Вверх Вниз
Возможно, когда-нибудь я перестану вести себя, как моральный урод, начну читать правильные книжки, брошу пить и стану бегать по утрам...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » a friend of my friend


a friend of my friend

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Участники: Winnie Meyers, Sebastian Underwood. В жизни обоих присутствует Oliver Mercury.
Место: съемная квартира Себастьяна в старом кирпичном доме в Midtown Sacramento.
Время: март 2015
Время суток: вечер
Погодные условия: ветрено
О флештайме: Девушка появилась совершенно неожиданно. Кто она и откуда, непонятно. Но у Себастьяна возникают некоторые оптимистичные, в меру его испорченности, предположения.

Отредактировано Sebastian Underwood (2015-08-06 22:39:21)

+1

2

Она любила его каракули, которые никто, кроме них двоих не понимал. Любила рыться в потрёпанном блокноте, выстраивая в ряд планеты буквенных значений; в мелких закорючках, соединяющих линиях и точках над буквами «i», «j», других, замаскированных под третьи, пятые, десятые. С немного детским трепетом, когда он отворачивался в другую сторону или уходил торопясь, по очередному вызову Вааса, забывая про мелкие детали, тлеющую сигарету в пепельнице. Оливер доверял Винни, иначе бы не научил понимать то, о чём писал. 
А Винни пользовалась этим, порой отправляя короткое сообщение с именем и извинением по большей части ради самого извинения, а не из-за большого стыда, который был ей знаком только в детстве, пока её не начали запирать в подвале или избивать за любое нарушение, допущенное в небольшом родительском домике.
Если бы Оливер не доверял Винни, то перестал бы забывать блокнот, оставляя его в её руках раскрытым.   
Оливер попросту знает, на что идёт и что за этим последует, ведь они знакомы друг с другом не первый год.
Ведь они столько всего прошли вместе...

В те моменты, когда Винни скучно, или ей надоедают хорошознакомые люди, она достаёт тот самый блокнот, который будто бы случайно оставил Оливер на днях. Она открывает его, засматривается на знаки и символы шифра, листает страницу за страницей до тех пор, пока не находит что-то притягивающее. 
Различные имена, номера телефонов и адреса с короткими пометками или целыми историями, связанные с этим человеком. Цифры, о которых Майерс никому никогда не расскажет, но улыбнётся, если найдёт определённые.
Винни листает блокнот с интересом, долго и упорно. Закусывая губы и прищуриваясь до тех пор, пока взгляд не зацепляется на имени Андервуда.
«Себастья-я-ян», — протягивает мысленно, или даже вслух.
Он не может оказаться скучным, ведь так? 
Он не может разочаровать, оказавшись в блокноте совершенно случайно, ведь так?
«Себастья-я-ян», — поднимаясь с кровати, скидывая с колен голову американского питбуля, который недовольно что-то пробормотал во сне перед тем, как перевернуться на другой бок и спрятать нос под одеялом.

Винни не знает о том, что она скажет Себастьяну при встрече. 
Винни не знает о том, что будет дальше.
Винни полагается на удачу, в которую так яро верил Кит Холланд, прыгнувший в своё время за ней с моста в ледяную воду поздней осенью или в начале весны. А она до сих пор не сказала ему «спасибо». Возможно, подумала, что так сделал бы любой человек, а, быть может, была этому вовсе не рада. Но сейчас это уже не важно. Большинство моментов из прошлого потеряли всю свою ценность по прошествии определённого времени.
Если бы Винни помнила всё, что с ней происходит, то она бы взорвалась, окрасив стены багряным.

Она вылетает из дома быстро, одев первое, что попало под руку и, поначалу, немного жалеет из-за сильного ветра, который не учла, выглядывая в окно и щурясь от солнечного света. Но постепенно привыкает, сменив неуверенный шаг на твёрдую поступь, вызванную то ли чрезмерной самоуверенностью, то ли желанием не показывать на районе слабости. 
Знает ведь, что потом это может обойтись боком. 
Знает, что её может подстерегать кто-нибудь даже сегодняшним вечером, когда она будет возвращаться домой.
И Винни ловит себя на мысли, что после встречи с этим загадочным Себастьяном, она вряд ли ступит на деревянный старый порог раньше следующего дня.
Осталось лишь заполнить временные пробелы, но с этим можно определиться по ходу пьесы.
Отвези меня, — как вовремя, ей под руку попадается один из людей Вааса, выходящий из небольшого притона на углу южной и двадцать пятой.
Куда ты собралась? — по лицу видно, что он не хочет, или у него есть ещё дела большой важности, но Майерс тяжко вздыхает, положив прохладные пальцы чуть выше локтя и останавливая его.
Просто отвези. Недалеко. Я не хочу звонить Ваасу, — никто не хочет ему звонить.
///
Винни, — приятель окрикивает её как только её рука касается тяжёлой двери в подъезд старого трёхэтажного дома. Она оборачивается, вопросительно приподнимая очки свободной рукой, — позвони, если тебя нужно будет подвезти обратно.
Какая разница?..
Какая разница...
Этот многоквартирный дом, кажется, ещё старше того двухэтажного, в котором живёт Майерс, но при этом сохранил более стойкий вид. Можно сказать, что есть в нём что-то очаровательное, не смотря на краску, которая отходит от стен и перил, небольших сбивов на ступенях и большие лестничные пролёты, отдающие эхом каждому сделанному шагу. 
Винни ещё раз достаёт блокнот и сверяет номер квартиры, а потом уверенно стучит в нужную дверь. Ответом стала тишина, да такая, что на пару мгновений по коже пробежал неприятный холодок. 
Майерс стучит ещё раз, но результат остаётся тем же.
Что же, уходить отсюда?
Отправиться домой?
Винни строит недовольную мину и вздыхает. А потом, как ни в чём не бывало, наклоняется к замочной скважине и с интересом разглядывает. Старый замок, старая дверная ручка, чем чёрт не шутит? 
Конечно, взламывать сейчас дверь было бы слишком большой наглостью (хотя Винни об этом и не задумывается), но она решает прибегнуть к самому банальному варианту:
схватиться за ручку
и
просто
резко потянуть на себя.

Квартира Себастьяна состоит из двух комнат, каждую из которых Винни уже смело осмотрела (не лазая по шкафам и ящикам столов) за те полчаса, что тут находится. Не обнаружив в спальне ничего интересного, она решила обосноваться в гостиной, совмещённой с кухней, где помимо основной необходимой мебели, расположилось довольно много хлама на подвесных полках и, практически незаметно, в некоторых углах.
Винни действует так, будто была уже тут неоднократно. Дотрагивается до каждой безделушки, до каждого блокнота, исписанного почерками, гораздо хуже почерка её драгоценного Оливера. И Майерс точно уверена в том, что ни в одном из этих блокнотов не оставил своих букв Андервуд.
«Себастья-я-ян», — протягивает чуть слышно, заваривая себе чай из пакетика в одну из кружек, для которой пришлось пододвигать один из стульев.
Рост Винни - метр пятьдесят пять. 
Не стоит об этом забывать.

«С. А., прости».
Сообщение по привычке, когда она садится на диван и берёт одну из книг на столе, открывая на середине.

Для того, чтобы когда зайдёт Себастьян, поднять на него глаза, скрытые за солнцезащитными очками и без приветствий спросить:
Ты – ирландец?
А ещё смотреть так, будто обязана знать наверняка и всё остальное подождёт.
они решили, что вот так

Отредактировано Winnie Meyers (2015-08-03 02:32:52)

+2

3

Квартирка, которую я снял аккурат в канун дня Святого Валентина, находится не в самом благополучном районе, но зато от работы недалеко, да и недорого. Дом был построен не иначе, как в годы Великой Депрессии, и капитального ремонта с тех пор не видел, но я люблю такие развалюхи.
Покрашенные в желтый цвет стены за годы приобрели охристый оттенок и местами шелушатся. На потолке - штукатурка с рельефными разводами, что навел пальцами неизвестный маляр, воплощавший популярный в бедных жилищах вариант дизайна. Ключ проворачивается  в замке с подозрительным звуком, из тех, что можно услышать в триллере Хичкока. Да, этот замок добавляет в мою жизнь непредсказуемости – никогда не знаешь, сколько времени понадобится, чтобы попасть домой. Впрочем, с тех пор, как я раз потерял терпение и открыл дверь ногой, он стал более покладистым. В этой квартире для ее малого размера много сюрпризов, я здесь пока не обжился как следует. Сюрпризы как хорошие (окна на двор), так и не очень (наведывающиеся от соседей тараканы, из-за которых я в рекордно короткие сроки привык поддерживать на кухне стерильную чистоту).
Я захожу в прихожую/кухню/гостиную, на автомате засовываю пакет с купленными по дороге домой продуктами прямо в холодильник, оборачиваюсь – и только теперь замечаю, что я не один.

Девушка, которая смотрит на меня с дивана, подняв голову от «Фрэнни и Зуи» в бумажной обложке, сидела тихо, как призрак. Словно сконденсировалась из здешней атмосферы. Серьезно, она выглядит не так, как будто вломилась в чужой дом, а так, словно всегда была здесь. Она очень, очень маленькая. Бледнокожая. Кажется, азиатка... а может, и нет. Из-за очков с дымчатыми стеклами глаза сразу не разглядишь. Больше всего она похожа на скромную студентку. Господи, я надеюсь, что она совершеннолетняя. В коротком джинсовом сарафанчике и черной... майке? Не майке? В общем, у нее очень подходящий вид для ее задачи, если это именно та, о ком я сейчас подумал.

А надо сказать, что мы с Сантьяго, который живет на первом этаже, буквально вчера имели познавательный разговор о проститутках. Случилось так, что я зашел постирать в общую прачечную, где стоят стиральные машины, работающие на двадцатипятицентовых монетах, а он медитировал перед сушилкой. При виде меня его пробило на поговорить, и он рассказал, как хорошо, когда девушка не профессионалка, а просто для себя немного подрабатывает по-тихому, и ты не переплачиваешь посреднику и не рискуешь пойти под суд за потребление живого товара, а то в Америке и такое возможно. Что сказать, не поспоришь. Только один раз меня занесло в здешний бордель, то есть массажный салон, и там было стремно, и даже хорошо, что так нелепо все получилось, и меня выставили раньше, чем произошло что-нибудь, по поводу чего меня можно было бы шантажировать. На многое Сантьяго мне раскрыл глаза – я вникал, потому что все равно у меня вещи в машине стирались, потому что ни одна девушка мне не дала с моего приезда в Сакраменто, и потому что прикольно беседовать с обкуренным человеком, который всем собой излучает добродушие. Он даже обещал подогнать мне девушку на пробу, но я не подумал, что это он всерьез.

Судя по всему тому, что я вчера услышал, сейчас мне ни в коем случае не надо упоминать ни секс, ни деньги, уж так сейчас в Америке принято. Благодаря недавно принятым законам, продажная любовь по степени опасности сбыта практически приравнялась к наркотикам, и обе стороны сделки побаиваются, что имеют дело с подсадной уткой. Я не в курсе опознавательных ритуалов, которые могут сейчас существовать. Но принцип «честность – лучшая политика» меня пока  еще не подводил, и я пользуюсь им во всех непонятных случаях.

- Наполовину, - отвечаю я нежданной гостье. – А у тебя с этим какие-то проблемы?

Отредактировано Sebastian Underwood (2015-08-04 23:31:42)

+2

4

Винни сжимает книгу в мягкой обложке чуть крепче, чем это необходимо, но выражением лица своё лёгкое волнение не демонстрирует. Не столь часто люди радуются подобным гостям, тут же предпочитая поднимать крики и угрожая вызвать полицию сию же секунду.
Винни ждёт, внимательно наблюдая за движениями Себастьяна.
Винни ждёт, лишь бы не пропустить быстрый импульс, символизирующий очередную погоню со временем и теми, кому слишком интересно заваливать вопросами.

Винни ждёт, покачивает ногой в воздухе и приподнимает уголки губ, пытаясь продемонстрировать свой положительный настрой, а не жадность к чужим бумажным изделиям и денежной валюте. Она чувствует напряжение в воздухе, но не такое, как бывает обычно. Тяжёлый воздух не откидывает её в сторону окна, в сторону двери, в сторону того, что может причинить ей боль.
Это немного другое.
Это немного по-другому.

И тогда Себастьян спокойно отвечает, а от его ответа пальцы чуть расслабляются. Винни опускает взгляд на книгу и запоминает страницу, на которой остановилась, пускай и шансы того, что она снова откроет её, равны практически нулю. Не потому что Винни не интересно, а потому что этой книги у неё нет.
Майерс откладывает экземпляр «Фрэнни и Зуи» в сторону, с лёгкой тоской пробегаясь пальцами по бумажному корешку, чуть хмурит брови, словно в размышлении, а потом возвращает свое внимание к Себастьяну, улыбаясь уже чуть шире и делая глоток чая из чашки, про которую успела забыть.

Нет, — растягивает она усмешливо так, будто хочет обозвать Андервуда дурачком, — почему я должна иметь что-то против?
И, пускай она искренне недоумевает по этому поводу, она старается не показывать виду.

Винни с лёгкостью поднимается на ноги, сцепляет пальцы за спиной и прохаживается по комнате, разглядывая то, что уже видела ранее. Тянет время неизвестно для чего, будто собирается с мыслями. Жаль только, что сама не понимает, зачем ей это. Пока что.
Единственное, что понимает Винни, так это то, что Себастьян не собирается выкидывать её из своего дома. Не собирается кричать и грозить вызовом полиции.
Если бы хотел – уже сделал бы, а не медлил.

Вернувшись к журнальному столику, Майерс берёт в руку чашку и направляется к кухонному столу. Усевшись на один из стульев, она делает ещё один глоток, а затем снимает очки. Винни смотрит на Себастьяна изучающе, совершенно нагло, как будто он принадлежит ей.

«Раздевайся», — могла бы прямо сейчас сказать Винни, удивившись потом тому, что Андервуд, скорее всего, пошлёт её куда подальше, схватит за шиворот и выволочет наружу.
Я из Ирландии, — вместо этого говорит она, — решила включить свою интуицию.

На самом деле, Винни плевать, откуда Себастьян, она не считает землю и корни слишком уж важными, даже окажись он прямым потомком Наполеона Бонапарта.
Она ставит локти на стол и откладывает очки в сторону с тем же трепетом, что и книгу.
Знаешь, — она ставит локти на стол и кладёт подбородок на раскрытые ладони, улыбаясь Себастьяну, — а ты красивый.

По крайней мере, она начинает потихоньку понимать хотя бы одну из причин, по которой Оливер заострил на нём внимание, встретившись не один раз.
Интересно только, так и будет он стоять и ничего не делать? Хотя, честно говоря, окажись у неё кто-нибудь дома, она тоже не знала бы поначалу куда себя деть. Правда потом она схватилась бы за нож или свой глок. Не потому что ей не нравятся гости, а потому что к ней никогда вот так вот никто не придёт с добрыми намерениями. Она же не работает как все нормальные люди.
Винни вообще-то людей отправляет на бойню.
Таких не всегда любят.

Может, тебе налить чай? — говорит Винни так, будто это она у себя дома, а не он, — или ты  хочешь что-нибудь ещё?
Наверное, зря она выделила последние слова, движением бровей.
Вдруг он её не правильно поймёт?
Хотя, честно говоря, хуже от этого никому не будет.

Отредактировано Winnie Meyers (2016-03-11 17:24:45)

+1

5

- Совсем, значит, не азиатка, - делаю я глубокомысленный вывод.
И голубоватая бледность ее - цвета подтаявшего снега.
- Очень рад, соотечественница, - говорю я всего-навсего по-английски.
Гэльский я в юности учил, но сейчас слова раскатились по углам памяти.
На какую-то секунду на меня нападает морок: и крайне четко мне представляется, что было бы, если бы я привел эту девушку, немногословную, хрупкую, в родной дом, в какой-то несуществующий момент времени. И мама долго смотрела бы на нее, прежде чем начать расспрашивать. И сказала бы что-нибудь по-гэльски. Мама принадлежала к тем двадцати процентам ирландцев, которые знают свой извечный язык, да ей и сам бог велел, она участвовала в правительственной культурной программе по его внедрению и реконструкции.
Вижу, вижу, пасмурный свет в непросторной квартире многоэтажки. Неаккуратные, подвязанные на затылке резинкой седины, пугающую худобу сквозь табачный дым. Сколько себя помню, мама никогда не пыталась выглядеть не как ведьма.
Ей понравилась бы тихость и простота.
А звон задетой басовой струны, что пронизывает сейчас тишину, подчеркивая ее тревожность, ее не смутил бы. У нее самой было полно таких звуковых эффектов.
Три года назад, увидев мой выбор, она сказала только «Пропадешь ты», и от других комментариев воздержалась.
А два года назад она умерла.
Просто иногда начинает вдруг сниться, поверх реальности, какой-то сон, настойчиво требуя себе недоданного времени.
Кажется, что гостья моя – между нашим миром и тем проводник с бледным, юным, чистым лицом Гекаты.
Но бессонница моя – не поэтическая прихоть чересчур утонченных нервов, а честные две работы, на себя и на адвоката для Оливера. Простые земные заботы одинокого человека, от которых я оторвался было, но которые снова привязали меня к этому миру и всем прочим сущим мирам.
Я больше не плаваю в пустоте.
«Красивый»? Вот, вроде бы, и профессиональная вежливость, а все равно приятно.
Когда она снимает очки, становится видно, что она – существо нежное, юное, маленькое. Которое хочется защищать. Хотя и кажется, что это не от неопытности, а наоборот – мимикрия, порожденная привычкой к опасной работе.
Моя гостья двигается очень тихо и настороженно.
- Не отказался бы, - осторожно отвечаю я.
Как сложно-то все. И даже более того, словно я попал не во Фрэнни и Зуи, а совсем в другую книжку – «Алису в стране чудес».
Я подхожу чуть сбоку, наклоняюсь и тихонько прижимаюсь щетиной к ее нежной  шее. Вдыхаю, кажется, лесной аромат. Всплывают всякие неразрешимые вопросы из «Алисы»: С какой стороны гриба?
Приникаю к прохладной шее – жадно, так пьют воду из озера после жаркой дороги, не думая, отодвинув ладонью зеленую ряску.
Остужаю ладонь о тонкую руку выше локтя – кажется, мои пальцы сомкнулись бы вокруг нее, но я неплотно держу.
Зеленоватые глаза у нее – зеленовато-карие. Карие глаза у нее, как дно торфяного озера.
Целую в правое плечо.
Опершись за стол локтем, прикладываюсь к остаткам чая у нее в  чашке.
- Я здесь хозяин, мне и предлагать.
Она удивительно приятна для прикосновений, хотя и чересчур тоненькая, как существо другой расы – марсианка  в очках, эльф в болотных оттенках. Ноздри мои раздуваются непроизвольно, пытаясь унюхать чуждый аромат. Обычно чужое – значит, опасное.
- Я Себастьян. Хотя возможно, ты уже заметила, – киваю я головой на коллекцию портретов одноименного библейского персонажа, что прикноплены к стенке в открытой спальне.
- А тебя как мне звать?

*
А тебя как мне звать?
Как чуму? Как дорожную веху?
Как впотьмах осветивший перроны дорожный фонарь?
Как последний глоток, что любому сужден человеку,
Стылой тихой воды, лишь растаял вчерашний январь.

Как тебя величать?
Мне от пасмурных влажных окраин,
От кухонных завалов, таящих в себе остриё,
Эхом съемных квартир, запустеньем необжитых спален
На губах, но минуя гортань, распускается имя твое.

Отредактировано Sebastian Underwood (2016-03-09 13:05:13)

+2

6

И я рада, — улыбается Винни, хотя и знает достаточно соотечественников в Сакраменто. Она и правда испытывает что-то наподобие радости, но, по большей части, разговор о родине – способ расположения к себе.
И, хочется сказать, что у неё это выходит.
Кажется.

Себастьян подходит к Винни, а ей кажется, что крупно ошиблась – сейчас её схватят за плечи и начнут трясти из стороны в сторону.
Себастьян подходит к Винни, а потом наклоняется, и глаза Майерс раскрываются чуть шире от его прикосновения к коже на шее.

Вот уж действительно, не этого она ожидала, но и не думает сопротивляться.
Винни чувствует дыхание на шее. Горячее дыхание прямиком с губ Себастьяна. И короткую щетину, приятно раздражающую кожу так, что покалывание отдаётся где-то в области скулы.
Винни боится пошевелиться, боится не раствориться и не погрузиться.
Ей сейчас кажется это всё грубой шуткой с непонятным началом, будто не она нагло завалилась к незнакомому человеку, а он её специально ждал, расшатав собственную дверь, ослабляя петли и впуская сквозняк гулять по квартире точно так же, как и её незадолго до своего возвращения.
Ладонь у Себастьяна горячая. Как и губы, что заставили её вздрогнуть и склонить голову чуть вбок, открывая больше простора.
Винни боится пошевелиться, боится не раствориться и не погрузиться. А глаза Винни до сих пор распахнуты. И сделать вдох не решается, будто выдаст пугающий хрип.

Майерс знает, что всё это – не совсем правильно. Нормальные люди так не делают.
Нормальный человек сейчас бы вскочил, влепил звонкую пощёчину за столь наглый поступок человеку, который даже имя её не знает.
Вместо этого, Винни поднимает на Себастьяна глаза и пытается прочитать в мужском лице мысли. Её собственный рой жучков в голове смело отводит все вопросы в сторону. Они начинают копошиться совершенно в другом участке головы. Совсем не как у нормальных людей.

Тонкими пальцами, она вцепилась бы в рукав Себастьяна.
«Люби меня, люби меня, — крикнула бы Винни, — хоть ты, пожалуйста, люби меня».
Навечно маленький ребёнок, глупый, замёрзший и сошедший с ума от одиночества.
Бродящий в тайном лесу, слоняющийся по тропинкам, которые протоптала за несколько веков.
Худая, бледная, такая холодная – призрак в живом истерзанном теле.
«Люби меня, люби меня, — крикнула бы Винни, — мне так этого не хватает».

Глаза у Себастьяна похожи на звёзды. Не цветом, конечно же, а тем загадочным блеском. И Винни смелеет, тянет тонкие пальцы к его лицу. Чтобы провести ими по бровной дуге, защищающий небосвод с одинокими звёздами.
В глазах Себастьяна, помимо привычной смерти, Винни видит решительность с толикой сомнений.
Винни чувствует, что Себастьян её ждал. Или ждал кого-то, кого она может заменить.
Вот странности.
Пальцами по виску и скуле.

Хорошо, — притворно деловито кивает Винни, — что ты можешь мне предложить? Кроме чая – его я уже выпила.
Вместе с Себастьяном выпила, проводив взглядом чашку.

Винни отчего-то совершенно легко. Будто вокруг неё образовался защитный и уютный кокон, на который не действуют внешние раздражители. Ни одного призрака, ни единой проблемы. Всё как будто в тумане, а скоро воспламенится и превратится в пепел.
Заметила, — вернее знала ещё до своего появления тут. Из записной книжки Оливера, но Себстьяну не стоит об этом знать. По крайней мере именно сейчас, когда интерес над происходящим заставляет молчать и не говорить ничего лишнего.
Майерс осторожно выдерживает паузу.
А как ты хочешь меня называть? — спрашивает чуть позже, продолжая смотреть в лицо Себастьяну.
Она ведь может быть кем угодно. Работать где угодно. Жить где угодно. Придумать себе совершенно новую жизнь и рассказать ирландцу совершенно новую сказку.
Но она не хочет подставлять Оливера своей ложью. Рано или поздно, Себастьян узнает об их связи.

Винни, — чуть улыбнувшись, опуская пальцы и поднимаясь со стула. Ви тянет Себастьяна за руку, призывая сесть за стул. Потому что он высокий. Винни часто встречает именно высоких людей. Возможно, всё дело в том, что это она слишком низкая.
Она кладёт ладони ему на плечи, а потом позволяет им съехать по грудной клетке, опускаясь сама. Дотрагивается носом до тонкой ушной раковины, чуть прикусывает мочку.
Но ты всё равно можешь называть меня как захочешь, — тихо мурлычит, прикрывая глаза.
Винни может стать для него кем угодно. С любой работой, квартирой и совершенно другой жизнью.

Себастьян? — шепчет, — Ты такой тёплый.

«Люби меня, люби меня, — крикнула бы Винни, — я не хочу сгнить одна».

Согрей меня, — она прижимается к нему сильнее.

+1

7

Мы оказались в другом мире – не в том, в котором договариваются  о визитах проституток и откладывают из кошелька в карман пару сотенных.
В том мире, где может случиться что угодно, где за окном встают леса и замки. Какие у меня были шансы – встретить ту, которая претворяет реальность в кружево из стекла и тумана? Сколько есть таких колдовских созданий на Земле? На Земле ли мы вообще?
Я смотрю ей в лицо, совсем близко. Небо в окне заволакивают тучи, и в глазах темнеет. Ее кожа фарфоровая. Ее глаза цвета жженого сахара, цвета крепкого чая. Безумное чаепитие закончилось очень скоро, хватило чашки на двоих.
- Винни мне подходит.
Я встаю, и Винни, которая не отпускает меня, закидывает руки мне на шею и ощущается невесомой и цепкой, как детеныш лемура. Нести ее легко, как девчонку двенадцати лет, вся она - ребра, локти и тихое осторожное дыхание.
Жесткий короткий джинсовый сарафан задирается ей куда-то на талию, и я подхватываю ее под худые ляжки – ладони скользят по резинке чулок, которые я не рассмотрел - да, чулки, очень профессионально, я вслепую ощущаю завитки синтетического кружева, дальше голая прохладная кожа, полоска хлопковых трусиков школьницы. Я нащупываю все это ладонями, не знаю цвета белья, в глазах плывет от возбуждения, я никогда не видел свою комнату под таким углом, через узкое голое плечо. Винни незаметным образом слилась со мной воедино, она слишком близко, чтобы рассматривать ее, как нечто отдельное.
Я наклоняюсь, она падает на пружинящую кровать, я целую ее в шею. Подол справа задрался выше острой бедренной косточки. Трусы черные, в совсем мелкий белый горошек.
- Давай я, - стягиваю жесткий джинсовый сарафан через голову - лямки, полоска ткани, декоративные застежки, полно пространства для маневра.
В спальне полутемно – задернуты шторы, и между ними небо уже не голубое, с перьями облаков, а сизое, сплошные тучи.
- Согрей меня, - шепнула она только что.
Я обнимаю Винни, окутываю всем собой, она такая маленькая. Я утыкаюсь носом в ее ореховые волосы, растрепанный пробор, смешок, быстрое дыхание, тихий, потаенный ток крови в тонких жилках.
Отчаянная хрупкость, как у первоцвета, вылезшего в марте, слишком рано, прямо под снегопад. Прохлада гиацинтового стебля, еще не раскрывшихся тюльпанов. Ледяную руку хочется сжать в своих пальцах, согреть. Осторожно! Так близко неведомая, упругая, уязвимая жизнь.
Только так, закрыв глаза, наощупь, можно вместе с ней, пробираться в заколдованный лес, надеясь, что из него нет возврата. Сколько времени у нас есть? Минуты? Пара часов? Но как вдруг хочется, чтобы в этом промежутке открылся ход прочь из этого мира, боковой выход в другую вселенную, где наше время никогда не кончится. Мы пройдем сквозь водопад секунд и  окажемся в яркой, застывшей стране.
Я забываю, забываю о то, что оставил за порогом, за часовым делением перескочившей стрелки.
Занавеска колышется на ветру. Смутно доносящийся уличный шум отдается тихим перезвоном. В нашей музыкальной шкатулке полутьма.
Локти острые, руки – прохладные, русалочьи, гладкие под моими пальцами. Водоросли, водоросли оплетают их, а не шрамы.
Как крепко можно спать, когда не хочется проснуться. Даже глаза закрывать не обязательно, только веки опускаются, как затвор полароида.
Запрыгала по полу ускользнувшая из кармана бусинка – всего лишь бусинка, пуговица, драже, не таблетка.
На минутку верится, что наша жизнь не ограничена клетками городских квартир, клетками человеческого тела.
- Нет другой такой как ты, – шепчу я ей в макушку, в теплую тьму.  – Нигде, ты как будто с другой планеты.
- Побудь со мной немножко, – прижимаю я ее левой рукой к себе, за узкую, нечеловеческую талию, когда мы оказываемся на боку на кровати и притираемся друг к другу - кажется, что неловко, не по-людски, потому что до сих пор словами никак не оговорили степень близости.
Это хорошо, что за окном потемнело, как будто ветер принес грозовую тучу. Мартовский гром, мартовский град, все что угодно, чтобы поплотнее занавесить нас от окружающего мира, не дать ему пролить свет на нас. Вот и слово «мы» сгустилось из нашего взволнованного дыхания – внезапно возникло, вдруг пропадет. Кажется, что в полутьме наваждение стабильнее, что оно продержится дольше.
Еще несколько сумеречных кадров, случайных ракурсов -  вижу я широко раскрытый мечтательный глаз, угол челюсти, повисшие в воздухе тонкие пальцы.
Продажная любовь – без поцелуев в губы. Это само собой разумеется. Но сейчас поцелуи в горячий лоб, в корни волос, в уголок глаза, в холодную ушную раковину, как у подростков, которые расстаются навсегда. В них непонятное отчаяние, как будто мы больше никогда не встретимся, или никогда сюда не вернемся. Мы прячемся друг у друга в объятьях от любых условностей, мы даже отвлеклись и забыли снять последнее - белье, чулки. Что-то еще отделяет нас, как-то еще мы вне нормального мира взрослых людей.
Раскат грома – и мы инстинктивно прижимаемся друг к другу плотнее. Пробуждение. Хотя бы настолько, чтобы отвернуться, почувствовать, как Винни ткнулась в спину холодным носом, потянуть одеяло на нее, потянуться к ящику, вытащить на ощупь упаковку презервативов (характерное шуршание), поставить на тумбочку смазку (негромкий стук).
Верный оплот тех, для кого секс - один из способов знакомства, но ни в коем случае не связь, не совместный риск, не ответственность за будущее.
- Ты хочешь? - спрашиваю я, предполагая, что она смотрит в ту сторону.

Отредактировано Sebastian Underwood (2016-04-12 01:23:44)

+1

8

Тучи сгущаются. Где-то там за окном, не здесь – далеко за пределами этой вселенной. Солнцезащитные очки, мирно лежащие на поверхности стола, скоро окажутся нелепым фарсом. Сейчас в голове промелькнула мысль, что она их забудет. Так и оставит лежать рядом с пустой чашкой из-под чая, рядом с книгой, которую никогда не дочитает.
Оставит, наравне с воспоминаниями о себе. С прикосновениями, запахом кожи, движениями пальцев.
Сцепляет их на груди Себастьяна в тот момент, когда он поднимается, чтобы не соскользнуть прямо на пол, демонстрируя неловкость, которая явно не будет давать сочетание с невидимыми следами его губ на шее.
Тепло до сих пор ощущается.

Себастьян не кажется чужим, не своим, не родным.
Себастьян кажется сейчас чем-то близким, уютным и тёплым.
Человеком, который никогда не обидит её. Человеком, который исчезнет из её жизни так же, как и появился в ней.
Совершенно неожиданно и незапланированно.

Больше десятка шагов от кухни до спальни ощущаются полётом. Тёплый ветер касается её ног, поднимается выше, придерживая и не давая упасть. Теплом по кромке чулок, теплом до ткани девичьих трусов.
Тёплым ветром, пока за окном тучи сгущаются.

Винни – путник. Уставший, изнеможённый, хрупкий, совершенно не закалённый, от того, что случалось в её жизни. Умирающая от жажды и голода, с тоской во взгляде и картой путешествий на оголённый руках, извивающимися кривыми рваными линиями, скачками от настоящего к прошлому, по петле времени, по петле пространства, разрывая мягкое кружево ночного покрова.

Винни – путник. Умирающий на дороге жизни.
Себастьян – спаситель.
И она тянется к нему всем своим нутром.
Тянется губами к мягкой мочке уха, к щетине на щеке, вискам.
Освобождая ладонь из замка, добираясь пальцами до его волос на голове, закапываясь в них, как в весеннюю свежую траву.

Недолгое путешествие заканчивается кроватью. Полёт, будто из окна второго этажа в стог свежескошенной травы. Фантазия бурлит. Запахи присутствуют. Ветер, проходящий сквозь приоткрытое окно, добавляет. Где-то далеко виден белоснежный потолок. Где-то совсем близко Себастьян.
Винни снова ощущает его губы на себе. И она тянется к нему, одновременно пытаясь выбраться из одежды, ставшей неожиданно слишком тесной, Но Себастьян останавливает её своим голосом.
Винни кивает. Сдаётся. Поддаётся. Поднимает руки, позволяя жёсткой ткани слететь через голову.

А потом забывается. Ведь так давно не было настолько хорошо и просто. Чтобы её обнимали, касались носом, грели телом, ничего не требуя взамен.
Обычно в неё вгрызались и терзали черти. Эгоисты и те, кто давно помутился рассудком. Без особых прелюдий, вечно жадные звери. А тут всё по-другому.

С Себастьяном всё совершенно по-другому.

И поэтому хочется отдаться по полной, так, как – она думает сейчас – никогда ранее. Винни тянется к Себастьяну так, будто он является единственным шансом на спасение. Посреди обгоревшего города, грязного, неприятнопахнущего от смол и запаха палёной кожи, он будто стоит вдали в ярких солнечных лучах. Единственный человек, которого не задела тьма, весь этот уродский апокалипсис, которого никто не замечает.
Винни не думает о смерти. Только не сейчас. Ей хочется, чтобы так продолжалось как много дольше. Чтобы время начало бежать медленнее или свернуло вовсе на рисковую тропу безвременья. Чтобы просто лежать и быть, чувствуя рядом необходимое тепло человека, который не сделает больно.

Испорченная Винни.
Маленькая шлюха.
Маленькая дрянь.
Хочет обрести тепло, в первую же встречу раздвигая ноги.
Сучка.
Шлюха, шлюха, шлюха.

Винни улыбается, расслабляется. Да, сказала бы она на свои мысли, но ей слишком не хочется показывать Себастьяну свою ненормальность, даже в случайно брошенном слове.
Винни хочет казаться нормальной.
Винни хочет забыть о том, что она
всего лишь
маленькая
тварь.
\\\
Волна пробегает по её телу после шёпота Андервуда, отвечать не нужно совершенно, но губы сами шепчут, подтверждая:
Я побуду немножко, честно.
Винни поднимает взгляд.
Пока на корабль не посадишь с желанием попрощаться.
Вот так «за порог» превращается во что-то совершенно иное.

Правда смешивается с ложью, явь с иллюзиями. В такие моменты это абсолютно нормально. Как и то, что комната перед глазами расплывается, а стены ломаются под каждый вздох Себастьяна. Он красивый. Что там, на своей кухне, когда только зашёл, что тут – на собственной кровати, рассматриваемый под другим углом.
Время бежит рывками, за окном слышится ветер. Штора покачивается сильнее, пропуская в комнату озоновый воздух.
Одежды всё меньше, движения более сбивчивы. Если раньше они имели хоть какой-то смысл и логику, то теперь они затерялись, уступив место интересу и распалённым чувствам.
Сумбурность, смешанная с обходительностью.

Он не целует её в губы.
Ни разу.
Винни подыгрывает, с видом знатока отвечая губами на вибрации тела.

Раскат грома приходит не вовремя, отвлекая и пробуждая. Винни вздрагивает по привычке. Винни не любит гром. Не стоит забывать и о том, что иногда она похожа всего лишь на маленького ребёнка.
И вот сейчас, она утыкается носом в спину Себастьяна, а он набрасывает на неё одеяло. Сердце бьётся сильнее. Теперь уже не от воображения и разгорячённости, но и от проблеска паники в глазах, который мужчина не увидит. Ну и хорошо.
Вцепившись пальцами в одеяло, Винни приподнимается но локте и с интересом наблюдает за Себастьяном.
Теперь уже отвечать нужно, но она не может. Вернее не хочет.

Вместо этого, она садится на кровати, обнажая перед Себастьяном свою спину в белёсых шрамах, и снимает с себя бюстгальтер. Всего лишь жалкий кусочек ткани. Ничего не значащий.

Винни подыгрывает, с видом знатока стягивая одеяло с тела Себастьяна и отправляя его куда-то в сторону. Равно как и его собственные остатки ткани. Так же ничего не значащие.
Винни улыбается, пробегается взглядом по телу мужчины, а потом наклоняется ниже, по пути перехватывая свои волосы, чтобы не лезли в лицо.
Винни дотрагивается губами до головки члена, нежно касается, а потом вытягивает губы буквой «о», как в слове «Бог» и движется к началу начал. О, святейшие.
Она повторяет движение раз за разом, раз за разом и ничего не просит взамен. Потому что Винни подыгрывает, а шлюхи никогда не думают о себе. Разница только в том, что Винни сама хочет это делать, ей это нравится.

Очередной раскат грома, время, бегущее в непонятном направлении.
Майерс приподнимается, отвлекается от занятия и вопросительно смотрит на Андервуда, а потом тянется за той упаковке, что издавала такое шуршание.
Пара уверенных движений, ловкость рук и никакого мошенничества.
Винни уже забыла, на каком моменте она осталась без тех самых чёртовых трусиков школьницы. Но сейчас она смотрит на мужчину, рвёт упаковку и достаёт презерватив, а потом медленно натягивает его туда, где ему самое место.

Ты хочешь? — с той же интонацией, что и Андервуд недавно.
Винни улыбается.
На улице начинается дождь.

+1

9

Совсем не прочна искусственная ночь, что живет под нашими сомкнутыми ресницами. Миг - и снова безжалостный свет.
Винни побудет совсем немножко – она и чувствуется хрупкой и мимолетным, рыжим листком, который чудом принесло сюда из далеких краев, где бывает листопад.
- Ты говоришь так, как будто ты очень издалека. Не отсюда.
И не из этого времени тоже. Как будто приплыла действительно на одном из тех корабей, которые в начале прошлого века плыли к берегам Америки из Ирландии, с сотнями отчаявшихся людей на борту.
Ветерок прорывается поверх кровати, едва холодя разгоряченную кожу, только шуршит бумагой – Святые Себастьяны содрогаются на стене, как будто охваченные тем же нетерпением, что и я. Они висят здесь с февраля, и на их глазах не раз пускали здесь стрелы, по какой-то средневековой метафоре. Но они не видели ни одной девушки. Яркий, в цветочных зарослях, на картине Одилона Редона. Безмятежный мученик кисти Ботичелли. Святые смотрят с удивлением на то, как она наклоняется, щекоча бедро волосами, как мягким мехом. Как берет в рот.
Это неожиданно – черт знает почему, может я не ждал инициативы от той, которая продает свой товар? Но откуда я об это знаю, это первый раз. Ну вообще-то странно, что минет для первого знакомства меня так удивил, как будто я сам этого не делал. Я делал это, чтобы в голове у человека помутилось, и он думать не думал о том, чтобы уйти. Я кладу ладонь на узкое плечо, кожа горячая и шелковая.
Сжимаю, не сильно, только чтобы почувствовать, какие плечи Винни худенькие и костлявые.
Не такие гладкие и литые, как у Оливера.
Шрамы, наоборот, такие же. С точки зрения среднего человека, не судмедэксперта, который бы подметил разницу в давности и траектории. И у Винни они ни разу не складываются в слово на каком-либо известном мне языке, но разве не хватит и их наличия…
Но я хочу.
Из-за грозы в комнате потемнело, но мне хочется тьмы, совсем непроницаемой для глаза.
Я чувствую, что сбросив одежду просто, привычно, Винни вместе со мной на островке нормальной жизни , островке довольно утлом, как будто подмытый водой кусочек берега оторвался из-под корней сосны и мотается на бурных речных волнах, скоро распадется на траву и корни тростника.
Но может быть…
Закрывать на что-то глаза настолько часть моей жизни, что и сейчас в неплотной полутьме я вижу не шрамы а светлую, жемчужно светящуюся кожу, и мельком увиденное подобие Винни на фотокарточке мелькает по краю сознания. Это просто смутные предвестья. Еще немного побыть в неведении. Клиенту ведь ничего знать и не полагается, правда?

Коричневые глаза – карие, чайные, а не светло-серые. Болотные травы. Болотная птичка вроде бекаса – с нежным опереньем, тонкими косточками.
Поднятые на меня вопросительно.
- Да.
Она могла бы продолжать как угодно, у меня из головы все вылетело, я бы ни о чем и не напомнил, но Винни поняла мой бзик насчет сексуальной защиты. Это выглядело так успокаивающе. Так профессионально. Так нежно и порочно, когда она раскатывала его по всей длине.
Дождь проливается, как благословение – хоть и на бесчувственный асфальт, а не на поля. Он сгущает полутьму, прибивает на улице пыль, успокаивает монотонным шумом, напоминает о Белфасте.
- Пожалуйста, позволь мне...
Бормочу я, словно ее растили как цветочек, в тихом доме, в простой и дружной семье, среди улыбок и ласковых голосов с таким же вот акцентом, который с детства плескался вокруг меня.
Мои ладони на ее груди – нежной, маленькой, такой незнакомой. Нагибаю голову, поцеловать от ключицы вниз, и дальше по кругу. Запах Винни напоминает мне ночную фиалку, кудрявый болотный цветок, самый неприличный цветочный запах, который я знаю.
Я буду, пока могу, искажать действительность, растягивать границы реальности. Я ведь собираюсь за это заплатить.  Только ли деньгами?
Я повернулся, обнимая ее, придерживая за крестец. На боку, лицом к лицу. Так девушка может управлять процессом, отстраняться, если ей как-то не так, мне хорошо известно, что размер это не всегда преимущество. Я могу провести ладонями по узкой спине, поправить одеяло, чтобы сырой холодок не отвлекал от охоты за сокровищами в теплых южных морях, в нежной горячей глубине ее существа. Совсем не так как с мужчиной, и даже не в физических ощущениях дело – когда женщина пускает тебя внутрь, кажется, что проникаешь в ее память, ее мысли. Блуждаешь мягкими толчками по лабиринту между биением сердца, вздохом, стиснутыми ресницами.
Хрупкая грудная клетка расширяется под моими руками, вдох. Я целую теплый пробор, вдыхаю каштановый запах.
Но дыхание сбивается. Я окружаю ее всем собой, она затягивает меня в глубину, веки опускаются, и мы, превозмогая забытье, видим друг друга осколками, кадрами черно-белой старой киноленты. Что идет толчками и только под аккомпанемент сорванных вздохов и верного дождя, который как будто тоже издалека, который стучит по стеклу, как будто о чем-то напоминает. Конец фильма, белая вспышка, под веками - фейерверк неясных знаков. Почти таких, в которых складываются шрамы на откинувшем одеяло худеньком бедре.

*
Маленькое чуткое творенье
городской бродячей пустоты,
Будто я на ноль провел деленье,
и в остатке получилась ты.

Преданная неизвестным силам -
обняла, по-прежнему вдали,
С холодком, стремящимся по жилам,
с тихостью полей родной земли.

Памятью, что с нами до рожденья,
мы плывем с тобой, как по реке,
Дождь лепечет что-то в подтвержденье
на почти понятном языке.

+1

10

Они едут по пустынной дороге глубокой ночью, дорога уходит куда-то за горизонт. Вокруг пустыня и бессмысленные холмы;  они настолько лишены смысла, насколько и стены в реальном мире. Винни всегда было спокойнее в дороге, на месте пассажира, наслаждаясь мягкими вибрациями мотора и провожая ленивым взглядом пыль под колёсами в зеркало заднего вида.
Интересно, а каково бы было с Себастьяном в пути? Не с тем, который держит руль  в её голове, а с настоящим, находящимся в четырёх крошащихся стенах под блюз дождя.

Винни поднимает веки, открывает большие глаза и смотрит прямо на Себастьяна. Уголки губ чуть дёргаются вверх. Грудь приподнимается под коротким вздохом.
Так глупо неожиданно осознавать, что ей просто нравится на него смотреть.
Винни опьянела.
Глупо.

Себастьян сильный.
Это видно по его рукам, по тени от цепочки холмов его вен. Винни водит вдоль пальцем, продвигаясь к самому горизонту. Винни хочет узнать поскорее, можно ли обогнать солнце. 
Это видно по его плечам, по торсу, по ногам. По изгибам его тела.
Это видно по его ясным глазам. Пронзительным, прорезающим, завлекающим.
Винни так этого не хватало.

И голоса такого не хватало, где не слышалось бы требований к повиновению, согласно чьему-то негласного приказа с кровавой печатью и оковами на дыхании.
Такого тихого, почти шёпота. Просьбы.

Винни сама не замечает, как закусывает губы. Кивает. Полностью отдаётся в его руки.
Тепло расползается по всему телу от его прикосновений. Немного пульсирующее, действующее на нервные окончания. Руки Себастьяна на её груди и она замирает, чувствуя, как подушечки пальцев опаляют кожу.
Губы так близко, проводит ими по ключице, а она вдыхает запах его волос, обессиленно обнимая его за плечи и закапываясь пальцами в короткие волосы, проводя ноготками по коже.
Ей хорошо и расслабленно. Вот прямо сейчас, когда в голове только мысль о бескрайнем горизонте, за которым обязательно будет что-то чарующее. Ведь они смогут обогнать солнце.

Винни всего лишь хочет любви, пускай и продажной.

Андервуд возбуждает её, а от мысли об этом она заводиться ещё сильнее, чувствуя, с какой скоростью ей становиться жарко. Тонкая струя свежего воздуха опьяняет ещё сильнее, затуманивая разум. Ещё немного и Винни начнёт хватать ртом воздух. Шумно дышать под звуки грозы.
Комната наполняется запахом неба, дождя и грозы. Она наполняется также запахами их разгорячённых тел, которые льнут друг к другу сильнее. Винни даже не замечает, как она оказывается на боку, как он смотрит на её лицо и придвигает ближе к себе.
Винни замечает только то, как он проходит через все границы и начинает входить, а она закрывает глаза и перестаёт на пару мгновений дышать, стараясь бесполезно сконцентрироваться и отложить в памяти первое ощущение от его присутствия в своём разгорячённом мире.
Она цепляется за осколки стекла, которые осыпались в тот самый момент, ранит руки в кровь, заливая ею всё вокруг, они тонут, жадно дышат, ловят воздух, погружаются всё глубже и глубже.
Звёзды пляшут перед глазами, какие-то мутные изображения. Дождь усиливается, она слышит, как он стучит по окну, становясь свидетелем происходящего совершенно бесстыдно, а Винни и не против. Она отдаётся порыву, она отдаётся движениям. Она напрягает мышцы, чтобы они лучше друг друга прочувствовали, каждый сантиметр, который оказывается затронут.
Губы тихо что-то шепчут, совершенно бессмысленное, неслышное. Пальцы блуждают по телу.
Ви обнимает его, располагая ладони на плечах, чуть влажно целует его плечи, мягко кусает за подбородок.

Ей даже жалко, что нельзя целовать его в губы. Губы – слишком интимно и лично. Он явно дал это понять.
Но даже без этого она чувствует себя гораздо лучше, чем вчера или в ближайшее время.
Полутьму спальни неожиданно озаряет вспышка молнии. Винни уже даже не думает о том, что боится грома.
Она выгибается под его руками назад, обнажая перед ним свою душу, космический простор наполненный созвездиями.
Она будто просит, требует, жаждет, чтобы он выпил её всю.
Без остатка и лишних сожалений.

Ей слишком хорошо, чтобы задумываться о чём-то. Краски меркнут, остаётся лишь одно подвижное яркое пятно, в голове всё плавится от жара и нехватки кислорода.
Она податлива, словно хочет, чтобы он делал с ней всё, что угодно.
Сжимает его плечо сильнее.
Движется навстречу большому взрыву.

«Люби меня, люби меня, — думает Винни, — я хочу, чтобы ты любил меня».

Тихо стонет.

Отредактировано Winnie Meyers (2016-10-29 00:42:49)

+1

11

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » a friend of my friend