Луиза откровенно забавлялась, чувствуя податливые мягкие губы незнакомой...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Прощание с Петером Лангом, или Абсурд вместо похорон


Прощание с Петером Лангом, или Абсурд вместо похорон

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

ИВЕР ТРОЙЕЛЬ | ЯННЕ ЛАНГ

http://funkyimg.com/i/2kX6f.png

МЕСТО:
Дом Лангов;
ВРЕМЯ:
13 мая 2012 года;
ВРЕМЯ СУТОК:
Полдень;
О ФЛЕШТАЙМЕ:
Когда Оливия настояла на похоронах, никто и глазом не моргнул: у странных женщин свои странности. Улыбки вместо слёз. Требования произнести речь перед публикой, что пришлось делать Янне. Попытаться.
Впрочем, Янне никогда не думал, что плохое самочувствие может стать причиной ещё более абсурдных обстоятельств и послужить чувствительным толчком к последующему и всепоглощающему абсурду.

WARNING: гомосексуальная тематика | нервным не беспокоиться.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2016-12-14 21:01:02)

+3

2

День скорби — всегда сложное событие. Как взрослые, так и зачастую подрастающее поколение, не всегда знает, куда деть глаза и как вести себя, избегая банальных сочувствий и форменных реплик. Лишь детвора, не обремененная пониманием, что все заканчивают именно так, кем бы ни были до, резвится зачастую отдельно от гостей. 
Этот день не был похож на ритуальные дни до него, не будет похож и после. Может от того, что уж Ивер-то знал, что тело отца Янне так и не нашли. Кажется, это знали все находящиеся в зале, что делало из траурной процессии что-то на подобии черно-белого каламбура, какого-то неправильно сработавшего оксюморона, подчеркивающего гротескность скул и подбородков, наносных выражений лиц скорбящих и театрального грима, что должен был вот-вот потечь. Но штукатурка с потолка не сыпалась, не трескались бледные лица, не шелушилась кожа. Люди жили в искренней игре на благодарного зрителя — на данный момент роль такового отведена была Оливии, матери Янне.
Иверу вся процессия казалась дикой, словно традиционное шествие падальщиков. Люди спотыкались о слова и смыслы, но все так же выполняли свою, истинно ритуальную роль. А в спектакле им было отмерено ни больше, ни меньше — утешать безутешную вдову, как бы смешно не звучала, эта ироничная тавтология.
Выступающие сменялись, слова лились, превращаясь в монотонное бормотание, прерываемое пафосными речами об умершем, а Ивер все более обеспокоенно поглядывал на Янне. Он и сам вынужден был принести церемониальные соболезнования, как ребенок друзей, должен был играть по тем же правилам, иначе кто знал, чем могло обернуться безумие Оливии Ланг. Сама же эксцентричная скорбящая вдова будто и не замечала странного состояния сына. Обычно внимательная к мелочам, она была слишком занята гостями, чтоб увидеть, что кожа Янне серела более обыкновенного, да и сам он выглядел не лучшим образом.
Будто все утро запрягал экипажи, — подумалось отчего-то Торйелю, хоть Янне и лошади были столь далеки друг от друга, как две непересекающиеся параллели.
Ивер пытался поймать взгляд Янне и ободрительно кивнуть ему, но тот был странно устремлен в пространство, и лишь изредка в нем проскальзывало понимание. Не хотелось так же слишком обременять Ланга своей заботой и беспокойством. Все вокруг тревожились о семействе, все вздыхали и на каждом углу слышались причитания. Ивер не хотел походить на тех в их искусственном стремлении поддержать ближнего, которого бросят с размаху на асфальт в первой же подворотне. Так же претила ему мысль о подбадривании, от которого веяло назойливостью мухи.  Тройель наблюдал, сжимая себя внутри в кулак и не позволяя лишних движений, слов и действий.
На настоящих похоронах люди пытаются говорить, бормотать, заговаривать и молоть чепуху, чтоб забить смыслами пространство, дыру в сознании, осязаемую в воздухе. Складывалось ощущение, что время, унесшее человека, вытягивало из гостей дополнительную суету, нитями тянуло на себя, пугая, заставляя делать что-то, лишь бы не замирать в молчании. Стоило крышке захлопнуться, как нити рвались и исчезали. На этот раз все было иначе.
Молчать было привычно. Стремления разбрасываться словами тогда, когда повод отодвинут во времени, не было. Как не было и гнетущего ощущения в воздухе, не было слез и надрывных рыданий. Человек исчез, он был стерт из памяти, но без физического подтверждения данного факта в близость смерти верилось с трудом. Людям всегда нужно что-то пощупать и потрогать. Ивер не ушел далеко от этой необходимости, именно потому закрытая крышка гроба его не пугала и нисколько не настораживала. Он был на удивление спокоен и, как полагается, сдержан. Когда отец, сидящий по левую руку от него, отвлекался на вдову Лангов, а мать была заинтересована чем-то, происходящем вдалеке, Тройель позволял себе разглядывать Янне, закусив губу и сводя брови. За последнее время Ланг, бывало, выглядел еще хуже, но, как пристальный наблюдатель, который никак не решиться подойти, Ивер хорошо различал малейшие изменения. Он давно примирился с чем-то внутри, делающим Янне не просто другом. Это ощущалось странно, словно дополнительные связующие, натянутые между ним и Лангом и действующие в одну сторону. Тот всегда вызывал намного больше эмоций, чем знакомые и товарищи, несравненно больше, задевая что-то глубоко под ребрами. И хоть Тройель давно перестал быть маленьким мальчиком, создающим себе идолов и кумиров, на отношение к Янне это не влияло.
Люди расселись, превращаясь в упорядоченную черную массу, Ивер же поморщился, давя в себе отрицание. Ему казалось, так быть не должно, что-то неправильное в искусственных соболезнованиях, неверное в игре, затеянной не слишком умелым манипулятором. Он задавался вопросом, может дело в нем самом, раз он не может соболезновать утрате искренне, раз ощущения столь сильно замылились. Видимо, не одному ему было не комфортно. Ланг, которого мать едва ли не насильно вытащила на трибуну — во всяком случае, Ивер давно заметил, что многое в этой семействе принято делать именно так — тревожил его все сильнее. Видно было, как пальцы его побелели, судорожно вцепившись в края кафедры. Быть может Тройель все надумал, но сейчас Янне беспокоил его куда сильнее кого-либо, находящегося или же отсутствовавшего здесь.  Ивер всегда искренне волновался и переживал за болезненного друга, что когда был совсем мал, что сейчас. Со временем он лишь научился скрывать и давить в себе то, что выходило за рамки, которые родители называли приличием. Потому что приличные люди знают меру в назойливости и умении уйти бесшумно до того, как станут надоедать другим. Тройель искренне надеялся, что его обеспокоенный взгляд не будет заметен среди сотни других, прикованных к Лангу сейчас.

Отредактировано Iver Trøjel (2015-10-15 17:19:45)

+3

3

A cold arm returns the stolen
A new start erased

Если бы Петер был здесь, он гордился бы тем, в какого красивого мужчину ты вырос.
Янне не сомневался, что гордился бы. Восхищался бы, с тихим завыванием радио выворачивая с псарни на своей машине; весёлый и счастливый. Наконец-то добившийся своего. Ведь мёртвые дети всегда самые лучшие дети. Ланг поджал сухие потрескавшиеся губы и перевёл взгляд на одинокий пустующий гроб, царственно расположившийся возле окна. Стоявший настолько органично, словно влитой. Словно никогда и не покидал этот дом с самого переезда, поселившись здесь с первым гулким шагом Петера по дорогому паркету. Зиял пустотой из-под крышки, приглашая приблизиться и наконец-то узнать, каково же там задохнуться. Его манжетов коснулись холодные ухоженные пальцы, аккуратно и нежно скользнувшие к кистям по ладоням, и Янне нехотя посмотрел на Оливию, стараясь унять дрожь, вызванную неприятным прикосновением. Со вчерашнего дня ему казалось, что в этом доме существует только гроб. Гроб филигранной работы. Пустой гроб, и это казалось неправильным, ведь гробы не должны тосковать по холоду чьего-то тела. Он ненавязчиво высвободил руки и кивнул. Петер Терье Ланг гордился бы своим мёртвым сыном.
Вместе мы справимся с потерей.

Ланг медленно моргнул, понимая, что ещё немного и прощальная речь, заготовленная и осторожно сложенная вчера, прожжёт ткань брюк. Разольётся по коже десятками неправдивых слов, ложью оседая где-то внутри. Смешиваясь с металлическим привкусом во рту, от которого его неустанно тошнило. Как и от вереницы гостей, чьи лица расплывались в неузнаваемые маски фальшивой скорби и отчаяния, вызванных утратой Петера Терье Ланга. Того самого Петера Терье Ланга, чьё тело так и не нашли, денно и нощно прочесывая каждый квадратный метр. Того самого Петера Терье Ланга, о ком Янне обязан был рассказать. О заботливом отце. О внимательном супруге. О деятельном бизнесмене. Об ублюдочном человеке, память о котором он молча хранил, собираясь унести её с собой в могилу. В закрытый гроб, приглашавший подойти ближе, отогнав от него всех зевак. Заглянуть внутрь и обнаружить там кровавые ошмётки некогда живущего человека. Янне сглотнул и перевёл безразличный невидящий взгляд на Ивера, очередное звено в цепи абсурда, тянувшегося не первый час. Отреагировал на голос, безжизненно кивая на бесполезные соболезнования. Сделанного не воротишь, и Ланг облизал губы, фокусируя взгляд на знакомом лице. На силуэте всеобщего абсурда, от которого рябило в глазах и мутило ещё сильнее.
Оливия говорила, что теперь они начнут всё с чистого листа.     

A red light came pouring
An early fall descended

Янне верил, ловя на себе частые и озабоченные взгляды серой массы, разлившейся во все стороны. В ней, подступающей всё ближе, переливались различные эмоции, в которые можно было со всего разбега нырнуть и больше не всплыть, наглотавшись фальши. Горечи. Солоноватой крови, подступавшей к горлу. Ланг сглотнул и посмотрел на гроб, на скользящие по нему пальцы подростка с изодранными ногтями. Возможно, о деревья. Возможно, о крышку гроба, когда он просил о помощи, похороненный под толщами душной и несговорчивой земли. Янне перевёл взгляд, никак не меняясь в лице, и задержал его на Ивере, бледной и серой тенью скользившем среди накатывающих волн. На волнение, искреннее и непонятное, ведь Янне жил и дышал, борясь с желанием выплюнуть на ковёр внутренности. Дорогой мамин ковёр, который нельзя было пачкать и который убрали из-под ног гостей.
У твоего отца было столь друзей.

Двадцать пять сук и кобелей.
Ланг сглотнул и приподнял брови, ощущая, как ледяная ладонь скользит по шее, а пальцы паутиной вплетаются в зализанные волосы. Наверное, там, на глубине двух метров, плодятся пауки, закутывая покойника в плотный саван. Крадя кислород и лишая возможности выбраться наружу.
Пора, ангел мой.

Губы невесомо коснулись виска, и Янне рефлекторно и вяло постарался отстраниться, безустанно смотря на гроб. Там, под крышкой филигранной работы, зияла пустота, приглашая прилечь и отдохнуть. Наконец-то забыть чувство подкравшейся безысходности. Ледяная ладонь продавила ткань между лопаток, вынуждая сделать первый несмелый шаг. Рассказать о Петере Терье Ланге. Достать из кармана брюк шелестящий лист и прочувствовать наступившую тишину, сквозь которую отчётливо слышались его собственные гулкие шаги по паркету. Как у Петера Терье Ланга, ведь дети похожи на своих родителей. Янне мельком взглянул на гроб и стиснул пальцами кафедру, где корчился аккуратно сложенный лист с расплывавшимися перед глазами словами.
Петер Терье Ланг…

Hey, you are alone
You are alone
You are alone

«… был ублюдком. Он никогда не любил своих детей, он обожал лишь своих сук, готовых вылизывать его ноги. У него не было жены, а лишь двуногая сука, которая не облизывала его с ног до головы. — Янне смотрел на безмолвную толпу. Притихшую толпу, которая внимала каждому непроизнесённому слову, переглядываясь из-за абсурда происходящего. Ведь такого не говорят о покойниках. О них молчат и не предают их кости забвению, но у Петера Терье Ланга не осталось даже костей, способных быть перемолотыми в муку лжи. Он опустил взгляд на кафедру, где на ней невнятным пятном расплывался белоснежный и режущий глаза лист, лишённый слов. — У него была работа. —  Пальцы задели ледяную поверхность бумаги, зашевелившуюся в полной тишине. Безмолвной, как и сам Янне, тихо и безмятежно раскачивающийся под присмотром безучастных сотен взглядов. —  У него не было семьи. У него были грёбанные суки и кобели, которых он когда-то натравил на маленького ребёнка. У него были грёбанные суки и кобели, которых он променял на всех. Которые сожрали его. —  Янне казалось, что он смеётся, смотря на пустой гроб с переворачивающимся там телом. —  И ему это наверняка понравилось, ведь он любил свои двадцать пять сук и кобелей».
Ланг сделал шаг назад, безучастно уставившись на роптавшую толпу, ведь никто не говорит плохо о покойнике. Особенно дети, идущие по стопам отцов. Дрожащие пальцы соскользнули вниз, сметая с пьедестала абсурда белый лист, двоившийся перед глазами. Ланг сделал шаг назад и приоткрыл губы, желая поблагодарить всех за внимание, желая сказать, что Петер Терье Ланг рад видеть, что у него столько сук и кобелей. Желая, но не успевая. Даже не замечая, как, согнувшись пополам, он не произнёс ни слова, наконец-то выплёвывая себе под ноги лёгкие. Печень. Сердце. Жизнь. Омерзение, с которым смотрел на шокированную толпу, наконец-то чувствуя облегчение. Словно одна из сук Петера Терье Ланга, подавившаяся его гнилыми костями. Он непонимающе смотрел себе под ноги, в гаме из стука сердца и учащённого дыхания, смешивавшихся с внезапными голосами, не разбирая ни фразы. Ни слова. Ни звука. Ему казалось, что перед ним распластались остатки Петера Терье Ланга, покрытые с ног до головы кровью. Ему казалось, что его поместили в вакуум. Ему…
Эти прикосновения Янне мог узнать всегда. Эти заботливые руки он не спутал бы ни с чьими другими. Эти бессмысленные слова он не променял бы ни на что, дрожащими губами стараясь попросить увести его подальше. От гроба. От подступавших вместе с истерикой слёз. Петер Ланг любил лишь своих сук. Пальцы запутались в смятой рубашке, а свободной рукой он вытер рот, бесцельно смотря на медленно удалявшийся гроб. Пустой гроб, истошно зовущий подойти ближе и заглянуть внутрь. Петер Терье Ланг там не был, но даже после смерти он оставался настоящей скотиной. Янне и не помнил, как безропотно перебирал ногами, лишь слышал навязчивое: «Уведи его в ванну и позаботься». Впрочем, Ивер всегда так и делал; Янне закрыл глаза, стараясь не думать, что пустые гробы кажутся неправильными.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2015-10-15 17:14:59)

+2

4

В какой-то момент все пошло не так. Где-то это абсурдное действие свернуло в иную сторону, и столкновения уже было не избежать. И ведь это понятно со второй доли секунды после поворотного пункта, но все равно человек спешит и надеется из последних, совершенно нерациональных соображений, что успеет, предотвратит, изменит, удержит от падения. Но то, чему должно, не удержишь. Видимо, с выступлением Янне перед гостями приключилась та же история.
Дальнейшее помнится в покадровой съемке, словно ощущения и слух на время отключали, а пульс барабанил по перепонкам гулким шумом. Он не слышит собственных шагов, пружинящих, почти срывающихся на бег. Помнит лишь просьбу Оливи, отрывчатую, врезающуюся  в память сверлящим шепотом. Многим после Ивер вспомнит, как, подхватив Янне, он негромко бормотал, что им лучше уйти, нужно немного проветриться и что все будет в порядке. Во всяком случае, сам Тройель плохо помнил смысл повторяемого второпях, забрасывая руку друга себе на плечо, заставляя того опереться на себя, приобнимая за талию. Ладони вмиг стали будто горячее, отпечатывая каждое прикосновение, каждый вдох.
Ивер хорошо помнил дорогу до ванной комнаты, когда взгляда удостаивался только узор на дорожках и бледный Ланг, которому едва ли становилось легче после того, как желудок извергнул из себя поглощенный утром завтрак. Это уж точно не походило на отравление, уж скорее причины глубже в эмоциональной подоплеке. Да что там, у него ведь пропал отец, чьи досрочные похороны решила устроить Оливия.
В темпе тяжелых шагов, пытаясь проглотить непонятно почему гулко стучащее сердце где-то под кадыком, подступающее к горлу и не разрешающее говорить без кашля. Странно, но Ивер не чувствовал отвращения, лишь беспокойство. Взволнованные пальцы обхватывали ручку, нажимая ту до упора и втаскивая Ланга в вылизанное прохладное помещение, блестящее укоризненной чистотой. Казалось, маниакальность Оливии преследует гостей в этом доме, не забывая напоминать о себе на каждом шагу. Быть может, Ивер просто был предвзят и не одобрял действия матери Янне, которого поддерживал, заставляя опереться. Родителям бы не понравилось сомнение в голове Тройеля, они бы отчитали его за неуважение к старшим и вольнодумство. Сам же он был куда умнее, чтоб показывать неодобрение и сомнение, и тем более, подозревая за собой еще одну причину, критично относиться ко всем решениям Оливии Ланг. И этот мотив просто опирался о блестящий холодным светом кафель.
— Не переживай, такое бывает от нервного напряжения, — чем бы ни был спровоцирован такой приступ, он пытался быть деликатным и не расспрашивать ни о чем. Хотя бы в чем-то у Янне должна быть свобода выбора, тогда как у Ивера — ее в чем-то нужно бы было ограничивать. Небольшой баланс интересов, который Тройель согласился соблюдать когда-то очень давно, он и сам не помнит, как и когда это случилось.
Вода шелестела под пальцами, стоило лишь сдвинуть свободной рукой кран и помочь Янне наклониться, чтоб умыться и немного подержать руки под прохладной струей. Холодная, она всегда успокаивала и приводила в чувство. Говорят, даже смывала эмоции с самых чувствительных точек — пальцев, память на которых остается на долгие часы и даже сутки. Но некоторых вещей с них не смоешь, хотя дыхание успокоить помогает.
Из зеркала на него смотрело незнакомое лицо: лихорадочный блеск глаз выдавал его с головой и менял очертания, выражения и черты. Нужно бы успокоиться, и, что важнее, привести в чувство самого Янне. Ведь кто, как не Ивер, должен подставить плечо и помочь подняться.
— Стоять можешь? — обеспокоенно переспрашивает, все еще поддерживая. Вдруг что. — Я потом попрошу что-то принести, а пока тебе лучше немного прийти в себя, — иного метода, чем прохладный душ, для очищения мозгов Ивер не знал. Это помогало как от алкогольного опьянения, так и от разбитых сердец, он был уверен. Временно, но работало, проверял уже.
Пальцы расправлялись с пуговицами немного неловко, не все из них желали покидать петли, а уж немного подрагивающие пальцы и отгоняемые от себя мысли дополнительно осложняли задачу. Ивер пытался не смотреть в лицо Янне, чтоб не краснеть лишний раз и не глотать ставшую слишком вязкой слюну. Относиться ко всему спокойно, поддерживать под руки аккуратно. Перспектива скомкано запихнуть друга под душ была куда радужнее для него, не желающего выдавать свое компрометирующее состояние. Тройель уж точно понимал, что с ним происходило по пути от кафедры до ванной комнаты. Он фиксировал каждое изменение в поведении Янне и в собственных ощущениях, и будь Ланг не столь медлителен под действием каких-то очередных таблеток и чуть лучше осознавал бы происходящее, он точно заподозрил бы что-то неладное.
Стиснув зубы, Ивер постарался как можно аккуратнее стянуть с Янне рубашку и начать расправляться с брюками. На одном дыхании. На одном вдохе, когда едва ли хватает кислорода и кажется, что еще немного — и он начнет хватать ртом воздух, чтоб отдышаться. Только спешки нельзя выказывать, как и сковавшее лопатки напряжение. Нельзя сквозь зубы дышать, глотая воздух. Нужно быть спокойным, расстегивая негнущимися пальцами ремень и ширинку, не глядя, на ощупь. И черт возьми дышать, спокойно, а не как подвешенная за лопатки на крюк рыбина.

Отредактировано Iver Trøjel (2015-10-15 17:19:17)

+2

5

У Янне не было нервного перенапряжения, и он, в отличие от столь наивного в сложившейся ситуации друга, об этом прекрасно знал, но даже не старался разубедить Ивера, молча опираясь на подставленное плечо. Всего лишь гроб. Всего лишь пустой и отзывчивый гроб, который ни у кого не вызывал желания упасть и разрыдаться, в тайне ото всех приоткрыть крышку и удивиться столь идеальным заострившимся чертам сотканного из воздуха человека. Однако Ланг об этом уже не думал, мягко и неуверенно идя вровень с Тройелем, с каждым  новым шагом ощущая заново растущее омерзение: к сукам и кобелям, которые остались внизу, преданно виляя хвостами и вразнобой подавая голос,  — даже будучи мёртвым, будучи призрачной горстью истлевших воспоминаний, Петер Терье Ланг оставался хозяином положения, управляя сорвавшимися с поводка псами. Даже кормил за свой счёт из дорогих и раритетных мисок.
Тишина наступила лишь в ванной, где заботливый Ивер продолжал безмолвно поддерживать, позволяя умыться и попробовать хоть немного прийти в себя. Смыть холодной водой обступившую усталость, непомерным грузом взвалившуюся на плечи, словно свора оголодавших собак, не насытившихся хозяйской плотью. Смыть ледяной водой подступившее к горлу краткое отчаяние, незаметно смешавшееся со стекающими с бледного осунувшегося лица каплями, которые он стряхнул ладонями, с силой вдавливая пальцы в веки. До поплывших и надоедливых кругов, давших возможность ухватиться за необходимое призрачное равновесие. Вздохнуть полной грудью, опираясь в умывальник ладонями и ощущая неустойчивую, слишком хрупкую, но опору, не позволявшую сорваться с места и действительно разрыдаться, подобно профессиональным плакальщицам. С чувством. С разрывавшей фальшей, давно смешавшейся с абсурдом.
Янне кивнул, медленно и без резких движений разворачиваясь лицом к Тройелю. Такому обеспокоенному. Такому живому и тёплому. Потому что он уже мог стоять, при желании он смог бы даже пойти и предстать перед гостями, готовый извиняться по указке Оливии, но решил медлить, устало наблюдая за спешными действиями. Ланг сглотнул, заводя руки за спину, слабыми пальцами хватаясь за края раковины, и прикрыл глаза, позволяя то, что редко позволил бы другому, — не спрашивать ни разрешения, ни согласия, а делать то, что тот посчитал нужным. Находясь в безмятежной пустоте, он прислушивался к шумному и одинокому в вакууме из тишины дыханию Ивера и к тяжёлому, всё ещё поверхностному — своему. К какофонии из нелепых вздохов и надоедливого шуршания ткани, податливо скользившей за горячими ладонями.
Янне мог раздеться самостоятельно — действительно мог, — но медлил, судорожно выдыхая вместе с обволакивающим холодом, заскользившим вниз по телу и иглами впившимся в ступни. Медлил, потому что в происходящем было что-то действительно особенное, совсем детское и возвращающее к тем жалким и далёким годам, когда он не умел самостоятельно позаботиться о себе, взваливая все проблемы на младшего Тройеля. Того, кто беспрекословно слушался и выполнял неозвученные команды самостоятельно, словно вышколенный породистый пёс. Его собственный пёс, появившийся раньше Доры и других многочисленных сук. Ланг, потеряв тёплую опору, вздохнул и медленно перевёл уже осмысленный взгляд на зашумевший душ, на чёрную ванну, истекавшую горячей водой. Прозрачной. Простой водой, под которую ему предложили встать, мягко подавая руку, словно иначе он не смог бы перешагнуть через бортик.
Ивер не походил на мать, но всячески старательно заботился, и Янне присел на корточки, подставляя под струи макушку, хватаясь за ускользавшие тёплые пальцы. Возможно, ему было стыдно, что вместо красивых похорон, столь желанных Оливией, он самостоятельно устроил цирк. Ланг упёрся подбородком в сгиб локтя, молча удерживая руку Тройеля, и вздохнул, всё ещё ощущая цепкий и противный холод. Разочарование, что все заготовленные слова, все сдерживаемые эмоции остались при нём, а Петер Терье Ланг так и продолжил быть ласковым супругом, заботливым отцом и прекрасным бизнесменом.
Дай мне какой-нибудь гель и шампунь, — получилось сипло и невнятно, но Янне не стал повторять, в который за сегодня раз теряя опору, чтобы попытаться самостоятельно встать и провалиться даже в этом, поддерживаемый Ивером. — Одежда намокнет, — спокойно заметил он, отвлекаясь на горячую воду, и оттолкнул удерживающие руки, задумчиво взглянув на Тройеля: — Мыться я буду самостоятельно или же с твоей помощью? — Оценивающе взглянув на намокшие рукава рубашки, появление в которой Оливия вряд ли оценила бы. — Тебе тоже не помешало бы переодеться. Томпсон мог бы принести и тебе сменный комплект…
Янне взял гель, мельком посмотрев на Ивера, и выдохнул, слабыми пальцами стирая с лица горячие капли.
«Пёс. Послушный нежный пёс».

Ланг всегда отдавал должное отцу, столь увлечённому своими псами, и прекрасно понимал, что именно его влечёт. Безграничная преданность. Это волнующее послушание, когда псина даже не шелохнётся. Всеобъемлющая любовь, с которой каждая из этих сук смотрит и видит именно хозяина. Даже когда пожирает без остатка, впиваясь зубами в тонкую и податливую кожу, разрывая вместе с лоскутами артерий и вен. Янне никогда не видел Петера таким напуганным и беспомощным, словно тот самый ребёнок, которого он захотел погубить, отдавая на истерзание любимым собакам. Нежным. Ласковым. Преданным. Любящим. Ланг прислонился лбом к кафелю и закрыл глаза, вспоминая тот ужас, переполнявший несостоявшегося убийцу. Тот угасший ужас, преследовавший его не одну ночь, и Янне судорожно выдохнул, сжимая зубы, чтобы не разрыдаться хотя бы сейчас. Не перед послушной и преданной псиной, которой был обязан слишком многим.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2015-10-15 17:16:14)

+2

6

Страшное ощущение, когда нужные тебе события происходят в совсем неподходящий момент; когда руки немного нервны, движения — чересчур замашисты. Хочется кричать, что еще не готов, твердить своему отражению с больным блеском в глазах. Только готов не будешь никогда, ни до, ни после. И это чертово ощущение, что все внутренности мигом упали в пустоту, затерявшись там на долгие метры, будет преследовать до смазанной концовки того,к чему не существует подготовительных курсов.
Иверу не приходилось превозмогать себя, делать что-либо, чтоб не стоять истуканом. Быть рядом с Янне даже в такие моменты было привычно, и тот бы вряд ли обратил внимание на странное поведение друга. На испарину, выступившую явно не от горячего пара, которым наполнялось помещение. На слегка заалевшие скулы и немного потяжелевшее дыхание, которое в легкую можно бы было списать на влажный воздух и дурноту. Тройелю всего-то нужно было держать себя в руках, а уж то, сколь много раз ему это приходилось проделывать, говорило об успешности предстоящей операции. Лишь самому было неспокойно.
Сколь много раз он протягивал руку помощи Янне, который и рад был избавится от назойливого внимания матери. Даже в таком состоянии, иногда едва приходящий от жара в сознание, Ланг был куда более благосклонен к нему, нежели к Оливии. Это грело какого-то ехидного, жадного монстра в груди, что довольно растягивался, впиваясь когтями и мурлыча, от воспоминаний о былом. И хоть Ивер был полностью уверен в том, что это глупое притяжение не будет иметь развития в дальнейшем, но такие моменты были для него как запах кошачьей мяты и валерьянки в одном флаконе.
— Секунду, — нужные тюбики находились на полках, второпях схваченные плохо гнущимися пальцами. Единственное, что удавалось Иверу не слишком хорошо — выдержка и спокойствие временами. На удивление, в большинстве случаев это совпадало с присутствием Янне рядом. Все бы ничего: они даже не соприкасаются пальцами, но Янне отталкивает. Каждый раз. Каждый чертов раз. Ивер не боится помятых брюк и заляпанных рукавов, еще сильнее ему плевать на то, что говорит мать Янне и что принесет Томпсон.
— Янне, ты ведь уже большой мальчик, — пародирует Оливию с ее жестикуляцией и интонацией. Вот только та вряд ли сказала бы что-то даже близкое по смыслу. Больная вечной заботой о сыне, она точно так же хорошо вписывалась в круг умалишенных, как отмечал мысленно брюнет.
Тройель держится спокойно, но неосторожное движение рукой — и его кренит к бортику, под долетающие струи воды. Совершая попытку отвернуться, скользнуть взглядом по стене, чтоб не выдать своего уж слишком компрометирующего состояния, все же промахивается. Финты такого уровня в состоянии легкого напряжения, после произошедшего выходят плохо. Особенно, когда хлопок липнет к телу, сначала теплый, но быстро остывающий. Кажется, теперь мысль Янне звучала куда более трезво, чем те огрызки, что пролетали в мозгу у Ивера. Только неловкость и криворукость — болезнь далеко не физическая, она глубже в голове, дает знать о себе лишь в избранные моменты. Например, в такие, как этот, когда Тройель, цепляясь за скользкую стену в попытке отшатнуться, грохнулся в ванную, перегнувшись через бортик. Живописные мокрые пятна расползаются бледно-розовой акварелью на груди и рукавах, челка липнет ко лбу. Сбитое дыхание и горящие глаза добавляют ту самую ненужную деталь, что превращает Ивера из неловкого криворукого подростка в больного юношу. Больного своими демонами, так нежно выращенными внутри. Теми, что уже стали им самим, без которых представить себя уже и не мог.
— Кажется, теперь мне и впрямь необходима будет помощь Томпсона, — заключает он, прочищая горло и рассматривая брызги, медленно впитывающиеся в тонкую шерсть брюк.
— И полотенце. И искупаться, — слова даются тяжело и несколько отрывчато. Ивер пытается не смотреть на Янне, такого близкого сейчас. Его собственного демона. Тешащего, ласкающего что-то, довольно урчащее сейчас в нем. Что-то, что получило свою дозу внимания и близости. Что-то, рассчитывающее на продолжение банкета и мерно облизывающееся. Что-то, приводящее Ивера в ступор и легкую нервную дрожь на кончиках пальцев.

Со штанами приходится распрощаться, как и с рубашкой, которую съедает прожорливый бак для белья. Им, увы, спасения нет. Пальцы плохо слушались, пуговицы не выходили из петель. Ивер стирал влагу со лба, пытаясь успокоится и быть последовательным, уверенным и взрослым в конце концов. Ведь он уже давно не маленький мальчик, не тот, за кем поручали присматривать Янне. Тройель в глубине души надеялся, что это так; что Ланг не видит в нем мальчишку, заглядывающего ему в рот и смотрящего преданными наивными глазами. Хотя бы равного. Быть может, это тот самый повод, чтоб доказать.
Бортик — как последняя преграда, которую переступаешь перед финишной прямой. Кажется, он на что-то решился, хотя сегодня уж точно не лучшее время и совсем не подходящий момент. А может к чертям моменты, которые никогда не будут подходящими? Все указывало на то, что сегодня демоны будут сыты.

Отредактировано Iver Trøjel (2015-10-15 17:18:44)

+2

7

Ему не позволили рыдать. Ему не дали даже судорожно вздохнуть, насильно и грубо выдёргивая из стальных тисков прошлого. Из чёрно-белого затянутого абсурда, который разъедал хрупкую и податливую реальность, захлёбывающуюся в непрекращающемся потоке воды. Реальность, сливающуюся с обжигающими каплями, что лениво облизывали намокшие и всё ещё собранные волосы, беспрепятственно скользили по неприкрытой шее к сгорбленным плечам, чтобы затем сорваться вниз, разбиваясь вдребезги осязаемыми видениями. Призрачными воспоминаниями, преследовавшими его даже здесь, в безразличной и молчаливой ванной, в чьей тишине раздавался едва различимый и тошнотворный хруст. Спокойствия. Кошмаров минувших дней. Костей. Захлёбывающегося в собственной крови обезображенного Петера Терье Ланга, раздираемого чужими зубами. Изуродованного Петера Терье Ланга, чья гнилая кровь разливалась по дну и липла к ступням, вытекая из пульсирующих артерий рваными толчками. Тогда на псарне на нём не осталось живого места, и сейчас ободранные, обглоданные псами пальцы хватались за скользкую кожу, стараясь утащить вниз. Показать истинное место. В могиле. В ржавых оковах опутавшего прошлого, которое с хрипом медлительно и неуклюже выползало из слива и мелкими ошмётками стелилось под ногами. Он сглотнул, ёжась от липких и рваных лоскутов кожи, ластившихся к нему, словно верные суки. Он вяло дёрнул плечом из-за сладковатого зловонного запаха, полностью забившего горящие лёгкие.

Янне пропустил момент, когда широко разинувшее пасть бесцветное прошлое исчезло с громким хлопком, с которым Ивер упал в ванную, спугнув измазанную в крови Дору. К его ногам. В прозрачную воду, безмятежно лившуюся сверху. В настоящее, приобрётшее невыносимо яркие, ослепляющие краски. Ланг тупо моргнул и запоздало скосил взгляд в сторону Ивера, бесцельно приоткрывая сомкнутые губы, с которых сорвался лишь едва различимый вздох, заменивший непроизнесённые слова. Вздох, с которым правдоподобное видение окончательно рассеялось со скулежом, гулким эхом отдающимся по многочисленным прогнившим венам дома, замурованными в безразличных стенах.

Костяшки бесшумно заскользили по нагретому застывшему кафелю, ещё несколько секунд назад складывавшемуся в чёткий образ милой и любимой Доры. Доры, чьи преданные большие глаза жалостливо смотрели на него, прося прощения. За содеянное. За последствия. За хрипящего Петера Терье Ланга, развеянный по ветру холодный труп, чьё горячее дыхание коснулось плеча, вынуждая вздрогнуть и впервые за весь вечер отреагировать стремительно, не боясь встретиться лицом к лицу с пугающим прошлым: Янне резко повернул голову, готовясь увидеть кривой оскал изъеденных губ, и шумно сглотнул, сталкиваясь с такими же преданными глазами. Не Доры. Не любимой, милой Доры. Ивера, который никогда не убивал. Ивера, который всегда позволял себе больше необходимого. Ивера, к которому Ланг медленно развернулся, упираясь сведёнными лопатками в тёплую стену, лишённую гротескных образов. Прошлого, притихшего под пристальным взглядом.

Янне, замершего под внимательным взглядом безобидного и столь неуверенного друга детства. Утомительного и заклеймённого воспоминаниями детства, воплощённого в стоящем рядом человеке. Ещё мальчишками они засыпали вместе, замученные взрослыми играми в Рождество, бегали по запутанным лабиринтам из коридоров и комнат, прячась от посторонних глаз, забирались на изгородь, изображая штурм высоченной башни со спрятанным в нём драконом. Веселились, ещё не зная, что когда-то наивные общие мечты превратятся в пепелище, отражавшееся во взгляде Ивера. Его Ивера, который всегда смотрел странно. Ланг нахмурился, сводя брови к переносице. Его Ивера, который беспокойно лежал рядом с ним на постели. Он наклонил голову вбок, стискивая пальцы в замок за спиной. Его Ивера, который когда-то успел стать выше, преданно смотря на него вниз. Его пса, в чьи губы он коротко выдохнул, боясь спугнуть столь заинтересовавшую секундную решительность, растворившуюся в нечётких линиях знакомого многие годы лица, но впервые исказившегося новыми чертами.

Губы Оливии были горячими, у Ивера — тоже.

Хороший пёс, — беззвучно произнёс Ланг.

Он не ответил. Янне безучастно стоял у стены, кончиками пальцев удерживая непрочный замок, готовый сорваться и выпустить наружу ненужные и нелепые секреты, которыми обросла его жизнь, тугой петлёй затягиваясь вокруг шеи. Словно удавка из пальцев, чувствительно заскользивших по коже, чтобы привычным жестом стянуть резинку. И Ланг повиновался, покорно запрокидывая голову вслед последнему препятствию между ними, ускользнувшему из поля зрения: Ивер никогда не любил, когда Оливия собирала волосы Янне в пучок, поэтому Оливия не любила Ивера. Нежно шептала, что мамин ангел красив именно таким. Нежно гладила, прижимаясь теснее к одинокому и безжизненному гробу, в котором томилась самая главная в его жизни тайна.

Послушный, — медленно выдохнул Ланг в дрожащие губы своего верного пса. Ведь Ивер никогда не делал ничего против воли Янне, покорно довольствуясь тем, что дают. Теплом нагретой постели. Тяжестью больного тела. Бессонницей, уже давно поделённой на двоих. Податливостью, с которой Ланг стоял напротив, давая молчаливое согласие на всё, ведь запретный рубеж был пройден гораздо раньше. На гробу. В жарких объятиях. В душивших воспоминаниях. В обоюдном повиновении, с которым Янне принимал реальность.

Потому что петля окончательно затянулась, а собака настойчиво требовала еды. Согласия, чтобы не разорвать и не сгрызть, преданно виляя хвостом, — и Ланг поднял руку, спокойно цепляясь за сгиб локтя, за который притянул ближе, потому что пути назад уже просто не было.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2015-10-29 17:21:04)

+2

8

Время скользит, журчит между пальцами, разогревая ладони. Внутри все стынет от ожидания, покрывается коркой, тут же растрескиваясь. Это не лечится — привычно задвигается в угол. Это то, что насильно, со скрипом зубов, заставляет себя забывать, от чего пытается открещиваться, прекрасно осознавая ненужность и сложность дальнейшего существования. И время собрать себя из внезапно обнадеженного, размазанного по кафелю тепла, лепить то, чем давно стал, без желания таковым быть. Время переступать через ложные надежды пока не поздно, так же, как и через этот бортик. Сдерживаться и быть терпимее, может даже сильнее.
Но Ивера несет журчащим потоком. Секунды, вместо того, чтоб тянуться тяжелым хвостом, рассыпаются, как рыжие пряди на бледной веснушчатой коже. Мысли бросаются врассыпную, когда чужое дыхание обжигает кожу.
Они всегда были слишком близко: детьми соблюдать дистанцию даже не приходило в голову. Будучи подростками, на это уже просто не обращали внимание. Уже сейчас Ивер уговаривал себя не реагировать, но невозможным было не реагировать на такого Янне, который сам сокращал дистанцию в и без того ставшей тесной ванной. Болезненный взгляд которого припечатывал, а голос и вовсе заставлял забыть о том, чтоб сделать очередной вдох. Янне, который делать этого не должен был. Не мог, совершенно точно и без сомнения. Не тот Янне, привычки и вкусы которого были так хорошо знакомы Иверу.
Время, кажется, на какой-то момент замерло, изменило русло и вместо воды, что бежала успокаивающе между пальцами, теперь походило на гулкий шум крови в висках. Тяжелыми толчками — замирающими и глухими.
Что делать, если не нервно проводить языком по сухой коже губ, пытаясь погасить что-то внутри. Что делать, если сводит пальцы, а легкие обдает нестерпимым жаром: дыхание слишком частое, чтоб ответить что-то на такие странные, непонятные слова. Смысл теряется где-то в потоках прозрачных струй, все еще стекающих в слив. В монотонном шуме, который он даже не способен услышать.
Вместо попытки отстранится — ладони, скользящие по кафелю за спиной Ланга. Сознание совершенно чистое, ни мысли, ни дергающего поводка, что держал на привязи. Реальность мелькает, ее будто и нет под веками, когда срывается с обрыва. Она перестает существовать на какие-то мгновения, когда решение принято и свора спущена с поводьев. Когда горячие губы сминают чужие, яростно и настойчиво, Тройель успевает лишь запоздало удивится отсутствию сопротивления и какому-то смирению. Забыть о том, как запрещал себе даже мысли о подобном, напрочь выкинуть из головы сомнения, с которыми часто ворочался до самого рассвета, когда оставались ночевать вместе. Не помнить ни о чем, кроме поддатливых губ и теплого дыхания. Ивер не знал, кто из них болен сильнее, хотя был убежден, его глаза наверняка болезненно блестели, пока немеющими пальцами он придерживал подбородок Янне, пока неловко поглаживал скулы, так и не решаясь взглянуть в глаза.
Вода шуршала, ее бегу не мешало ни сумасшествие, ни отсутствие мыслей. Она не успокаивала. Не согревала. Где найти терпения, когда перед Тройелем открываются почти все двери. Все двери, в которые он не должен был стучаться. Права не имел. Как совладать с собой, когда канаты собственной ловушки ослабляются? Когда Ланг сам дает повод, подзывая ближе. И вмиг развеиваются сомнения, что провоцировали полуночные бдения с разглядыванием потолка; теряется уверенность, что не должен делать того, чего Янне на самом деле не желает, ведь Ивер давно знает, что это не нужно Лангу. Остается только преданность верной собачонки, слепая, которая подталкивает следовать, как только поманили.
Ни слова — иначе сорвется. Горячее влажное дыхание, словно легкие изнутри наполнились паром. Горящая под прикосновениями кожа и вода, вода, вода... воды так много, ее шелест раздражает, отвлекает и даже немного подбешивает. Приходится скрутить смеситель, оборвав поток и оставив только сиплое дыхание. Ивер сходит с ума, а реальность дробится в каплях, остающихся на коже, стремительно теряющих свое тепло. Достаточно моргнуть — и штурвал потерян. Янне прижат горячими ладонями к прохладному и такому поначалу раздражающе блестящему чистотой кафелю.
Почти невозможно до точной секунды определить, когда человек теряет контроль. Вот он держит себя в руках и владеет ситуацией, его позиция кажется нерушимой, но уже через миг позиции преданы осколкам и такой невозможный крах уже видится неизбежным. Спокойное море бережет свою гладь до первой грозы, до первого шторма. У каждого есть своя гроза, свой шторм, свой катализатор. Такой как Янне, не знающий, что давит на больные точки и невозмутимо спрашивающий, не больно ли; либо же кто-то, делающий подобное осознанно. Суть в том, что любой бастион падет под ноги тому, ради кого строился.
Тройель же точно знал, что из этого шторма ему не выйти живым. Более — нет. Не в этот раз. Время больше не журчало по пальцам, плененное поворотом смесителя. Кровь гулко стучала по венам, жаркими волнами приливая к щекам и окрашивая их яркими пятнами румянца.
Если не выйти живым — то погрузится под воду. Песок вытек из песочных часов, и уже ничего не измерит, но сколь бы не длилась тысяча бурь, на смену им придет долгожданный штиль.

Отредактировано Iver Trøjel (2015-10-30 03:46:03)

+2

9

Напряжение схлынуло вместе с горячей водой. Растворилось с мрачными и утерянными в происходящем воспоминаниями, цепляющимися за Янне из последних сил. Сил, которые они тратили, чтобы заунывно и тоскливо звать, медленно перетекая по вживлённым в стены артериям, эхом пронизывающим весь дом. Стенали, не оставляя тщетных попыток увлечь его за собой дальше от реальности. От Ивера. От его преданного Ивера. Его верного пса, с готовностью сорвавшегося с импровизированного поводка, который Ланг самостоятельно же и ослабил. Отпустил. Разжал кулак, ощущая дрожь в ладонях, в кончиках пальцев, очерчивающих линию скул.

Губ. Мягких и горячих губ, по которым спешно заскользили костяшки, пока Янне крепко держался за предплечья, позволяя хаотично целовать, ласкать, вжимать в кафель, постепенно забиравший тепло. Уверенность, с которой действовал Ивер, впервые позволяя себе больше обычного. Не осторожные прикосновения к плечам или лбу, не тихое дыхание за спиной, не мимолётные взгляды, в которых Ланг не должен был ничего замечать. Он и старался не замечать, принимая очередные таблетки и тупо, пристально смотря на преданного пса, всегда суетившегося рядом. Дышавшего сейчас столь близко и часто, что Янне коротко выдохнул и отвёл взгляд первым. Сдался под неожиданным напором, совершенно теряясь в незнакомой для него ситуации.

Ставшей уже второй подобной лишь за сегодня ситуации.

Оливия была такой же — не давала опомниться и брала всё без остатка. Бережно направляла и даже сидя на гробу с раздвинутыми ногами оставалась матерью. Заботливой. Лелеющей. Поощряющей своё дитя. В действиях Ивера не было контроля, потому что выпущенный поводок был моментально забыт. Отброшен с сомнениями, столь часто до этого читаемыми в нём, в его поведении и поступках, которые Янне не должен был замечать. Он и старался не замечать, но сейчас, прижатый к стене, к впивающемуся в лопатки кафелю, Ланг не мог игнорировать происходящее, едва ли походившее на превращавшуюся в абсурд  реальность.

Она иголками впивалась под кожу, вынуждая вздрагивать от горячих прикосновений, от сбившегося дыхания, звучавшего в унисон с его собственным. Таким же сбившимся. Таким же частым и непроизвольно срывавшимся с губ, когда уже под собственными ладонями хаотично билось чужое сердце. Когда под чужими ладонями замирало собственное сердце, а пальцы притягивали ближе, чувствительно впиваясь в загривок, потому что Янне всегда плыл по течению. Захлёбывался в нахлынувших на Ивера эмоциях, из которых уже не мог выбраться, утягиваемый на дно. Вздрагивал, когда его преданный, верный пёс чувствительно кусал. Тянул на себя, стараясь удержать равновесие, чтобы не оказаться похороненным под толщами воды разразившегося шторма, который вскоре закончился полнейшим штилем.

Холодной и отрешённой уверенностью, с которой Янне спускался вниз по лестнице в принесённом Томпсоном комплекте одежде, в маске невозмутимого спокойствия, заслонившего собой озадаченность. Тихое и не высказанное недоумение, ластившееся к ногам голодной псиной. Осознание, с которым Ланг заторможено обернулся на Ивера, запрокидывая голову и застывая у последней ступеньки, отделявшей их от заполонившего зал шума. Раздражавшего гама, окончательно вернувшего их к реальности, иначе распределившей вверенные им роли.

Его пальцы больше не дрожали, но ладони всё ещё ощущали впивавшийся в кожу бортик ванны. Дыхание уже давно выровнялось, но он до сих пор помнил, как пальцы сжимали бок. Убрали волосы с шеи. Янне дотронулся до затылка, на ощупь проверяя собранный аккуратный пучок. Всё закончилось уже давно, в четырёх стенах, замурованных кафелем, но Ланг продолжал молчать и сейчас, привычно натягивая поводок до упора. Притягивая верного пса к ногам, к законному месту собаки, которой дозволено мало. Собаки, на которую он смотрел пристально и отрешённо, силясь понять, когда та позволит себе снова сорваться.

Янне не заметил даже отчётливого и звонкого цокота каблуков, продолжая неподвижно стоять и сжимать перила. Чувствовать, как бортик ванны прохладой впечатывается в ладонь, — и Ланг резко сомкнул пальцы, едва заметно поджимая губы. Не высказывая столь осторожные и непонятные опасения, что контроль над Ивером был вовсе не в его руках.

+1

10

Когда затягивает в водоворот, нет времени для размышлений. Когда захлестывает волной собственных сдерживаемых долгое время желаний, не понять, почему невозможно дышать вернее — от разверзшейся Сахары в глотке, или же от ринувших потоков, в воронку которых затащило, погружая глубоко под воду, без возможности нащупать дно личного ада. Того, в который Ивер срывается, ощущая пьянящую и долгожданную свободу. В котором сбывается едва ли не все, о чем он так безнадежно грезил, запрещая себе, но и не находя иного выхода. Где даже Янне передается часть его безумия, иным и не объяснишь то, как мягко тот подталкивал, понимая или же не осознавая до конца своих действий. От этого совершенно точно можно сойти с ума, во всяком случае, Ивер не мог понять, а порой и вспомнить потом, как на секунды отключалось сознание, оставляя только бурный и несущий поток горечи, желания, жара и осторожности, когда что-то напоминало, что он должен быть аккуратен и внимателен. В сменяющихся прикосновениях, в скользящих пальцах, которые под конец начинали впиваться, оставляя алеющие следы, — не сделать больно, но в конце все же сорваться: уж слишком долго ждал, сдерживаясь. Долго отметал от себя картинки, встающие перед глазами, почти живые: запутавшиеся в рыжих волосах пальцы, пока Ланг часто мирно спал, уткнувшись в подушку и обнажая бледное, усыпанное веснушками плечо.
Когда желания, сдерживаемые слишком долго, находят выход, зачастую их накопленная сила, что несет по инерции за собой, куда сильнее той, что могла бы быть в статике. Когда же после устанавливается штиль, приходит опустошение.
Ивер поначалу не знал куда деть глаза, когда услужливый дворецкий принес им два новых комплекта. Молчаливый и не выдавший удивления Томпсон, встречаться взглядами с которым ему вовсе не хотелось. Пробормотав что-то вроде благодарности, ведь родители учили его быть вежливым, в какой бы ситуации не находился, Тройель забрал из рук свою стопку одежды. Слишком чистой и без следов его личного шторма. Без напоминаний, которые скользили в каждом жесте Янне, спускающегося в зал. Янне, который задерживал взгляд дольше положенного, и не известно, что было в его голове в эти минуты. Ненавидел ли он Ивера? Или же просто не желал говорить о произошедшем, будто оно не имело никакого значения.
Оглядываясь, Ивер пытался вертеть головой не привлекая взглядов, чужое внимание им уж точно не нужно было. Но и потерять Янне из виду не хотелось бы, потому глаз не спускал с напряженной спины последнего. Что тут сказать, когда его, как щенка, спустили с воображаемого поводка, так и не сняв ошейник? Тройель немного нервно теребил воротник, который давил и врезался в кожу, словно чьи-то слабые руки пытались душить, но им не хватало силы. Нужно было собраться и вести себя как обычно. Так же, как и до того, спокойно поддаваясь на вновь пристегнутый натянутый поводок и совершенно не помня тех ощущений, как пальцы путаются в немного влажных волосах, когда на горячем лбу выступала болезненная испарина, а дыхание срывалось. Выбросить их из головы, беспрекословно следуя за Янне и вспоминая свою давно изученную роль. Лучшего друга, преданного пса, притянутого к ноге, зажатого чужими и собственными принципами, косыми взглядами и пониманием невозможности и неправильности происходящего, вдалбливаемой еще с детства. Ивер долго сопротивлялся, предполагая, что Лангу не нужна ни такая забота, ни такое внимание. Долго срывался, пытаясь найти себе более подходящую пассию, дабы не смущать ни самого Янне, ни понимающих далеко не все родителей. Чтоб не злиться на Оливию, так откровенно отравляющую, по его мнению, жизнь друга. Не нравоучать и оставить в конце-концов в покое со своей преданностью и опекой. Ведь по великому счету Ивер, которого в детстве поручали Янне под присмотр, давно перерос последнего, сменив того в роли.
И пусть даже сам Тройель об этом предпочитал не задумываться, оставаясь в тени Янне, следуя на шаг за его спиной, но сегодняшние события сильно накренили лодку, которая так долго балансировала, а сам Ивер пребывал в молчаливой растерянности, что же, собственно, делать дальше. Вопросительный взгляд Янне, пойманный у самой лестницы, сосредоточенный, но отрешенный, тот так и не смог выдержать, скользнув глазами на балюстраду и куда-то далее в толпу практически сразу же. Ему тяжело было говорить, даже объяснить свой нелепый порыв. Слова не подбирались, реплики не строились, потому Ивер предпочел избегать прямого контакта, пока не разложит для себя все по полочкам. Знал бы он, как тяжело быть рядом с человеком, и не быть одновременно, ни за что не взялся бы за такое ранее.

Отредактировано Iver Trøjel (2015-12-24 23:14:09)

+1

11

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Ивер, как и любой живой, дышащий человек, умел быть разным, но в нём всегда оставались неизменные качества, переплетавшиеся в плотный и запутанный клубок. Нервов. Оголённых нервов, пронизывающих насквозь совершенно запутавшегося человека, который без видимых и очевидных причин избегал Янне практически четырнадцать суток. Вздрагивал от привычных, ничего не значащих прикосновений. Четырнадцать затянувшихся дней, когда он не мог поймать его взгляд и удержать хотя бы на несколько секунд, стараясь понять. Дотянуться. Добраться до сути и перестать гадать, почему Тройель столь внезапно отстранился. Не замкнулся в себе. Всего лишь умело спрятался под нитями непонятных Лангу реакций, что так и не удалось распутать.

Незнакомые, лишённые смысла эмоции продолжали окутывать квартиру, мягко и неслышно вскарабкиваясь на немногочисленную мебель. Цепляясь за бледные стены. Возвышаясь над сидящими в комнате людьми, которых окутывал непроглядный и сотканный из тишины саван. Взглядов украдкой и исподлобья. Нервозности, что резкими излишними движениями проглядывала сквозь напускной штиль. Сквозь толщу воды, на чьей рябящей поверхности виднелся размытый силуэт не решавшегося что-то озвучить человека. Ивера, который за долгие годы, проведённые вместе в Дании и Америке, впервые вёл себя так. Странно. Непривычно. Пса, который самостоятельно сторонился хозяйской руки.

Янне откинулся на спинку дивана и вздохнул. Шумно. В вязкой и засасывающей тишине каждый звук эхом отражался от стен вакуума, непроизвольно образовавшегося с самой первой секунды. С шуршания прохладного пальто, терпеливо согревающегося на вешалке в прихожей. С едва различимых по светлому тёплому ковру шагов босых ног, которые замерли, оборвавшись у разинувшей пасть молчаливой пропасти. С тихого, безликого стука чашки, поставленной на приземистый столик перед Лангом. Лангом, который чуть приподнял бровь, продолжая пристально смотреть на Ивера. Верного и ласкового пса, ещё недавно с особым рвением готового есть с рук. Самостоятельного и наглого пса, совсем недавно пошатнувшего привычные устои. Порядки. Закрепившиеся за ними роли. Пальцы заскользили по нагретой изогнутой ручке, а ладонь накрыла стремящийся вверх пар. К звукам. К лишённой неловкости улице, где привычно протекала жизнь, сторонясь замурованного ото всех помещения. Поглощённой штилем квартиры, кораблём с серьёзной пробоиной уходящим на дно. Понимания, погребённого под слоем ила.

Окружающим людям абсолютно ошибочно казалось, что Янне, уставший от извечного приёма таблеток, не способный из-за седативных препаратов сосредоточиться на чём-то одном, ничего не замечает. Неспособен связать фактов и составить столь нужные для решения загадок цепочки. Сосчитать звенья и привести последовательность в порядок. Губы коснулись горячей керамики, и он поморщился, отпивая терпкий чай. Так считал и Ивер, заботливо укрывая одеялом каждую ночь, нежно и осторожно касаясь холодной кожи, словно Янне готов был рассыпаться в любой момент. Исчезнуть в любую секунду, оставив после себя лишь шлейф болезненных воспоминаний и едкий запах медикаментов. Чашка с громким, явственным стуком коснулась стола, стараясь разбить плотную тишину. Ивер считал, что Янне не видел в нём перемен, когда ласковая и послушная псина, всегда стремящаяся получить больше заботы, отгоняла от себя прочь и старалась доказать свою самостоятельность. Просто всегда возвращалась по собственной воле. Скулила. Смотрела виновато. Жалась к бедру и засыпала, крепко обняв.

Иногда Ивер не замечал, что Ланг замечал куда больше необходимого.

Просто молчал, сохраняя напускное спокойствие и невозмутимость, с которыми он встречал новый день, задыхаясь от сильного кашля. Желания наконец-то избавиться от опостылевшей тревоги, утягивающей под воду. К Иверу. В заботливые руки, которые впервые за долгое время не были протянуты к нему. Янне сглотнул и поджал губы, наклоняя голову вбок. Уцепляясь взглядом за малоподвижную фигуру напротив, дрейфующую в собственных мыслях, сотканных из невысказанных слов и тишины. Всепоглощающей тишины, разливавшейся по полу, облизывающей ноги и добиравшейся до горла, чтобы поглотить. Придавить. Он прикусил нижнюю губу и отвёл взгляд, задержав его на притихшем пару, выбиравшемся из кружки. Замер, подбирая ненужные и глупые слова, способные вспороть морскую гладь и наконец-то взволновать её. Распутать клубок из оголённых нервов, за которые опасался хвататься, боясь не предугадать реакции.

«Чудесная сегодня погода, не так ли?» — безмолвно произнесли губы в его воображении, осколками тишины укладываясь под ноги. Раня босые ступни Ивера, наконец-то ступавшему по острым осколкам недопонимания. Неуверенно. Оступаясь. Идя навстречу, как и полагалось верному любящему псу. Ланг прикрыл глаза и глубоко вздохнул, прислушиваясь к едва различимым шорохам, пробивавшимся через ограду из молчания.

В последнее время Дора набрала в весе. — Янне открыл глаза, безразлично смотря на вздрогнувшего Тройеля, казалось, готового просидеть так всё отведённое им время. Незапланированное время, которое Ланг выбрал сам, навязавшись в гости. Подавшись вперёд, чтобы локтями упереться в колени и сомкнуть пальцы в замок. Запереть надоевшую тишину и окунуться в непривычно громкие звуки. — Вам стоит с ней потренироваться. — Янне натянул невидимый поводок, вынуждая посмотреть на себя, заглянуть в глаза и различить в них теплящееся недовольство, готовое разгореться до раздражения. — Я скажу Джеку, чтобы он ей занялся.

Он опустил голову и расцепил руки, ладонью приглаживая зализанный идеальный пучок. Уже четырнадцать дней чужие пальцы не цеплялись за плотно стянутую резинку, заставляя запрокидывать голову, послушно разрешая распустить волосы. Убрать лишнее. Сделать личным, касающимся лишь их двоих. Уже четырнадцать дней чужие пальцы не скользили по шее, поправляя шарф. Янне вздохнул и с силой потянул резинку, небрежно мотнув головой.

Надоело. — Ланг исподлобья взглянул на Ивера, стараясь разглядеть знакомые черты. Поведение, что ставило сейчас в тупик. Вынуждало забиваться под ил и ждать, когда всё встанет на свои места. Примет привычные очертания.

Только уже четырнадцать дней ничего не происходило.

Если хочешь что-то сказать, то говори.

Уже четырнадцать дней Янне скучал. По верному псу. По преданному Иверу. По разделённым на двоих кровати и тепле. Понимании, которое у Ланга резко отобрали, лишив столь необходимой опоры. Ивера.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2015-12-25 21:51:05)

+2

12

Во всем есть своя точка невозврата. Нет-нет, а порой о ней задумываешься, надолго задерживая мысли в голове и образ происходящего перед глазами. Редко когда действительно приходится переступить черту, во всяком случае, ранее Иверу всегда так казалось. Что метания и мысли о том, что если, когда под тобой разверзается город, — лишь блажь, никому не нужные случайные идеи, как предупреждение мозга, что же будет, ступи он за край.
Красный. Вот она, та самая черта, вдоль которой идешь, не пересекая, словно две сплошные. Постоянно на виду, с самого детства и вплоть до этого момента. Янне маячит за дверью, как за той чертой, непрошеным гостем врывается в мысли вот уже которое утро, хотя и по ночам теперь от этого нет спасения. Ивер пытается быть таким, каким должен, даже слишком старается, ведь любая осечка всегда добавляет усердия. Лишнего, чтобы быть спокойным и не подозрительным; куда большего, дабы остаться незамеченным. Он убеждает себя, что так будет лучше, исчезая и отстраняясь, повторяет, что должен забыть о произошедшем. Не напоминать Янне, приближаясь не более, чем на положенное расстояние, пересекаясь только этикетными кивками и взглядами.
Появление Ланга на собственном пороге не удивляло, должно быть, он и ждал его, одновременно тешась надеждой, что Янне не придет. Не захочет, не сможет, найдет тысячу причин и отговорок для себя же. Во всяком случае, такие сомнения мучили и самого Ивера. Закрадывались на дно чашек, когда он разглядывал блики на глянцевой поверхности чая, зудели под ногтями, когда пальцы выбивали нервный ритм по кромке столешницы,  в конечном итоге став его извечными спутниками.
Сидящий напротив Ланг вызывал острое желание избегать разговора и прямого взгляда. Будто в чашке Тройеля нашлось что-то невообразимо новое, приковывающее к себе внимание. Только всколыхнувшиеся чаинки были совершенно непримечательны, а сам Ивер немного растерян все так же, как и раньше, с сомнениями, буквально шуршащими в его руках и под ногами от каждого движения, при каждом звуке.  Тревога, доселе не ощутимая, заглушенная и заткнута кляпом из обещаний и недомолвок, из попыток привести в норму то, что едва ли не разрушил, ввинчивалась в виски тонкой головной болью, острой, покалывающей, словно жало. Слова о Доре, подаренной Янне когда-то, заставили его поднять взгляд, ожидая раздражения, возможно, обвинения или же еще чего. Хотя ожиданиям так и не суждено было оправдаться.
— Да, конечно, — безэмоциональный кивок сопровождает не менее этикетную реплику.
Когда сомнения одолевают человека не день и не два, они съедают силы и выдержку. Неопределенность банальна и обыденна для каждого живущего, но мало кто понимает, что она порождена самим сознанием. На самом деле выбор сделан уже тогда, когда на чашу весов упали первые "за" и "против". И мало кто осознает, что длительные мучения, в которые повергает их сознание, никак не влияют на тот самый подсознательный выбор, который сделан намного ранее.
Ивер совершенно не знал, что давно уже решил, каков будет его поводок. Не понимал он и того, что его реакция предрешена и отнюдь не спонтанна. И даже того, что тревога, которую он так пытался задавить в себе, совершенно иррациональна и навязана собственным сознанием. Его подсознание давно решило, что будет правильным. И первым ударом по такому решению стал совершенно незаметный и непримечательный факт — Тройель настороженно вздрогнул, когда волосы Янне рассыпались по плечам, словно те не были обыкновенными человеческими волосами, словно стена между ними рухнула грудой камней с огромным грохотом. Лицо его нахмурилось и враз посерьезнело.
— Послушай, мне не стоило тогда по отношению к тебе так себя вести. Не стоит и впредь, — он знал что говорить, губы выталкивали слова, хотя казалось, что звуки складываются в несуразную чушь. Правдивый бред, единственный, в который Ивер на самом деле верил, и на чем строил свою реальность.
Стоило так же добавить, что Иверу лучше оставить Янне, так будет проще и спокойнее для всех, правильнее. Тревога улеглась в животе холоднокровным, тянущим и пульсирующим змеем. Она выжидала, уже не сверля виски, не заставляя ладони холодеть. Он знал, что так нужно было, его  учили этому — соблюдению чужого личного пространства. Ивер проштрафился первым, ему и отвечать. Он сам разрушил то, что долгие годы сохранял и берег, ясно понимая, что ступать с карниза равняется осознанному самоубийству из собственной прихоти и низменных желаний.
Красный. Код красный, и вселенная невозврата летит в пропасть. Оступившись, уже ничего не можешь сделать, ведь единственной проблемой оказывается то, что уже летишь с парапета. Пока падаешь, ветер кружит голову. У всех решившихся есть только мгновение падения до точки невозврата, хотя им кажется, что это единственное, ради чего стоило. Красный. После остается только померкший красный.

Отредактировано Iver Trøjel (2016-01-18 04:49:25)

+1

13

... и Ивер заговорил.

Даже если взорвать весь душевный боезапас,
Пробить пространство и время, мне не вернуться туда.
Куда смотрит и смотрит мой странный упрямый компас.
Где по тонкому льду все бегут дней твоих поезда.

Тихий голос молчаливого ссутуленного человека, покорно и против воли сидевшего напротив, оказался лишён столь привычной теплоты. Понимания, с которым Ивер обычно смотрел на Янне, позволяя себе задержать пристальный взгляд чуть дольше необходимого. Чуть больше дозволенного. Искренности, с которой он охотно заботился, ни на секунду не задумываясь о правильности собственных действий. Завязывал шарф, холодными руками скользя по нагретой коже, отчего Ланг неизменно втягивал шею в плечи, неосознанно проводя щекой по обветренным костяшкам. Заботы, с которой слабые пальцы стягивали мокрую одежду и бережно кутали в плед, усаживая на это самое место.

Ивер заговорил.

Спокойная морская гладь осталась неизменной, не потревоженная пророненными словами. Незначительными лёгкими камнями, которые беспрепятственно скользили по поверхности, не имея возможности пробиться внутрь. Гладкими. Лёгкими. Слишком глупыми и неважными. Напряжённые пальцы, стянутые в тугой замок на затылке, беззвучно разомкнулись, плавно прошлись по вискам, к переносице. К прикрытым глазам, отражавшим нахлынувшую безмятежность, привычно облизывающую ступни. Не было ни крови, ни собак. Не было и страха или отчаяния. Подушечки пальцев чувствительно заскользили по векам, и Ланг поморщился, путаясь в поблёкших, но слишком живых воспоминаниях. Под ногами илистым дном расползалось умиротворённое безразличие, затягивая уже по щиколотки, — этот разговор был способен привести лишь к тупику, потому что былого уже было не вернуть. Не стереть из въевшихся воспоминаний, забывая трепыхавшееся в чужой груди сердце, гулко звучавшее под ладонью. Не ухватить за путеводную нить, способную вывести из лабиринта случившегося, нечёткими очертаниями отпечатывавшегося на спокойной морской глади.

Не вернуть ту вереницу однотипных дней, когда Петер был жив. Когда пустующий гроб молчаливо стоял в зале, собирая возле себя толпу плохо знакомых людей. Сук и кобелей. Собак, жаждущих дармовой еды. Рук, аккуратно поддерживающих, чтобы Янне не упал, хватаясь за казавшиеся шаткими перила; слишком острый бортик ванны, с которого соскальзывали пальцы. Ланг исподлобья вопросительно посмотрел на Ивера, отнимая ладони от лица.

«Помогать?» — чуть приподнял брови, выпрямляясь. Касаясь ладонями сведённых вместе колен. Устремляя недоумённый взгляд на сидящего перед ним человека, оказавшегося даже неспособным ответить на столь простой и искренний жест. Удержать собственное внимание на бледном лице с крупными веснушками, будто безликая чашка заваренного чая казалась интересней. Он лишь наклонил голову и  пожал плечами, воспользовавшись образовавшейся тишиной. Необходимой паузой, взволновавшей отзывчивую морскую гладь, пришедшую в движение вместе с ним.

... и Ивер молчал.

Ночной невидимый воздух на жестком дремлет крыле.
И льется северное сияние кильватером в пустоту.
Я закован в его полотне, словно в плавящемся стекле.
А радио ловит лишь только, только твою частоту.

Я останусь сегодня у тебя, — тихо проговорил Янне, отчётливо слыша собственный спокойный голос в мёртвой тишине, лишившейся на несколько секунд живого дыхания. Приобрётшей распахнувшее глаза удивление, путеводной нитью потянувшее за собой по проваливающемуся под ногами илистому дну. Потому что он игнорировал очевидное, не придав словам никакого значения.

В Ивере сочетались многие черты, сплетавшиеся в тугой и запутанный клубок, в котором было невозможно найти ни начало, ни конец. Лишь золотую середину, до сих пор державшую их дружбу наплаву, словно ветхое и готовое к списанию судно, упрямо лавирующее на воде. На обоюдных усилиях. Упрямстве. Опоре, ставшей проседать из-за привычных каждому человеку сомнений. Необдуманных и неожиданных порывов — и Янне встал с места, отталкиваясь ладонью от гладкой обивки дивана, чтобы уверенно обогнуть разделявший их стол. Единственное незначительное препятствие, легко оставшееся позади.

Я хочу отдохнуть от Оливии, — мягко продолжил Ланг, возвышаясь над небольшим и нерешительным судном, страшащимся выйти в открытое море. Ступить на новую неизведанную территорию, способную расширить сузившийся до обыденной жизни мир. Стереть чёткие рамки гавани, которую уже давно пора было оставить позади, потому что Янне держал ошейник всегда и намеренно близко. Он не знал, куда мог бы деть руки, и опустился на корточки, оглаживая ладонями разведённые колени. Осторожно сжимая. Вынуждая посмотреть в глаза и найти в них затерявшееся спокойствие, лениво колыхавшее расплескавшееся вокруг море, потому что оступались многие. — Отдохнуть, — произнёс Янне одними губами и поджал их, большими пальцами оглаживая грубую ткань. Опираясь ледяными пальцами о ноги, чтобы приподняться и коснуться сомкнутых губ, ни на мгновение не закрывая глаза. Улавливая ступор. Удивление. Немое и неосознанное понимание происходящего.

Ланг не был идеальным юристом, потому что часто не мог сосредоточиться, вникая в очередные тонкости нового договора. Ланг не был идеальным сыном, потому что нередко не оправдывал ожидания Оливии, не видя тех жёстких очерченных границ. Ланг не был идеальным другом, часто забывая о важных для других мелочах. Ланг был хорошим хозяином псов, чувствуя нужды жмущихся и ластившихся псин, способных донести мысли без слов. Он опёрся о подлокотники, приоткрывая губы, готовый произнести привычные и набившие оскомину слова.

Ивер молчал.

Выдохнуть безликие и ненужные слова, относящиеся к какому-нибудь ретивому кобелю. Янне моргнул и немного отстранился, кончиком носа касаясь тёплой щеки, дотрагиваясь губами уха. Выдыхая не способные ничего передать слова.

Возьми на себя ответственно за содеянное.

Янне ненавидел проявлять инициативу, предпочитая зарываться в илистое дно, но знал, что пугливому щенку страшно выйти из вольера, если не найти достойный стимул. Если не тянуть за поводок, вынуждая податься вперёд, за отдалявшимся Лангом, который выпрямился, делая шаг назад. Разрывая тактильный контакт. Разрешая. Позволяя.

Провоцируя.

На первый шаг. На несмелый взгляд родных глаз, изученных за долгие годы тесной дружбы, пережившей даже переезд в Штаты. Выдуманные похороны. Точку невозврата, потому что произошедшее было сложно забыть, невозможно избавиться от размытых очертаний, отражавшихся на морской глади. Воде, куда бросили неопытного щенка, вынуждая бороться за висевшую на волоске жизнь. Научиться плыть, потому что Янне никогда не оставлял в беде собственных собак.

Верных покладистых псов, так и не посмевших пошевелиться.

Я переоденусь.

Послушных псов, привычных выполнять команды хозяина, окончательно ослабившего поводок, крепко зажатый в ладони. Ланг не возражал, потому что привык плыть по течению, каким бы сильным то не оказалось.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2016-12-14 21:01:27)

+1

14

Умение сдерживаться, сохраняя спокойствие в любой ситуации, на самом деле едва ли не лучший навык в любой коммуникации. Умение думать, перед тем, как что либо сказать, либо не сказать чего-то и вовсе, может спасать не только ситуации. При хорошем раскладе в древние века такой нехитрый талант мог бы сохранить не одну жизнь. Однако же, многие люди, имеющие подвешенный язык, часто забывали о том, что с ним им не сносить головы.
Ивер же таких ошибок не делал. Ни в детстве, ни по сей час. Расколоть его никогда не было так уж просто: под лежачий камень, как известно, вода не течет. И как Янне не пытался, как не забрасывал крючки, дабы спровоцировать реакцию, у него ничего не получалось. Так сорвавшаяся рыбешка еще долго не покупается на приманку, инстинктивно обходя опасные места. Ивер слишком хорошо понимал перспективу происходящего, да и помнил отчетливо, как далеко смог зайти. Раскаивался ли он на самом деле? Совершенно точно нет. Понимал ли, что необходимо предотвратить последующие события? Определенно.
Не привыкший врать себе ни в собственных мотивах, ни желаниях Тройель ощущал чудовищный диссонанс действительности: вот реальность сама плывет тебе в руки, такая необходимая и желанная долгие годы, но внутреннее понимание того, что, именно такая, она уничтожит почти все в жизни, перечеркивало любую надежду.
И Ивер молчал, успев вдоволь выпустить эмоции ранее. Успев охрипнуть, выкашливая ссаднящие легкие. Ивер, должно быть, думал, что знал даже слишком много о том, на что обрекает себя и Янне. И в который раз ошибся, выливая на себя ушат ледяной воды.
Так бывает, когда слишком уверен в чем-то, когда ослеплен этим знанием и плывешь практически на ощупь, а потом выныриваешь — и водная гладь уже не кажется потолком, а мир не сжимается до размера подводного. Так, будто на какое-то время забываешь дышать, а от первых глотков кислорода задыхаешься. И на самом деле не знаешь наверняка, где находишься. Быть может, он и сам умер на дне того водоворота. Сам дал себе утонуть.
И Янне, силящийся что-то изменить прямо тут и сейчас не мог прояснить ничего более. Он даже не представлял на самом деле, что творилось в голове Тройеля, да и незачем было пугать Ланга этим. Его порыв выглядел изумляюще странным, что Ивер и сам замер в ожидании чего-то. Быть может именно это напряжение, а может и то, что он так долго избегал встречи с Янне, заставили его вздрогнуть. От холода пальцев, от близкого, обжигающего щеку дыхания. От небывалой смелости самого Ланга, на которую одновременно и хотелось ответить, и невыносимо нужно было оставлять все так, как есть.
Ивер долго молчал, круговыми движениями чашки в воздухе размешивая в чае несуществующий сахар. Позволяя Лангу накинуть что-то из своих вещей, сделав выбор самостоятельно. Он машинально отхлебывал уже изрядно остывший, отдающий в таком состоянии мокрым картоном, чай и задумчиво разглядывал угловатые плечи, усыпанные яркими, контрастирующими с неимоверно бледной кожей, веснушками.  И внезапно правильным казалось просто стоять и смотреть, прислоняясь виском к косяку, допивая свой чудовищно безвкусный чай. Молчать и оставлять все так. Так, как есть, — без ответа.
Умение сдерживаться, бесспорно, может дать фору едва ли не любому навыку. Приходить в себя, как водная гладь успокаиваться после шторма, оставляя лишь пену на берегу, как напоминание. И все же есть нечто большее в простом молчании, в намеренном отказе от ответа. В каждом терпении есть доля смирения и принятия всего таковым, каким оно является. Без мыслей о грядущем, без расчета вариантов и даже какой-либо уверенности в завтрашнем дне, а иногда даже с острым пониманием его отсутствия.
Пальцы легко легли на выключатель, потушив яркий электрический свет. Ивер решительно отгородил свою небольшую комнату от всех ответов, крутящихся у него на языке. Негромкое дыхание Янне на другой половине кровати казалось правильным и привычным, как что-то потерянное и вновь приобретенное. Засыпая, Ивер легко усмехался, он ведь давно знал за что на самом деле ответственен.

Отредактировано Iver Trøjel (2016-01-27 17:01:10)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Прощание с Петером Лангом, или Абсурд вместо похорон