vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Она проснулась посреди ночи от собственного сдавленного крика. Всё тело болело, ныла каждая косточка, а поясницу будто огнём жгло. Открыв глаза и сжав зубы... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » жизнь после


жизнь после

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Участники: Oliver Mercury, Sebastian Underwood
Место: Midtown Sacramento, съемная квартира Себастьяна
Время: 1 апреля 2015
Время суток: поздняя ночь/раннее утро
Погодные условия: ясно, полнолуние
О флештайме: Оливеру удалось выбраться после аварии в метро.

+1

2

Страшно. Первое, что было после осознания произошедшего, - страх. Ничего хорошего или хоть чуточку приближенного к здравомыслию. На улице холод, ни разу не свежо, но легкие наконец наполняются воздухом и от этого не страдает картинка перед глазами. Кажется, что внутри всё перетянуто, порвано, вырвано. Сгнило.
Вспоминать не хочется, но разрешения не спрашивают.
Он видит раз за разом эту картинку.
Он знает, что может помочь справиться хотя бы немного.

Стандартная картина во время какого-нибудь происшествия: кругом мигалки, громкие звуки, которые сначала ослепляют и оглушают, а потом кидают в воду, играют с восприятием яркими вспышками, чрезмерной чёткостью, что раскалывающаяся голова вообще разрывается на части.
Он знает, что может помочь справиться хотя бы немного.

Что произошло? Помнит аварию, попытки выбраться, взрыв, а дальше - кадры из фильмов ужасов, которые он любит смотреть ночами с Винни или в одиночестве. Но никак не переживать. Это было в разы хуже, чем пытки в детстве, чем его жизнь, чем исправления Вааса. Это было безумием. Будто сложили всё вместе, собрали в наковальню и скинули на голову с высоты птичьего полета.
Слышишь свист, а потом тебя расплющивает по асфальту.

- Себастьян? Ты дома? - голос давно перестал быть родным; как добрался сюда - неизвестно; скатывается вниз по стене и бросает всякие попытки постучать в дверь. Надеется, что звонок исправен, потому что сам он его не слышал. Или его здесь нет?
Всё в таком хаосе, что он не может ответить себе на вдруг проснувшийся вопрос: почему сюда? почему не домой?

А где дом?

- Себастьян, - вместо голоса хрип.
Вместо голоса громкие мысли.
Вместо голоса скрипящие тормозные колодки поезда.
Вместо голоса попытки кричать, но выходит только одно
себастьян
себастьян
СЕБАСТЬЯН

- Кажется, я облажал, - он не знает, о чем говорит, но в руке всё еще до боли сжимает рукоять окровавленного грязного ножа. Раритетная вещь, которую надо было продать. Как он его вообще не потерял. Наверное, чудо. Хоть какое-то чудо в этом пиздеце, который случился.
Поджимает к себе колени, обнимает их руками и прячет лицо. От звука дверного замка и поворотов ключа барабанные перепонки разрывает на части, а к горлу подступает неприятный комок. Судя по вкусу на языке, его уже рвало и чувствует остатки металлического привкуса крови; вообще сильно болит губа. Кажется, разбита.
А не выбиты ли зубы? Смеется от того, что сейчас его это начало волновать.
Его привычная кофта порвана, на руках порезы, судя по всему, от защиты и падений. Футболка в крови, вероятно, немного чужой. Или это всё - плод воображения, а Оливер до сих пор сидит в спящем виде в поезде, который доехал до конца. Просто забыли разбудить.

Окей, я согласен на сон.
Только быстрее
быстрее,
кто-нибудь, встряхните за плечо.

Когда открывается дверь, Меркьюри тут же старается подняться на ноги, но это так сложно. Так чертовски сложно, что стена ему в помощь, а также желание не выглядеть жалким перед мистером Андервудом.
Куда уж более жалко, спрашивается.
Вроде как отряхивает растянутые джинсы от подземной пыли, но сталкивается только с болью и, кажется, немного открытыми ранами чуть выше колена.

- Кажется, меня сейчас опять вырвет, - не осмеливается посмотреть в глаза, куда-то мимо грудной клетки, выше - к шее, нервно сглатывает и сжимает губы от попыток не закричать. Внутри вспыхивает пожар, бушует ураган, резко угасает, заставляя почти осесть обратно на пол, но не зря же он поднимался.

- Ты не против? - не против ли, что зайду. не против ли, что свалю на тебя все свои проблемы. не против ли, что ищу убежище здесь.
ты ведь совсем не против?

+3

3

Под жужжанье домофона я шлепаю по холодному полу, нащупываю кнопку домофона и просыпаюсь.
Оливер, кто еще может прийти среди ночи? Если только это опять не сосед снизу, чтоб ему провалиться в таком случае... Нет - я узнаю голос Оливера, хотя не понимаю, что он пытается сказать, он слабо царапается в дверь, я открываю, в коридоре мигает перегорающая лампа дневного света. Против света трудно разглядеть лицо Оливера, но по манере говорить в общем понятно, что к чему.
- Когда это я был против? – отвечаю я с фатализмом, еле ворочая языком спросонья.
В тот раз я так и забыл договориться о том, чтобы Оливер приходил ко мне, как на группу поддержки Анонимных Алкоголиков, трезвый. И это все равно было бы не очень хорошее решение, потому что – может, кроме меня, у него и друзей-то нету, которые были бы способны проследить, чтобы он не захлебнулся собственными отходами жизнедеятельности, когда несколько веществ, которыми он успел закинуться, ударят по печени. Я метнулся в ванную и принес пластмассовый тазик, чтобы он был наготове, когда Оливер решит, на полу он осядет, на диване или дойдет до кровати.
Наш разговор происходит приглушенно: достаточно тихо. В доме, где я сейчас живу, пьяные сцены не редкость. Но и я, и Оливер (во всяком случае, когда он в себе) не любим публичности. Так что ночной разговор в тихих тонах – это хороший признак.
Но тут я замечаю такое, что всякие мысли о хорошем вылетают у меня из головы. В руке у Оливера кухонный нож. Довольно длинный. Кажется, грязный. Точнее, окровавленный.
Что за... Оливер, скажи, что ты никого не зарезал.
Это звучит по-идиотски. Прежде всего потому что не может человек объяснять свои действия, когда все его мысли о том, сблевать сейчас или подождать. Может быть, на этот раз у Оливера случился такой приход, что  его проперло тыкать ножом в людей, и мне светит быть следующим. Я мало знаю о наркомании. Но читал, что Уильям Берроуз под кайфом родную жену застрелил. Не со зла, просто играли.
Генетическая память какого-то ирландского предка, погибшего в пьяной драке (или ирландской праматери, примерно так же встречавшей мужа), просыпается во мне. Впрочем, жизнь ирландцев никогда высоко не ценили даже сами ирландцы. К тому же я медленно просыпаюсь, особенно среди ночи. Я не могу оторвать взгляд от ножа, но не делаю лишних движений, заранее смирившись с любым развитием событий.
Я только закрываю дверь, когда Оливер перестает опираться спиной о косяк  и передвигается чуть в сторону.
- Ты садись, куда можешь, - предлагаю я и наконец зажигаю свет.
К открывшемуся зрелищу я был не готов. Ни разу я Оливера таким не видел - не похож он был на любителя подраться. Вид у него, будто его возили по асфальту и пинали ногами. Лицо в крови, на футболке темные пятна. С ножом – это могла быть самооборона... Оливер досюда дошел своими ногами, значит, хотя бы кости целы.
- Давай пока сними это,  - я тяну с него кофту с наполовину оторванным рукавом. Хотелось бы удостовериться, что его самого-то ножом не пырнули. И может быть, раздеваясь, Оливер наконец отпустит нож. Резко пахнет какой-то полузнакомой химией, когда я открыл дверь, то подумал, что кто-то из соседей опять морит тараканов – но нет, пахнет от одежды Оливера. Что, сейчас карбофос нюхают в тайных притонах? Почему нет, клей ведь нюхают...
Я пытаюсь припомнить, какая может быть первая помощь при колотых ранениях. Память подсказывает только, что в таких случаях надо вызывать скорую.

Отредактировано Sebastian Underwood (2015-09-01 09:58:39)

+2

4

Цепляется за взгляд Себастьяна или это взгляд цепляется за Оливера. Задерживается в проходе, не в силах переставить ноги. Подпирает стену, а потом поддается вперед, руки мужчины напротив вдруг оказываются слишком близко, помогают избавиться от грязной одежды, но Оливер понимает, что большая грязь - внутри.
Он понимает, чем это происшествие обернется ему в ближайшие дни и недели, может быть, даже месяцы.

Любое ощущение чужого прикосновения будто бы электрический разряд, будто бы мелкие насекомые поднимаются с ног до головы, своими лапками изучая каждый миллиметр кожи, будто бы лезвие ножа разрезает ткань и добирается до костей.
Любое ощущение чужого тепла будто бы электрический разряд, будто бы мелкие насекомые проникают под кожу, своими лапками изучая каждый миллиметр кожи в глубину, это будто бы кости выворачивают.

Как же безумно остро это ощущается сейчас, спустя несколько лет как это было в последний раз. К горлу подступает тошнота, но контрастные ощущения заставляют окунуться в чан с ледяной водой.
- Не надо, - одергивает Меркьюри, отстраняется словно дотронулся до раскаленной конфорки; наконец способен самостоятельно отойти от Себастьяна и при этом действительно удержаться на ногах.

Нежелание ни с кем взаимодействовать посредством тактильного контакта проснулось как только Оливер зашел в метро, а последующие манипуляции с разумом и подсознанием сыграли злую шутку. Теперь это чуть ли не фобия.
- Что-то пошло не так. Слышишь? В метро... там была авария, - стоит посреди коридора с раритетным ножом руках, который представляет не малую ценность; смотрит в пол, а потом на нож, но в целом он медленно возвращается в произошедшее часами ранее, - я должен был доставить его. По работе. Работа. Черт. Кажется, я влип.
Вздох получается хриплым, невозможно набрать полную грудь воздуха.
Волной вбивает боль в грудь, кости будто бы хрустят.

- А потом мы... выбрались. Да? Выбрались. Помню взрыв и, - поднимает взгляд на Себастьяна и не может его разглядеть. Перед глазами всё расплывается, а потом в уголках губ чувствует немного соленые капли. На щеках появились дорожки слез и Меркьюри тут же, как ощутил их, попытался стереть тыльной стороной ладони.
- Я испугался, - голос кардинально меняется, говорит шепотом и так, будто бы действительно впервые понял, что он способен на испуг, словно никогда не испытывал это чувство, лишь читал о нём, но не мог понять на своей шкуре, какого это - бояться. - Я не был так испуган давно, - запястьями сжимает голову, голос срывается до немого хрипа_крика, - не был. Испуган. Давно, - слезы образуют новые дорожки на щеках, щекотят кожу у носа.

- Я должен его отмыть, - кофта наполовину снята, пусть так и будет, Оливер одержимо влетает в кухню, тут же под кран сует нож, включает воду и теперь слой крови, местами еще не засохшей, смывается в слив. Горячая как кипяток вода до боли обжигает руки, кожа тут же меняет свет до чуть ли не багрового. С силой зажимает губу меж зубов, но терпит. Пальцами трет ребристый замысловатый узор на рукоятке, сдирая кожу с подушечек собственных пальцев.
Пресекает любую попытку до него дотронуться, начиная от подергиваний плечами до шипения вполне узнаваемых слов, по типу, "не трожь". Даже не обязательно, что Себастьян действительно пытался остановить Оливера и хватал его за плечо, тут опять фантомные ощущения.

- Возможно, завтра покажут по новостям. Или ты увидишь это... в газете. Своей. Хер его знает, но я не под кайфом, Себ, я там был и действительно всё это было, - он знает, очень ясно понимает, что его прошлое и настоящее наркомана оказывает своё влияние, что его не принимают всерьез и сейчас его слова походят на речь обдолбанного, но на этот раз действие всяких таблеток отпустило. Может быть, ломка была, но в том, что он видел... он не сомневается.
- Это были самые худшие кошмары, - говорит почти беззвучно, выключает воду и кладет нож на сушилку рядом с раковиной, поворачивается к столешнице спиной, - все мои кошмары были собраны в одну кучу. Понимаешь? Я видел это. Я видел их.

Всех их, черт возьми.
Эти лица, их голоса были осязаемы. Их страхи физически давили сверху, подкашивали.
Они были там.
БЫЛИ.

- И этот голос. Его, блять, голос.
Наклоняет голову и давит всё ещё горячими ладонями на глаза, пытается добиться ярких вспышек и огней, оказаться где-то не тут. Будто бы это поможет.

- Я не под кайфом, слышишь? Это было... И, кажется, мне пришлось защищаться. Они нападали. Они были такие уродливые. Они говорили омерзительные вещи. Они знали про меня. Про Дублин. Про Тоби. Он был там... лежал и гнил, пытался что-то сказать. Кажется, он всё еще зол на меня, - плавно переходит в рыдание, такое агрессивное активное рыдание, что говорить становится всё тяжелее, но уже не остановиться, он не может остаться не понятым, - они знали про... Герберта. Твою мать. Все эти голоса в голове вдруг стали реальными.
Оседает на пол и ловит ртом воздух, пытаясь успокоиться, пытаясь придти в себя и осознавая, что он понятия не имеет, где он.
Где себя оставил. Не его тело. Своё тело он привел совершенно точно по известному адресу к Себастьяну домой. А вот он... сам он, который глядит из головы через глаза. То, что как раз и является нами.

Может, он умер?

- Может, я умер?
Застывает взглядом, пялясь в стену. Плечи дергаются, но Оливер больше не заходится в плаче.
Он просто не понимает, что происходит.
Просто не понимает.

+2

5

Оливер  находится в шоке. Я пытаюсь понять, как мне сейчас действовать, здравый рассудок  советует наблюдать, но не вмешиваться. Жаль, что у нас такая мирная газетка, мы писали как-то о пожарниках, но чтобы детально описывать работу спасателей в местах катастроф – не помню такого. Ну ничего, скоро будем. Авария в метро! Авария, произошедшая сразу после своевременной сдачи очередного, но уже безнадежной неактуального номера. Она не только принесла ущерб городскому хозяйству, но еще и превратилась в кошмар газетчика. Завтра директор издательского дома, если он будет в плохом настроении – а ведь он будет – станет есть мой мозг и упрекать в отсутствии интуиции. Вовремя подписал номер в сдачу, пришел домой и завалися спать – не так должен себя вести журналист, у которого в городе внезапно происходит стихийное бедствие!
Работа Оливера... В который раз она всплывает в негативном контекте.
Это очень удобный момент, чтобы сказать «А я говорил», но человек в шоке не может оценить всей глубокой истины этих слов, поэтому я только киваю, в том смысле, что  «Да, да, с этой своей работой не влипнуть вообще сложно».
- Да кто угодно бы испугался. Авария под землей, кошмар какой.
Я раскрываю компьютер и смотрю на время. Верхний свет кажется слишком ярким. Но как представлю, что Оливера могло завалить землей заживо... нет, уж лучше пусть будет светло. Ориентируясь на его невербальные сигналы, я стараюсь держаться подальше. Есть ли новости об аварии в метро в Сакраменто. Да, возгорание, взрыв газа... Газа. Так вот чем пахнет у Оливера от одежды. Если он успел так провонять, то и надышался до отравления.  На экране ютьюба закутанный в оранжевое одеяло пострадавший на экране отвечает на вопросы, звук выключен, чтобы не напоминать. Оливер тем временем отмывает с оружия органические жидкости жертвы. Что же, можно сказать, что действует он разумно. Хотя и не совсем ловко, он чертовски долго возится, будто пальцы у него не гнутся, или кровь на кинжале засохла. Или будто Оливер провалился в свои воспоминания, как бывает с ним, и тогда я не знаю, что делать. Оставить его наедине с этими ужасами я не хочу, а хоть как-то разделить их не могу, я даже не представляю, о чем он думает. Когда отворачиваешь горячий кран, вода нагревается медленно, так всегда в Америке, это в странах, где ее греют газовыми горелками, сразу идет кипяток. Я смотрю, как Оливер со свойственной ему основательностью отмывает кинжал до блеска.
- Все мои кошмары были собраны в одну кучу.
Это многое объясняет.  Я до сих пор не знаю, что у Оливера за кошмары, но они довольно настойчиво вмешиваются в его жизнь. Даже среди крепкого сна он ворочается, разговаривает, а будить его в этих случаях следует аккуратно, а то он и врезать может, еще не очнувшись. Я не расспрашивал его об этих кошмарах, а может быть, зря.
- Мне пришлось защищаться...
Кровь на ноже была настоящая. Я малодушно надеюсь, что тот – или те – кому он перерезал горло или вспорол печень, остались под землей, перемешанные с покореженной арматурой. Как и кровь их утекла под землю, в канализацию – шито-крыто. Не думаю, что те, кого Оливер вспоминает в своих кошмарах, как-то заморачиваются о последствиях своих действий. И возможно, он тоже не будет. Тем более, что у него есть версия, которая все объясняет, и пока что она его устраивает. Мн ене нравится, что грань между сном и реальностью сейчас чрезвычайно зыбка.
- Оливер, называй меня нормально, - прерываю я его. – Я-то все еще я, а не персонаж из кошмара. И мне по-прежнему не нравятся уменьшительные формы. Мы с тобой уже два раза об этом говорили.
Память у меня отличная с той нашей встречи, я прямо живая реклама Анонимных Алкоголиков. Обрел обратно человеческий облик вместе со способностью избалованного жизнью хмыря раздражаться по пустякам, раз уж серьезные беды мне неизвестны. Нежелательное "Себ" уже мелькнуло между нами с Оливером, довольно рано по ходу знакомства, у меня слишком длинное имя, и я в эти месяцы все время трезвый, а значит, не очень терпеливый. Может быть, это дико выглядит – выступать в такую минуту на такую тему. Но даже если бы я сейчас спокойно воспринимал издевательства над своим именем, кому бы это помогло? Никому абсолютно.

Но когда Оливер плачет, и я бессилен его утешить, мне ужасно грустно, и я понимаю его, я готов убить всех этих, из его прошлого, из его кошмаров, всех, чьи имена я сейчас услышал. Тоби... Герберт... может, Оливер когда и во сне их бормотал. Понятия не имею, кто они, но, бросая взгляды на это прошлое, я каждый раз хочу только одного – испепелить его, как чумную деревню, как делали когда-то в Средние века, не разбираясь, остается ли там кто живой. Оливер тоже пытался их убить, но у него не получилось, потому что они всегда в его прошлом. Я подхожу поближе, но не трогаю. Смотреть можно, хотя лучше осторожно и не прямо, трогать не надо.
- Мы что-нибудь придумаем. Можно сшить из тряпья кукол, назвать каждую именем твоего врага, а потом пойти в пустынное место, сжечь их и развеять по ветру, и тогда тот, кто носит это имя наяву, где-то умрет от лихорадки. Сгореть – это все-таки лучше, чем гнить.
Если я никогда не пробовал так делать, это же не значит, что нельзя. И разве нельзя заговаривать зубы жертвам катастрофы – ну попробовать-то можно. Хотя это и не ведет к каким-либо заметным благотворным результатам.
Оливер плачет на полу у стены, глядя в одну точку.
- Я думаю, что ты не умер, только здорово не в себе.
Интересное это выражение «не в себе». В наши дни люди рвутся выдумывать новые смыслы слов, так что смыслы прямые часто оказываются позабыты. Оливер как будто не здесь, в другом месте. Далеко ли отсюда? Слышно ли ему? Я опускаюсь на корточки.
- Оливер, ты отравился газом и потерял много жидкости. Ты сейчас должен отдохнуть и выпить крепкого чая.
Скорую помощь, я так понимаю, вызывать чревато, мало ли в чем Оливер начнет признаваться, в состоянии аффекта, может и прямо в полицию попасть, я не знаю, как здесь в США заведено. Без опасности для жизни лучше не рисковать Пусть Оливер сам решил, где ему удобнее отдыхать, в уголке у плинтуса или на диване. Когда у него будут силы переодеться. А чай я заварю и сделаю такой температуры, чтобы им нельзя было обжечься. Пусть медицина будет, как в восемнадцатом веке, это все же лучше, чем ничего.

+1

6

Пощечина реальности отрезвляет на какие-то мгновения, перед глазами не расплываются синие и красные пятна, появляется четкая картина. Вот Себастьян, до которого можно протянуть руку и ухватиться, поймать и вернуться к существованию, перестать расплываться меж мирами реальности и подобия снов/кошмаров. Раньше с этим уживался, теперь - голова раскалывается,
дайте таблеток,
чего-нибудь забористого,
я не хочу видеть это всё дерьмо вновь.
По накатанной, замкнутым кругом и сбивая бока о внезапно взявшиеся резкие повороты; он желал бы упасть и не двигаться, но его подхватывает потоком.

- И давно ты увлекаешься магией Вуду? - усмехается, вытирая тыльной стороной ладоней щёки. В нём живет истерия, в нём живет паника, в нём нет надежды или веры в нечто лучшее. Плыть по течению, набирать воды в нос и рот, тонуть, оседать на самое дно и наблюдать, как искажается небо над бурлящей поверхностью воды.

Оливер смотрит по сторонам, углом зрения замечает движения на стенах. Тени. Тени.
Тени, которые вытягивают руки и длинными пальцами щелкают по выключателю. Свет то ли мигает, то ли Оливеру кажется, то ли это глупое совпадение, но он прижимает голову к поджатым коленям и закрывает глаза, чувствуя на шее чужую холодную руку. Меркьюри дергается, стараясь отстраниться от неприятных ощущений и оказывается близко к Себастьяну.
Медленно поднимает на него взгляд и закусывает губу.
- После... после "выпить крепкого" уже можно поставить точку и закончить мысль. Я бы не отказался. Извини. Извини меня, - за все неудобства, которые в очередной раз доставляет. Вся изъеденная совесть дает о себе знать, когда Оливер так напуган. Он привык, что надо извиняться и повиноваться: так он избежит наказания, которое может на него свалиться. Слишком уязвим и расшатан.
Болят колени и руки.

- Кажется, я несколько раз упал... Себ... Себастьян. Мы здесь одни или у тебя кто-то ещё в квартире? - произносит шепотом, боясь оглянуться, потому что всё ещё чувствует, как некие тени/существа кружат над головой, задевают лохмотьями. Их пустые глазницы высасывают душу, а невидимый рот искажается в произнесении странных слов.
Говорят о том, что чья-то голова оставлена в метро. Чьи-то внутренности разбросаны по полу.
Взглядом на ноги Себастьяна, он стоит в луже крови, утопает, сейчас провалится к соседям через прогнивший пол.
- Аккуратно! - встает, толкает мистера Андервуда назад, цепляясь за его одежду вместе с тем. Не упасть. Аккуратный взгляд вниз.
- Показалось, - говорит это нехотя, потому что ему всё всегда кажется, хотя увиденное куда реальнее самой реальности. Отпускает Себастьяна, делает пару неловких шагов назад. Боль в локтях усиливается, ноет спина и бок, ноги подкашиваются и хочется скорее осесть на что-нибудь устойчивое.

- Газом... отравился. Это уже не важно. Какая разница... я видел их. Слышал их. Будто... - оборачивается на чужой вздох, но к большому облегчению за спиной никого, за окном тоже, хотя, Оливер готов поклясться, там была пара ярких глаз.
- Я могу остаться у тебя? Хотя бы на эту ночь? - еле уловимые вибрации в воздухе, Оливер начинает привыкать к тишине и теплому воздуху, в отличие от того, который наполнял метро. Здесь куда спокойнее и приятнее находиться.
- Снотворное есть? Я бы... просто где-нибудь как-нибудь уснул, но сам не справлюсь.

+1

7

Да, мысль про что-то крепкое можно здесь и закончить, хотя бы потому что я уже поставил точку в этой главе своей жизни. Ничего крепкого, да и ничего  психоделического у меня дома нет.
Я прекратил держать дома вещества, помогающие от душевной боли с тех пор, как полностью полагаюсь на сублимацию. Чем хуже, тем лучше, вот напишу я что-нибудь почище Кафки... но пока это мечты, нет во мне тех душевных терзаний, я даже спать стал нормально. А вот Оливер – куда более многообещающий материал для гения.
Дрожь, нервный взгляд по сторонам. Что это было?..
Давай ты попробуешь лечь, а я прослежу, чтобы с  тобой ничего не случилось. Кроме чая, крепкого выпить нечего. Но я все-таки рекомендую – чай связывает токсины.
Оливер опасливо оглядывается.
- Да одни мы, одни!
Надо было все-таки заменить перегоревшую лампочку в этом подобии люстры на потолке.
И я включаю в спальне торшер, чтобы в квартире было чуть больше света, пусть и хаотично распределенного. Оливер выпрямляется неустойчиво, но видит чтото, чего не вижу я, отшатывается,остерегает меня, хватается за футболку, электрический чайник кипит и щелкает, мы не падаем.
- Показалось.
- Ага.
Но Оливер все еще нервно оборачивается. Вообще-то, триггеров в этом доме предостаточно – всякие шумы за тонкой стенкой, запах травки и подозрительных химикалиев, может быть, просто травят тараканов, думаю я для своего спокойствия. Окна выходят во двор, но ветер шевелит ветки деревьев, и между ними мелькает фонарь.
- Конечно, оставайся! Ложись там.
И я делаю широкий гостеприимный жест в направлении своей спальни. Там все-таки поуютнее, чем в гостиной и там много хороших воспоминаний, ну, для меня, во всяком случае, их было достаточно, чтобы отвлечь от мыслей о невозвратном или недостойно прошлом. Не знаю, как для Оливера. Его прошлое всегда опасно близко. Тем более сейчас, когда оно словно опять вторгается в реальность воем проезжающей по улице машины скорой помощи. Он беспокойно оглядывается.
Я всегда скептически относился к популярной байке о друге, которому можно позвонить в два часа ночи, чтобы он, например, достал и привез снотворное (не знаю, как в Америке с рецептурными препаратами). Пошел бы, стало быть, на маленький подвиг. Сейчас я как-то сожалею, что такого гипотетического друга у меня нет, как раз когда он понадобился. Единственный из моих знакомых, кто умел с легкостью доставать снотворное – сам Оливер, что за ирония судьбы.
И я сурово отвечаю:
- Оливер, какое снотворное. Ты отравился газом. Еще одна таблетка, и у тебя печень откажет, кому это нужно? Просто лежи и отдыхай, вот, - одеяло уже откинуто, я взбиваю подушку. Мы ведь спали здесь не так давно. – Я посижу тут с тобой.
Я наливаю из чайника кипятка, завариваю пакетик и ставлю чашку с блюдцем на тумбочку. Чтобы до нее было легко дотянуться, но не так просто смахнуть.
- Расскажи, что с тобой случилось. С самого начала. Когда и куда ты ехал? Где спустился в метро?
Я думаю, если бы Оливер остался на месте происшествия, то есть не проявил  эту потрясающую волю к жизни, которая привела его к моим дверям, а подождал, пока его подберут и... что там делают в таких случаях? Усадят на носилки, накроют плечи оранжевым противострессовым одеялком и дадут попить воды. Насколько я  знаю, это обязательные меры, применяемые к жертвам катастроф. К чему я клоню – после этого Оливер все равно бы услышал, хоть и не от меня, точно такие вопросы. Мне кажется, они укореняют в действительности. И мне все-таки хотелось бы знать, что в этой действительности произошло – хотелось бы разбавить этим потусторонний ужас, в котором Оливер временами плещется – если бы здесь оказался Стивен Кинг, то-то он описал бы это все...  Эдгару По, Кафке и Лавкрафту тоже нашлось бы что сказать. Или – что спросить. Уж они-то провели бы это интервью с гораздо большей заинтересованностью и знанием дела. А я смотрю не за те таинственные ворота, которые сегодня открылись в бездну, а мимо, как журналист городской газеты, в вагон городского метро.

0

8

игрок удален. в архив

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » жизнь после