Она такая красивая, она так похожа на тебя…Сестра.
Говорят, что жизнь отнимет только тех, кто достоин быть на небесах. Говорят, что жизнь забирает только самых лучших, светлых, что бы истинное тепло и любовь хранилось там. Говорят, что Бог отнимает, что бы дать новую жизнь.
Я склоняюсь у кроватки, в которой спит мой ангел хранитель. Она во сне вертит ручками и сжимает их в кулачки. Ей что-то снится, темные реснички подрагивают во сне, а губки мягко улыбаются. Я не могу удержать свою улыбку. Я трогаю ее пушистые и мягкие волосики. Краем зрения, заметив,  как на приоткрытое окно садится белоснежная голубка. Она так смотрит, словно все понимает, знает и чувствует. Я наклоняюсь и касаюсь губами мягкого и теплого лобика своей дочери.
- Спокойной ночи, Ханна. Спи, отдыхай. Я люблю тебя, моя дочурка.  – Распрямившись, я поднимаю взгляд, встречаясь со взглядом черных как смоль глаз голубки.
Я знаю.
Я верю.
Я чувствую.
Спасибо тебе, Ханна.

ИГРА ЗАВЕРШЕНА.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » возьми мою руку, держись...