vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » ти її болиш десь всередині


ти її болиш десь всередині

Сообщений 1 страница 20 из 22

1

Виктория и Роксана
-----------------------
Сакраменто, 30.09.14

+1

2

Ночь. Где-то в центре большого города кипит жизнь. Улицы залиты искусственным светом, столь ярким, что диск полной луны стыдливо прячется за тучи, не выдерживая конкуренции в интенсивности освещения. И меркнут звезды на фоне неоновых огней, призывающих прохожих заглянуть именно в это, а не какое-нибудь иное увеселительное заведение, обещающих своим посетителям незабываемые впечатления. Где-то в недрах огромных зданий, в помещениях, зачастую лишенных окон, гремит музыка и алкоголь льется рекой.
Здесь, в пригороде, царит ночной покой. В этом доме, большом и уютном, так много окон. Есть, где разгуляться серебряному свету луны. Он наполняет собой гостиную, заглядывает на кухню, не упускает возможности просочиться сквозь большие окна кабинета и укрыть серебряным одеялом золотистую шерсть домашнего питомца. Серебристой пылью протискивается меж неплотно прикрытых штор спальни и тонкой полоской осыпается на постель. В постели рыжеволосая женщина сладко спит, уютно устроившись в заботливых объятиях брюнетки. Ровное спокойное дыхание Виктории нарушает ночную тишину, царящую в комнате. Роксана бережно обнимает своё чудо, слушая её дыхание, наблюдает за тем, как подрагивают во сне реснички, а уголки губ трогает едва заметная улыбка. Кроуфорд и сама старается  дышать в такт невесте и не шевелиться, совсем, чтобы ненароком не разбудить любимую женщину.
Роксане не спится. Она осторожно поворачивает голову, чтобы взглянуть на часы, стоящие на прикроватном столике. Три двадцать три. Далеко до рассвета. Проходит ещё немного времени, брюнетка внимательно прислушивается к дыханию Тори, и, выждав несколько минут, всё же решается. Очень осторожно, чтобы не разбудить свою вторую половинку, женщина выскальзывает из постели, заботливо поправляет одеяло и выходит из комнаты. Спускается вниз по лестнице, пересекает гостиную, направляясь на кухню, достает из холодильника бутылку воды, за дверцей одного из кухонных шкафов находит стакан, опускается на ближайший стул. Роксана обводит взглядом окружающее пространство. В полумраке, освещенные лишь светом луны, привычные предметы теряют очертания, меняют форму, вызывая у наблюдателя ощущение нереальности окружающего мира.
Роксана вздыхает. Нереальность… Наверное, это слово наиболее полно выражает нынешние чувства и ощущения брюнетки. Что я здесь делаю? Задает себе вопрос и не находит ответа. Подобные ночные вылазки на кухню для Кроуфорд совершенно не свойственны. Её ночи это томные вздохи, жаркий шепот, огонь страсти в любимых глазах и нежность объятий, ещё неровное, успокаивающееся дыхание и несколько коротких часов крепкого сна до звонка будильника. Рядом с Викторией у Роксаны Кроуфорд совершенно нет времени на ночные походы к холодильнику. Не теперь…
Роксана наливает воду в стакан и, прихватив его с собой, проходит в свой кабинет. Энакин, почуяв присутствие хозяйки, встрепенулся,  прогоняя сон, приподнял голову и уставился на брюнетку большими умными глазами. Кроуфорд улыбается тепло и присаживается рядом с питомцем, треплет его по загривку. – Всё хорошо, Эни, я тут посижу немного, а ты спи. - Ретривер окидывает хозяйку подозрительным взглядом «знаю я твое хорошо, когда хорошо, ты по дому ночью не бродишь», но не спорит, послушно опуская морду на лапы и прикрывая глаза. Роксана поднимается, проводит ладонью по краю стола и опускается в своё кресло. Взгляд её направлен куда-то вглубь комнаты, но не настоящее видит сейчас брюнетка, картины прошлого мелькают перед её взором. Она вспоминает.
…Вот уже последние гости разошлись, следуя правилам приличия, а Роксана всё не может заставить себя попрощаться с родителями и выйти за порог. Но сделать это приходится. Они вновь едут в полной тишине, как и по дороге от больницы до дома Кроуфордов. Виктория, её Тори, та, которая попросту не умеет долго выносить тишину и всегда найдет тему для разговора, молчит. И это пугает. Наталкивает на мысль, что злополучная авария не просто разделила их жизнь на «до» и «после», но разделила их.
Роксана переступает порог их дома, того, что был выбран и обставлен с любовью, но впервые в жизни не чувствует себя в нем как дома. Здесь всё как всегда, всё как обычно. Тори выполнила обещание и ни единая мелочь не напоминает о малыше, которого ждали, но которого им не суждено принести в этот дом. Всё как прежде и всё же чего-то не хватает… Роксана гонит прочь неправильные мысли, ощущения, улыбается Виктории, притягивает к себе, дарит любимой нежный поцелуй, остаток вечера пытается вести себя как обычно, как прежде. У неё даже, кажется, получается. Но когда позже, в их спальне, целуя невесту, Виктория запускает пальчики под пижамную рубашку Роксаны, касаясь обнаженной кожи, брюнетка мягко отстраняется и произносит неуверенно: - Мне кажется… ещё слишком рано… Тори соглашается, действительно, только выписали из больницы. Но в глаза друг другу не смотрят, потому что знают – ложь! Разве друг для друга они не смогли бы быть самыми нежными, самыми осторожными, разве что-то прежде могло заставить их отказаться друг от друга? Но всё изменилось и Роксана не уверена уже что они действительно хотят этого, а не пытаются сбежать от реальности в прошлое.
Роксана прикрывает глаза. В сумрачном свете полной луны на щеках брюнетки блестят дорожки от слез. Роксана хочет всё вернуть! Вернуть свою жизнь, до неприличия полную и счастливую! Но всё изменилось безвозвратно, и их с Тори попытки вести себя как прежде совсем не помогают им. Роксана больше ни в чём не уверена. А неуверенность пугает, заставляет делать глупости, причинять боль. Роксана Кроуфорд боится всё испортить и не знает, как всё наладить. Не знает как помочь любимой женщине пережить потерю, как помочь себе. Она чувствует себя совершенно беспомощной, но никогда не посмеет признаться в том Тори. Окружающие привыкли видеть её сильной и она будет сильной! Я буду! Обязательно буду! Только дайте ещё минуту, чтобы проститься с будущим, которому не суждено воплотиться...

Отредактировано Roxana Crawford (2015-07-27 22:08:16)

+2

3

А она бы никогда не позволила себе гнусность и унылость скорбного нытья о потерянном времени в нежелательной компании. Несмотря на все её личные предпочтения и желания, несмотря на внутреннее отчаяние порой во всю глотку, на все октавы орущее словами русской поэтессы серебряного века: "Я живая! Мне больно!", несмотря на свежий, вроде как праздничный, маникюр почти до крови впивающийся в ладони, она бы ни в одной из вселенных не смела настоять на возвращении домой. Сидя вечером за ужином у родителей возлюбленной, неспешно потягивая из бокала вино, чтобы потом сказать, что выпила слишком много и не сядет за руль, Виктория снимала таким образом с Роксаны всю ответственность за её очевидное желание подольше остаться в доме, где прошло её счастливое, удачное детство, где до сих пор живут её родители, и несмотря на то, что дети давно уже разъехались в свои семьи и жизни, это семейное гнездо все еще хранит для неё львиную долю уюта и приятных воспоминаний. Наверняка, куда большую, чем новый, с иголочки, красивый современный особняк в престижной части пригорода, который теперь рискует быть наполненным лишь тенью того, что могло бы быть счастьем и уютом. И к этому я стремилась всю жизнь?! Глядя на себя в зеркало в ванной комнате дома Кроуфордов, думала Тори, сплевывая зубную пасту под сильную струю воды, бьющей из крана. Она снова умылась, как будто это не обычный ритуал перед сном, а попытка смыть качественно прижившуюся маску, и снова выпрямилась, возвращая лицу улыбку и беззаботность, прекрасно понимая, что от её уставшей, измученной и страдальческой гримасы никому не станет ни легче, ни свободнее. Виктория никогда не думала, что смысл доверия к человеку в том, чтобы делить с ним все мысли, слова и настроения; доверие - это когда тебе доверяют себя, а значит верят, что ты не обидишь, не причинишь боли, не разобьешь сердца, и если для этого ты должен чем-то пожертвовать - так тому и быть.
В ту ночь Тори спала ужасно, практически не спала, ведь все казалось таким неудобным, таким чужим, таким опасным и устрашающим, и только светлое личико любимой, мирно отдыхающей, по-детски обнимая подушки, отвлекало её от химер, рожденных ночным воображением. Опасаясь единственно верных ответов, Блекмор не задавала себе вопросов о будущем... А утром их ждали домашние блинчики со сметаной и снова голоса-голоса-голоса увлекающие и кружащие Роксану вихрем семейной болтовни. Виктория слонялась какой-то выцвевшей, обесцвеченной и бестелесной тенью себя, и каждый раз вздрагивала, как нахохлившийся воробышек под дождем, когда замечала на себе взгляды Роксаны, которые со временем стали то вопросительными, то встревоженными. "Всё нормально, - уверяла она тут же бодрым голосом, и в оправдание добавляла только: - Похоже, я просто отвыкла от такого количества вина перед сном". Хотя пила она, разумеется, не много, твердо решив, что алкоголь отчаянию не психолог.
Было еще светло, но солнце клонилось к закату, когда они все же отправились домой. Волнение Роксаны было видно невооруженным взглядом, хотя и каждый раз его на себе замечая, она напряженно улыбалась, словно какая-то пародия на недавнюю Тори, и легко махала головой - "не бери в голову". Ну да, как же, вздыхала про себя рыжая, поджимая губы в ниточку, но молчала, зная, что в таком деле уговоры не действуют. Роксана просто снова должна почувствовать это место своим домом и позволить ему быть им, а это было возможно только если она сама этого искренне захочет. Потому единственное, о чем Вселенную молила Виктория - чтобы Роксана захотела вернуть и возродить их прежнюю, счастливую жизнь. И если это будет означать, что для душевного спокойствия и равновесия, им больше никогда нельзя будет вспоминать о происходившем с ними в последние месяцы - так и будет.
- Хочешь, сходим сегодня в кино на какой-нибудь поздний сеанс? - Глядя на Роксану в зеркало заднего вида предложила Тори и сама удивилась. Кто бы помнил, когда они в последний раз были в кино, ведь уже несколько лет, с появлением в их владении широкоформатного плазменного телевизора, они предпочитали притворяться страшными лежебоками, занимая место перед ним на диване или на подушках на полу, а не ютясь в креслах кинозала.
- Давай как-нибудь в другой раз, - только коротко ответила тогда брюнетка, сдержано улыбнувшись.
- Хорошо, - тут же бодро отозвалась рыжая, как будто правда поверила, что может быть они пойдут в кино завтра или в первый вторник месяца, например.
А дома их встречал Энакин, который, разумеется, больше соскучился по темноволосой хозяйке со строгими и очень добрыми глазами, которая всегда была постоянна в своем отношении, сдержана и умела быть лидером, не то что та рыжая, у которой семь пятниц на неделе и тараканы полчищами в голове бродят. Тори была рада, что однажды принесла его в дом, маленького и неуклюжего, и что Роксана согласилась его оставить, а теперь смеялась, когда он "целовал" её лицо и, кажется, в эти моменты хоть ненадолго забывала о горе. А Тори все поглядывала на часы, ожидая, когда же время начнет лечить...
- Нет, Эни, фу! - Возмущалась рыжая, когда пес не хотел уходить даже на ночь и все стремился запрыгнуть на постель. - Уходи к себе! - Снова и снова протестовала она, хотя невольно подмечала, что не получает поддержки Роксаны в этом своем протесте, как будто та была совсем не против разделить этой ночью постель еще и с домашним питомцем. Но Тори все же добилась своего и притворила дверь комнаты.
- Ну разве не здорово вновь оказаться дома, в своей постели? - улыбаясь и обнимая Роксану, предположила Виктория. За весь вечер её любимая ни разу не высказала никаких волнений и противоречий по поводу их возвращения, но Блекмор все равно то и дело видела, каким исполненным боли был её взгляд, когда она искала глазами вещи, которые должны были напомнить ей о радостных хлопотах будущего пополнения в семействе, и не находила. Как странно, но отсутствие напоминаний ранит не менее, чем их наличие.
Она смотрела ей в глаза и подбирала слова, чтобы сказать что-то весомое, что-то глубокое, что-то достающее до души и врачующее, обязательно залечивающее раны, но как убедить в том, чего сама не можешь почувствовать. Как бы сильно не было желание оказаться на противоположном краю пропасти, ты не сможешь её перепрыгнуть или пролететь над ней, ты собираешь терпение и волю в кулак и строишь мост. Сейчас ей очень хотелось верить, что они с любимой по крайней мере обе на одной стороне.
- Все будет хорошо, - прошептала брюнетка, видя замешательство рыжей и крепко поцеловала её в губы. Руки сами сомкнулись на её талии, притягивая к себе ближе, поцелуи стали смелее, дольше, все больше вводили в забытие, хотя такая глубина  желания казалась уже почти утраченной.
- Я люблю тебя! - Во вновь обретенной эйфории её близости, шептала Виктория, улыбаясь от ласковых щекочущих прикосновений темных локонов к её щекам и вискам, тая под приятным давлением любимого тела. Но стоило ей почти неосознанно, и так желанно, запустить руку под пижамную рубашку, как брюнетка встрепенулась, словно от испуга, и отпрянула, стараясь сохранить деликатность.
- Мне кажется… ещё слишком рано…
- Да, ты права, конечно, - улыбается Тори, заливаясь краской от неловкости и какой-то странной обиды, и не знает, куда деть глаза. Все должно было быть совсем не так, и пусть она не представляла себе этой ночи, потому и разочароваться так сразу не могла, но она подсознательно уже чувствовала, как сейчас суетливо забегают по пуговицам пальцы, как шелковая ткань пижамы слетит с постели на пол, как ничто не будет стеснять движений, и просто лежать рядом с не ней, обнявшись и чувствуя всем телом её жизнь будет высшим из наслаждений. Но еще слишком рано...

- Роксана? - сонно моргая в темноту, зовет Тори, проснувшись посреди ночи и не ощутив рядом присутствия любимой. С первой же секунды она как-то знает, что её нет в комнате, но все равно зовет, как будто та должна её услышать во что бы то ни стало.
Рука скользит по подушке рядом. опускается на простынь, она все еще теплая, немного смятая. Откидываясь на спину, рыжая еще несколько секунд упрямо изучает потолок, не думая ни о чем - так бывает иногда, когда безумное количество мыслей и тревог давят с такой силой, что в итоге просто схлопываются, и не остается ничего кроме пустоты. В какой-то момент ей даже кажется, что эта накатывающая пустота имеет какие-то признаки уюта, спокойствия, умиротворения, как будто все не так плохо, как будто и так тоже можно жить. Можно, но совершенно не хочется! Откидывая в сторону угол одеяла, Виктория слезает с постели и босяком спускается вниз, внимательно оглядываясь по сторонам, чтобы не застать врасплох и не оттолкнуть своей навязчивостью. Она тихо проходит по гостиной на кухню. Свет везде погашен, но тучи скрылись восвояси и яркие звезды рассеивают ночную черноту так, что глазам вовсе и не нужно привыкать к ней. Не сразу, но Тори замечает бутылку воды, оставленную на столе, и снова оглядывается, подозревая, что при первом беглом осмотре могла может не заметить Кроуфорд где-то в затемненном углу или на дальних креслах. Но вокруг пусто.
Она замечает её практически сразу, сворачивая в коротенький коридорчик, ведущий к домашнему кабинету Роксаны, и замедляет шаг, стараясь быть еще тише и незаметнее. Брюнетка сидит в пол-оборота и держит в руке стакан воды, может полупустой, может наполовину полный. Выглянувшая из-за туч луна освещает её лицо, и осторожно переступая порог Тори видит, как блестят на щеках первые слезинки. У рыжей бы сердце разлеталось на осколки каждую секунду от сожаления, если бы её родная, бесконечно любимая женщина сейчас плакала у неё в руках, свернувшись маленьким беззащитным комочком; но она этого не сделала - она ушла, чтобы прожить эти минуты в одиночестве. Впервые за долгие годы совместной жизни Виктория чувствует, что не в праве нарушать границ её личного пространства, хотя они и казались уже давно упрощенными, павшими, да просто невозможными. Но и развернуться и уйти, оставить её одну она тоже не может. Ступая в сторону, она упирается в невысокий комод, где за стеклянными дверцами стройно стоять толстые папки с подшивками важных документов, а сверху несколько наград за достижения на профессиональном поприще. Тори ими очень гордится, хоть и не сама завоевала. Но сейчас просто осторожно присаживается на край комода, поджимая к груди одну ногу и откидываясь плечами на стену, прислоняясь к ней затылком, и продолжает наблюдать.
Кажется, раньше она ошиблась на счет пропасти, потому что именно теперь стала чувствовать её по-настоящему.

+1

4

Золотистый ретривер вновь поднимает голову, провожая взглядом вторую хозяйку. Та не говорит ни слова, молча устраиваясь на комоде, и наблюдает за брюнеткой. Энакин успокаивается, ложиться удобнее и прикрывает глаза. "Вот и хорошо. Вот и правильно. Когда вместе, тогда так и надо, а врозь плохо, врозь им нельзя."
Роксана выныривает из своих мыслей и воспоминаний, замечает неясное движение сбоку и поворачивается. Виктория молчит и не двигается с места. Как античная статуя, купающаяся в лунном свете застыла она, и лишь глаза колдовские, живые. А ведь ей тоже больно... Брюнетка не видела её слез с того дня, как она вернулась в больницу гордая, статная, обворожительная. Запрятав глубоко свои чувства, переживания, она шутила, смеялась, держала за руку, гладила по волосам. Она дерзко улыбалась окружающим, повторяя как мантру "Всё будет хорошо!". Она верила в это, заставила Роксану поверить. Но чувства - не подвластная Кроуфорд стихия. Своим напором, глубиной, интенсивностью  они раз за разом сметали хрупкие преграды, что брюнетка пыталась возводить, чтобы сдержать их. И тогда они проливались слезами, проявлялись бессонницей, роились мыслями. Тори же держала чувства в узде, никому не позволяя увидеть свою боль, даже Роксане. Они как будто поменялись местами. Я должна быть сильной. Ради неё. Ради нас. Чтобы смогли всё вернуть. Должна быть сильной... Роксана смахивает слезы с ресниц, насухо стирает дорожки со щек, поднимается из кресла и подходит к любимой женщине. Руки сами ложатся на хрупкие плечи, держащие в последние недели на себе их мир. Брюнетка наклоняется к Виктории и нежным поцелуем касается родных губ. - Пойдем спать, милая...
Ночь сменяется днем, время идет вперед. В неделе по-прежнему ровно семь дней, часов в сутках, в часе минут столько же, как и прежде. Но Роксане кажется, что время почти стоит, плетется еле-еле как древняя старуха, выбившаяся из сил, но обладающая сильной волей, не позволяющей остановиться, сойти с пути. Она мается от безделья в четырех стенах некогда любимого дома. Он и сейчас любим, но он будто уже не целый. Словно маленький, едва заметный кусочек откололся от него, и не найти где, чтобы приклеить. Брюнетка не может пойти на работу. Джозеф отдал распоряжение охране, чтобы не пускали в офис мисс Кроуфорд, пока та не принесет от врача разрешение на работу. Лечащий врач, отпустивший домой, стоял на своем - ещё слишком рано. Секретари и помощники отказывались предоставлять информацию по текущим делам, стойко держали оборону, не поддаваясь давлению и угрозам. Они до чёртиков боялись Роксану, но Джозефа всё же боялись чуть больше.
Не привыкшая к такому количеству свободного времени, Кроуфорд разобрала, наконец, коробки, ещё с переезда томившееся на чердаке в ожидании своего часа. Навела порядок среди бумаг, хранящихся в её домашнем кабинете, разобралась с мелкими домашними заботами, до которых не доходили руки прежде, научилась готовить несколько новых блюд, радуя Викторию вкусным ужином. Сама Тори старалась меньше времени проводить на работе, помогая невесте заполнять пустоту бесконечных часов. Они ходили на выставки и в музеи, много гуляли в парке и даже сходили в кино. И порою, дружно смеясь над любимой комедией, ловя за ужином нежные взгляды, глядя на улыбки в полумраке, освещенном теплым светом свечей, им казалось, вот оно - хрупкое счастье, утраченное, но обретенное вновь. Нужно лишь поймать его, приручить снова, чтобы вернулось в дом, чтобы дарило тепло, хранило покой. Но оно ускользало. Уходило с ночными кошмарами, что сменили бессонницу, пугалось копившегося раздражения от острого ощущения непривычности, неправильности ситуации, забивалось в угол от ужаса понимания, что затаенный вопрос в любимых глазах так и не получит желанного ответа.
Шло время. То самое, что лечит, что стирает преграды, что сближает. Шло время, но они лишь отдалялись друг от друга...

+1

5

- Да, - тихо соглашается Тори, улыбаясь слегка измучено, но искренне, держа в свое ладони руку любимой и не двигается с места. Так проходит несколько секунд, а может минут, прежде чем её рука снова, будто двигаясь отдельно от импульсов сознания, оплетает талию брюнетки, окруженную ночным серым шелком пижамки, и притягивает к рыжей. Усаживая Роксану на краешек тумбы рядом с собой, Виктория прижимает её к себе спиной и приникает лбом к виску. Просто молча дышит ей на ушко, плотно закрыв глаза. Она тысячу раз уже проматывала у себя в голове тот злополучный день, вспоминая каждую секунду, каждую секунду пытаясь понять - могла ли она хоть что-то изменить. И ей все время кажется, что могла, просто она всё еще не знает как, и от этого еще больше на себя глубоко внутри злится у самого основания. Надо было уговорить её не ехать, - порой упрекает себя. - Надо было отвезти её самой. Порой ей даже кажется, что даже дурацким спамом какого-то тысячу первого нового крутого турагентства вселенная намекала Тори, что надо бежать, избежать, увезти её по дальше - там на финишной прямой земли, у обрыва скалы выше облаков, на самом краю ей будет безопаснее!
Вдох. До боли знакомый и родной аромат её волос. Больше нет ни оттенка, ни одной лживой нотки псевдо позитивного больничного запаха - она снова её, такая домашняя, такая настоящая. Рыжая держит её в объятиях, сжимая руки под грудью, и чувствует тонким запястьем, как бьется в её груди сердце - почти ровно, почти спокойно... И от этого хочется заорать, разрыдаться и сжечь дотла города! как твое может быть, чтобы её, чтобы Её Роксана теперь убегала прочь, спасаясь одиночеством от своих проблем, в компании лунного света и слезинок на щеках?! И сколько может еще пройти таких ночей прежде чем какая-то из тех далеких звезд вдруг подскажет ей своим сиянием: посмотри, ты такое пережила без неё, столько пережила - ты справляешься, ты справляешься без неё! И как Виктории теперь засыпать по ночам, зная, что однажды может прийти утро, когда постель рядом с ней будет пуста и холодна.
- Я уже не могу исправить то, что в тот день меня не было рядом, - говорит тихо, не открывая глаз. - Но я могу быть с тобой рядом все будущие дни. Я хочу быть с тобой рядом. - И она не плачет, потому что это не отчаяние, не мольба, не трагедия, это их история жизни и любви, и пусть в неё непрошено закралась трагедия, это не повод опускать руки, это не повод переставать самим лепить свое счастье из всего, что попадется под руку. Это так правильно и так нужно - быть вместе. Целует её в висок и произносит тихо, слегка улыбаясь: - И я совсем не против ближайшие несколько часов побыть рядом с тобой в постели.

И были сказаны все умные и правильные слова, и были поняты. И жизнь, хоть и перестала походить на быструю и полноводную реку, но все же упрямо пыталась вновь отыскать своей русло и заполнить его, надеясь на весеннюю оттепель и таяние снегов. Роксана стала больше времени проводить дома по настоянию врачей, хотя практически каждый день начинала с попыток вырваться из этого плена ограничений. Её не допускали и к делам фирмы тоже, что вынуждало её порой просто удалятся в домашний кабинет, чтобы найти хоть толику утешения в работе со старыми бумагами. Она говорила Виктории, что все нормально, и улыбалась, добавляя, что ей просто нужно побыть одной. И через пару дней Тори уже по взгляду могла это прочитать, не заставляя произносить это любимую снова и снова, молча освобождая её личное пространство. Они все так же вместе обедали, но редко стали готовить вместе, они наконец сходили в кино, даже держались за руки и обменивались взглядами, а после зашли в книжный и разошлись к разным полкам, выбрали разные книги, и молча оставили их на заднем сидении авто. Бывали моменты, когда их руки и касания становились снова до мурашек нежными, родными, любимыми, когда от поцелуев, сорванных почти невзначай, кружило голову и отнимало дыхание, а бывали дни, когда Роксана наблюдала из окна своего кабинета за работающей в саду Викторией и отреченно отводила глаза, когда рыжая вдруг встречалась с ней взглядом и дарила улыбку.
Тори прекрасно помнит тот день, он был ясным и светлым, такие обычно знаменуют счастливые события, когда из кухни пахло теплыми ягодными кексами и приглушенно звучала музыка. Как будто под влиянием какого-то первобытного, а может детского инстинкта, она пошла на запах. В блендере все еще оставалось немного крема, и, забавляясь, Тори подцепила его пальцем и вымазала кончик носа.
- Хочешь, помогу? - игриво улыбаясь, предложила Роксане, опираясь бедрами на столешницу совсем рядом с ней.
- Я лучше сама, Тори, - прозвучало в ответ озабоченное, и Кроуфорд и правда продолжила сосредоточенно заниматься кексами. Лишь через несколько секунд замешательства рыжей, она взглянула на неё, как будто вспомнив, что надо было же это сделать сразу, и улыбнулась. - Ты нос вымазала. - Заметила заботливо, и вернулась к готовке.
- Д-да, как же это я, - едва разборчиво промямлила Виктория, стирая ладонью сладкий крем с кончика носа. - Нелепо как вышло. Пойду п-помою, - зачем-то прокомментировала она, пятясь назад, к ванной комнате на первом этаже.
- На кухне же есть раковина, - услышала в ответ вполне добродушную и участливую подсказку любимой, но уже не реагировала.
Она ворвалась в маленькую комнатку, значительно меньшую, чем та наверху, в их спальне и включила воду в душе, плотно закрыв кабинку. Прислонившись спиной к холодноплиточной стене, она, как тогда в больнице в первый день, медленно сползла на пол. липкими от крема пальцами вытаскивая из кармана мобильный. Она бы очень хотела, чтобы все было с точностью наоборот, но, к сожалению, отчетливо помнит каждую секунду, в которую пялилась на номер Хэйворда в записной книжке, проклинает тот миг, когда решилась нажать кнопку вызова абонента, и готова умереть от стыда за каждую секунду, в которую несвязно, равно, нервно, но настойчиво говорила что-то о таблетках, что-то о рецептах, что-то об успокоительных, потому что только так она сможет попасть в тот мир, где сейчас живет Роксана - отчужденности, спокойствия, арктических холодов. Он не говорил ей "нет", дипломатично очень, тактично, заботливо - её это бесило до ужаса, ведь ей просто нужны были чертовы таблетки, чтобы прижечь оголенные нервные окончания, стать нормальной, соответствовать этим новым нормам. А он предлагал приехать, предлагал поговорить. "Нет!" - она крикнула может даже слишком громко - никаких поездок, ведь Роксана догадается, нет, ничего не надо, она передумала, это просто было секундное помешательство, нет, с ней все хорошо, нет, она в порядке, в полном порядке! Нет! Нет... Сбросила вызов. Выключила телефон. Оставила на полу. Она тогда поднялась и умылась, как и собиралась это сделать, для чего и пришла в ванную комнату. Рыжая даже не рассчитывала, на самом деле, увидеть что-то для себя полезное, помня про разочарование в больнице, но открыла шкафчик за зеркалом. Все по стандарту перестраховщиков - стерильная вата, эластичный бинт, обеззараживающее, несколько пачек пластырей и упаковок зубной пасты, Тори уже сама не очень помнила, как они все это собирали, просто машинально. Из общей груды вполне знакомых вещей выделялись несколько новых пузыречков, аккуратно поставленных сбоку на полочке, ровно в ряд. Не было похоже, что ими кто-то часто пользовался в принципе, игнорируя все предписания. Рыжая могла даже догадаться, кто же это делает, но не стала долго раздумывать, когда на одном из полупрозрачных рыжих пузыречков с белой крышечкой, прочла "валуим" в названии препарата. Она повертела пузырек в руках, слушая негромкие перекаты таблеток внутри цилиндра. В графе "пациент" было четкими печатными буквами выбито имя Роксаны. Она точно помнит, что не задумалась ни на минуту, а высыпала себе на ладонь пару белых таблеток и запила водой из-под крана, придерживая одной рукой волосы, чтобы не намочить. А когда через какое-то время ей стало лучше, подействовало, она прекрасно помнит, что не давала себе обещания больше так не делать и не божилась, что это был один единственный раз.
Вот так в горе и в радости. Никто же не уточняет, как именно переживать эти периоды правильно.

Сегодня утром рыжая рано встала - просто не спалось всю ночь, снова. Роксана тоже спала плохо, но её кожа все равно была такой теплой, такой знакомо сонной, чувствительной, что снова до ужаса безумного захотелось её касаться, постоянно и без ограничений в пространстве и времени. И Тори снова захотела сходить в ванную, к тому полупрозрачному рыжеватому пузыречку, но вовремя убедила себя, что не стоит, и завязывая волосы в высокий хвост, ушла на пробежку. Именно тогда она решила, что сегодня отличный день, вернее - самый подходящий, для поездки в детский приют, чтобы избавиться как раз от этих навязчивых коробок в гараже. Она была почти уверенна, что Роксана либо не заметит её отсутствия, либо сама себе как-то его вполне логично объяснит и на этом её интерес иссякнет.
Именно потому, сейчас открывая дверь ключом, стремящимся выпасть из подрагивающей руки, Тори уже до боли кусает губы, забываясь в собственных мыслях, и совершенно не ждет, что это вообще кто-то заметит.
- Милая, я дома. - Вот так, "на автомате", невидящим взглядом оглядывая гостиную.

+1

6

Тори плохо спит. Часто просыпается, ворочается во сне, будто не может найти себе место в собственной постели. Тогда Роксана тихонько придвигается ближе, осторожно кладет руку на талию невесты. Она чувствует, как Тори во сне льнет к ней, как находит покой в её объятиях. А Роксана лежит тихо-тихо, дышит осторожно, стараясь попадать в такт Ториного дыхания, ощущает до боли родной запах её волос, чувствует как тепло любимого тела передается и ей, бежит по венам, приводит сон за собой. И на самой границе меж двух миров с губ брюнетки едва различимым шепотом, будто дуновением весеннего ветерка, слетает: - Я люблю тебя...
Роксане снятся кошмары. Нет, не каждую ночь, не друг за другом. У них, как у не прошенных гостей, нет ни графика, ни расписания. Они всегда приходят внезапно. Они меняют формы и маски, они всегда застают врасплох... Роксане снилась больничная палата. Комната залита ярким солнечным светом, усыпана цветами. Тори улыбается счастливо, держит за руку, а лицо её близко-близко, и можно без труда срывать с её губ поцелуи. Входит женщина в форме медицинского работника. В руках её маленький сверток. Он живой, он шевелется, он кряхтит и протягивает вверх маленькие пухлые ручки. Виктория и Роксана встречают гостей улыбками, ощущая волнение и восторг. - Ваша дочка, - сообщает медсестра и протягивает брюнетке сверток. Роксана скорее тянет руки, встречая своё маленькое счастье и... просыпается. Утро заглядывает в спальню солнечным лучиком, постель пуста. Роксана некоторое время изучает потолок, зная, что оглядываться по сторонам нет смысла. Нет ни ребенка, ни кроватки, ни детских вещей. Нет ничего, что могло бы дать надежду, что увиденное правда - часть воспоминаний, предчувствие будущего. Но нет, это сон... Просто сон... Лишь сон...
Ощущая на коже упругие струи воды, брюнетка долго стоит по душем, прогоняя предрассветное наваждение. Спускается вниз, варит кофе, готовит омлет, привычно смешивая ингредиенты. Насыпает еды в миску домашнего питомца, когда ретривер подходит к хозяйке, заглядывая в глаза. Несколько часов проводит в своём кабинете, пытаясь затеряться средь старых дел, упорно уверяя себя в том, что это на пользу, никогда не знаешь, что пригодиться.
- Милая, я дома. - Родной голос возвращает её в реальность. Спустя минуту Тори заглядывает в кабинет. - Привет, - встречает её Роксана дежурной улыбкой и чуть касается губ губами. Ни единого чувства в этом прикосновении, только лёд отчужденности. - Обед в духовке, будет готов... - взгляд на часы, - ...через двадцать минут. - Сообщив всю полезную информацию, вновь возвращается к бумагам. Она не спросит её как дела, не поинтересуется чем занималась во время отсутствия, не задаст ни единого вопроса, потому что заранее знает ответ. Всё хорошо. Всё в порядке. День за днем. Всё хорошо... и хочется кричать, побить посуду, разбить в доме всё, что только можно разбить! Да хотя бы те же окна. Их дом большой и светлый, в нем много огромных окон. Разбить и ходить босиком по осколкам, кричать, вырывая из груди отчаянную боль. Лишь бы почувствовать себя вновь живой, вновь сильной, вновь той, кому, не таясь, Виктория Блекмор открывала своё сердце. Стать той, с кем рыжая делилась переживаниями, грустью, тревогой, ночными страхами. Делилась, зная, что вместе справятся, что Роксана не подведет.
Но с возвращением домой Роксана стала для Виктории будто фарфоровая. Долго не сиди - устанешь, кофту надень - замерзнешь, прекрати названивать в офис - врач прописал покой, и не смотри на меня так - всё в порядке. Не нарушать её уединения, не оставлять одну, следить все ли лекарства принимает вовремя и не говорить, никогда не говорить о том, что творится у рыжей на душе. Ведь всё хорошо, всё в порядке...

+1

7

- У нас всё хорошо, правда! - Улыбается Тори Марку, одному из самых лучших друзей, и плевать, что он тот еще бабник и засранец, и она вообще единственная из женщин, кто не только не желает отрезать ему яйца, но и даже любит, по своему, по-дружески. Он несет пару тяжелых коробок с детскими вещами, а у неё внутри одно тяжелое сердце. Оно не верит, что все нормально, хоть испиши этой фразой всю школьную доску, хоть общую тетрадь или стены в подъездах. Это её собственноизобретенное плацебо - верить в то, что все нормально. Это ложь? Отнюдь нет. Разве кто-то знает, разве кто-то может сказать наверняка, вот точно до миллиметра, как выглядит нормальность в их ситуации? Нет. Так почему то, о чем думает и говорит она, не может быть ею? Пусть так и будет. Так всем будет полегче. Очень бы этого ей хотелось.
- Правда Роксана немного... Ну знаешь, она же трудоголик, и её "ломает", когда не может заняться чем-то важным и полезным. - Так говорит, как будто это единственная проблема, а пустота внутри, холод снаружи, равнодушие в глазах - вообще не в счет. Марк лучший, с ним можно обо всем говорить, он видит в Тори друга, бесполое и может даже бесплотное существо, материализующуюся душу... Но он все равно не поймет, потому что она не сможет этого правильно рассказать. Да и разве это по сути ей так уже важно? Разве нужно ей, чтобы её жалели, сочувствовали? Это не вернет им ребенка, которому полагались все те вещи в коробках. Это, и это страшнее всего, не вернет ей прежнюю Роксану. Рыжая боится, что ей вообще уже ничто не вернет. - Я даже подумывала повредить себе что-нибудь, руку может, плече вывихнуть или сломать ключицу, например, ну чтобы она почувствовала нужной и незаменимой... - последние слова произносит все тише, ловя на себе подозрительный взгляд в стиле "эй, у тебя совсем крыша едет", но в данной ситуации он, конечно, этого вслух не скажет. - Но это так, бред полуночный, - пытается рассмеяться. - А утром я снова проснулась взрослым человеком! Не обращай внимания. - И это хорошо, что на этих словах они уже стояли у двери детского приюта и у Марка просто не случилось возможности что-то ответить прежде, чем пришлось сменить тему.

Дежа-вю. Она уверена, что уже слышала, точно слышала этот детский смех, но где? В её окружении не так много знакомых маленьких детей, и уж точно им нечего делать в приюте. Но смех все громче, и почему-то... все больнее внутри, как будто ржавым гвоздем изнутри выделывают на коже руны проклятий. Они вдвоем топчутся у порога, как несмелые школьники, два взрослых состоявшихся человека в царстве детей. Это даже на издевку судьбы не очень похоже - ведь не случайность, ведь это Тори сама придумала сюда приехать. А кого еще взять с собой как не Марка? У Шерон с Тьеном маленький Андрэ, Кэрол и так работает с детьми, правда, куда более благополучными, а у Терры самой не так все гладко с малышней, как хотелось бы для будущего. А вот Марк - идеальный вариант надежного плеча, трезвого ума и обжигающей честности. Он далеко не самый деликатный человек в мире, что иногда сбивает расположение к нему в сторону минуса, но ничего хуже, чем ложь во спасение для Виктории сейчас быть не может. А этот тип не сдрейфит сказать правду, какой бы гадкой она не могла быть.
- О Господи, давай уйдем отсюда! - Она разворачивается резко, как будто намеренно хочет просверлить острыми каблучками воронки в полу. Прямо из-за фигуры женщины, направляющейся к ним, появляется... солнечный лучик. Она снова бежит, высоко задрав носик, кажется, вот-вот запутается в ножках, и эти два передних заячьих зубика так забавно выглядывают. Рыжая смотрит как зачарованная и сама не замечает, как её одолевает какое-то ранее неведанное желание, присесть на корточки, расставить руки в стороны и ловить это солнечное чудо в свои сети. Она обнимет её по-детски крепко, сильно, и её смех будет звучать совсем рядом, озаряя сумерки жизни. То ли она и правда решила притворить эту иллюзию в жизнь, то ли просто ноги подкашиваются.
- Эй, ты чего? - Наспех и довольно неуклюже перехватывая коробки в одну руку и придерживая подбородком, Марк освободившейся подхватывает Викторию. - Это типа все хорошо? - Взволнованный голос звучит возможно, немного громко, чем смущает женщину, идущую к ним навстречу, она замедляет ход, и ловит по пути маленькую егозу, отправляя обратно в игровую комнату. - Какого черта происходит, рыжая? - Чуть снизив тон, одновременно вкрадчиво и цедя сквозь зубы, произносит Марк. Он не большой любитель женских слабостей, когда дело не касается секса, да и там он порой не прочь развлечься со строптивой, но Тори... Тори его друг, это почти как мужская солидарность и сила, ему в какой-то мере даже противно смотреть и не по-хорошему жалко, как она ломается, как будто рубят под корень. - Ты в курсе, что от тебя не ждут геройства? Если не готова - не надо было ехать, Тори. Никто бы не осудил. Ну перетащила бы эти коробки ко мне в хибару, я б и не заметил прибавления одной лишней свалки.
- Здравствуйте, - ей неловко, перебивать диалог, но идти медленнее, она уже не могла. - Я директор приюта, и мне сообщили о ваших обстоятельствах. Мне очень жаль. - Она переводит взгляд с Марка на Викторию и обратно, что-то в нем дежурное вполне, вроде: "вы еще молоды, красивы, богаты, судя по всему, у вас еще все получится". Блекмор уже такого наслушалась до глухоты!
- Они не "наши". Мы не пара, - отвечает вдруг так резко, то кажется, будто умышленно огрызается. Марк крепче сжимает в руке её запястье, ловя снова жалостливый взгляд директрисы. Наверняка, теперь она думает, что после потери ребенка они расстались, а потому сочувственно кивает: "да, со всеми бывает, не беда". Не со всеми! Вы ничего не знаете про всех! Вы ничего не знаете про нас!
- Дети, станьте парами, идем гулять! - раздается из комнаты голос взрослой женщины и в два раза более громкий чем ранее топот малышей.
- Просто отдай ей эти коробки и идем. Марк, пожалуйста! - Смотрит на него большими умоляющими глазами и продолжает тараторит: - Да, ты прав, я еще не была готова, но мы уже здесь, дело сделано, просто отдай эти чертовы коробки и увези меня отсюда, Марк!!!
- Это мама? - едва заметный в гуле чей-то детский голосок, несколько пар заинтересованных глаз глядят на них, не следя за своим передвижением к выходу. Рыжая понимает, что в этой толпе уже знает кого ищет, какие глаза, какую задорную улыбку и эти смешные белые зубки, непослушные кудряшки.
- Я подожду в машине, - выпаливает на последнем недовдохе и прорывается к выходу так, что серьезно задевает Марка плечом, едва не оступается сама, а он чуть не роняет свою ношу. Наверно, потом он будет еще несколько раз извинятся за её поведение перед той дамой, виновато поможет поставить коробки, куда она скажет, неловко потопчется где-то рядом с ней, пряча руки в карманах, пока она для приличия будет рассматривать и расхваливать игрушки, малюсенькую одежду, гирлянду для колыбельки с нежными ангелочками. Марк - рубаха парень и свой чувак почти во всех клубах города и окрестностей, но наверняка он понятия не имеет, как вести себя в доме детей, у которых нет родителей.
- Я бы на тебя наорать хотел, если честно, - плюхаясь на водительское сидение, сообщает спутник рыжей, и одергивает кожаную куртку, устраиваясь удобнее. - Но толку от этого будет мало. Потому просто в награду мне за подвиг, ты не слова не возразишь, когда я сделаю это! - И он прокручивает ключ в замке зажигания, и как только приборная доска загорается огоньками, включает Led Zeppelin.
Блекмор молчит, прислонившись лбом к стеклу бокового окна и наблюдает издалека, как на площадке играет группа малышей. Вон там выглядывает светлая макушка, Тори почти уверена, что этот тот её безымянный Лучик, потому как только девочка встает, готовая повернуться, рыжая отводит глаза.

- Хорошо, - спокойно кивает Тори, так же дежурно отвечая на поцелуй, хотя после губы и поджимаются в полосочку от... отвращения. Это совершенно отвратительно, что теперь все, что ей осталось, это вот такой легкий мимолетный поцелуй, и обед через двадцать минут. Порой хочется схватить эту каменную надменную брюнетку и трясти за плечи до потери сознания и пульса, кричать и рыдать в голос, требуя невозможного - требуя все вернуть! Почему кто-то посмел за неё решать, от чего ей нужно отказаться?! Почему она должна подчиняться?! Но она подчиняется. Она спокойно кивает, устало опуская плечи, и непослушными нервными пальцами вынимает из ушей массивные сережки, идеально подходящие к наряду. Тори всегда умела красиво и со вкусом одеваться. Наверно и от этого бы в трауре стоит отказаться, но что тогда вообще останется от неё прежней?
- Что... у нас на обед? - так же нелепо и несмело перетаптываясь перед порогом кабинета, спрашивает Виктория. Вообще-то ей не важно совершенно, но кто-то же должен пытаться. Она ведь просто боится даже, что может однажды забыть звук её голоса, настоящего голоса, как уже забывает её нежность... Вспоминается сочувствующий взгляд директрисы приюта и хочется разреветься, будто ты её новоиспеченная воспитанница, всеми брошенная и никому не нужная. Ты даже не спросишь, где я была, когда была не с тобой?.. Ты привыкаешь жить без меня?... И снова мысли ржавыми сверлами крушат нервные клетки, но но она колит сережками пальцы и уговаривает себя, что вот это по-настоящему больно, а все остальное - чепуха, заживет совсем скоро. - Хочешь, сходим куда-нибудь вечером? Вместе.

+1

8

Что-то случилось. Теперь Роксана это видит. По опущенным плечам Виктории, по напряжению, которое выдает её поза, движения, и взгляду опустошенно обреченному, чуть испуганному, уставшему, она видит – что-то случилось. И удивляется, отчего не заметила раньше. Ведь прежде она умела замечать малейшие изменения в настроении и настрое любимой женщины, не боялась смотреть в колдовские глаза и откровенно, порою бесстыдно изучать изгибы любимого тела. Что случилось с нами теперь?
- Что... у нас на обед? – кажется, Тори хотела спросить совсем иное, но в последний миг передумала, поддерживая нейтральную тему. – Лазанья… - неуверенно отвечает Роксана. Итальянское блюдо, Италия, Венеция… Вопреки возможным ожиданиям и предположениям об ассоциативных связях, любое упоминание всего итальянского, что могло привести запутанной цепочкой от города на воде до страшной аварии, не вызывало у Кроуфорд отрицательных эмоций. В той стране она была счастлива и бережно хранила те воспоминания. Это здесь она потеряла ребенка… Но Виктория… Роксана не знала, больше не знала, что творится на душе любимой женщины, о чем она думает. Не так давно Тори сама ещё с порога рассказала бы обо всём, чем жила в те часы и минуты, когда Роксаны не было рядом, или же молча подошла ближе, опуская руки на плечи, утыкаясь носом в висок. А брюнетка обняла бы крепко, прижала к себе своё чудо, её ладони бродили бы по напряженной спине, отдавая свою любовь и нежность, чувствуя, как постепенно расслабляется любимая женщина в заботливых и надежных объятиях Кроуфорд. Поцелуй невесомо коснулся бы щеки, и Роксана в этот момент чувствовала бы себя самой важной и нужной, той силой, что сохранит, сбережет, от всего укроет. Она чувствовала бы себя той, кому можно доверить свои мысли, чувства, тело и душу, ничего не боясь... Но Роксана не спросит, Виктория не ответит и не подойдёт ближе. Они вновь натянут неживые улыбки и продолжат уверять и себя, и других: у них всё хорошо. Всё хорошо! Господи, ну когда же будет действительно хорошо?! Ведь будет, скажи? Будет?..

Снова тот сон. В обычном понимании и не кошмар даже. Но горечь осознания, что он не реальность, позволяет называть его таковым. Роксана открывает глаза, вновь примиряясь с такой теперь привычной болью в сердце. Поворачивает голову и находит Викторию на другом конце их общей кровати. Когда-то такое расстояние казалось огромным, невозможным, недопустимым. Теперь же не вызывает даже удивления. Первый порыв — победить эти страшные сантиметры, прижать Тори к себе, осыпать поцелуями, почувствовать вновь, как она отзывается на прикосновения и, забыв обо всем, раствориться в ней, позволив властвовать страсти. Но Роксана не сдвинется с места и отдернет непослушную руку, едва не коснувшуюся обнаженного плеча. Расстояние между ними теперь не просто физическая величина. Оно гораздо глубже. Они выбрали роли, установили правила игры, решив однажды, что именно так они смогут справиться, именно это поможет, и теперь не могли свернуть с выбранного пути.
Роксана хотела бы вернуть всё назад, не быть для Тори раненой птицей, хотела бы делать любимую счастливой, но больше не знала как. Она больше ничего не знала о Виктории. И порою, ловя на себе взгляд упрека, когда отказывалась говорить о своих чувствах, с вызовом смотрела в ответ. Не тебе обвинять меня в молчании! Разве ты сама не перестала говорить со мной? В попытке спасения они словно запрыгнули в поезд и не разглядели вовремя, что мчится он под откос. А скорость слишком велика, чтобы спрыгнуть, и всё, что остается — надежда на чудо.

Каблучки стучат настойчиво и звонко, утверждая неоспоримость присутствия, подтверждая решимость возвращения. Подчиненные бросают испуганные взгляды, вспоминая, сколько раз за время вынужденного отсутствия начальницы, успели сказать ей по телефону «нет». Благоговейно здороваются, услужливо подносят кофе, требуемые отчеты и гадают, сколько из этих «нет» мисс Кроуфорд запомнила. Активно изображают крайнюю занятость, стремление быть полезными и старательно прячут сочувственные взгляды, зная, что ни жалости, ни сочувствия к себе Роксана Кроуфорд не потерпит. Она ничуть не изменилась, ну разве что взгляд стал пронзительнее и тверже, ни следа пережитой аварии, выстраданных переживаний. Она такая же, как прежде! И горе тому, кто посмеет вспомнить аварию, чуть было не унесшую жизни двух главных партнеров фирмы.
Роксана проходит в свой кабинет и прикрывает дверь, тяжело на неё опираясь. Подчиненные старательно прячут сочувствующие взгляды, но их тяжело не замечать. И каждый из них как удар по броне, что надела на себя мисс Кроуфорд, чтобы защитить то сокровенное и дорогое, что ещё осталось. И чем больше ударов, тем слабее Роксана, тем непозволительно уязвимее.
Тишину рабочего кабинета разрезает звонок мобильного телефона. Несколько секунд уходит на то, чтобы найти средство связи в сумочке. Роксана бросает взгляд  на экран, но и без этого знает, кто ждет её на том конце провода. Тори. Брюнетка вздыхает. Они поссорились сегодня утром. Виктория настаивала на том, чтобы в первый рабочий день отвезти невесту на работу. Роксана ответила не менее твердым отказом. Она подозревала, что Тори вообще собралась каждый день сама возить её на работу, и, уступив сейчас, завтра сказать «нет» будет сложнее и болезненнее для обеих. Позволить невесте каждое утро привозить её к зданию фирмы на глазах подчиненных и коллег, означало проявить слабость, показать страх, поставить пятно на репутацию твердой, решительной, независимой женщины, которую с таким трудом зарабатывала долгие годы. Роксана настояла на своём и сама села за руль своего автомобиля. Она понимала, Тори волнуется, Тори заботиться, и поступать так с любимой женщиной, отмахиваться от искренних чувств как от назойливой мухи неправильно. Ещё совсем недавно совесть замучила бы Кроуфорд уже по пути на работу, и едва переступив порог своего кабинета, она тут же бы набрала номер Виктории, едва дождалась, когда та возьмет трубку, и засыпала бы любимую женщину извинениями. Сейчас… сейчас в их отношениях много несвойственного им, неправильного. И понимая, как обижает родного человека, Роксана в то же время помнила всю ту излишнюю заботу, что рыжая обрушила на неё с момента аварии, не позволяя Кроуфорд стать вновь собой, почувствовать себя прежней. Невозможность по-настоящему разделить со своей невестой боль утраты, нежелание признавать обеими, что в попытке пережить своё горе они выбрали неправильный путь, необходимость играть глупые роли всё это время лежали тяжким грузом на плечах Роксаны, и сегодня брюнетка не смогла удержать свою ношу. Она сорвалась с плеч и покатилась лавиной, грозя смести всё, что женщины так старательно выстраивали долгие годы.
- Привет. Да, я уже в офисе, всё в порядке. Я не разучилась водить машину и не забыла правила дорожного движения. Тори, я только вошла, я бы позвонила, дай ты мне на минуту больше времени. Я же сказала, всё в порядке. Извини, мне нужно работать. Увидимся вечером, пока.

+1

9

Она медленно ступает по выложенному деревом и гладко отполированному полу, как будто её внезапно начала безумно заботить его безукоризненная сохранность - так что надо идти на носочках, чтобы не поцарапать. Тонкие каблучки высоких туфель почти не обозначают звуком её присутствия. Наверно, этому психозу должно быть какое-то особое название в психологии, когда отгораживаясь от проблем куда большего масштаба, выдумываешь себе помельче, раздуваешь из них слона и болишь ими, горишь ими, изводишься вся. Тори уверена, что не первая такая, не первая женщина убегающая от проблем в какой-то свой особый чокнутый мирок. А если этому и нет названия, то пусть в её честь все равно не называют - ей ведь стыдно потом будет, когда Роксана вернется, когда все у них будет как раньше - хорошо, и даже во много раз лучше. Разве захочется потом рыжей даже в шутку рассказывать: "знаешь, я так по тебе страдала, что даже выдумала новую форму психического расстройства"? А ведь раньше, совсем не так еще давно, чтобы чувствовать себя все еще живой Виктории нужно было совсем иное, нечто совсем отличное от боли и скрипа нервных струн в голове, чтобы кричать под них хотелось и крика своего не слышать.
Тори поджимает губы в полосочку, и даже на секунду, просто для себя, пытается притвориться, что всего лишь растушевывает помаду на губах, нецелованных на прощанье. Вот - еще один повод ей вернуться. Нельзя ведь уезжать, не поцеловав на прощанье. То есть... где-то в другом мире у других людей, может оно так и заведено, но ведь Роксана Кроуфорд из её мира, самого что ни на есть её - она его основа и цель существования. Французы, кажется, называют это "синдромом лестницы", когда по прошествии какого-то разговора или события, то и дело прокручиваешь его в голове, придумывая новые и лучшие слова, реплики, поступки, действия, сожалея, что сделал так, а не эдак, и в конце концов ни к чему хорошему это никогда не приводит. Рыжая тоже думает сейчас о том, что может стоило быть тверже, или наоборот мягче? стоило быть громче, или наоборот давить на совесть молчаливым согласием против своей воли? а может стоило закатить истерику, высказать все, что наболело и что все еще продолжает разрывать изнутри, а потом еще и демонстративно оставить ключом царапину на машине, чтобы знала впредь, чтобы неповадно было! Она даже почти улыбается себе от этой мысли, некрасиво так, сардонически, и кровь закипает в висках от противостояния пассивной истерики здравому смыслу. Один, тот что с ангелом на правом плече соседствует, нашептывает на ухо, что время все вылечит, что Роксана одумается и вернется, она вот даже до поворота не доедет и вернется обязательно, и её волосы будут наполнены ароматом любимого парфюма и свежего летнего ветра. Так ей хочется снова сделать этот вдох! Но она смотрит через окна-стены на удаляющееся по улице авто и мигающие задние габариты перед поворотом. Не вернулась. Нервно вздрагивает всем телом, как будто стряхивает с плеча того самого, что светлый, что за мир и веру всегда горой стоит. Бросает на стол сумку у ключи. Они, проделывая по инерции небольшой путь по гладкой поверхности, ударяются о стеклянную вазу с фруктами. Звук такой, как будто самая тонка струна вдруг взяла и лопнула, не выдержав ноту. Виктория вдруг издает истеричный смешок, сама немного пугаясь звука своего голоса, но как будто привыкая. Как ребенок, замысливший баловство, аккуратно, одним пальчиком подвигает к себе снова ключи, обнимает в ладони и снова швыряет на стол - уже с более громким звуком они ударяются о поверхность, прокатываются со скрипом и звоном оглашают столкновение с прозрачно-чистой вазой с фруктами. Нет, во второй раз уже не так интересно, как в первый. Тоненький перезвон от ноготков, стучащих по краю стекла, и вдруг - наотмашь, уверенная настолько, как будто она в жизни не делала ничего более правильного, Виктория с размаху бьет рукой по вазе так, что та отлетает к противоположной стене и разбивается на большие и маленькие осколочки. Кусочки стекла падают на столешницу, плиту, застряют в насыщено оранжевом тельце спелых аппетитных апельсинов, выпуская им такую же оранжевую кровь. Прямо к ногам Блекмор подкатывается целехонький и невредимый гранатовый плод - так нечестно быть целым, когда все вокруг рушится. С улыбкой серийного маньяка, которому все сойдет с рук, так он в себе уверен, Тори медленно, но верно наступает красивой туфелькой прямо на серединку подброшенной гранаты. "Нормальные люди так не делают", - вздыхает тот, что с крыльями, но с брошенный с правого плеча. Да, - отвечает мысленно ему рыжая, - а еще вот так не делают, - и подхватывает дизайнерскую вазу, из-за которой ночь не спала, чтобы выкупить её на он-лайн аукционе - так она ей понравилась - и, скидывая по пути туфли, подбегает к журнальному столику в гостиной, и со всего размаха бросает её на стеклянную поверхность. Еще одна ваза вдребезги! Осколки летят во все стороны, на лету цепляя кожу ног ниже подола юбки, но рыжая будто и не замечает этих царапинок. Ей куда важнее, что этот чертов стол целехонек, а ведь планировалась такая феерия отчаяния с брызгами стекла и истерики! Она дышит тяжело и быстро, как будто где-то внутри еще пытается справиться с безумием и не творить глупостей, о которых потом может пожалеть. А может и не пожалеть... Ступает мягко и аккуратно по пушистому ковру в гостиной, осторожно обходя осколки той самой вазы. Видела бы ей сейчас Роксана... Хотя даже после двадцати лет, прожитых вместе, Тори не представляет, как бы отреагировала на это все её любимая. А учитывая нынешнее положение вещей, какая-то циничная и подлая часть рыжей даже готова поставить все свои фишки на то, что брюнетка бы просто оценила взглядом масштаб катастрофы и прошла мимо, предпочтя очертить всю эту территорию безобразия лентой с надписью "не мое дело". Да какая уже, к черту, разница?! И подцепляя пальцами одну из граней стола, Виктория поднимает его в воздух и с переворотом швыряет как раз на чугунную решетку, прикрывающую камин. Её бы пришлось, конечно, убрать и заменить, если бы в доме появился ребенок, но ведь его нет, его нет!, а значит можно вот так с маху и чтобы наверняка. Стекло дает трещину и со страшным скрипом, как будто предвещая катастрофу, трескается и в один миг разлетается на сотни осколочков. Как раз в пору собирать из них слово вечность, но Виктория смеется, всхлипывая, укладывается на пол и быстро окрашивающимися в красное пальцами складывает из осколочков слово "дура", оно кажется, куда уместнее и даже занимательнее.

Проходит не много времени. А может наоборот. В общем, его проходит именно столько, чтобы отрезвленный внезапным сном разум вновь почувствовал землю под ногами. Рыжая чувствует тянущую боль в ладони, ранки на которой старательно зализывает Энакин, стоя прямо посреди битого стекла и даже пренебрежительно поставив лапу на своеобразную Торину "вечность". Говорят, что на собаках все быстро заживает, наверно, Эни для того и старается - думает, что поможет. Вот только не знает он, что не доберется до главной раны.
Тори недовольно морщит нос и тихо поскуливает, саднит рука, неприятно, терпеть трудно.
- Спасибо, мальчик, - наконец вырывает ладонь из-под шершавого языка пса и треплет его по морде и загривку, не решаясь посмотреть трезвым взглядом на тот бардак, что сама устроила. Нет, она вовсе не отказывается от своей участи в этом всем, даже не чувствует вины или укоров совести, просто еще не готова до конца осознать причины и следствия того, что стоит за этими битыми стеклами с резаным её отражением в них. - А знаешь что? Идем погуляем с тобой. Нам будет это полезно обоим.
Через пятнадцать минут уже одетая в спортивное Тори пристегивала поводок к ошейнику ретривера и недовольно морщилась все от той же боли в руке, теперь залепленной пластырем и перетянутой эластичным бинтом. Она привычно надела на плечо карман для телефона и вставила наушники в уши. Как говорилось в одном попсовом фильме, люди слушают музыку на пробежках, потому что не хотят оставаться один на один со своими мыслями. А Виктория сейчас и так слишком часто остается один на один - хватит.
Главный герой "Гаттаки" как-то раскрыл принцип своего успеха: "Ты хочешь знать, как у меня это всё получилось? Я не берёг силы на обратный путь!". Возможно, Тори слишком буквально восприняла этот жизнеутверждающий посыл. хотя может именно так и только так их воспринимать и правильно, потому она бежала до тех пор, пока у неё были силы, и даже когда их не стало - продолжала бежать. И остановилась только и бетонно-металлической ограды вокруг детского приюта, куда не так давно они приезжали с Марком, и об этом она тоже не говорила Роксане. Еще издалека послышался звонкий шум детских голосов, и Тори словно воришка средь бела дня да по оживленной улице старалась ступать мягко и неслышно, обходя по периметру участок. Не будь это серединой рабочего дня, когда люди если и выходят на перерыв, то все равно заняты своими рабочими проблемами и не видят ничего, кроме фастфуда у себя в руках, то наверняка кто-то бы даже заподозрил неладное и подумал вызвать полицию - нехорошо это, так пристально наблюдать за детками.
Маленького солнечного лучика, так уже успела в своих мыслях прозвать девочку Тори, рыжая увидела издалека, с разбега запрыгивающей в песочницу с веселым звонким смехом. Она кажется такой же неуправляемой и жаждущей до всего нового или просто привлекательного, того, что вызывает радость и наполняет день позитивными эмоциями.
- Роксана, - рыжая сама не замечает, как уже набирает номер и прижимает трубку к уху. - Роксана... - Кажется нечестным вот так молчать об этом, но и как сказать - тоже ума не приложит. - Как ты? Все в порядке? - спрашивает подрагивающим голосом, не отводя взгляда от светловолосой девчонки, но уже через пару секунд становится очевидным, что Виктория выбрала не лучшее время для разговора по душам и разговора вообще. - Хорошо, - безжизненно подводит итог короткому, но такому злому, неправильному ответу любимой, и как будто лишается шанса на вдох. Увидимся вечером, пытается сглотнуть ком в горле, понимая, что кроме "увидимся" у них больше ничего и не осталось - только смотреть друг на друга и искать тех, кот были раньше ими.
В очередной раз поднимая глаза на группу детей, Блекмор замечает, что девочка смотрит прямо на нее, пусть издалека, пусть маленькая и не понимает, но Тори видит, что детский взгляд поймал её среди многих прочих и не отпускает. На самом деле взрослые люди намного слабее детей.
- Нет-нет-нет! - Почти падая спиной на дерево рядом, Тори прислоняется к нему спиной и сползает вниз, чувствуя всей кожей грубую многолетнюю кору. Она снова всхлипывает и растирает по лицу слезы. Пес тоже пытается проявить сочувствие и участие, тычется влажным носом ей в виски, но она только прогоняет его, но ослабляя однако натяжения поводка.
- Марк, ты можешь за мной приехать? - Опираясь локтями на колени, почти шепчет в трубку Тори.
- Куда?
- Мы здесь были с тобой недавно. Ты знаешь, - уклончиво, как любят это делать женщины, не готовые признавать своей неправоты или оплошности, отвечает Тори.
На том конце разговора затягивается молчание, хотя и слышно много голосов фоном звучащих где-то вдалеке, и потом тяжелый вдох.
- Приеду.
Проблема Марка в том, что... он не считает это проблемой, но все же... Он любит только своих друзей. Ни к одной из своих женщин, потенциальных невест или жен, таскающих ему положительные тесты на беременность, он никогда не проникался достаточным уровнем уважения и желания заботиться, никогда и не одну не считал достойной того, чтобы ради неё срываться в любом часу суток хоть на край земли, хоть дальше, если сам того не захочет, но для друзей же был готов на все это, и даже большее. Именно потому, все немногочисленные друзья марка признавали в нем типичного и злостного мудака, но искренне дорожили его дружбой.
- Это, блин, что за хрень?! - Путаясь в интонациях между "мне плевать, как ты калечишь свою жизнь" и "ты сдурела совсем?!", шипит мужчина, подходя к Виктории.
- Я порезалась. Просто порезалась, - устало сообщает Тори, пытаясь опереться руками на ствол дерева и встать, но ноги слушаются плохо и все тело откровенно болит. - Помоги мне встать, пожалуйста. Я немного не рассчитала сил. Давно не бегала.
Энакин вьется у ног Марка и даже становится на задние лапы, пытаясь заглянуть в глаза, будто хочет рассказать все, наябедничать, сдать с потрохами все грехи рыжей.
- Ну еще бы. Это мы, холостяки, вечно в бегах "за" или "от", а тебе-то что? - Ухмыляется Марк, но как-то не рискует сжать в руке пораненную ладонь, потому подхватывает за запястье и помогает подняться на ноги. Друзей на руках не носят, потому Тори удостаивается самой щедрой, но все же дружеской поддержки, пока ковыляет до его внедорожника. - А где, кстати, Роксана? У вас все путём? - И едва удерживается от сарказма, не от неё ли не жалея ног сбежала рыжая.
- Она поехала на работу. Всё нормально, - и упирается лбом в боковое стекло, не проронив больше ни слова. Самой противно от этих слов на языке - все нормально. Ничего, ни капельки, не нормально! От нормальности так не убегают к маленьким чужим детям!

- Спасибо, - выбираясь на твердую асфальтированную подъездную дорожку, Виктория даже не оглянулась на друга. Еще несколько минут назад он казался единственным, кому можно позвонить и доверять, но теперь ей все равно было стыдно и неловко. - Дальше я сама.
- А может я чаю хочу? - опираясь на угол у двери и заложив большие пальцы в передние шлёвки джинсов, невозмутимо предположил Марк, всем своим видом обозначая, что не собирается никуда двигаться с этого места в сторону обратную от дома Блекмор.
- А может я весь выпила? - шутит, умышленно медля с замком, надеясь, что мужчина все же поймет намек и не станет настаивать на вторжении.
- Ладно, таки быть, - он становится прямо, поправляя кожаную куртку, и Тори уже надеется, что мольбы услышаны, но не тут-то было, - я и на кофе согласен. - Он бесцеремонно толкает рукой дверь и проходит внутрь.
- Ну да, "всё нормально" прям на лицо, - и останавливается посреди прихожей, обозревая последствия душевного мятежа Виктории.
Спущенный с поводка Энакин, вдоволь насытившийся обществом рыжей, цокая коготками о паркет, удаляется в свое привычное логово - собачью подушку в кабинете хозяйки.
- Если тебя интересует мнение профессионального укротителя истеричек - выкинь кофе, рыжая, нажраться тебе надо!
Тори всхлипывает и усмехается одновременно, обводя взглядом свою кухню и гостиную, и очень сейчас согласна с Марком. Обнимает его, прижимаясь щекой к тугой ткани куртки.
- И вообще-то... еще потрахаться как следует, ну так знаешь, чтоб аж кровать ломилась.
- Ма-арк! - возмущенно тычет ему кулачком в бок. - Ты такой... Марк!

+1

10

Последние несколько недель в компании Хопкинс энд Партнерс выдались неспокойными. Мир бизнеса жесток, ему нет дела до личных катастроф и трагедий, рождений, свадеб, смертей. Стихийные бедствия, войны, обвалы рынка – испорченные нервы и новые седины для людей. Монстру же, именуемому Бизнесом, всё нипочём. Шоу должно продолжаться!
Два не просто старших, но ведущих партнера фирмы в один миг стали пленниками больничных палат. Два человека, контролирующие деятельность компании, оказались временно недееспособны. В срочном порядке пришлось перераспределять полномочия, передавать ответственность. Другие старшие партнеры, заместители, личные помощники, секретари сходили с ума, но справились с задачей. В конце концов, Хопкинс и Кроуфорд не зря уделяли большое внимание подбору персонала и оставляли в компании только лучших. Джозеф, едва придя в себя, организовал рабочий кабинет в своей палате, стараясь даже отсюда держать руку на пульсе. Он знал, что и Роксана поступит так же. Но когда жена сообщила ему о том, что брюнетка потеряла ребенка, отдал строжайшее распоряжение всем сотрудникам не беспокоить мисс Кроуфорд и не обсуждать с ней деловые вопросы, даже если женщина будет настаивать. Он сам сообщил о своём решении Роксане, отмёл все возражения, твердил, что это не дело, что нельзя прятаться за работой, что ближайшее время им с Викторией стоит посвятить друг другу, чтобы справиться с горем. У Роксаны на этот счет было своё мнение, но Джозеф был боссом, пришлось подчиниться.
Как бы там ни было, сейчас Кроуфорд приходилось разбираться с последствиями своего четырехнедельного отсутствия и полной изоляции от дел компании. Сегодня офис вновь гудел как растревоженный улей. Бесконечные звонки, совещания, запросы, отчеты, внушительная стопка которых скопилась на рабочем столе Роксаны к концу дня. Время не бежало, летело, дела захватывали с головой, не оставляя и минуты, чтобы отвлечься. Брюнетка за долгое время была почти счастлива, она вновь почувствовала себя прежней – сильной, уверенной. Она принимала решения, отдавала распоряжения, разбиралась с проблемами. Мир, ограниченный стенами офиса компании, принадлежал ей, был в её власти, здесь она держала всё под контролем. Роксана была почти счастлива, и лишь малости ей не хватало. Той малости, что воспринимается естественно, которой и значение не придается, но стоит ей исчезнуть, как сразу чувствуется, будто в грандиозной картине мира не хватает малюсенького, но на деле очень значимого кусочка. Роксана Кроуфорд и не представляла раньше как это нужно, как важно знать, что даже вдали друг от друга они с Викторией всё равно вместе. Что проживая день по отдельности, они всё равно присутствуют в жизни друг друга короткими текстовыми сообщениями, звонками на бегу, когда в суете нескончаемых дел успеваешь сказать лишь пару слов, и пусть они совсем не главные и может быть даже ненужные, они ценны на вес золота, потому что приносят с собой любимый голос.
Она не звонила, - вздыхает про себя Роксана и вновь кладет телефон на стол. На экране ещё несколько секунд горит их совместная фотография, где они улыбаются беззаботно и счастливо, постепенно тускнея, пока не превращается в зеркальную черноту, будто злое отражение реальности. Тяжелые мысли, не отпускающие вот уже несколько недель, вновь одолевают брюнетку. Она не успевает спрятать растерянность и тревогу, и это не ускользает от глаз наблюдательного Джозефа, входящего в кабинет Кроуфорд. Мужчина прикрывает за собой дверь, пересекает комнату и опускается в глубокое кожаное кресло, стоящее возле стола Роксаны. Он несколько минут, молча, изучает женщину, что за долгие годы совместной работы стала ему хорошим другом. Замечает потускневший взгляд, напряженность плеч, губы, превратившиеся в тонкую полоску. В ней больше нет внутреннего света, что пробивался даже сквозь защитную броню и маски, предназначенные для чужих людей. Но Джозеф очень надеется, что свет этот не погас, лишь потускнел, спрятался и ждет своего часа, что Виктория и Роксана преодолеют все испытания и позволят вновь сиять своей любви ярче звезд. Это другие могут не замечать, но он видит, сквозь все барьеры и преграды, что возводит вокруг себя Роксана, он видит, как тяжело брюнетка переживает потерю ребенка, и догадывается, что в отношениях, бывших прежде идеальными, теперь не все гладко. Он хотел бы помочь, но не знает как.
- Роксана, как у вас дела? – наконец нарушает молчание мужчина, решив начать со стандартного вопроса, не зная как ещё спросить о главном. Но ответ пресекает на корню все попытки поговорить по душам. Усталая улыбка и: - У нас всё хорошо, Джозеф, мы справляемся. Спасибо.  – Хопкинск знает, давить и настаивать бесполезно, потому делает единственное, что может в данной ситуации – беззастенчиво пользуется своим положением в фирме. Мужчина встает, поправляет пиджак. – Иди домой, Кроуфорд. Для первого дня достаточно, - холодным деловым тоном, не терпящем возражений, произносит юрист и выходит из кабинета, лишь на несколько секунд задержавшись на пороге, чтобы, не оборачиваясь бросить:  - Через пятнадцать минут чтобы тебя здесь не было.
Роксана Кроуфорд уже не девочка и не зеленая студентка-практикантка, чтобы терпеть подобное обращение с собой, пусть и от босса. В ответ она демонстративно протягивает руку к внушительной стопке папок на краю стола, берет одну из них и открывает на первой странице, собираясь погрузиться в увлекательное чтение очередного отчета. Но как только за мужчиной закрывается дверь, брюнетка откладывает папку в сторону, берет телефон и набирает заветный номер. В ответ лишь длинные гудки с последующим предложением оставить сообщение после сигнала. Кроуфорд сбрасывает вызов и набирает домашний номер. В ответ вновь тишина. Тревога, не покидающая Роксану весь день, с новой силой дает  о себе знать. Джозеф прав, надо домой, - решает брюнетка.

По пути Роксана еще несколько раз набирала номера – безрезультатно. Позвонила в салон – секретарь сообщила, что сегодня Виктория не появлялась.  Проклиная всё на свете брюнетка мчалась домой. Она старалась соблюдать правила и скоростной режим, старалась быть аккуратной и осторожной, понимая, что ещё одна авария для них – это слишком. Но только боги знают, какого труда Кроуфорд стоило отказаться от мысли вдавить педаль газа в пол до отказа и в считанные минуты, преодолев расстояние, оказаться дома. Только ей одной известно, сколько сил понадобилось, чтобы преодолеть несколько метров от парковки до дома, сохраняя спокойствие, не переходя на бег. Спокойно, Кроуфорд, всё хорошо! Всё обязательно должно быть хорошо, ведь так долго плохо быть не может.
Руки дрожат, когда она вставляет ключи в замочную скважину. В дороге у неё было время подумать и придумать тысячи причин, по которым Виктория не отвечает. Тысячи причин, одна другой страшнее. Авария и её последствия изменили их жизнь, изменили их. Всё теперь совсем по-другому и неизвестно, будет ли вновь как прежде. Но одно Роксана знала точно – в любой из реальностей, что бы между ними не происходило,  Тори всегда отвечает на её звонки. Дверь поддается, брюнетка переступает порог. В доме темно и тихо. – Тори, - зовет невесту. – Виктория, - повторяет чуть громче.

+1

11

- Ты же будешь хорошей девочкой, рыжая? - Он серьезно так, почти по-отцовски посмотрел в глаза Тори и поцеловал в лоб, уходя.
- Буду, - клятвенно пообещала в ответ та самая рыжая. Она уже не помнила времени, когда он называл её иначе, хотя иногда у него и проскакивало, что-то похожее на Тори, но ограничивалось еще более краткой формой - Тор. Ничего комедийного или саркастичного, просто ему так было удобнее, как будто уличная, дворовая кличка для мальчишки или младшей сестренки, которая всюду таскается хвостиком, пока ты с друзьями строишь суперсекретный штаб на платане. Марк вроде и не воспринимал её никогда иначе, хотя они и не выросли вместе, и не знали друг друга ни детьми, ни подростками, просто у неё никогда не было старшего брата, который бы за ней и в огонь, и в воду, и во дворе подраться, и на велике покатать, а у него никогда не было младшей сестры, которая невыносимая девчонка с нежными кучериками и маленькими ладошками, чтобы когда совсем плохо станет, можно было просто положить голову ей на худые коленки и обо всем молчать, а она бы просто гладила по спине и по-женски все прощала и отпускала все грехи. Всем нужен такой человек, которому можно положить голову на колени и помолчать обо всем.

Она соврала. Но ведь никто не видел, никто не знает, да и никому, в общем-то, если на чистоту, не интересно уже, как она проводит время, в каком настроении, состоянии. Хорошие девочки не пьют в одиночестве красное крепленое, листая альбомы старых фотографий, на которых еще все так счастливы, так непосредственны и искренни. Вообще-то правильно говорят, что нужно хранить не вещи, а воспоминания, и запоминать сердцем моменты, а не фотопленкой. Возможно, сейчас бы она просто не смогла вспомнить так явственно и точно, что ранило бы до глубины души. Возможно сейчас её нервная система бы выставила какую-то немыслимую защиту, не позволяя ей идти босиком по битым стеклам и верить, что это её собственный выбор и ей же на благо, верить, что это именно то, что ей нужно. Красное, как кровь, вино растекается по губам, и Тори собирает капли кончиком языка, как обычно собирала вкус её поцелуев. Как давно она не чувствовала его, настоящего.
Вытирает пальцами облитые слезами щеки и заправляет за ухо прядь влажных рыжих волос, перелистывая очередную страницу и делая глоток вина. Перебинтованная после душа наново порезанная ладонь снова неприятно саднит при каждом движении, как будто категорически против заживления, как будто ей нравится вот так кровоточить и болеть-болеть-болеть. В этом есть своя доля спасения - физическая боль отвлекает от душевной.
Закинутый на кресло, мобильный играет свое вибро почти без остановок, жестоко игнорируемый по определению. Роксана сказала: "увидимся дома" - это все, что рыжая должна знать, это все, чего рыжая должна знать. Кто бы ты ни был, иди в задницу! Бросает озлобленный взгляд на неповинный ни в чем аппарат для связи и на секунду мучиться угрызениями совести - а вдруг это Марк заботливо интересуется, насколько она хорошо себя ведет - тогда тем более не отвечу. И листает альбом дальше. Даже не вериться, что когда-то даже не однажды они были такими беспечными, такими свободными и открытыми, молодыми, со сбитыми коленками и жаждой высоты и скорости. Пальцы скользят по немного выцветшей от времени фотографии, тогда еще не было селфи даже как понятия, но они просто сделали фото, вытянув руку вперед, потому что иначе его просто не сделать, сидя на краю Большого Каньона и свесив ноги практически над бездной. И плевать, что этого не видно на фото - они обе помнят и знают, как это было. "Давай вернемся сюда однажды, спустя... много лет. Мы побоимся подойти даже близко к краю, взрослые и разумные, и будем удивленно смеяться, какими были молодыми и глупыми... прямо здесь и сейчас?", - вот так загадала Тори, целуя Роксану на краю пропасти. Тогда она была стопроцентно уверена, что они выживут, уцелеют, что они будут всегда, просто будут, просто всегда. А сейчас - нет.
На столике в гостиной звонит домашний телефон.
- Да чтоб тебя! - раздраженно и нервно бросает Блекмор, уже готовая метко запустить в него свой бокал с вином, но вовремя останавливается. Достаточно на сегодня битого стекла. Ведь должно же когда-то все прекратить раскалываться, разбиваться на осколки и вдребезги, исчезая. Так почему бы ей не попробовать сделать этот первый шаг в верном, или вообще хоть в каком-нибудь направлении?
Бокал остается в руке. К черту. Но вино все равно выплескивается через край по инерции и красным пятном впивается в цветастый ситец платья. Это очень похоже на один из тех моментов, когда не хватает последней капли, чтобы забиться в освобождающей мысли и отчаяние истерике. Очень похоже, но не он. На сегодня рыжая исчерпала свой лимит истерик, потому зубки плотно сцеплены, в глазах ненависть и острота, а запяться все так же напряженно подрагивает, пока пальцы сжимают ножку бокала, но она очень сильно старается быть спокойной. Вдох-выдох, вдох-выдох. Не помогает. Вдо-ох...
За шумом воды в ванной она не замечает, как проворачивается ключ и открывается входная дверь. Она даже не слышит голоса, который раньше могла бы распознать даже в шепоте, даже оглохнув, просто она всегда могла слышать Роксану. Всегда!
Ну да, а кто сказал, что будет легко? - бубнила в мыслях, одергивая вымоченный, но так и не вытерты, подол платья с уже потускневшим, но все же алым винным пятном. Рыжая уже собиралась подняться в спальню, чтобы переодеться, как остановилась посреди гостиной.
- Роксана? - голос отчего-то хрипловат и прерывист, а пальцы рефлекторно тянутся к щекам, убрать влагу. - Я думала, ты придешь позже. - Произносит, не двигаясь с места. Я так боялась, что ты не придешь! И подходит так осторожно, как будто боится, что её любимая - всего лишь иллюзия, выдумка больного исстрадавшегося воображения, пропитанная отчаянным желанием вновь обрести близость.
- Я тебя боюсь, - произносит беззвучно одними губами. - Я себя боюсь, - точно так же. - Поцелуй меня! - И касается черных локонов кончиками пальцев поврежденной руки. - Так как никто другой и никогда не сумеет, - тихим-тихим шепотом, дыханием по родным нежным, капризным губам. - Только ты. Всегда! Как на краю пропасти.

+1

12

- Тори! - зовет её, как тогда, в темноте и безмолвии, в калейдоскопе ярких картинок, в хороводе сменяющихся лиц, в те минуты беспамятства, что навсегда разделили их жизнь на "до" и "после". Ведь звала же только её, её помнила, её знала, и лишь она нужна была. Что же случилось теперь? К чему холод во взгляде, раздражение в голосе и слова, бьющие наотмашь, наверняка, в самое сердце? Окидывала взглядом пустую гостиную, вспоминала ссору с утра, телефонный разговор и не узнавала себя. Неужели это я? Неужели мы? - Тори! - и ответом вновь тишина.
В доме темно. Лишь возле дивана в гостиной горит торшер. Роксана подходит ближе. Бросает взгляд на раскрытую книгу, оставленную на диване, и встречает до боли знакомый взгляд изумрудных глаз. Сердце пропускает удар. С чуть выцветшей фотографии на брюнетку смотрит рыжеволосая девушка с лукавством во взгляде, с беспечной улыбкой, играющей на губах.  "Ну же, Роксана, смотри в камеру, сейчас вылетит птичка!" А Роксана смеется и вновь отвлекается, слишком уж долго Виктория выбирает ракурс. Карие глаза с интересом изучают любимый профиль, с мечтательной улыбкой на губах юная мисс Кроуфорд думает о том, что пройдет не один десяток лет, они вырастут, а потом состарятся. Морщинки покроют это милое личико, а она - Роксана будет смотреть на свою Викторию и видеть её такой - прекрасной, беспечной, юной... И ведь видит, она видит! Когда Тори капризно морщит носик и поджимает губы, когда врывается в её кабинет с ноутбуком наперевес, чтобы Роксана немедленно оценила "эти невероятные туфли из последней коллекции Джимми Чу", когда утром прижимает к постели сонную, а потому очень сговорчивую Роксану, шепча на ушко о неважности срочных дел и отсутствии необходимости являться на работу вовремя - "ты ведь начальник", в милых шалостях и непосредственности взрослой состоявшейся женщины Роксана Кроуфорд видит ту девушку, что сидела с ней на краю Большого Каньона и вторит юной брюнетке, не спускающей восхищенного взгляда со своей рыжей: Я люблю тебя и буду любить! Всегда!
- Всегда... - повторяет одними губами и наклоняется ближе, касаясь кончиками пальцев фотографии. Делает шаг вперед и слышит, как под ногами хрустит стекло. Отсупает удивленно, оглядывается по сторонам и замечает изменения в интерьере. Журнальный столик ещё утром стоял в гостиной, и ваза с фруктами... Нет! Господи, пожалуйста, нет!  Мысли, что крутились в голове по дороге домой разом вновь возвращаются. Роксана перебрала множество причин, по которым Виктория не отвечает на звонки. Пусть ни одна из них не будет правдой! Кроуфорд собирается бросится наверх, ворваться в спальню, осмотреть все комнаты на втором этаже, делает шаг и замирает на месте, замечая Викторию.
Она подходит осторожно, будто боится, и несмело касается черных прядей. А Роксана замечает повязку на руке, слышит шепот, чувствует родное дыхание, и не может пошевелиться. Она здесь, она рядом. Всё хорошо...
Очень осторожно она берет её ладонь в свою, подносит к губам, осторожно касаясь повязки. В нос ударяет резкий запах антисептика. - Тори... - Роксана судорожно вздыхает, отпуская напряжение последних минут, и притягивает Тори к себе. Терзает её губы ненасытно и жадно, едва позволяя сделать вдох, прижимает крепче к себе, блуждает руками по изгибам любимого тела, чувствует как Виктория доверчиво льнет к ней, растворяясь в этом поцелуе. Растворяется сама, вспоминая каково это тонуть в колдовских глазах, вдыхать запах её волос, чувствовать её объятия. Целует дико, жарко неистово, будто хочет стереть из памяти, заставить забыть дни и недели без неё. Как могла я без неё?.. Отрывается от неё, делая вдох, касается лбом её лба, дрожащими пальцами проводит по истерзанным ею губам, смотрит прямо в глаза. - Моя Виктория, только моя...

Роксана сидит на диване в полутемной гостиной, рассеяно наблюдая за героями фильма. Мышцы затекли от долгой неподвижности, но брюнетка и не думает потакать им. Она сидит тихо-тихо и смирно-смирно, боясь сделать лишнее движение, боясь разбудить ту, что сладко спит у неё на коленях. - Я буду любить тебя всегда, - произносит одними губами и невесомо касается ладонью огненного шелка волос.

+1

13

Ты же мой темноокий Демон, милая! Что же ты со мной делаешь? Ощущая любовь и боль одновременно каждой клеточкой своего существа, Виктория не могла отказаться от этой неотвратимой естественной близости, которая нарушала все законы разума и логики, притягивая их друг другу так невозможно и бесконтрольно, будто не было во Вселенной силы большей, чем эта. Её хотелось обнимать до настоящего чистого безумия, до дрожи во всем теле, до хруста костей и вопреки безудержной боли. Целовать её хотелось так сильно, что жажда едва не переросла в кровавую звериную одержимость. Страх потерять её вырос до таких размеров, что перечеркнул и в принципе вытеснил даже самые малые крохи заботы о собственной жизни, благополучии, счастье. Внутри все кипело, горело, трепетало и разбивалось как огромные глыбы на колкие острые куски - хорошо, что сейчас никому и в голову не приходило спросить рыжую, а что она помнит о счастье. Потому что - ни-че-го! Память вообще странная штука, как и разум, как и логика, как и все, что слабее страсти! Она смотрит в темные глаза, и в них как будто уже чудятся отблески адового пламени под кострами для страшных грешников, но ей плевать на все, что будет потом, если сейчас все станет тем же, чем её память о счастье - ни-чем!
- Я люблю тебя, - горячее и жадное признание, как китеныш на берег, выбрасывается на размазанную и нечеткую, обожженную поцелуями, линию губ брюнетки. - Я даже тебе тебя не отдам! - И снова глотая воздух, как ныряльщик перед опасным погружением, Тори приближается к её губам, забирая в свою власть и приучая к своим правилам. Не важно, чего ждала Роксана, чего хотела, чего пыталась добиться - понимания? нежности? мира и тишины? Ты, родная, мой Демон! Виктория скорее повторила бы с ней "подвиг" Тельмы и Луизы, съехав в пропасть на полной скорости - только бы вдвоем. Страшно даже для себя самой, она вдруг поняла, что готова оправдать всех безумцев. что убивали любимых... В голове Джонни Холлидей со своим "Реквиемом по безумцу": "Я так любил ее, что чтобы удержать ее - убил. Чтобы великая любовь жила вечно, нужно, чтобы она умерла, умерла от любви", а в груди бешено колотится сердце, переворачивая все внутри, сотворяя хаос там, где была тихая гавань и уютный дом. Какое-то обреченное наваждение, беспощадная пытка любовью и болью. Никто не может причинить больше боли, чем самый любимый человек, чем самая большая любовь. Это отчаяние, которое не выплакать и не выкричать, только задохнуться и мечтать о смерти, но не умирать. Лабиринт из зеркал, в котором нет выхода, но тебе не сказали об этом, и ты все ищешь, ищешь, ищешь, а судьба над тобой смеется, смеется, смеется...
- Ни о чем не спрашивай! Ничего не объясняй! Просто будь моей, как раньше, как всегда! - Рваными, сильными, бескомпромиссными движениями стягивает с брюнетки пиджак и бросает на пол тут же, снова прижимаясь к ней всем телом, прижимая к себе сильнее, кусая губы. Где-то на периферии сознания, Тори все равно понимает и помнит, что Роксана слишком основательна и практична, чтобы навсегда отказаться от выяснения всех обстоятельств и настроений, и сколько бы она не соглашалась под давлением рыжей откладывать, момент все равно наступит. Но думать об этом совершенно не хочется. Так безумно хочется вспомнить силу и волю её тела, почувствовать, как оно выталкивает из себя энергию на высших точках желания, как оно потом тяжело и безропотно ложится в её руки, дышащее каждой клеточкой и пахнущее ими обеими одновременно. Мне плевать, чего хочешь ты! - проносится в голове эгоистичное, наглое, отчаянное. - Я снова хочу хотеть всего вместе! И едва не вскрикивая от боли в ладони, а только сильнее вместо этого прикусывая губу любимой, Тори поднимает её за бедра и садит к себе на талию, как было не раз, как было часто, как пусть еще будет сотни и тысячи раз! Ты моя! Обнимает её до боли в руках, проверяя на прочность грудные клетки. И в этот момент она правда верит, что скорее убьет её и покончит жизнь самоубийством, чем позволит уйти.
Падение на диван приносит в порезанную ладонь новую порцию боли, подпитывая сознание и страсть агрессией и злостью на эту самую боль, на всю боль. Альбом с фотографиями падает на пол, перелистываются страницы все с такими же однотипными, почти одинаковыми выцветшими снимками - если листать их быстро, то можно посмотреть коротенькое видео. Они там целуются, где-то в уголочке кадра, потому что когда целуешь любимого человека, разве важно, чтобы это было еще и круто снято? У них целая куча таких снимков. Когда бы их дети подросли, даже выросли, чтобы им было не стыдно и не страшно раскрывать секреты своей молодости, они наверняка бы гордились тем, как их мамы любили друг друга. Проблема лишь в том, что "когда" - неподходящее слово.
- Я хочу тебя, - отворачиваясь от распахнутого альбома, снова нападает поцелуями на невесту Тори. Целует подбородок, шею, ямочку между ключицами, где обычно собирается влага, потом, после всего - блестит заманчиво так, памятно. Она на ощупь расстегивает пуговицы на рубашке, это должно быть легко, ведь так знакомо, ведь делала кучу раз, но поврежденная рука подводит в ловкости, и это злит, постоянно злит. И когда, оставив поцелуй у самой границы лифчика, Виктория отстраняется, чтобы посмотреть, что же за проблема с этими пуговицами, замечает, что белая рубашка выпачкана красным. Губы начинают предательски дрожать. Убить бы того, кто придумал эту пытку - ведь знает, откуда эта кровь, но надо убедиться - гребаная пытка Шрёдингера - пока ты не посмотришь и не убедишься, не знаешь наверняка.
Это совсем не больно - она даже не чувствует, как саднит рана под слоями эластичного бинта. Это запредельно больно - болит то, чего не чувствуешь и не можешь контролировать - душа.
Смеется сначала, чтобы не расплакаться, но оказывается, она не настолько крута, и уже через минуту слезы дождем катятся вниз по щекам, губам, эту Роксанину рубашку все равно придется стирать - так пусть и её заливают! Она плачет, как плачут дети, зарываясь лицом в подушку, чтобы не хватало воздуха, чтобы быстрее успокоиться, плачет, толком не зная о чем - ни о чем, и обо всем сразу. Оказалось, что поводов либо безумно много, либо ни одного - так в стиле рыжей.

Когда она просыпается все на том же диване, лежа головой на коленях у Роксаны, чувствует себя совершенно изломанной, что почему-то не то же самое, что сломленной, по крайней мере в этот момент. Ей жутко хочется обнимать вот эти колени. Стянуть с неё одежду, баловаться с ней в постели, взъерошивать волосы и манить нежностью прикосновений подкожные мурашки. Но перед этим надо кое-что сделать, кое-что закончить.
Рыжая разворачивается сначала на спину и смотрит в глаза брюнетке.
- Прости, - шепчет хрипло и тихо, но уверенно, как будто знает, что сейчас сделает плохо, больно. А вообще имеет ли человек право на прощение, если умышленно причиняет вред?
Не дожидаясь ответа, виктория снова разворачивается на бок, теперь уже лицом к Роксане, и расстегивает, пусть и снова не очень ловко, застежку на брюках. Опускает их ниже, освобождая низ живота, именно то место, куда еще относительно недавно так часто прикладывала ладонь. Она смотрит внимательно и стыдливо, как на человека, перед которым испытывает неловкость.
- Я прощаю тебя, - и проводит по вздрагивающей коже осторожными пальцами. - Прощай. - Поцелуй, собравший в себе всю нежность невыразимой боли, касается низа животика Роксаны, там где еще недавно был малыш.
Кроуфорд все это время, а может и до сих пор, упрямо винит себя в произошедшем, и в том, что еще за собой повлечет оно, а Тори - она вдруг поняла, что до того самого момента еще никогда в жизни не теряла никого по-настоящему дорогого. Она думала, что любимые люди всегда будут рядом с ней, если не физически, то хотя бы на расстоянии звонка и траектории между аэропортами и вокзалами, потому что верила, что они не причинят ей боли, однажды покинув. Этот ребенок её предал. Он просто нагло воспользовался по праву еще даже нерождения силой её беззаветной любви, чтобы причинить оглушающую боль предательства. Он должен был стать её сыном или дочкой, но стал палачом. Она все равно будет любить его, наверно, до конца времен, но кажется, будто она уже целую вечность уговаривала себя простить ему это предательство. И отпустить.
Ей ведь так и не дали попрощаться с ним. Роксана так больно и тщательно лелеяла в себе пустоту, борясь за каждый миллиметр, что Тори с её глупыми прощаниями даже себе казалась больной на голову. Как же она решилась на это сейчас? Да просто бывают моменты, когда думаешь: "хуже уже все равно не будет". Как жаль, что и в этом ты частенько ошибаешься - с момента аварии прошло больше месяца, а ударные волны все кроют и кроют...

+1

14

Роксана сидела в полутемной гостиной, рассеянно наблюдая за героями фильма, невесомо касалась огненно-рыжих волос и думала о том, что случилось. Торины слезы, впитавшиеся в белую ткань рубашки Кроуфорд, давно высохли, как подсохли и потемнели пятна крови, оставленные пораненной рукой. За широкими панорамными окнами давно сгустилась тьма, а стрелки часов неумолимо приближались к полуночи, но брюнетка не двигалась с места, охраняя сон любимой женщины.
Пальцы легко и осторожно скользили по шелку волос, и в каждом прикосновении брюнетки было столько невыразимой нежности, что наваждением, кошмарным сном и безумием казалось то, что было между ними недавно. В жарких, требовательных, властных поцелуях, в решительных, жадных ласках не было ни капли нежности, ни тени заботы. Страсть дикая, беспощадная, безумная, граничащая с одержимостью, правила ими, заставляла терзать поцелуями, мучить прикосновениями, искать спасения и забвения в объятиях друг друга.
Мир не рухнул тем сентябрьским днем, но раскололся надвое. Роксана и Виктория… Виктория и Роксана… Они давным-давно заменили «я» на «мы». Совместные увлечения, совместные проблемы, совместные решения, совместная жизнь. Давным-давно не было «твоего» и «моего», но было «наше». И мир был один на двоих.  Даже родные и близкие уже давно не воспринимали их порознь, только вместе, ведь иначе просто не может быть… Оказалось, что может...
Вот она, Виктория, протяни руку, коснись, забери себе и не отпускай! Она - любовь и жизнь, по-прежнему твоя! Только не светятся более счастьем её глаза, а любовь, что согревала сердце, дарила силы, покоится ныне на самом дне колдовских омутов. Лишь боль и отчаяние видит Роксана в весенней зелени. Она не знает больше, что таится в душе любимой женщины, какие демоны мучают её по ночам, кому звонит Виктория, запираясь в ванной, думая, что шум воды сможет надежно спрятать её от Роксаны.
Мир не рухнул, но раскололся надвое, проложив между ними пропасть. Не желая причинять друг другу ещё большей боли, они старались каждая самостоятельно пережить потерю, Роксана – прячась за маской ледяной отстраненности, Виктория – ища спасения в желании быть сильной за двоих. Получалось плохо, разводя их всё дальше друг от друга по разным берегам.
Вот и сейчас, вместо того, чтобы позволить чувствам пролиться слезами, позволить себе найти покой в объятиях любимой женщины, Кроуфорд вновь сделалась будто не живая. Красивая ледяная скульптура, сидит ровно, держит спину неестественно прямо, на лице не единой эмоции. И лишь вздрагивающий под прикосновениями животик говорит о том, что ей не всё равно. Что это прощание вмиг всколыхнуло воспоминания, разбудило чувства, лишило дыхания. Всё, с чем пыталась справиться, вернулось вновь, будто и не было этого месяца, будто время не лечит…
Боль, которую не выразить словами, не выплакать слезами, пронзила сердце, но отказать Виктории в прощании с ребенком Роксана не смела, не могла. Как не могла повернуть время вспять, стереть из памяти последние недели и вновь вернуть счастливую улыбку любимой женщине. Как мне всё исправить, родная? Как нас спасти?..

Вечер мягко опустился на город. Уличные фонари на лужайке и на заднем дворе освещали темную громаду сооружения из стекла и бетона, что две женщины с недавних пор называли домом. Огромными темными окнами взирал он на мир вокруг, и лишенный сейчас внутреннего света, казался покинутым, нежилым. Но ощущение это было обманчивым. Там, в глубине, за толстыми стеклами, за плотными шторами, в своем кабинете сидела Роксана Кроуфорд. Перед ней на столе стояла початая бутылка виски, янтарная жидкость плескалась в бокале, что женщина держала в руках. Тяжелый взгляд на совместную фотографию и брюнетка залпом осушает бокал, которому недолго суждено оставаться пустым. Роксана Кроуфорд не любит крепкие напитки, Роксана Кроуфорд вообще редко пьет. Но сегодня…
Сегодня женщина хочет забыть, стереть из памяти последние «неправильные» недели будто и не своей жизни, с помощью алкоголя хотя бы на несколько часов притупить боль, что не отпускает, и не думать о том, кто виноват в том, что счастье её разбилось, разлетелось на куски и уже не склеить. Теперь не склеить…
Роксана Кроуфорд бывает упрямой, непреклонной, категоричной. Случается, она довольно резка в суждениях и оценках, когда дело касается других. Но любимой женщине она готова простить многое, оправдать что угодно. Лишь предательство не искупить.
Роксана прикрывает глаза, прислушиваясь к ощущениям. Она давно не ведет счет выпитым бокалам, но они всё никак не хотят давать о себе знать. Движения по-прежнему четки, сознание ясно, а в глубинах памяти покоится всё, о чём брюнетка желает не помнить.
- Дура! Идиотка! И как я могла раньше не замечать? – злится сама на себя, а память услужливо подкидывает воспоминания, отдельные кусочки пазла, складывая их в единую картину. Наверное, так оно и происходит. Неясное ощущение несоответствия, тревожные звоночки, мысли, кажущиеся глупыми, даже бредовыми, отгоняются прочь, не получив ни единого шанса оформиться. Просто закрываешь глаза, не замечаешь, находишь объяснение, придумываешь оправдания, лишь бы не позволить себе осознать очевидное.
Роксана даже не могла точно сказать, когда это началось. «Ей нужно время побыть одной», - говорила себе брюнетка, когда Виктория исчезала из дома, не объясняя ни цели, ни причин своего отсутствия. «Ей нужно отвлечься, чтобы не думать о потере. Ты ведь сама так делаешь», - твердила каждый раз, когда Тори задерживалась в салоне. Даже радовалась за неё, когда появились новые заказы, требующие работы по выходным. «Идет на пользу», - думала, замечая, что невеста стала вновь улыбаться по-настоящему…
- О, Роксана, да, привет! Тори забыла вчера… я её подвозил… Сказала что-то с машиной. Завезу ей в офис, а то как она без телефона? - поверила. И плевать, что голос Марка звучал смущенно и напряженно, что запинался и подбирал слова, хотя вообще-то за ними в карман не лезет. И пусть Виктория ни слова не сказала о неисправном авто. Ну и что, что вернувшись домой, прятала счастливую улыбку? Роксана, наверно, и дальше не замечала бы и придумывала логичные объяснения переменам, происходившим с невестой, но увидев раз, уже невозможно отрицать очевидное…
В гостиной хлопает входная дверь, загорается свет, ключи со звоном опускаются на новый журнальный столик. – Роксана, ты дома? – голос радостный, почти счастливый. И не видя Викторию, брюнетка знает, она улыбается. Как бы мне хотелось вновь быть причиной твоей улыбки…
- Я здесь. - Щелкает выключатель, яркий свет заставляет прикрыть привыкшие к темноте глаза. Рой вопросов сыпется на брюнетку. Почему ты сидишь в темноте? Что  тобой? Что случилось? В зеленных глазах неподдельная забота и тревога, но Роксану не обмануть, больше не обмануть.
- Где ты была? – слова звучат отрывисто, жестко, Взгляд пронзительный и тяжелый. Брюнетка поднимается с кресла и делает несколько шагов к невесте. Походку её нельзя назвать твердой, виски всё же не вода. Но вот решимости ей не занимать. – Где ты была? С кем ты была?

+1

15

Это какой-то дурацкий принцип сообщающихся сосудов - наливаешь в один, выливается из другого. Раньше Виктория о нем не знала, раньше ей казалось, что невозможно быть еще несчастнее, глядя на то, как мучается любимая, как пронзительно звенит тишиной пустота в тех уголках дома и души, где так ждали прихода нового чуда. Но как не прекращают шуметь и буйствовать водопады, так не прекращала плескаться предательски белопенная, как будто девственно чистая, боль, вытесняя из сосуда радости все то, чем он был наполнен. В минуты отчаяния Блекмор только и согревалась мыслью, что когда ничего кроме боли не останется, что когда она не будет наполнена чем-то хоть на капельку отличным и иным, то перестанет чувствовать и вновь поступающую боль. Это как кровь по венам - мы не чувствуем её течение, когда она вся одинакова, даже если при этом каждая клеточка ядовита, но сразу ощущаем, если где-то образуются сгустки или пустоты - ощущаем болью.
- Ты же её тоже видишь? - Она сидит на капоте черного внедорожника, упираясь босыми стопами в еще не остывшую панель радиатора, и смотрит сквозь несколько десятков метров и решетчатый забор на гуляющих детишек.
- Ну... - На всякий случай пристальнее вглядываясь в ту же толпу детишек, прищуривает глаза Марк. - Да.
- Да нет, - прихмыкивает рыжая, осознавая, что понята не правильно, и поворачивает к другу голову, сбивая с плеч рыжую копну волос. - Я о Роксане... - Она тяжело вздыхает и откидывается назад, опираясь на лобовое стекло как на "подушку" шезлонга и распахивает глаза навстречу небу. - В последние дни, особенно когда она не рядом, что теперь впрочем часто бывает, на меня нападет из-за угла сумасшедшая мысль - а может я её выдумала. Ну там знаешь, как в фильмах, кого-то в детстве обидели или недолюбили, и они заводят себе воображаемых друзей. Может я их всех переплюнула и уже двадцать лет живу с воображаемой невестой?
Он сперва фыркает, конечно, как обыкновенно делают все мужчины, что не пьяны и от природы не склонны понимать виражи женского воображения, а потом треплет волосы, тут же пытаясь симпатично уложить обратно, и заваливается рядом, так же пялясь в небо, бездумно и задумчиво одновременно.
- Слушай, Тор, не думал, что когда-то придется тебе это сказать, но... Да. Роксану видишь только ты, и... меня - тоже. - Произносит серьезно и уверенно, как Тайлер Дёрден, единственный знающий всю правду.
- Чего?! - Тут же спохватывается Блекмор и играючи бьет кулачком его в солнечное сплетение. - Вот гад!
Изображая поражение и жуткую боль, Марк съеживается, но хохочет:
- Для проверки себя надо ущипнуть, а не меня стукнуть!
- Да? А с каких это пор воображаемые друзья диктуют мне, что делать? - Она и сама смеется, снова рассыпая локоны по лобовому стеклу и блуждая взглядом в нависшем облаке, медленно плывущем по голубой небесной глади. Все вокруг кажется идеальным, все вокруг, кроме неё самой.
- А вдруг это и все, что у меня осталось - только память и прошлое?
- Хочешь напьемся?
- Не...
- Тогда я не могу ответить на твой вопрос.

Они проводят вместе оставшуюся половину рабочего для всех остальных смертных дня, прекрасно понимая степень своей перед ними провинности, но микроскопические в масштабах Вселенной и исполинские в масштабах одной жизни трагедии тоже у них не каждый день случаются. Марк умеет быть настоящим другом и надежной поддержкой, хотя уровень его сарказма порой мешает людям воспринимать в нем адекватного человека и взрослого мужчину. Но Тори же не такая как все, ей так и Роксана не раз говорила... раньше.
Еще больнее становится от того, что рыжая осознанно отдает себе отчет - когда не вспоминает о Роксане - болит меньше, и потому старается меньше о ней думать. Но получается плохо, вовсе ужасно, потому что каким-то непонятным образом оказывается, что все в этом мире пропитано ею: жар от асфальта на центральных улицах, свет ночных фонарей, большие декоративные подсолнухи на столике в кафе, в котором они ни разу не бывали, и даже эта маленькая светлоглазая девочка за решетчатым забором детского приюта тоже оказывается до ниточки, до клеточки пропитана Роксаной. Сколько бы Виктория не пыталась сморгнуть, потереть глаза, умыть их слезами - она не может, не умеет и не хочет видеть мир таким. каким он мог бы быть без Роксаны, её Роксаны.
- Мне кажется, я решила, - не спеша выходить из остановившейся возле её салона машины Марка, произносит Виктория, удобнее устраивая голову на подголовнике, как будто находится в кабинете психолога.
- Так кажется или решила? Вы сами-то понимаете, о чем говорите, женщины? - обреченно вздыхает мужчина, опуская плечи, уже и не надеясь на то, что этот день закончится для него как-то иначе, чем сеансом психоанализа для рыжей. У него с этим-то делом никогда проблем не было до недавнего времени, пока он не переспал с каждым психологом женского пола моложе пятидесяти.
- Я расскажу обо всем Роксане, прямо сегодня! Я не знаю, почему, но уверена, что именно сегодня тот день, когда надо вот так резко взять и сорвать пластырь, перестать прятаться от солнца, вспомнить наконец, что такое жизнь. И что она продолжается, и наша жизнь может продолжиться именно в этой замечательной малышке!
- Которую вы обе совсем не знаете...

Это почти так же волнительно, страшно, интимно и щекочуще приятно, как признаваться в первой и последней любви, как делать предложение любимой, как первый раз ожидать результата первого теста на беременность. У нее мурашки по спине танцуют ламбаду ровным строем и подрагивают кончики пальцев в приятном предвкушении счастливого исхода. Порой ей кажется, что она сходит с ума - нет. еще не от счастья, она помнит, как это  - от счастья - сейчас не тот случай, но все же головокружительный. Вот она несет в их дом, общий настоящий дом шанс на полноценную, пусть и не большую, но практически традиционную, среднестатистическую семью, где едят хлопья по утрам, берут видео в прокате, бросают тарелку на заднем дворе, играя с собакой, и не нуждаются в счастье большем, чем это. Когда обе женщины подошли вплотную к определенному возрастному рубежу, у которого понимаешь, что карьерный рост и успех уже не цель всей жизни, и что в ней не хватает, оказывается. какой-то важной составляющей. Определенной важной составляющей. Ребенка.
Они никогда не стремились быть образчиком счастливой и красивой жизни и любви в однополой паре, никогда не пытались да и не хотели доказывать кому-то, что такими как они тоже быть нормально - они просто были, просто были нормальными, обычными вполне, и собирались еще как минимум до старости быть именно такими. И их решение и желание завести ребенка не было поддержкой социального института семьи или манифестом в пользу однополых браков и семей. Их ребенок просто должен был стать их ребенком. И все.
И все.
Но рыжая упрямая. Она сверху по the end'у рисует to be continued.
И вот даже темнота в доме, встречающая её из распахнутой двери шепчет не менее упорно - рано.
- Роксана?
И молчание в ответ кричит ей - остановись!
- Роксана, ты дома?
Еще не привыкшие к темноте глаза оказываются плохими проводниками и, не рассчитав шаг, Тори оступается и едва не подворачивает ногу, неудачно поставленную на традиционно высокую шпильку открытых босоножек. Именно в этот момент и включается свет в гостиной.
- Ты сидела в темноте? Почему? Господи, что-то случилось? Почему ты молчишь? - Один за другим следуют вопросы, даже не давая шанса на ответ. В этот момент Тори миллионы раз успевает проклясть себя, что где-то там в любой точке города строила великие и великолепные планы на будущее в то время, как Роксане было плохо вот в самом что ни на есть настоящем, а её не было рядом. И сердце вдруг сжимается - Роксана и не хотела, чтобы она была рядом, иначе позвонила бы.
- Где ты была?
Раньше этот вопрос всегда звучал до мурашек мило и заботливо, участливо - он вызывал нежное ощущение нужности, необходимости, волнения и любви. Никогда еще Тори не чувствовала этот вопрос таким чужим, жестоким, холодным на ощупь.
- Н-на работе, - в растерянности запинаясь, отвечает рыжая, фиксируясь на месте, как вкопанная. Конечно, все её счастливые радужные мысли об откровенном признании и восторженной мысли об удочерении девочки забились в тот же темный уголок, что и смелость с отвагой. Она не решила, что лучше ей сейчас промолчать об этом, она просто физически не может этого сказать, как бы не хотела. - И кое-где в гор-роде.
Черные локоны обнимают шею, едва покачиваясь в такт неуверенным шагам. Раньше одного только этого прикосновения упрямых темных прядей к нежной коже на шее могло быть причиной для отгула, прогула, едва ли не отпуска, который начинался с утра посвященного поцелуям и нежности кожи.
У рыжей сводит желудок до противной тошноты от острого осознания невозможности её желанной реальности. Как будто она заключена в какую-то неправильную вселенную, где её руки не касаются Роксаны, где глаза не смотрят в её глаза, а сердце может быть рядом с её совершенно спокойным - как же она не соответствует этому миру. Сколько раз уже она об этом кричала! Но её никто не слышит. Или не хочет слышать.
Между линиями их губ зависает запах виски и недосказанность.
- Роксана. - Тори делает шаг навстречу, несмело поднимая руку, касаясь теми пальцами, что еще пару минут назад жили предвкушением ласк, идеальных скул. - Роксана, - произносит почти шепотом, прислоняясь лбом ко лбу. Но взгляд любимой по-прежнему тверд и неуклончив, а жесты холодны и отчужденны.
Ну когда уже, когда же эти чертовы сосуды до конца наполнятся, пропитаются болью, чтобы её вдруг однажды не стало?! С одной стороны, чувствовать эту боль рядом с ней - садо-мазо-счастье - боль напоминает о жизни, её боль не дает забыть любовь. С другой стороны, никому еще не удавалось устоять на краю лезвия долго. Однажды будет конец. Хочет она этого или нет, но однажды все просто возьмет и кончится.
- Я же сказала, я была в городе, после обеда. С Марком. Можешь сама ему позвонить и проверить, если теперь ты предпочитаешь такой уровень доверия! - Последнее добавляет даже с обидой в голосе. Типично женский прием, особенно, когда знает, что все же есть те секреты, которые игнорируют уровень доверия и его негласные правила. Она заявляет: "верь мне!" и при этом молчит о ребенке. Она чувствует за собой вину и укоры совести сродни танцам на битом стекле, но при этом старательно пытается вызвать ответное чувство вины, чтобы именно на него сделать акцент и отвлечь внимание от себя. Тори и раньше мастерски пользовалась этим приемом, но никогда в спорах серьезнее, чем кто больше не хочет вставать и готовить завтрак в субботу утром. Ребенок делает жизнь родителей взрослой, даже не родившийся ребенок. Тем более не родившийся ребенок.

+1

16

Её слова ранят, бьют в самое сердце. Роксане всё кажется, что оно не выдержит, устанет, не вынесет столько боли и перестанет биться. Но оно упрямо, как сама Кроуфорд, оно израненное, кровоточит, но не сдается. А какой уровень доверия теперь предпочитаешь ты? - слова едва не срываются с губ. - Уходить, не сказав ни слова, пропадать в где-то в городе с Марком. Когда это стало нормой для нас? С каких пор он стал поверенным твоих тайн? 
Слова её ранят, бьют в самое сердце и отрезвляют. Роксана видит себя со стороны и не может сдержать горькой усмешки. Господи, какая же дура! Первый приз в конкурсе "Отелло года"! О, нет, у неё и в мыслях не было заподозрить невесту в измене. Она двадцать лет смотрела в эти зеленые глаза, она видела в них всю глубину любви Тори. Она знала, что эти чувства и эти годы не стереть просто так, а Виктория не из тех, кто  будет искать утешения в чужих объятиях, если уж Роксана его дать не может. Она знала, что Тори никогда не предаст её... так. Но она предала... А я дура...
Сердце упрямое, сердце бьется, а вот нервы уже не выдерживают, оголенные, рвутся от малейшего напряжения. И Роксана смеется. Сначала тихо, едва заметно, но вскоре смех уже не сдержать, он наполняет комнату, горький, отчаянный. Изливается болью, становится неконтролируемой истерикой. Глупо, чертовски глупо. Совсем не то, что им сейчас нужно. Неправильно, но так необходимо ей.
Когда ты ещё ребенок, рядом всегда есть взрослые. Они подскажут как поступить в ситуации, в которой ты ещё не был. Но когда ты сам становишься взрослым и впервые переживаешь что-то, у кого спросить совета как быть? Роксана Кроуфорд прекрасно понимала, что последние часы её жизни были жалкой пародией на дешевую мелодраму. Только, глядя правде в глаза, нужно также признать, что в этом мире взрослых, куда так отчаянно стремятся попасть все дети, никто не знает как правильно переживать потерю желанного, но так и не родившегося ребенка. И никто не знает, как пережить предательство любимого человека.
Я была рядом. Я всё это время была рядом! Всё, что нужно было тебе, не прятаться за маской всесильной женщины и просто поговорить со мной! Неужели ты не видишь, что я здесь, я готова слушать и слышать. Просто поговори со мной. Не нужно таинственных звонков в ванной, не надо тайных встреч с Марком. Нам никто не нужен! Мы со всем могли бы справиться вместе. Неужели ты больше в нас не веришь? Почему ты пошла к нему? Почему теперь он знает о тебе больше меня? Почему ты не говоришь со мной? Я ведь рядом. Я всегда была рядом!... А была ли...
Обидой пылают зеленые глаза. Виктория ещё ждет объяснений, но вскоре понимает, что ожидания её напрасны. Рыжая упрямо поджимает губы, качает головой, обходит Роксану, намереваясь подняться наверх. Брюнетка ловит её у лестницы. Притягивает за талию, прижимает к себе крепче, утыкается лбом меж лопаток. - Постой! Не уходи! Поговори со мной, - тихо, но очень четко, контраст с недавней истерикой. - Поговори со мной, Тори. Я не хочу больше так. Я не хочу в стотысячный раз слышать, что всё нормально. Я не хочу кивать в ответ и соглашаться: "всё хорошо". Мы обе знаем, что это не так. Мы обе знаем, что становится только хуже. Поговори со мной, Тори! Что с тобой происходит?
Руки на талии Виктории сжимаются крепче, и тихим шепотом: - Пожалуйста, поговори...

+1

17

Если бы она была мужиком, уже давно бы хлопнула дверью: не важно - в спальню, в кабинет, а может и вовсе той, что ведет на улицы да на все четыре стороны. Две вещи в мире более всего невыносимы не только мужчинам - всем: женские слезы и женские истерики, особенно пьяные. Немея от удивления, более похожего на парализующий шок, Виктория силилась вспомнить, когда последний раз она видела такой Роксану и пришла к единственно верному выводу - никогда. Конечно, все были молоды, да и сейчас еще не ставят на себе крест, и вечеринки или релаксы под увеселяющиее количество алкоголя никто не запрещал и не игнорировал, но это всегда было весело, радостно, даже смешно и нелепо, но не ужасающе трагично, а тем более - мерзко. И если сначала Блекмор ощутила испуг в каждой клеточке тела от осознания реальности ситуации и поведения Роксаны, не понимая, что при этом сама должна делать и чувствовать, то после её накрыла волна обиды и гнева, бурлящая и пенящаяся, разбивающаяся о камни с болью в каждой капельке. Да как ты смеешь?! Как ты смеешь так себя со мной вести?! И в ладони заиграл зуд, выпрашивающий звона пощечины. И это ты мне говорила о любви, доверии, уважении?! Вот так ты мне доверяешь и так уважаешь?! Вот это называется любовью?! И как будто не было тех поцелуев, которые выбрасывают за пределы галактик и миров, голову кружит ярость и злость, угрожающая сорваться со своей орбиты в любую секунду и разнести все на своем пути. И что тогда останется? Полное одиночество в кромешной темноте. Неужели к этому они шли двадцать лет?
К горлу подкатывает тошнота, и внезапное головокружение почти валит с ног. Обычно в такие моменты все зовут маму, хотят вернуться к тому человеку, в то время, где все было просто и ясно, а самые большие раны лечились зеленкой и поглаживанием по головке, но у Тори не было того детства и, как следствие, этого ностальгического зова. У нее всю жизнь была Роксана - это все, что она знала о желании, спасении, заботе и надежности. Никогда она и помыслить не могла, что это могут у нее отобрать. Оказалось - могут. И никто иной как та, что сама и подарила.
Черт! В кармане, куда точно помнит, что положила мобильный, нет и следа от трубки, а значит она его либо потеряла, либо выронила в машине у Марка - значит, он за ней не приедет, и не заберет, и не будет всю ночь сидеть и чувствовать себя тупицей с языком вросшим в задницу от того, что понятия не имеет, что надо сказать, когда твой лучший друг стал обычной разнывшейся бабой. Везет ему. А Тори вот - нет. Но она держится, или, по крайней мере, думает, что это так выглядит. Поджимает губу и почти ловким, почти виражом обступает Роксану и направляется наверх, не роняя ни слова, ни вздоха и уж тем более не оборачиваясь.
Было бы здорово, если она сейчас на верху. Если она сейчас сядет на кровати и посмотрит на меня как на сумасшедшую, когда я буду таращиться на нее и нести всякий бред, что только что видела её в гостиной, умалчивая о том, в каком состоянии. Было бы здорово, если она потом взглянет так по-взрослому пренебрежительно и с ухмылкой, как на ребенка-фантазера, что никогда мне не нравилось, но... было бы здорово!
...и не оборачивается, даже когда утихает этот истерический смех-плач в гостиной, даже когда чувствует, как плотным замком вокруг её талии сомкнулись до боли знакомые и родные руки, не шевелится, даже когда чувствует неровное взволнованное дыхание между лопаток, что раньше было тем самым ветром в крыльях счастья. Голос Роксаны звучит тихо и разборчиво, и на секунду Тори и правда кажется, что все, что было лишь секунду назад - самая безумная игра и самая жестокая шутка её больного воображения. Но запах виски... Хорошо, что ребенок тебя не видит! И эта мысль как лезвием по горлу... На какой-то миг все замерло, абсолютно все - ни крови, ни боли, ни одной даже крошечной мысли в голове и сердце не бьется совсем. Ужасающий и потрясающий одновременно миг. А потом вдруг - вся тяжесть реального мира разом на голову. И Виктория закричала... Так громко, сильно, отчаянно, срывая голос без жалости и опасения, как мученники хотят кричать перед верной смертью, к которой оказываются не готовы оголенными чувствами, но не могут, как не хватает сил матерям кричать над могилами своих сыновей, как кричал бы любой испытавший операцию на открытом сердце без наркоза. Еще немного, еще капельку, еще совсем-совсем чуть-чуть - и она сошла бы с ума. Не от любви, не от счастья, не от божественного просветления внутри. Просто так это работает - как рогатка - чем дальше ты отходишь в одну сторону, тем сильнее тебя отбросит в обратную, стоит только оступиться.
Тори падает вниз на ступени, ударяясь коленками, освобождаясь от еще недавно таких любимых пут рук единственной и неповторимой женщины. Странно, что она вообще может двигаться, может дышать, может вот так просто взять и продолжить жить. Нет, существовать, конечно, но все же...
- Не трогай... - хриплым голосом, едва слышимым, отвечает Виктория на попытку Роксаны помочь, и пытается сама подняться. - Не подходи ко мне. - Но ноги не слушаются, и встать так и не получается, а по щекам уже льются слезы и застилают мир вокруг.
Несколько ступенек бьют её по ногам, сдирают колени и заставляют руки напряженно вздрагивать, пока она наконец не останавливается посреди лестницы наверх и не садится прямо посреди ступеньки, снова оборачиваясь к Роксане.
- Я не хочу с тобой говорить. - Выплевывает слова, глотает слезы. Большие девочки тоже плачут. - Я. Не хочу. С тобой. Говорить.
Раньше они говорили много. Очень много. Почти постоянно. Практически обо всем. Не было ничего, о чем они не могли бы поговорить за завтраком, обедом или ужином, принимая ванну или по дороге на работу, Тори в любой момент могла позвонить Роксане, оторвать ото всех дел, чтобы рассказать, как красиво распустился новый цветок, а Роксана иногда звонила рыжей, чтобы рассказать о ходе дела - Виктория ничегошеньки не понимала и просто "угукала", но повторное изложение фактов часто помогало Кроуфорд найти то, что она раньше упускала - "спасибо, милая". Раньше они много говорили. Очень много, но... еще чаще, чем говорили, они понимали друг друга без слов. Когда эта часть их взаиможизни померкла, всё стало каким-то неполноценным, каким-то не взаимо.
Блекмор не могла выразить это словами, потому что по сути вообще многое не могла выразить словами - раньше это и не нужно было, но она чувствовала огромную черную дыру в том месте, где раньше любимая понимала её без слов. Это было то самое раздражающее чувство, как будто ты вот-вот поймешь, что же не так, как будто ты за миллиметр до разгадки проблемы, но сколько бы не тянулся - никак. Где бы найти руководство, что делать в таких случаях?
- И пока ты будешь спрашивать, все ли у меня нормально, я буду отвечать - да, все нормально! И пока ты не перестанешь говорить, что у тебя все хорошо, я буду говорить - да, все нормально! И пока ты не поймешь, что не всякую боль можно выразить словами, не всякую можно вылечить словами, я буду отвечать - да, все нормально!

+1

18

Давным-давно, еще ребенком, Роксана читала о могучем Атланте, держащим на своих плечах небесный свод. День сменялся ночью, лето – зимой, года складывались в столетия, менялся мир, а титан всё держал небосвод. А что, если однажды он устанет? – думала юная мисс Кроуфорд. – Ведь тогда вся тяжесть небес упадет на хрупкие плечи людей. Что тогда с ними будет?.. Теперь Роксана знала.
Оглушающий крик и звенящая тишина за ним. Виктория вырывается из её объятий, падая на ступени, ударяясь коленями. Роксана бросается помочь, но тихий голос рыжей останавливает её: - Не трогай…
Виктория поднимается по ступеням, плохо получается, но она старается, лишь бы оказаться подальше от той, которую звала своей невестой. Блекмор говорит, Кроуфорд слушает, и смысл сказанного, кажется, вполне понятен, но всё никак не хочет укладываться в голове. Лишь набатом на границе сознания: «не трогай», «не подходи», «не хочу».
Несколько недель назад очнувшись в госпитале и прочитав в любимых глазах ответ на ещё не заданный вопрос, Роксана Кроуфорд подумала, что именно так рушится мир. Как же она ошибалась тогда! Мир рушился здесь, сейчас, в эту самую минуту, как бывает всегда, неожиданно, и брюнетка не имела ни малейшего понятия что делать, как всё исправить, собрать по кусочкам вновь.
Она стояла у лестницы, совершенно потерянная, не верящая в то, что всё происходит на самом деле. Нет, это сон, это просто кошмарный сон! Ну же, Роксана, давай! Тебе нужно проснуться! Это ведь не правда, такого просто не может быть. Но взгляд Виктории говорил об обратном. Никогда прежде Кроуфорд и подумать не могла, что её Тори однажды будет смотреть на неё так. Роксана смотрела в зеленые глаза и буквально слышала, как рушатся хрупкие мосты, что ещё соединяли их вместе, чувствовала каждой клеточкой тела, как рвутся нити, что прежде сплетали воедино. Лишь несколько ступенек отделяли их друг от друга, но теперь они казались брюнетке непреодолимой пропастью. Впрочем, казались ли?..
Роксана опускает взгляд, делает несколько шагов назад и поворачивается спиной к Виктории. В нескольких метрах от неё дверь, ведущая на вечерние улицы города. Бежать! Бежать от этого холода и пустоты! Бежать из дома, что стал чужим, от женщины, что более не хочет быть моей! Бежать! Но куда?..
У Тори есть Марк. У Роксаны нет никого, кому бы она могла позвонить на ночь глядя, сказать: «Увези меня прочь из собственного дома» и знать, что приедет, заберет, и не будет задавать вопросов, и выслушает, если Кроуфорд захочет говорить. У Роксаны Кроуфорд есть друзья, приятели, коллеги, и всё же никто из них не близок ей на столько. У неё была Виктория, её Виктория и её одной Роксане было достаточно. Ей она несла свои печали, у неё искала поддержки, ей верила…
Взгляд упал на новый журнальный столик, и растерянность сменилась гневом. Она ведь всегда была рядом! Была рядом, когда Виктория в поисках себя сменила не одно место работы и множество курсов. Не раздумывая,  Роксана оставила Нью-Йорк, когда поняла, что её увлеченность карьерой может погубить их с Тори отношения. Она была рядом, когда Блекмор делала первые самостоятельные шаги в бизнесе и очень гордилась успехами своей Виктории. Была рядом в минуты сомнений, в моменты принятия тяжелых решений. Не оттолкнула даже тогда, когда прощание Тори с их малышом разрывало сердце от боли, и Кроуфорд не знала, выдержит ли следующее мгновение, но была рядом! А она?!
Ярость проснулась в сердце брюнетки. О, она могла так много сказать Виктории, она так много хотела сказать! Ты была для меня всем! Жизнью, любовью, миром и смыслом. Я верила тебе так, как не верила больше никогда, никому! Я верила твоей любви, и растворяясь в ней, думала, что с тобой могу быть собой. Я думала, что тебе ни к чему мои маски, что ты готова принять меня любой: беззащитной, ранимой, слабой…  Но развернувшись, Роксана вновь взглянула на любимую женщину, и … не смогла произнести слова вслух. Ярость порезалась об острые грани разлетевшегося на осколки мира и исчезла в бездне непонимания, что пролегла между ними. И всё же обида была сильна.
- Прости, - ровным, уставшим голосом произнесла Роксана. – Прости, я совсем забыла, что истерики  - не моя привилегия, и Роксана Кроуфорд не имеет право на слабость. Прости, я подвела тебя…
Роксана ушла… Тихо притворила за собой дверь своего кабинета. На столе всё ещё стояла недопитая бутылка виски. Брюнетка равнодушно скользнула по ней взглядом. Прошла мимо, остановилась у окна, подняла глаза к небу и рассмеялась. Небосвод был там, где ему и положено быть. Так почему Роксана знает, что будет с людьми, если Атлант однажды устанет?

+1

19

Железом уже даже горчит в горле кровь из прокушенной, истерзанной губы и этот рвотный рефлекс, будь он не ладен, так надоедливо близок, что проще уже было бы ему поддаться, чтобы в голове еще больше тумана, ненависти, ожесточения в сиропе из отчаяния, а к себе одновременно и жалости, и отвращения, такого гнилого и убогого, противного настолько, чтобы даже в мыслях его касаться. Говорят, самое темное время - перед рассветом. Куда же еще темнее?! Где же эти робкие и несмелые лучи, окрашивающие небосвод, такой безусловно голубой днем, поутру в разноцветное полотно, поражающее порой даже воображение, а не только удивляющее красотой. Как же бесконечно длится ночь!
Устало, будто прожила за последние минуты большую часть своей жизни и ровно на столько же постарела, Виктория проводит тыльной стороной ладони по губе, смешивая на чистой еще секунду назад белой коже цвет помады и крови. Линию губ уродует едкий хлыст сардонической улыбки, когда рыжая, пялясь на руку, представляет, как выглядит со стороны - чучело из дешевого, непонятного даже самому автору, арт-хаусного проекта: в таких любят размывать по щекам тушь и тени, размазывать ярок-алую помаду по губам и щекам, выглядеть изломанными и хрупкими, будто одежда держится на теле как на вешалке, причем повешенная совсем даже не аккуратно. Господи, как убого! И хочется засмеяться, но Тори лишь хрипло закашливается, и снова этот гадкий привкус железа во рту и горле.
Проходит времени совсем не много, кажется ей, ведь она точно уверена, что не может на долго задерживать дыхание, а именно это она и сделала. Правда не осознанно. Просто перехотелось дышать, и она остановилась. Когда это поступки рыжей были полностью логичны в мире адекватных людей? А потом последовал глубокий вдох, как будто всем телом, как будто вынырнула из-подо льдов в вечной мерзлоте и вдохнула первый раз в жизни - больно так! Пьяно так! Голова закружилась, а на губах растрескалась тонкая корочка из подсохшей крови.
- Роксана? - Как человек, очнувшийся после долгого ли, короткого ли забытия, она зовет первого человека, который дороже всех. Мы же всегда думаем, что он будет рядом, особенно когда с нами приключится что-то плохое, скверное, даже позорное или низкое - всегда рядом. - Роксана? - И ей же больше некого звать. Правда - некого. И совсем она не жалеет об этом, что больше не вспоминает ни о ком другом в такие моменты, ни о Маргерит, ни о Марке, ни о Кэрол или, что уж тем более, родителях.
Осознание происходящего приходит так же медленно, как продолжает сочиться кровь из растрескавшихся губ, такая темная, густая, ленивая. Растерянно озираясь по сторонам, как дикий зверь, очнувшийся вдруг в тесной клетке зоопарка, Блекмор не находит взглядом ничего, за что можно было бы зацепиться, стоило бы зацепиться, что могло бы значить хоть что-то важное сейчас, чтобы выстроить относительно хотя бы какого-то чертового предмета обратно хотя бы пародию на логику и здравомыслие в образе действий и желаний. Она медленно подтягивается вверх, опираясь на поручни лестницы на второй этаж, и едва не падает вниз, в попытке спуститься всего лишь с нескольких ступеней, запинаясь о свои же туфли, сброшенные в спешке при попытке побега от неё и от себя.
- Черт, - цедит сквозь сцепленные зубы, падая на край поручня, скорее противно и досадно, а не больно, ушибая бедренную кость. И снова замирает, стоя на полу босыми ногами, как пациент после долгого наркоза, как будто не совсем понимает, что происходит вокруг и как вообще у всех остальных получается так свободно и легко ориентироваться в пространстве вокруг. Хотя остальных здесь и нет. Даже пёс и тот оказался верным одной лишь из хозяек - всегда приходится выбирать. Ну ты и дура! Я же всегда выбираю тебя! И снова озираясь по сторонам, словно впервые попала в этот дом, Тори практически на ощупь пробирается к кабинету, касаясь стены кончиками пальцев, а рукавом второй руки стирая с лица косметический ужас. Очень быстро манжет становится безобразно запачканным, а кожа лица зудит от совсем не ласкового трения, и если не считать легких покраснений, все же выглядит немного лучше, чем в низкопробном ужастике студентов первого курса режиссуры.
На пороге кабинета приходится остановиться. Роксана стоит к ней спиной, и Виктория успевает подумать, что это даже хорошо, до того как тонет в паническом припадке. Сколько же всего большого и важного оказывается можно разрушить в рекордно короткие сроки - снести с лица земли как ураганом. С ужасом замечаешь, что это практически так же просто и выполнимо, как легкому приливу смыть с песка и твои шаги, и нарисованные тонким прутиком буквы и знаки, которые должны бы символизировать что-то вечное, не проходящее никогда. Расстегивая на ходу манжеты - одна пуговица не выдерживает резкости и отрывается, отлетает в сторону, звонко по паркетному полу - Тори подкатывает рукава до локтей, как рабочий или художник в своей мастерской, например. Один узкий браслет на запястье и пара колец на пальцах, ничего пафосного или претенциозного - только простая и до боли знакомая. И совсем чужая одновременно. Это не фильм ужасов и не психологическая драма, но это идеально жуткое ощущение кандалами на душу и морозом по коже.
Виктория подходит сзади и опускает свои ладони сверху на ладони Роксаны, как будто укрывая от чего-то. Переплетает пальцы в замки их пальцы, сначала умышленно аккуратно, осторожно, бережно, но пальцы все сильнее сжимаются, как будто больше не подчиняясь воле разума, как будто страдая от боли. Блекмор еле слышно всхлипывает и снова прикусывает губу, пытаясь удержаться от новой порции истерики и рыданий.
- Все должно было быть не так, - шепчет хрипло, утыкаясь носом в темные волосы на затылке любимой. - Все должно было быть совсем не так! - И сжимает пальцы так сильно, что даже самой больно, смыкая руки на груди Роксаны, как будто пытаясь обнять себя и её, но крупная дрожь безжалостно поражает мышцы и эти жалкие потуги выглядят скорее даже смехотворно, чем трагично. Хотя кому уже какое дело?
- Я собиралась все рассказать тебе сегодня, - таким же дрожащим голосом, снова пробует звук Виктория. В воздухе зависает безумно давящая на каждую нервную клеточку пауза, та самая, когда понимаешь, что есть о чем говорить, есть о чем слушать, но ты передумала - совершенно не хочешь слышать и знать того, что сейчас будет произнесено, а значит безвозвратно впечатается в жизнь. - Ты не так должна была об этом узнать... - Как будто для такого есть идеальный вариант или способ? Как будто слова типа "мне жаль" могут помочь, когда сердце по крупице отмирает и больше не хочет биться. - Я люблю тебя. И всегда буду. Потому обещай мне, что ты хочешь услышать то, что я сейчас скажу.

+1

20

Что-то падет на пол, ударяется о паркет, отскакивает и звонко укатывается в темноту. Звук отрезвляет, возвращает в реальность, словно командует разуму вновь запустить все пять чувств и начать осознавать себя во времени и пространстве. Роксана нехотя возвращается в свой кабинет из пленительного небытия. Взгляд карих глаз, устремленных на вид за окном, становится осмысленным. Черная дыра в темных зрачках скручивается, сжимается, исчезает, и женщина вновь видит лужайку на заднем дворе и поздние цветы в клумбе под окном.
Она скорее чувствует, чем слышит, что не одна, - настолько тихо двигается Виктория. Любимая женщина всё ближе, уже совсем рядом, её неровное дыхание касается волос на затылке. Но Роксана не оборачивается и не говорит ни слова. Будто статуя из холодного мрамора, прекрасная и недвижимая, стоит она у окна, обнимая себя за плечи. Неестественный белый свет уличных фонарей падает на лицо, выхватывая из кабинетного полумрака её профиль. Свет придает обычно загорелой коже лишенный жизни бледный цвет, довершая сходство с произведением искусства. Она давно хотела их заменить. Фонари. Луну поменять на солнце, добавить тепла их дому. Тори была согласна, - вспомнилось вдруг некстати. Столько планов было у них! На целую жизнь и ещё немного. А что теперь?.. Не трогай. Не подходи...
Теплые ладони осторожно ложатся поверх её, родные руки заключают в объятия, и Роксана вздрагивает от этого прикосновения. Никогда прикосновения любимой женщины не оставляли брюнетку равнодушной. Забота и уют, любовь и нежность, томление и желание... Даже тоска, если это последние объятия перед расставанием, пусть недолгим, но таким мучительным. Ведь это мука - жить без неё. На работе, на вечеринке, куда пришлось пойти без Виктории, в командировке, магазине, спортзале - Роксана Кроуфорд давно привыкла к тому, что в мыслях её постоянно живет любимая женщина. Стоило выкроить свободную минуту и первая мысль всегда о Тори. Так было долго, настолько, что Роксане казалось будто было всегда. Но всё изменилось двадцатого сентября...
Все мысли её теперь крутились вокруг ребенка, дочки или сына, которому не суждено было появиться на свет, топать босиком по этому паркету и звонким смехом заполнить уголки этого дома. Он должен был принести радость, но наполнил сердца печалью. Он должен был олицетворять саму любовь, но дикой, невыносимой болью изрезал души в клочья. А когда, наконец, боль стала отступать, и Роксана смогла вновь дышать, оказалось, что Виктории всё чаще не бывает рядом, и тяжелые мысли о ещё одной потере стали отравлять сердце.
Не трогай. Не подходи... И мир рухнул, подтвердив самые страшные опасения, погребя под своими руинами остатки призрачной надежды. А когда не осталось ничего: - Я люблю тебя. И всегда буду. И фениксом из пепла душа возродилась вновь, рвалась жар-птицей на волю, чтобы опять оказаться в плену той, что навсегда останется жизнью и смыслом.
Роксана медленно повернулась. Взгляд карих глаз скользнул по лицу рыжей. Тушь потекла, размазаны тени и помада, макияж безнадежно испорчен. Но Виктория была прекрасна! Всегда. Веди иначе Кроуфорд видеть её попросту не умела. Роксана слышала её, но вряд ли понимала, на что соглашается, кивая в ответ. Она вновь тонула в колдовских омутах зеленых глаз и сделала бы что угодно, лишь бы всё вернулось. Как завороженная брюнетка смотрела на свою любимую, держала лицо её в своих ладонях, поглаживала скулы, скользила пальцами по губам, стирая остатки помады. - Всё, что скажешь, всё, что попросишь! - горячим шепотом по губам. - Лишь бы всё вернулось... Поцелуем уверенным, смелым коснулась губ в ожидании ответа. Лишь бы всё вернулось...

Отредактировано Roxana Crawford (2016-01-19 22:56:45)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » ти її болиш десь всередині