Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Ray
[603336296]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 40°C
- Хей! Ты тут случайно не вздумал расслабиться?! - Переводя почти грозный взгляд на друга, возмутилась Тори по поводу его сонной ленивой неряшливости.
Вот так настроение рыжей изменчиво, как вода - еще секунду...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » She wakes up cold


She wakes up cold

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

she wakes up cold
r e a c h i n g   for his   a r m s
but there’s no one there
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

http://33.media.tumblr.com/18c5738c0ab106f1183171263551e2a6/tumblr_nn2hvuLC5Y1r9xz7po8_r1_250.gif

все когда-нибудь заканчивается с тем или иным исходом, даже кома.
здравствуй, любимая.

28/06/2015, нью-йорк.

[audio]http://prostopleer.com/tracks/860389zNnz[/audio]

+1

2

- Мам, ты как будто подбираешь свадебное платье, - с трудом сдерживаю смешок, глядя на невысокую женщину с такими же волосами цвета темного шоколада, как и у меня. - Это же всего лишь школьный выпускной, no big deal. - Мне самой, к счастью, удалось отделаться малыми потерями в виде простого и легкого изумрудного платья. Но мама же с особым усердием занялась подготовкой к мероприятию, желая, чтобы все мы смотрелись очень гармонично рядом друг с другом. В ее глазах все еще плясали огоньки гордости за меня, а я просто смотрела на нее и улыбалась, помогая с выбором наряда. Да, порой я могу побыть и сентиментальной. - Мне нравится вот это, - киваю в сторону светлого платья. Она перемерила чуть ли не сотню разных нарядов и все никак не могла выбрать то одно единственное, в чем будет выглядеть идеально. Чтобы соответствовать своей идеальной дочери. Это не мои слова. Ее. Я бы, кончено, поспорила, но не скрою, что слышать подобное очень приятно.
- Ты уверена? - она поднимает свои ореховые глаза на меня, в которых читается сомнение. Еще раз кружится возле зеркала в платье цвета капучино, но затем все же послушно берет в руки то, на которое указала я. - Вот видишь, а ты еще не хотела идти! Что бы я без тебя делала? - Она подходит ко мне и целует в щеку.

Это последнее, что я помню. А дальше темнота. Одна сплошная темнота.
***
Я никогда не думала о смерти. Никогда не думала, что буду находиться где-то на грани, на краю пропасти, несмотря на то, что занималась довольно опасным видом спорта и почти каждый день рисковала оступиться и упасть так, что потом уже никогда не смогу подняться. И это не какие-нибудь там смелость и бесстрашие. Это уверенность. В себе и своих силах. У меня, конечно, бывали травмы, куда без этого. Но никогда настолько серьезные, что угрожали бы жизни или дальнейшей карьере фигуристки. И я даже не допускала и мысли о том, что смогу потерять то, к чему так упорно стремилась. Не в таком юном возрасте.
Короткая вспышка.
//Громкий голос. Ева Вишневская, Польша. С трибун доносятся восторженные крики, когда семнадцатилетняя я выхожу на лед. Окидываю взглядом маму, папу, тренера и начинаю, полностью погружаясь в атмосферу танца, сливаясь с музыкой. Прекрасное чувство. Легкость, свобода, отречение от всего мира. Ощущение, что есть только ты, мелодия и танец. А все прочее просто исчезает.//
И снова мрак.
Я никогда не боялась темноты, даже в детстве. А сейчас мне вдруг стало страшно. Я ничего не чувствовала, будто находилась в какой-то невесомости, прострации. Не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Не могла даже повернуть голову. Не могла ничего. Абсолютно н и ч е г о. Мне казалось, что я лечу куда-то в пропасть, бездна поглощала меня, не давая и малейшей надежды хоть на какое-то спасение.

***
Часть ощущений вернулась еще до моего пробуждения. А страх и паника еще сильнее окутали все мое тело. Хотелось кричать, что есть мочи и бежать быстро-быстро, чтобы ветер хлестал по лицу, заставляя глаза слезиться. Хотелось прыгнуть с высокого обрыва в холодную-холодную воду, которая бы забрала меня в самые глубины океана. Да что угодно, лишь бы прочувствовать все это на себе и убедиться, что я действительно жива, а не нахожусь по ту сторону.
Это так странно, когда вдруг внезапно ты начинаешь что-то ощущать и чувствовать, хотя еще совсем недавно вокруг была лишь пугающая, давящая темнота и ничего больше. Мои глаза все еще были закрыты, однако мрак постепенно отступал, уступая дорогу маленькому лучику света. Первое, что я почувствовала - запах лекарств, резко ударивший по моим ноздрям. Никогда еще он не был таким острым. Это странно. Вряд ли чувствуешь хоть какие-то запахи, когда умираешь. Значит, жива? Медленно, слишком медленно открываю свои глаза. Вокруг немного туманно, но постепенно комната перестает бежать перед глазами и приобретает более или менее четкие очертания. Взгляд упирается в белый потолок с четырьмя погасшими лампами посередине. Или все же умерла, и так всегда бывает, когда переходишь на другую сторону? Глаза пытаются привыкнуть к тусклому свету, должно быть, исходящему от настольной лампы. Сознание спутанное, отчего понять что-либо невероятно тяжело. Я то открываю, то закрываю рот, пытаясь что-то сказать, но не издаю ни звука, словно рыба, выпавшая из океана на берег во время прилива. В рту совсем сухо. Пытаюсь повернуть голову, но у меня не получается. Поначалу мне даже кажется, что я и вовсе не чувствую конечностей, и волна страха с новой силой накатывает на меня. Но спустя какое-то мгновение мне удается пошевелить пальцами левой руки - сначала указательным, а затем и всеми остальными.
- Г-где я? - наконец, с трудом спрашиваю едва слышно на польском, краем глаза замечая какой-то силуэт совсем рядом. - М-мама? - Совсем шепотом. И снова закрываю глаза. Даже на эти несколько слов потребовалось слишком много сил.

+1

3

что ей снится,
когда слезы на ее
р е с н и ц а х?

В палате очень много книг, они лежат высокой неровной стопкой около прикроватной тумбы, которая возвышается в изголовье кровати, еще в апреле принявшей в свои мягкие объятия Киру, девушку, ради которой я задержалась в Нью-Йорке уже почти на три месяца. Сначала я читала ей вслух «Грозовой перевал», я знаю, она его любит, затем купила в магазине «Большие надежды» Чарльза Диккенса и кое-что из той литературы, которую предпочитаю я. «Голодные игры», например. Или «Бегущего по лабиринту». Мне казалось, если я начну читать Кире то, что ей не нравится, то она обязательно проснется и начнет возмущаться, ругая мой вкус и умоляя замолчать. Даже  на сцене, когда Китнисс так же бездарно, как я читаю вслух, репетировала свою речь для повстанцев, моя девочка не открыла глаза. Кажется, она решила устроить всеми миру протест и испытать нашу выдержку.
Ее мать стала появляться все реже, от нее теперь – только номер сотового телефона, наспех нацарапанный на заляпанной соусом бумажной упаковке от сахарного печенья, которое продают в кафетерии на первом этаже. От нее даже инициалов не осталось, для меня она так и будет всегда безымянной матерью Киры. Они очень похожи: обе невысокого роста, с красивыми аккуратными вздернутыми носами, с каштановыми темными волосами и притягательной улыбкой. В другой ситуации могли бы представиться сестрами. Вот только взгляд у ее мамы не такой чистый и безмятежный, как у моей снежинки, которая еще весной кружилась в ледовом дворце.
Это женщина с уставшим тяжелым взглядом и косой, спускавшейся до поясницы, сказала, чтобы я звонила, если что. Думается, «это если что» для нее звучит так же безнадежно, как для меня возможность получить красную ламборджини просто за то, что я существую.
Я кивнула и засунула клочок бумаги в задний карман своих брюк. Отец семейства Эллердайс приезжал в больницу всего раза два, и то в палату не заглядывал. Беседовал со врачом. Его скупость и сухость я списала на то, что ему было больно видеть единственную дочь в таком состоянии. Мне тоже было по началу страшно, а потом я привыкла. Привыкла каждый день с утра и до вечера проводить в палате, читать, играть ей на гитаре (тайно пронесенной в больничное крыло). Синтезатор не разрешили.
Иса выписалась спустя неделю после нашего знакомства и прогулки по Большому Яблоку. Сейчас мы не видимся, она же теперь в Сакраменто. Она говорила, что все будет хорошо, и я слепо верила ей, потому что больше было верить не кому и не во что.
Уже семьдесят пять дней Кира борется за жизнь, или спит. Мне больше нравится думать, что она просто не хочет возвращаться к нам, нежели не может. Наверное, этот мир для нее слишком порочный и несовершенный: с этой уличной грязью, голодающими в Африке детьми, войнами и немытыми столами в забегаловках. С бездомными котами, с непонятливыми одногруппниками и глупыми молодежными фильмами. Да, она просто не хочет. Но мы должны ее переубедить.
С тех пор, как Иса выписалась, соседняя кровать пустует, и я уговорила медсестру разрешить мне иногда ночевать в палате, нехотя она согласилась, и каждый вечер двадцать долларов продлевают срок нашего договора.
В июне я второй раз вернулась в Сакраменто, чтобы досрочно сдать сессию и сказать декану, что, скорее всего осенью я не вернусь. Признать поражение, вот что значит произнести слова «я не вернусь». Где-то в глубине души я понимала, что Кира может задержаться в пограничном состоянии и до нового года, и до того, который наступит еще через несколько лет. Ничего страшного, я терпеливая, я подожду, пусть только знает, чувствует, осязает, – как хотите, - что ее ждут. Что она нужна.
Однажды я подслушала разговор мистера Эллердайса с лечащим врачом Киры, который, по моему, занимался только тем, что исправно в восемь утра один раз заглядывал к ней в палату и делал пометки в своей плашетке с каменным выражением лица, о том, что большой спорт для малышки теперь навсегда под запретом. И, что, возможно, она не сможет ходить. Вот это пугало по-настоящему и меня, и, разумеется, ее родителей. Многоуважаемый специалист в белом халате попросил не делать поспешных выводов, запастись терпением и просто ждать. Состояние Киры уже два месяца стабильное. Оно не хорошее, не улучшается, оно стабильное. Стабильно хреновое, наверное, на это намекал мужчина.
Когда она потеряла сознание в тот день, четырнадцатого апреля, время для нее будто остановилось. Даже ногти стали длиннее всего на пару миллиметров. Спал не только ее мозг, создавалось впечатление, что в спячку впали все жизненные процессы.
Как только ее перевели из реанимации и сняли с головы повязку, я расчесала ее шоколадные темные волосы, волнами укладывая их на подушку. Пусть знает, что и в такой ситуации, будучи совершенно беспомощной, она остается красивой и о ней заботятся.

***

Сегодня утром я съездила домой, взяла свежие вещи и рассказала квартирантам, что по-прежнему буду ночевать в госпитале. Они привыкли к моим внезапным появлениям, а мне неожиданно не раздражала их жалость и обреченные на крах попытки помочь. Они тоже хотели как лучше. Все хотели как лучше, только лучше никому в этой ситуации не становилось.
В сумке первый том «Унесенных ветром», который я собиралась оставить на осень, но мы прочитали уже все, что было. Еще одно латентное признание своего поражения.
- И взмах ее ресниц решил его судьбу, - я замолчала, еще несколько секунд глядя в раскрытую на коленях книгу. Один взмах ресниц Скарлетт решил судьбу Чарли Гамильтона. Очень сильно сомневаюсь, что ресницы у юной  О'Хары были красивее, чем у моей Киры.
На часах шесть вечера. В палате гудит кондиционер. На столе шуршит ноутбук, напоминая о том, что от летнего практикума меня никто не освобождал.

***

Девять тридцать. Еще не темнеет, все равно Нью-Йорк не боится темноты, он никогда не спит, а Кира, она, интересно, боится? Пальцы быстро и почти бесшумно скользят по клавиатуре, переписываюсь с Эльзой, узнаю, как у нее дела, методично набирая свои лицемерные вопросы и ответы.
Ветер бесцеремонно прорывается в приоткрытое окно, сдувает с подоконника мои нотные тетради. Встаю, чтобы их поднять, и замечаю движения на кровати. Сначала я подумала, что мне показалось, замирая посередине комнаты с зажатыми в пальцах расчерченными листами.
Но нет, мне не показалось, девушка приходила в себя. Осторожно подхожу к кровати, опасаясь что мне все же показалось, и ведение исчезнет.
Аппарат, который отслеживал жизненные показатели, тонко запищал, мешая сосредоточится на словах.
- Кира, - касаюсь мягкой ладонью ее волос, - воды хочешь? – Надо позвать врача, но почему-то кажется, что если сейчас прибежит толпа взволнованного народа, то она испугается и передумает приходить в себя.
Руки трясутся, я наливаю в стакан простую питьевую воду. Не знаю, что делать и как подступиться к девушке. В памяти всплывают разные фрагменты: много записей в ее истории болезни не на английском языке, и то, что она сказала сейчас. Пугаюсь еще больше, осознавая, что я совсем ничего не знаю о человеке, с которым провела в одной комнате так много времени. Но сейчас не до этого, поэтому я смачиваю два пальца в стакане с водой и прикладываю к ее губам.
- Все будет хорошо, только не теряй сознание снова. Сейчас я позову врача и позвоню твоей маме. Кира, слышишь меня? – шепотом, перед самым ее лицом.
И от нее все так же вкусно пахнет ей самой, самой настоящей и солнечной.

+2

4

Какое-то время просто лежу с закрытыми глазами, моля про себя, чтобы все происходящее сейчас оказалось лишь дурным сном. Вот сейчас я досчитаю до десяти, открою глаза и окажусь в своей комнате, обстановка и атмосфера которой всегда дарит ощущение спокойствия и надежности. Пожалуйста, прошу, пусть все это окажется сном, иначе я сойду с ума! Еще немного, еще чуть-чуть. Еще совсем чуть-чуть. Но когда снова открываю глаза, вокруг оказывается все та же до чертиков стерильная больничная палата, а на меня смотрят обеспокоенные серо-голубые глаза незнакомки, называющей меня почему-то Кирой. Пытаюсь немного приподняться на лопатках, но у меня ничего не выходит. Почему у меня ничего не выходит? Что со мной случилось?
Я киваю на предложение светловолосой девушки, начиная кашлять от сухости во рту. Только сейчас до моего все еще полуспящего мозга доходит, что эта незнакомка говорит не на польском, а на английском. Скорее всего, она чья-нибудь сиделка или медсестра, и просто перепутала палаты. Нужно ей сказать, объяснить, но слова, так и рвущиеся наружу, застревают в горле. Я пытаюсь хотя бы просто помотать головой, подать хоть какой-то знак, но все без толку. Она меня не понимает и все зовет чужим именем. Кто эта Кира, о которой она так переживает? Чувство, что я нахожусь в какой-то параллельной вселенной, слишком сюрреалистичной. И это пугает. Мои мысли все еще путаются, извиваются, как змея, не дают шанса получить ответ хотя бы на один из того множества вопросов, что сейчас водили хороводы в моей голове. Наконец, мне удается снова едва слышно выдавить из себя несколько слов. Почему мне так сложно говорить?
- Ты англичанка, да? Меня зовут Ева, - уже на английском с легким акцентом пытаюсь достучаться до неизвестной мне девушки, но она упорно продолжает называть меня некой Кирой. Чувствую себя совершенно беспомощной, потерянной, одинокой. Где родители? Почему их нет сейчас рядом, и почему вокруг меня хлопочет эта девушка? - Кто ты? - Снова шепчу. Так проще.
Я помню, как мы гуляли с мамой по торговому центру, помню, как ели мороженое и смеялись, помню, как она заставляла меня купить какое-то экстравагантное платье для выпускного, пока, наконец, мне не удалось ее уговорить на что-то попроще. Помню, как она сама перемерила кучу нарядов, ища среди них нечто особенное. А потом все, провал, черная дыра.
Пытаюсь пошевелить ногами, с трудом, но мне удается это сделать. Значит, не парализована - уже хорошо. Иначе, не знаю, что бы со мной было, услышь я нечто подобное из уст врачей. Жить бы сразу расхотелось, ведь тогда никакого льда, никаких коньков и никаких побед. В глазах родителей бы тоже резко померкла жизнь, они бы больше не смогли гордиться своей дочерью. Но, к счастью, надежда еще есть. Я жива и чувствую свое тело, могу шевелить руками и ногами. Плохо, с трудом, но все же могу. Господи, что такого могло случиться со мной, что я оказалась на этой чертовой койке?
А в голове все еще царит хаос.

- Вишневская, зайди ко мне, - доносится до моих ушей суровый голос директора школы, и мне ничего не остается, как послушно пройти в его просторный кабинет, отделанный слишком шикарно даже для лицейской школы. - Поскольку ты у нас лучшая ученица в своей параллели, - он смотрит на меня и даже не моргает. В его глазах читается суровость, смешанная с некой долей гордости. - Будешь произносить речь на выпускном, поняла?
- Что? Но... - Начинаю протестовать, резко мотая головой из стороны в сторону.
- А чего ты удивляешься? - он не дает мне договорить и пожимает плечами, усаживаясь в черное кожаное кресло, и указывает мне рукой на стул напротив своего стола. - Отказ не принимается. Тебя и так практически не трогали, понимая, что все это бесполезно, так что сделай хотя бы одно исключение. - Он тяжело вздыхает. - Мы уже поняли, что ты не любишь излишнее внимание к своей персоне. Но этого всего лишь речь. У тебя хороший слог, ты справишься.

Стоп, кто-нибудь перемотайте немного назад, прошу! Конечно, я не сильно радовалась тому, что придется стоять на сцене и ловить на себе множество пар хлопающих своими ресницами глаз, но уже успела настроиться. Уже написала речь, и она даже мне самой понравилась. Я хочу ее прочитать, правда хочу.
- Сколько... - ловлю ртом воздух. На слова все еще уходит слишком много сил. - Сколько я тут? А выпускной? Я что, его пропустила? - Облизываю пересохшие губы, а на лице появляется страдальческий вид. Медленно приподнимаю руку, и долю секунды мне удается удерживать ее над постелью, а затем она снова падает на светлое одеяло. - Ч-что со мной случилось? - Наконец, задаю, самый интересующий меня вопрос.

+2

5

Она пытается приподняться, но ничего не выходит, а сухой кашель, вырывающийся из легких девушки, быстро напоминает мне о воде в стакане.
- Держи, пей, - подношу стакан к ее сухим, потрескавшимся губам, помогая сделать первый глоток, и только убедившись в том, что ее пальцы крепко сжимают емкость, отнимаю свои ладони. Кира выглядит потерянной и напуганной, и говорит какую-то ерунду. Я же внимательно слушаю ее, так и продолжая сжимать в другой руке нотные листы, по которым скачут бемоли, пытаясь в этой неразберихе английского и еще какого-то непонятного для меня языка выцепить существенную информацию.
- Кира, все хорошо, успокойся, - я рада, безумно рада тому, что темные радужки ее глаз снова пропускают свет, и что она может вот так бойко, запинаясь в словах и опережая свои мысли снова говорить. Она жива, она в сознании, и выглядит почти так же, как и тогда, в середине апреля, только выражение лица более потерянное и отстранённое.
Странно, что на сигналы этой огромной махины, стоявшей с правой стороны от кровати, не прибежала еще куча врачей. Ах да, время позднее, и стало быть, на этаже сейчас только одна медсестра, та самая, которой я каждый вечер плачу двадцатку.
- Англичанка, - сдаюсь, кивая ей в ответ и удерживая девушку за плечи, легонько толкая обратно на подушку. На самом деле, я ирландка с немецкими корнями, но Эллердайс сейчас знать это ни к чему. Еще она представляется чужим именем, и я вздрагиваю, внимательно глядя в ее глаза и с опаской убирая ладони от тела девушки. Я знала о возможной потере памяти, но о бредовых галлюцинациях меня никто не предупреждал. А что, если она говорит правду, что, если здесь, в Сакраменто, на страницах истории этой малышки была спрятана тайна?
- Хорошо, Ева, - и прикасаюсь своими теплыми пальцами к ее прохладной руке. – Меня зовут Руни, - стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно тверже и спокойнее. – Не переживай, я тебе все расскажу, я твоя… - глубокий вздох, прикрытые веки, и, наконец, свистящих выдох вперемешку со словами, - твоя девушка.
Кира она, Ева или Маруся, это не важно, пока что я люблю ее под любым именем. И мне очень интересно, откуда взялась вообще эта самая «Ева». Привычно касаюсь указательным пальцем кончика ее носа и улыбаюсь. – Мне это имя даже больше нравится. Ева. Я ждала тебя. – Господи, почему нельзя прямо сейчас взять ее в охапку, прижать к себе и спрятать от целого мира? Я должна позвонить миссис Эллердайс и найти врача, хотя бы медсестру, а я продолжаю пялится на нее и ждать чуда. Вспоминаю слова доктора о невозможности ходить и обеспокоенно касаюсь через одеяло ее ног.
- Ты чувствуешь мои прикосновения? Да? – Снова вопросы. Впрочем, пусть лучше заваливает меня ими, чем вернется в кому еще на пару месяцев. Не люблю говорить, не люблю говорить с кем угодно, но только не с ней.
Мне страшно, и пальцы дрожат, необъяснимо и беспричинно страшно взять и вот так повторно ее потерять. Хоть Евой, хоть Кирой.
- Мне ты всегда говорила, что тебя зовут Кира. А фамилия у тебя какая и на каком ты языке говоришь? - Страх не настолько парализовал меня, чтобы лишить здравого рассудка, потому я решила не изменять своим привычкам и воспользоваться ситуацией. Забираю почти пустой стакан из рук своей снежинки, отставляя его на тумбу.
- Ты здесь, - веду в уме подсчет, - примерно семьдесят пять дней, с четырнадцатого апреля, сегодня двадцать восьмое июня, то есть два с половиной месяца, - слишком сложная арифметика для человека, только что вернувшего себе сознание. – Ты упала на соревнованиях, - закусываю край нижней губы также, как обычно это делала Кира, вспоминая свои слова в то утро. Я пожелала ей проиграть: злость, обида, юношеский максимализм захлестнули меня в те минуты, но я никогда не желала ей смерти или болезни. Просто если бы она выиграла, ее бы увезли в другой город, может быть, в другую страну, а я этого не хотела. – Не думаю, что ты пропустила свой выпускной, скорее всего ты блистала на нем неотразимой звездой, просто пока не помнишь. – Пересаживаюсь со стула на край ее кровати. – Хочешь, я тебя обниму? – И мягкие подушечки пальцев скользят по ее предплечью. – Расскажи, что ты помнишь о себе. Где ты родилась, кто твои родители? И затем я позвоню твой маме, ты же хочешь маму увидеть? Да и врач скоро придет, - и моя теплая ладонь прижимается к ее румяной щеке.

+1

6

- Спасибо, - говорю уже немного громче и четче. После нескольких глотков воды, мне становится пусть немного, но все же получше. Так непривычно сжимать в ладонях стакан. Странные ощущения, будто, я не держала что-либо в руках долгое время. Чувствовалась небольшая дрожь в ладонях, но в целом мне удалось удерживать его довольно крепко. Осушив половину стакана, не спешу возвращать его незнакомке, которая до этого молча слушала меня, держа в руках какие-то листы. Чуть прищурившись, разглядываю в них неизвестные мне ноты. Начинающий музыкант? Или просто такое хобби? Не важно, в любом случае здорово.
Никак не удается поймать мысль, крутящуюся в голове. Но что-то подсказывает мне, что это важно. Вроде бы только-только ухвачусь за ее конец, но уже через какое-то мгновение вновь теряю. Возможно, это один из кусочков пазла, который мне нужно сложить, чтобы понять, что здесь происходит. Почему я оказалась в больнице, почему ничего не помню, где родители, почему какая-то незнакомка называет меня Кирой и почему ее глаза кажутся каким-то родными, будто она была для меня кем-то вроде близкой настоящей подруги. Первой и наверно единственной. Впрочем, моя догадка оказалась весьма близкой к реальности. Хотя, что сейчас для меня реальность?
- Моя девушка? - переспрашиваю у незнакомки, пробуя это новое для меня слово на вкус. Точнее смысл этого слова. Вот это новость. Когда я успела обзавестись д е в у ш к о й? - Прости,  - закрываю глаза. Как так получилось, что я не знаю или не помню ее? Странно, но прикосновение не кажется каким-то чужим. Будто я уже ощущала на себе ее теплые руки. - Прости, - снова повторяю и открываю глаза. - Я не помню тебя. Это так странно. Именно тебя, но когда ты коснулась моей руки, мне показалось, что я уже ощущала это раньше... - вздыхаю, пытаюсь напрячь свою память, но в ней оказывается столько прорех, что сложить два и два не представляется возможным. Видимо, я очень сильно ударилась головой и таковы последствия. - Мы вместе учились в школе? Или ты тоже фигуристка? - Не могу просто так отпустить это. Мне необходимо если не вспомнить, то хотя бы просто узнать. Память имеет привычку возвращаться постепенно, возможно, это как раз мой случай.
- Ты... ты ждала меня? - сердце вдруг начинает ускорять свой ритм. Странно, необычно, но приятно. Никогда еще не чувствовала чего-то подобного. По телу вдруг разливается теплая волна, когда я начинаю смотреть в глаза блондинки. Руни. Ее зовут Руни. Какое красивое и нежное имя. Как судьба умудрилась свести меня с англоговорящей девушкой? И почему она думает, что меня зовут Кира? Раздвоением личности, насколько я помню, никогда не страдала, чужими именами не называлась, даже каких-то изысканных ников для чатов не придумывала. Мне всегда нравилось имя Ева, а потому я не пыталась чем-то его заменить.
Она снова касается меня. Через одеяло. Так осторожно, будто боится, что я ничего не почувствую. Я и сама поначалу боялась. Но я чувствую, и просто киваю головой, пытаясь улыбнуться. Мне начинает нравиться эта девушка. В ее глазах столько тепла и доброты, что просто невозможно не проникнуться к ней. Теперь у меня назревает совсем другой вопрос. Как судьба умудрилась свести Руни с такой нелюдимкой, как я?
- Я не понимаю, - почему я представлялась ей как Кира? Нахмуриваю брови, вновь вороша свою потрепанную память. Может не стоит продолжать дальше гнуть свое, а просто согласиться с Руни? Может все это часть какой-то истории? Может все так и должно быть, а я все порчу? - Я знаю несколько языков, может поэтому путаюсь? - чуть округляю свои ореховые глаза. - Если ты моя девушка, значит, знаешь, мою фамилию. - Не то спрашиваю, не то утверждаю. Мне хочется услышать сначала ее рассказ, а затем может удастся сопоставить факты. Делаю еще пару глотков воды, а затем возвращаю стакан Руни.
- Два с половиной месяца? - глаза округляются еще больше, и я вдруг начинаю задыхаться. Не может быть. Господи, не может быть. - Я не понимаю, - теперь уже точно. - Я помню, что был июнь месяц, я сдавала последние экзамены и готовилась к выпускному... подожди, как тогда такое может быть? - говорю сбивчиво и снова ловлю ртом воздух, пытаясь выровнять дыхание. - Какой сейчас год? - спрашиваю с некой опаской, боясь услышать ответ. - Я упала на соревнованиях? - переспрашиваю, не желая верить словам девушки. Этого я боялась больше всего. Даже страшно задать следующий вопрос касательно дальнейшего моего пребывания на льду, поэтому оставляю его на потом. Когда буду готова услышать ответ. - В Ванкувере? - именно там должно было состояться одно из важных выступлений.
- Я тебя знакомила со своими родителями? - спрашиваю несколько удивленно. - Даже с папой? - Руни садится на край моей кровати и подушечками пальцев скользит по моему предплечью. - Я... я не знаю, - признаюсь честно. Хотя Руни и представляется моей девушкой, но я ничего не помню о ней, о нас. - Может, лучше ты мне все расскажешь? - почти умоляюще смотрю на девушку.

+1

7

я пообещаю только,
что всегда буду с тобой
•  •  •  •  •  •  •  •  •  •  •

Кира такая потерянная и беззащитная, что мне хочется придвинуться к ней еще ближе, прижать крепко к сердцу и никогда не отпускать. Чтобы ее имя, происхождение, прошлое и будущее не имели для нас никакого значения, чтобы она была уверена – пока я рядом, не случится ничего опасного, и ничто ее не посмеет потревожить. Но, увы, она только непонимающим взглядом смотрела вперед, изредка поворачивая голову в мою сторону, и задавала бесчисленное множество вопросов. Моя любопытная малышка. Она сжимает в руках прозрачный полупустой стакан крепко-крепко, будто он может выскользнуть или исчезнуть. Интересно, какого  это, держать в своих руках предмет после такого длительного перерыва в контакте с плотной материей? Наверное, это непривычно и странно. Я не спешу отбирать у нее емкость с остатками родниковой воды, лишь наблюдаю, склонив голову на бок. А точно ли это моя Кира, точно ли ее никто не подменил, и в тело снежинки случайно не проникла  бесхозная душа какой-нибудь другой наглой девчонки?
- Все нормально, - я подаюсь немного вперед, отнимая ее ладони от лица. Не помнит – это и к лучшему, начнем все с чистого листа, переиграем неровные моменты нашей пьесы. – Память вернется, - и утвердительно кивнув, снова немного отстраняюсь от темноволосой Киры-Евы. Никогда прежде я не видела ее такой доверчивой и наивной, она хватается за меня, за сведения, которые я могу ей дать, как утопающий за хлипкую надломленную соломинку, но она действительно хочет узнать правду, моя милая девочка.
- Нет, мы не учились вместе в школе, я не умею кататься на коньках, а ты никого не учишь, - по-доброму усмехаюсь, пересаживаясь с края кровати на стул и закидывая ногу на ногу. Смотрю на нее, скольжу лазурным взглядам по чертам, которые за этим месяцы выучила лучше, чем нотную грамоту. Если бы я была скульптором или художником, то могла бы в считанные минуты с точностью до каждой веснушки на круглом лице восстановить ее облик по памяти. – Мы с тобой знакомы с января, сейчас конец июня. Почти полгода.
- Ждала, - повторяю, чтобы Эллердайс не разуверилась в правдивости моих слов. Я ждала ее каждый день, каждый час, каждую минуту, я верила в то, что наступит момент, когда она очнется, и снова будет улыбаться и радоваться жизни. И дождалась. Правда, в моих фантазиях Кира помнила и меня, и свое имя, и своих друзей, если у нее, конечно, есть друзья. Закусив губу, я откладываю этот вопрос на потом. В университете она всегда ходила или одна или с ребятами из своей группы, да Лолу еще можно прибавить, с которой я сама ее и познакомила, вот и все. Каких-то других, чужих, рядом с ней я никогда не видела.
- Об этом ты тоже никогда не говорила, - несколько огорченно пожимаю плечами. Да что тут скрывать, Кира и в здравом состоянии не слыла легким на подъем нравом и редко рассказывала о себе. Мы смотрели пару раз фильмы на моем ноутбуке вечером, перекидывались общими фразами, вроде «ты не видела мою ручку?», я знала, что она приехала из Ванкувера (или нет?), где большая часть населения – англоговорящая, догадывалась, что у нее нет молодого человека, и знала наверняка, что она спит, как ангел, и очень нежно целуется.
- Эллердайс, - понимаю, что она затеяла какую-то игру, в которой пытается разузнать, какой информацией владею я, при этом утаить свои воспоминания. Хорошо, я не против, Кира даже без памяти остается Кирой и ничего не говорит первой.
– Тебя зовут Кира Эллердайс, - повторяю тверже и четче, чтобы она не порывалась больше называть себя Евой. – Неужели не припоминаешь? Сейчас две тысячи пятнадцатый, - скрещиваю руку на груди и устало выдыхаю. Меня не раздражают ее вопросы, но горько осознавать безвыходность положения девушки напротив. – Я расскажу тебе то, что знаю я, если ты затем расскажешь то, что знаешь ты. Иначе, - я подбираю с тумбы ее медицинскую карту, которая валяется в кабинете еще с дня поступления Киры в госпиталь, - я заберу это, и сама узнаю, кто ты такая и откуда, - на несколько секунд в моих зрачках взблеснула злоба, но я быстро взяла себя в руки. Может, она просто боится, потому ведет себя так осторожно, может, она и раньше чего-то боялась, а я не рассмотрела и не попыталась разузнать, что у нее на душе.
- Я знаю немного, - начинаю издалека, - ты никогда не была особой любительницей потрепаться. Сейчас ты студентка Калифорнийского университета, факультета физической культуры и спорта, учишься на тренера по фигурному катанию, и не сказать, что хорошо учишься. Олимпийская чемпионка, часто ездила по разным городам США, да и не только США. Родилась в Канаде… Или в Германии, - замолкаю, вспоминая, что мне там лепетала эта нимфа в первый день нашего знакомства. – В Германии. – Останавливаюсь на этом варианте. – Жила с родителями, потом почему-то переехала в общежитие, в мою комнату, которая с января и по сей день считается нашей.  Не знаю, кто твои мать и отец, - и правда не знаю, за то время, что миссис Эллердайс провела в палате, ей никто не звонил, она не разговаривала ни с кем о работе, и ее профессиональную принадлежность было установить очень сложно. Она была взрослой копией Киры, тоже молчаливой и незаинтересованной в разговорах. Спрашивала у врача о состоянии дочери и просила меня присмотреть за ней, если что, вот и все. Даже имени не спрашивала и своего не называла. – Но твоя мама поначалу была здесь каждый день, потом стала приходить реже, отец вроде раз-два заглядывал, - я никогда, по-моему, не говорила так много, как сейчас.
Моя ладонь все еще касается ее щеки, и когда Кира медленно делает выдох, воздух приятно щекочет руку. – Больше я ничего не знаю, - и осторожно целую ее в губы. Несмотря на то, что она выпила воды, уста все еще горячие и сухие, но я помню их вкус. Она очень робкая и стеснительная, почти всегда вздрагивает, когда к ней внезапно прикасаются и вторгаются в личное пространство, вот и сейчас. Ее не подменили, она - моя. – Вспомнила что-нибудь? – Теперь мы поменялись местами, и это я смотрела на лицо любимой с волнительной надеждой. – И надо узнать, можешь ли ты встать. – Не знаю, почему, но этот вопрос меня волновал не меньше потерянной памяти.
- Заодно расскажешь то, что знаешь ты, - лукаво прищуриваю глаза, в привычной манере задевая указательным пальцем кончик ее носа, - и почему ты такая... необщительная. Общение с простыми смертными слишком тленно для тебя, или кто обидел?
Да, мои вопросы могут звучать нагло, грубо и откровенно, но с Кирой иначе не выходит. Ее надо ловить, загонять в угол и аставлять разговаривать, хочет она того или нет. Уверена, какой бы недотрогой она не казалось, внутри - она живая, она обычная девочка, которая как и все другие обычные девочки, нуждается в любви, тепле, заботе и понимании.
Просто не бойся, доверяй.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » She wakes up cold