Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » there's nothing left to gain;


there's nothing left to gain;

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Keira Allerdyce & Hannah R. Larkin
3 августа 2015 | квартира Руни в Нью-Йорке
- - - - - - - - - - - - -
My heart's an endless winter filled with rage
I'm looking forward to forgetting yesterday

https://31.media.tumblr.com/1a79860a5cf23dbcad7fbd323731b312/tumblr_nrqknxTuRp1uby280o2_r1_250.gif

+1

2

wilco – reservations

i've got reservations
about so many things
but not about you

футболка, короткие светлые шорты, волосы распущены;

Любить, оказывается, приятно. Некогда, до появления в моей жизни Киры Эллердайс, я скептически выгибала бровь, бросая всякому любопытному зарок о том, кто ни за что в жизни не вляпаюсь в это дерьмо. А затем постепенно и осторожно влюбилась в ее темные, грустные глаза, в уголки губ, которые она так редко поднимает, улыбаясь скорее из вежливости, чем от хорошего настроения, в мягкие, прямые волосы, пахнущие шампунем с экстрактом ромашки. И мне не сложно было проводить подле ее кровати в больнице часы, дни, недели, прерываясь только на сон и походы в душ во имя чистоты. Кира, неволей охваченная путами комы на семьдесят пять дней, слушала мой голос, рассказывающий о похождениях Скарлетт и Реда, о нравственных взглядах Дориана Грея и Бэзила Холлуорда, о Грейс Лизе Вандербург и ее непростых взаимоотношениях с числами. За два с половиной месяца мы успели прочитать около десятка книг, и только затем девушка очнулась.
Я не смела на нее оскорбиться за то, что она не узнала ни меня, ни наших общих знакомых, ни вообще хоть что-то из своей прошлой жизни. Весь июль Эллердайс провела в больнице; врач сказал, что реабилитационный курс – это важная часть восстановления сил и дееспособности, и если она будет выполнять все предписанные инструкции, то сможет вернуться домой в начале осени. Вот только что теперь считать домом? Прошлое Киры для меня так и осталось большой загадкой. Когда она двадцать седьмого числа первого месяца лета назвала себя Евой, я слегка удивилась. Ева. Ева, которая не могла припомнить ни одной существенной детали из прошлой жизни, не считая лиц родителей. Доктор Монтгомери сказала, что девушка просто сильно ударилась головой, но я-то помнила записи в ее медицинской карте, большинство из которых были сделаны до ее совершеннолетия, и что более примечательно – на чужом языке. Кира ничего не пояснила о том инциденте, придерживаясь версии врачей, и попросила меня ту тему при посторонних, в частности, при ее родителях, не поднимать. Пожав плечами, я нехотя закрыла рот на замок, позволяя коварному любопытству точить меня изнутри.
Кто она такая, черт возьми, и почему скрывает правду?
За окном – жара под тридцать, и последние дни лета напоминают о себе только отрывным календарем, который я повесила в коридоре, справа от входной двери. Утром, если случалось украсть у насыщенных будней час-другой и забежать в свою опустевшую обитель, я отрывала один лист, подглядывая, сколько их еще осталось до третьего августа.
Мне удалось договорится с мистером и миссис Эллердайс о том, что Кира сможет до первых дней сентября пожить у меня. Квартира сдавалась больше года, но в свете последних событий квартиранты проявили сердечность и нашли себе более спокойное и подходящее места. А четырёхкомнатные апартаменты, некогда принадлежавшие моим родителям и сестрам, теперь всецело находились в моем личном распоряжении.
Я не умела радоваться, попискивая от восторга и прыгая до потолка, попутно хлопая в ладони и вешаясь на шеи друзьям, которым посчастливилось попасться мне на пути. Но… Все же я была рада тому, что соседка по комнате, а теперь и соседка по жизни, приедет в мой дом. В место, ставшее без людей глухим и безжизненным, я имею в виду не тех, кто находился в квартире с позицией «перекантоваться до следующего лета», а тех, кто в ней бы по-настоящему любит, скучал, переживал горе и радости, считал тем местом, в которое хочется вернуться после тяжелого рабочего дня.
Из четырех комнат самую большую и просторную я приготовила для любимой. Она вроде как отразила, что я «её девушка», но не выразила по этому поводу никаких эмоций. Мы не спали вместе, не гуляли по паркам за руку и вообще не делали ничего особенного и волшебного. Я о ней заботилась, а она, стиснув зубы, позволяла это делать, все больше отвечая на мои знаки внимания апатией и вялой улыбкой. Оно и понятно, голова малышки сейчас занята куда более важными вещами, чем внезапно нагрянувшей девушкой, которую она даже не помнит. Что делать с карьерой? Со спортом? И как дальше учиться? Ведь вход на ледяную арену ей закрыт как минимум на два грядущих года, и на год – в спортивный зал.
Обычно в свободное время Кира читает или что-то пишет в своих тетрадях, я к ней не лезу, стараясь просто быть рядом. Знать, что она страдает, что-то бурно переживая внутри себя, невыносимо, но помочь ей я, увы, не могу, до тех пор, пока она сама не захочет открыть мне свою душу.
В комнате чисто и стерильно, двуспальная кровать застелена белым постельным бельем, пропитанным запахом порошка с лимонным ароматизатором, поверх белья – желтое драповое покрывало и две декоративные подушки такого же цвета. Телевизор молчит, молчит и стереосистема, и радио, и кондиционер, и машины за окном – и те соблюдают мертвую тишину, как в сон час в больнице.
Кира сказала, что забирать ее не надо, и что она сама найдет дорогу, а я как всегда не стала настаивать. Мне казалось, что любое слово поперек или слишком навязчивое внимание могут ее отпугнуть. Выпишут в восемь вечера, может быть, в девять, уже начнет смеркаться.
Я с утра слоняюсь от стены к стене, мучая себя ожиданием. Можно было бы лечь спать, но мне не спалось. Ее приход должен быть замечен, он должен быть ярким и грандиозным, но при этом не слишком шумным.
В вечера шесть привезли цветы. Это так пафосно, глупо и слишком романтично, а еще банально и совсем не вызывает удивления. Каждую девушку встречали и цветами, и накрытым столом со свечами и бокалами, наполненным вином. Но Кира – не каждая. Я не могу с уверенностью сказать, что в ее жизни было, а чего не было, просто сердце твердило, что не надо бояться, и что я поступаю правильно.
Принимаю из рук курьера охапку красных роз. Возможно, стоило заказать герберы или лилии, или вообще грузовик разных цветов, чтобы уставить ими всю комнату, но я остановилась на классических темно-красных бутонах, заполнивших своим благоуханием каждый уголок пентахуса.
Моя девочка заслуживает самого лучшего, и мне совсем не жалко спустить почти все сбережения на этот романтичный пустяковый жест – осыпать ее лепестками роз. Я никогда и не для кого такого не делала, и вряд ли осмелюсь повторить.
Конечно, волнуюсь, присаживаясь на край дивана в гостиной и принимаюсь безжалостно отрывать темные чашечки бутонов от их основания. Очень кровожадно добивать и без того обреченные на смерть цветы, но я это делаю. Молча. И думаю только о ее улыбке, а не о своем малодушии.
К семи в большой комнате накрыт стол, на нем немного фруктов в большой вазе, пять мерцающих маленьких свечей и два бокала с красным полусладким вином. Кира не пьет, я знаю, но так принято, ставить на романтический ужин на стол вино. За окном навязчиво стучат по карнизам и крыше капли дождя. Последний этаж – это методичное «кап-кап» сводит с ума, пока я сижу в темной комнате, без света, только с мерцающими оранжевыми огоньками, и жду ее. Обнимаю себя за плечи. Холодно. Грустно. Одиноко. Очень волнительно. Пусть хотя бы песня разрядит обстановку и отвлечет меня от мыслей. «Reservations», наверное, и не самая лиричная в мире композиция, но лепестки под нее очень грациозно падают с дивана на пол, смахиваемые моими пальцами под босые ступни.
Где же ты...

+3

3

Код:
<!--HTML--><style type="text/css">
@import "http://webfonts.ru/import/sansitaone.css";

I wake in Montauk with you near.
Remember the day,
Cause this is what dreams should always be.

ryan star - losing your memory
выглядит так; почти не накрашена, на плече спортивная сука

Так странно.
Летаргический сон – романтическое явление, своеобразный элемент поэзии; и его всегда описывают излишне возвышенно, чтобы он казался желанным и таинственным. Кома – это другое дело. В коме материя превращается в одно густое месиво, в котором ты теряешься и остаешься не знающим о собственной потере. И тем более тебе неизвестно, как выбраться из злосчастной темноты, окружающей и слева, и справа, и снизу… Ты на ней стоишь. В ней вязнешь. Она переплетается меж нитей волос, связывает запястье, тяжелыми медными монетами ложится на веки, скапливается в легких. Я помню только то, что ничего не помню. Ни одного сна, ни одной фантазии: мне кажется, последние два месяца мое сознание находилось вне Вселенной, лежало где-то на полке у Господа – бездыханное, ненужное и потерявшее надежду. Если всё так, – значит, нас после смерти не существует. Если всё так, – значит, нужно позабыть о реинкарнациях, вторых шансах и семи (их ведь именно столько?) кругах Ада, описанных Данте Алигьери. Так же, как я умудрилась забыть лицо единственного, по-видимому, человека, с которым у меня появилась близкая связь.
Я не понимаю черт ее лица. Светлые глаза, пушистая макушка, и имя такое – на вкус легкое и приятное, но в складках мимических морщин таится чужой, скрывающийся от истинной личины человек. Она – инь и янь, две противоположности, совмещенные в одном сосуде. Воздушная в образе, мне импонирующая; и я тянусь к увиденному, словно мотылек тянется к солнцу, потому что чувствую, что сейчас, прямо обязательно, без сомнений я увижу, как мы гуляли по парку, держались за руки и обсуждали прошедшие выходные, когда Кленси (пусть его зовут Кленси; я не имею понятия, были ли у нас общие друзья) смешно навернулся на банановой кожуре. Руни хохотала, я стыдливо прятала глаза, желая и рассмеяться, и сохранить внутреннюю интеллигентность. После этого – была бы другая картина. Мы высовываемся из окна общежития, зовем так называемую халяву и грозимся подняться на этаж выше, если наш сосед не перестанет проклинать любителей сдать экзаменов без напряжения. Я тянусь, я перелезаю через грань, вдавливаюсь грудной клеткой в подоконник, рискуя выпасть из-за пугающего желания стать ближе с кем-то некогда близким. И не вижу ни Кленси, ни смеха, ни окон – чужих или собственных. Руни дотрагивается до моей холодной ладони горячими пальцами; я, привычно вздрагивая, увожу руку в сторону и вжимаю в корпус плечи, чтобы показать, что на самом деле я не хочу отвечать невзаимностью. Не хочу! Привыкший к другим людям разум – жаждет. Мы договариваемся взглядом, что мне нужно немного времени. А сколько этого «немного»?.. Оно исчисляемое? Есть ли у него конец?
Август прекрасен. Нью-Йорк, наверное, тоже: сложно судить, когда и Сакраменто не сумел исполосовать семимильными шагами на Запад и на Восток. Здесь тепло, уютно, растут какие-то хлипкие летние деревья… те самые, которые растут и в прочие времена года. Начнется снег – и им несдобровать. Если он когда-то начнется.
Я не совсем понимаю, кто я такая. Звали меня – Ева, зовут – Кира; жизнь свою посвятила спорту, а теперь отлучена от физической нагрузки на энное количество месяцев. Знаю два языка. Люблю девушку, в теплых чувствах к которой уверена не слишком. Умею то, что умею – тройной тулуп, прыжки, резко тормозить и брызгать крошкой снега на близ стоящих. Не рисую, не пою и не декорирую, хотя абсолютно уверена в том, что была бы не против обзавестись просторной квартирой в тихом городке. Я бы купила огромного пса, начала бы сажать цветы и выращивать мяту, чтобы в один прекрасный момент ею пропитались и стены. Я не совсем понимаю, кто я такая. Руни утверждает, что я – цельная личность; и она не сможет без меня обойтись. Я для нее больше, чем «всего лишь». Всего лишь хомо сапиенс, всего лишь брюнетка, всего лишь интроверт. И мне так сложно поверить, что молчание могло привлечь настоящего друга. И любовь – настоящую.
Машина с желтой шашкой останавливается у тротуара. Я, пытаясь вытащить из толстого кошелька наличные, роняю монетки. Они разлетаются по салону, звенят, теряются, а я в панике собираю их и извиняюсь перед водителем так, словно разбила его дорогую вазу, купленную за несколько тысяч долларов на аукционе. Усатый дядечка смотрит снисходительно и ухмыляется. Говорит: «Это оставь себе», – и протягивает мне сдачу. Нет, не просто сдачу. Сдачищу. Такое слово вообще существует?.. Я теряюсь, но деньги беру, потому что не могу медлить ни секунды больше. Я заставила Руни ждать и, думаю, беспокоиться, и совсем не важно, что вашу покорную слугу пожалел взрослый мужчина. Выскальзываю из такси ошпаренным котом, ввожу код на подъезде и поднимаюсь на несколько этажей ввысь. Несколько секунд рассматриваю двери, разные двери – из красного дерева, со вставками и без, массивные и похожие на картонные. Мажу карим взглядом по нужной. Привет, Руни, привет. Как дела?
Звонок. Внутри он переливается.
Я хочу сказать: «Господи, хай! Как я рада тебя видеть! Какие последние новости?» Вместо этого, обдуваемая вырвавшимся потоком воздуха из-за открытой двери, говорю:
– Здравствуй, – уголок губ непутево скользит прочь, формируя складки на белоснежной щеке. Пахнет цветами и свежестью. Стены окрашены в приятный коньячный оттенок – это солнце еще не ушло за горизонт, это темнота еще не вырвалась из его власти. Они схлестнулись, смешались в палитре и заполнили собой помещения. Мне на секунду показалось, что я чувствую терпкий горьковатый привкус алкоголя. Не тот, от которого принято морщится. Не тот, который принято закусывать. Изысканный. Ходят слухи, что дегустаторы не понаслышке знакомы с ним. – Прости, я… – стараюсь смотреть прямо на Руни, но все равно срываюсь взглядом вбок; я делаю шаг вперед, претворяясь, что интересуюсь обстановкой, чтобы сгладить свою невежливость и не навести Ларкин на мысль, что ее присутствие мне не нужно. – Потерялась… – на языке вертится слово «слишком». Слишком красиво. Слишком романтично. Слишком уединенно. Чего ты ждешь, Руни? Уверена ли ты, что я смогу оправдать ожидания? В моей памяти – винегрет… или хуже. Что-то хуже винегрета. Чудовищнее.
– Чем займемся? – вообще-то я хотела спросить «куда я могу положить вещи?» Болтающаяся на моем плече сумка натерла кожу, подгрузила позвоночник и, кажется, испачкала одежду, постояв какое-то время на полу. Это был глупый вопрос. Это был наивный вопрос. Умные девочки такое не спрашивают.
Но откуда я знаю, какая я девочка?

+2

4

http://savepic.net/7296400m.gif

Код:
<!--HTML--><style type="text/css">
@import "http://webfonts.ru/import/sail.css";

you're just like an angel, your skin makes me cry
you float like a feather in a beautiful world
and I wish I was special you're so fuckin' special

[audio]http://prostopleer.com/tracks/10388678rHAF[/audio]

«Start a riot» - именно этой короткой и емкой фразой можно охарактеризовать мое лето, когда я буквально-таки взбунтовалась, начиная делать вещи, совершенно не свойственные моему характеру. Взять хотя бы мою влюбленность и тот факт, когда я приковала себя к кровати Киры, делая свой собственный самостоятельный выбор без чьей-либо помощи. Многие бы назвали меня сумасшедшей – так и есть; любовь - странная штука, можно сколько угодно высмеивать влюбленных ровно до той поры, пока сам не попадешь в западню, подстроенную фортуной. Ведь что такого было в Эллердайс, чего не было в другой среднестатистической девчонке или парне? Я много раз задавала себе этот вопрос, гладя ее по руке, когда девушка была еще в коме и читая ей «Унесенных ветром». Мои голубые, поднебесного цвета, глаза скользили по ее бархатной светлой коже, я всматривалась в каждую черточку на лице, силясь найти ответ на свой вопрос, и, знаете, не находила. Несколько месяцев к ряду натыкалась только на пустоту и неизвестность.
Затем, когда она пришла в себя и решила, что легче для нее никого не знать, в том числе и меня, я расспрашивала ее о том, каково это – лежать в коме? Это похоже больше на сон, на смерть или на паралич? Ты лежишь, погруженный в беспросветную темноту и видишь сны? Или же засыпаешь и просыпаешься, лишенный возможности разлепить веки и заявить о том, что твое сознание бодрствует? Помните фильм «Наркоз»? Я думала, кома – это что-то похожее. Оказалось, что нет. Кира рассказала немного… Совсем немного. Ведь травма не изменила ее, превращая вдруг из замкнутого интроверта в жизнерадостную болтушку. Из нее до сих пор приходилось вытягивать откровения и подбирать ключик к той самой потайной двери, которая бы помогла американке начать доверять и принимать чужие секреты.
Сегодня я в очередной раз собиралась сделать кое-что совсем не свойственное, то, чего не умела, боялась и избегала раньше, и к чему сейчас, благодаря присутствию Киры, тянулась всей душой. Хотелось сделать для нее нечто волшебное и запоминающееся.
Прикрываю глаза, представляя, как, когда она зайдет, коснусь пальцами ее бархатной щеки, прижимаясь к скуле кончиком носа. И как от нее будет пахнуть чем-то неопределенным: смесью запахов ромашки, кожи и чистой одежды, ничего особенного, но ее запах сводил меня с ума. В мире так много, оказывается, людей, живущих тактильным анализатором, и я не исключение. Я не та женщина, которая любит ушами, я люблю носом.
На изнанке закрытых век танцуют яркие пятна, свечи договорились о вальсе на пятерых и теперь соблазняли меня на свой странный и непонятный танец. Мне тепло и уютно, я втягиваю запах роз полной грудью: лепестки лежат под ногами, на моих ладонях и несколько горстей на диване, между вазой с фруктами и ножками бокалов, - вот бы сейчас уткнуться носом в ее плечо и так оставить. Навсегда все так и оставить, но Киры все еще нет.  Наверное, она даже не опоздала, просто я в своих мыслях опережаю события, и последние минуты покрыты инеем тягостного ожидания.
Трель звонка, плавная и мелодичная, заставляет меня резко открыть глаза и броситься к входной двери, босиком, почти бесшумно, сначала по мягкому ворсистому ковру, а затем по холодному скользкому паркету, покалывающего своим морозом ступни.
- Привет, - я смотрю на нее, жду чего-то… Объятий? Признаний в том, что скучала и торопилась? Что скорее хочет увидеть, что я приготовила? Что это не просто «поживешь до конца лета у меня», а нечто большее и сокровенное. Однако, Кира ничего такого не говорит, она просто смотрит апатичным и скучающим взглядом, и, не удержавшись, я сама заключаю ее в объятия, утыкаясь носом в теплые мягкие волосы Эллердайс. Выпускаю девушку, стаскивая сумку с ее плеча.
- С этим мы потом разберемся, - вещи могут подождать, они, в отличии от людей, не требуют ежеминутного внимания и подтверждения собственной нужности и исключительности. Когда Кира снимает обувь, я перехватываю ее за теплую ладонь, увлекая за собой вглубь квартиры. Ее волнение и неуверенность передаются и мне. Когда ты держишь человека за руку, ты как будто создаешь проводник эмоций между вами: он пугается и вздрагивает – вздрагиваешь и ты, он расслабляется, позволяя себя вести – расслабляешься и доверяешь и ты тоже.
Включаю радио, я слушаю разную музыку, обычно клубную и электронику, но в этой роскошной квартире, некогда наполненной веселым смехом и улыбками, давно уже не прикасалась к пульту стереосистемы. Из колонок доносится «Kansas – Play The Game Tonight», звучит приятно и романтично, и убавив громкость до той отметки, когда она нам не мешает, оставила эту волну. Здесь, внутри гораздо темнее, чем в коридоре, освещаемом двумя лампами. Только свечи мерцают на невысоком столике, приветствуя новую обитательницу этого места.
Осторожно обхожу девушку сзади, закрывая ладонями ее удивительные шоколадные глаза и задерживая руки на несколько секунд. А потом открываю. Конечно, ничего не меняется, не считая того, что я мягко направила ее чуть ближе к столу, туда, где у его подножия приветственно раскиданы лепестки.
- Это все тебе, и да, наверное, тебе удобнее будет переодеться. – Открываю шкаф с вещами, который находится в этой же комнате, доставая из него шорты и майку Эльзы, они миниатюрной Кире должны быть в самый раз. – Тебя окончательно выписали, и в больнице можно больше не появляться? – На всякий случай отхожу к окну, поворачиваясь к девушке спиной. Помнится, в «прошлой жизни» она была довольно стеснительной и никогда не переодевалась при посторонних. Хотелось бы верить, что я не посторонняя, но, думаю, уговор про то, что темноволосой нужно время, все еще в силе.
Я тоже никогда не отличалась особой разговорчивостью и желанием ковыряться в душе, потому замолкаю, не подбирая еще слов и вопросов. А нет, один еще вертется на языке.
- Ты вино пить будешь? – Тишина. Поэтому нарушаю ее сама, отвечая за нас обеих.
- В общем, пьем вино, - полушуткой, полуулыбкой. Мне бы хотелось ее растормошить и разговорить, все-таки такой особенный вечер не должен заполняться посредственным обменом фразами вроде: «как дела?» - «неплохо».

PS: песня вместо Канзаса должна быть эта! Именно в этом кавере. Слушай (:

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » there's nothing left to gain;