Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Eternity


Eternity

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Участники: Ki Zhao, Guido Montanelli
Место: Сакраменто
Время: 3 сентября. Раннее утро.
О флештайме:
Похороны одного из уважаемых представителей китайской общины Сакраменто. Босс итальянской мафии тоже не остался безучастным... Однако каждый отдаёт усопшему дань, как может.

+1

2

Если бы ты прилетел, это было бы хорошим знаком. Данью уважения, — тихо пробормотала женщина, прижимая трубку мобильного к уху, как можно плотнее, и прячась за гардину у окна, отгораживаясь от внимательных взглядов детей, устроившихся на диване перед телевизором. Тихий семейный вечер, который она им обещала все никак не мог начаться, прерываемый, то соседями, то доставкой пиццы, а то и вовсе, вот таким вот звонком от брата, который больше напоминал раздачу "ЦУ", чем что-либо еще. 
Данью уважения? — скупой смех и неприятный холодок от ледяного голоса мужчины прибирали до костей, заставляя кутаться в плотную ткань штор, словно в кокон, — Сейчас уже не те времена, чтобы заботится о таких мелочах. То, что он дожил до такого преклонного возраста — вот дань уважения. Что? Молчишь? — еще один короткий и пронзительный смешок по ту сторону и Чжао невольно поджимает губы, сдерживая порыв возразить, — Его отпустили в США, ему сохранили жизнь, его семья получит хорошие отступные за бизнес, что еще нужно?   
Причем тут его бизнес? — выдохнула  китаянка, в надежде  понять человека, ближе которого никогда не было. Человека, который был частичкой. Её частичкой, — Я говорю о тебе, Канг, а еще о человечности. Он был другом нашего отца, он поддерживал нас после его смерти. Где бы ты был, если бы не он? — и речь не о простых бытовых перипетиях, ты ведь понимаешь, братишка? Речь о куда большем, о куда важном, о том, к чему ты так стремишься все эти годы и чего почти достиг, — Он столько сделал для тебя, — совсем тихо, медленно, вкрадчиво.   
Для тебя, — резко обрубил мужчина, неосознанно повышая голос, — Все это он сделал для тебя. Меня же он терпеть не мог. 
Ты получил, то что хотел! — терпение Ки поразительно быстро подходило к концу, выпуская наружу все бесконтрольное, — Не заставляй меня жалеть о том, что я просила за тебя однажды!
О, сколько благородства, — голос брата сочился злой иронией и сарказмом, которые, словно кислота разъедали сознание и … душу. Слишком много их связывало, чтобы просто абстрагироваться от этой желчи, слишком много ниточек, что ведут друг к другу. 
Могу отсыпать. Лишним не будет, — ответила она ему в тон и снова понизила голос почти до шепота, — Ты не заметил? Чем выше ты взлетаешь, тем больше в тебе фальши. Падать будет больно. 
А ты, видимо, у нас идеал человека, сестра? От чего, как не от большого благородства, отдала Хонга на растерзание итальянцам, да? — туше. Он, как никто другой знал, на что давить, — Отправить человека на верную смерть — благородно, ничего не скажешь. 
Смерть настигла бы его, рано или поздно. Это было решено и не нами, — чуть замявшись отозвалась Чжао, — Люди умирают каждый день, тебе ли не знать. 
О, я знаю, родная. Я слишком много об этом знаю, — его смех всегда был сродни дьявольскому: слишком вкрадчивый, слишком въедливый, слишком запоминающий и вгрызающийся в самое темное, в самое мрачное, вырывая его наружу, — И ты знаешь, пусть и пытаешься отойти от края. Если я сорвусь, то утащу тебя за собой. Падать будем вместе, — оступиться так просто, да? — Я — это ты, не забывай об этом. Привет племянникам, — и тишина. Женщина прижала мобильный к груди, сжимая его в тонких пальцах, чуть ли не до хруста. Очередная эмоциональная победа за ним, отчего Ки чувствовала себя морально выпотрошенной, опустошенной. В его словах было слишком много правды, чтобы отстаивать свои сомнительные идеалы. В её идеалах было слишком много лажи, чтобы становиться за них грудью. 
Мать, что за прятки? — голос сына вывел её из состояния транса, а потом сильные руки выдернули из-за тяжелых гардин, — Все нормально? — внимательный взгляд остановился на побледневшем лице и китаянка вымучила слабую улыбку, — Все хорошо. Вам привет от дяди, — маленькая ладонь сжала плечо сына, а темные глаза  уловили на диване дочь, — Ну-с, что смотрим? Надеюсь, вы не слопали всю пиццу без меня?     


Китайцы относятся к похоронам несколько иначе, ежели  европейцы или американцы, если, конечно, человек не покинул эту землю насильственно или в самом расцвете лет. Смерть, в их понимании, лишь очередной этап длинного пути, а душа, даже после смерти человека, неразделима с его родственниками и близкими людьми. Конечно, в современном обществе все похоронные обряды уходят в лету, уступая место гражданским делам: давно уж никто не устраивает семидневных панихид, не ждет удобного дня для захоронения, не ищет удобного места(обязательно по фэншую), но некоторые традиции остаются неизменными и их очень чтят. К тому же, умереть в почтенном возрасте, до какого дожил господин Гуйфэй — очень благостный знак. Поговаривают, что таких людей отметил сам Будда, готовый принять их в свои чертоги после смерти. Нет, если жизнь за тем краем существует, то он, как никто другой, заслуживает её, прожив эту жизнь так, как завещали предки. Кто-то будет иронизировать и намекать на деятельность, которую он вел на протяжении стольких лет, но Ки готова встать на его защиту и отбить все нападки в сторону почившего. Слишком много он делал для них с братом, слишком много помогал, пусть и не имел такой нужды. Человеком он бы принципиальным, даже честным, отчего фраза "мы не бандиты, мы благородные пираты" обретала свое право на жизнь.
Прощальный зал был полон от желающих отправить старика в последний путь, но все новые и новые лица  прибывали, отмечаясь возле небольшого столика за которым устроился средних лет мужчина. Все, от мала до велика, подходили к нему и протягивали белый конверт (конечно с деньгами), в замен на который получали белый цветок из рук девчушки лет десяти — одна из традиций. Белый цвет — цвет траура, именно потому, семья усопшего, приверженца традиций, была облачена в белые одеяния. Сама же Ки, как и многие другие, подверженные западным течениям, облачилась в темное, лишь повязав на косу белую повязку. Никто не хотел выделятся и привлекать к себе внимание, и это было объяснимо, если учесть, кого хоронят и какой собрался контингент. Внимательный взгляд женщины уловил не только людей их триады, но представителей других общин, поступившихся в такой день принципами и враждебностью. Один из боссов Лос-Анджелеса пожаловал, старательной прячась за красотой своей жены и темными очками, на пол лица, и даже пожал руку безутешной вдове, что-то шепнув на ухо. Да был ли в этом смысл? Родственники все больше напоминали безликих манекенов, кивающих в ответ, так, ради приличия. 
Ки подходить к ним не стала, решив не тревожить лишний раз тех, кому и без того сегодня не просто. Как и все, отдала белый конверт с надписью на мандарине мужчине, получила из рук девчонки белый цветок, который та вызвалась закрепить на петлице плаща. Пришлось наклониться и поблагодарить дите короткой улыбкой. Не было во всем этом мероприятии ни капли светлого, и пусть зал изобиловал белым цветом, душу Чжао заволокла беспробудная темень. Пару коротких кивков, сбивчивых ответов на вопросы знакомых и она занимает одно из пустующих мест. Никто не говорил, что смерть — это легко.     

----------
ВНЕШНИЙ ВИД

+2

3

Азиатский мир сильно отличается от европейского - это Гвидо понял уже очень давно; хотя, при этом, различия эти - всё же не настолько, на его взгляд, разительные, чтобы сложилось впечатление того, что ты попадаешь на другую планету - нет, просто оказываешься на другом её континенте; все культурные и социальные различия неочевидны ровно настолько, чтобы не переставать удивлять, становясь заметными взгляду в самый неожиданный для этого момент... Города - в любом мире, по сути, это один и тот же бетон, одни и те же небоскрёбы, автомобили везде одинаковы - железная коробка, движок и четыре колеса, марки различны, но принцип везде тот же, так что внешне - можно даже не увидеть особых различий. Чтобы почувствовать настоящую разницу, нужно заглянуть глубже, уйти от фасадов домов, свернуть в узкий переулок, найти себе знакомых, ну или, как минимум, зайти поесть в забегаловку, где местных жителей больше, чем туристов. За всю свою жизнь, Монтанелли не раз соприкасался тем или иным образом, с азиатским миром, и с Китаем, и с Японией, и с Кореей даже, пусть в меньшей степени - эти три страны тоже были далеко не одинаковы, но, в итоге - за пятьдесят пять лет своей жизни, Гвидо всё равно немногое понял из традиций этих людей. О чём-то удалось прочитать в энциклопедиях, конечно, но всё же - эти знания казались поверхностными... в том бизнесе, который он вёл, впрочем - обычно их хватало. Однако, то, что он не понимал их традиций - не значило, что он не уважал их. На самом деле - Гвидо тихо восхищался китайцами, - тем, как ведут они свой образ жизни, как умеют вести себя, их философией, и той системой "сторон света", где помимо четырёх "западных", всегда есть пятая, "центр" - дом. Страна, откуда они родом. Куда бы китаец не уехал, он всегда помнит о доме... Этот патриотизм у них попросту в крови. Даже действующие в Америке Триады ежемесячно отсылают на свою Родину то, что удалось заработать - даже в криминальном мире сохранились их древние жизненные уклады. Если бы вот, например, те же итальянцы так же относились к стране, откуда уехали их предки - "Золотая эра" Мафии никогда бы не кончилась, пожалуй. Впрочем, всё равно каждый трактует многие вещи по-своему - вероятно, что и Монтанелли был прав не во всём, потому и с обсуждениями особо не увлекался - больше спрашивал, чем утверждал... На почве общего бизнеса, впрочем, отношения завязать гораздо проще - а бизнесом занимаются они всё-таки одним и тем же, пусть и дела ведут несколько по-разному. Преступник есть преступник - в любом городе и любой стране, он сумеет найти контакт с такими же, как сам. Америка - страна широких возможностей, собравшая в своих границах людей самых разных национальностей, так что и неудивительно, что Гвидо смог это сделать не раз и не два...
Господин Гуйфэй был легендой при жизни - один из самых уважаемых людей в Чайнатауне, уголовник старой закалки, многое на своём веку повидавший и многих переживший; сколько лет ему было - Гвидо даже и считать не брался, когда он сам был ещё молодым - Гуйфэй уже был старым. Пусть и не настолько... Китайцы, впрочем, славятся своим долголетием, как и итальянцы, впрочем - но если о своей нации Монтанелли точно мог бы сказать, что этому способствуют хорошая кухня, вино и женщины, то у азиатов... психическим здоровьем они крепче всех остальных - может, как раз потому и живут так долго, что к смерти относятся легче? Среди них почти никто не торопится ни жить, ни умирать - чего не скажешь про остальных, и европейцев, и русских, и негров, и янки... Усопший был словно олицетворением этой самой вечности жизни. Поэтому было ещё тяжелее поверить в то, что его больше нет... Но, наверное, это и по-буддийски правильно, и по-христиански - если душа вечна, а тех, кого мы помним, живут в наших сердцах - любой человек в какой-то степени бессмертен. Если сможет таки быть.
Сложно не выделяться, будучи одним из немногих белых на похоронной церемонии; что не сделай - всё равно будешь смотреться нелепо. Гвидо, в значения традиций не вникавший, просто старался делать, как все - может быть, и не сумел бы повторить всё в точности, но, по крайней мере, это не стало бы неуважением. Как белые одежды, например... Учитывая, что их надели только родственники или близкие друзья усопшего - это было бы ничем иным, как насмешкой; а похороны - неважно, чьи; неважно, как нация усопшего относится - не место для чувства юмора... Уж тем более, если похороны, если откровенно сказать, бандитские - пусть наколки и были скрыты под одеждой, здесь было немало членов Триады - и не только местной... положение китайцев и Торелли всегда было довольно шатким и напряжённым по отношению друг ко другу, и в мире, и в войне. Впрочем, пожалуй, у всех бандитов, любой национальности, есть одно правило - не устраивать разборки на похоронах; что называется, не по понятиям. Гвидо почтительно кивнул нескольким знакомым, и гостю из Лос-Анджелеса, сообщая, что он их заметил и не игнорирует; как и все, протянул распорядителю конверт с денежной суммой. Тепло, но коротко улыбнулся ребёнку, вложившего цветок в его ладони. В её возрасте - происходящее, возможно, похоже на театральную постановку... Хотя со стороны, быть может, и впрямь, выглядит так. Какие похороны, впрочем, не являются в какой-то мере ярмаркой тщеславия? Разве что те, которых никто не видит. Но, впрочем, в это Монтанелли вовсе не хотел влезать - он последний из присутствующих, который мог бы рассчитывать на какое-то наследство, и с его стороны - дань уважения... всё, что необходимо.
- Здравствуй, Ки. - тихо поприветствовал Гвидо знакомую, заняв место рядом. Почему-то почти каждая из их встреч так или иначе связана с чьей-нибудь смертью...

Внешний вид

+2

4

Как часто мы ошибаемся, полагая, что люди, нас окружающие, будут создавать вокруг постоянный антураж. Поддавшись воле привычки, мы забываем  о скоротечности времени, о конечности любого пути, каким бы длинным он не был, о смерти, в конце концов. Господин Гуйфэй не был ей родственником, пусть и не прочь был, когда Ки называла его дядей. Он не был её родней, но был одним из немногих, кто не отвернулся, когда это было действительно нужно, кто не отказал в помощи, протянул руку, а потом приободрительно похлопал по плечу, уверяя в хорошем исходе и достижения той жизненной точки, которую можно обозначить, как  "хорошо". Он был удивительным человеком, и будь у Чжао такое желание, она бы непременно сказала бы с трибуны много хороших слов в его честь, но кому здесь это было нужно? Как ни крути, это похороны не простого рабочего, отдавшего свою жизнь на благо своей страны, трудясь на предприятия государственного масштаба. Это похороны человека, который, по мнению все той же страны, подрывал устои коммунистического общества неуемно движущегося в светлое будущее. Его отношение к тому политическому пути, что избрала его родина, не было ни для кого секретом, оттого не удивительны были и опальные обвинения и ссылки. В свое время было все, что могло сломать человека, превратив в бездумную рабочую силу, но он не сломался. Пожалуй, в этом была сила людей того поколения: они прошли слишком много, чтобы так просто склонить голову. Сейчас таких людей нет. Сейчас мужчины их мира живут совсем по другим понятиям, забывая свои корни, открещиваясь от прошлого. Сотни, тысячи, а то и больше, они воздвигли совсем иные ценности на пьедестал, забывая о таких понятиях, как честь и уважение. Деньги никогда не должны идти поперек принципов и традиций. Это поймет каждый и будет хорошо, если останется возможность пересмотреть свои взгляды. Таких было слишком много среди тех, кто решил почтить старика последним визитом. Таких, пришедших сюда из страха или жажды наживы, было большинство, отчего атмосфера больше напоминала клетку с дикими животными, каждый из которых готов урвать свой кусок.
Здравствуй, — отстранено отзывается она, прежде, чем ворох мыслей позволяет ей отвлечься и отпускает в реальность. Чуть растерянный взгляд концентрируется на мужчине, что опускается рядом, и сразу теплеет, как и голос, — Гвидо, — могла ли она подумать, что встретит его здесь? Пожалуй, нет. Слишком много "но" для того, чтобы итальянцу являться на похороны члена китайской триады, но... Он был знаком с почившим  и, что таить, его визит не останется не замеченным. Пусть у китайцев свои понятии о чести, пусть они не самые надежные партнеры, но подобные мелочи делают репутацию любому, кто на эти мелочи способен. Даже если этот кто-то дон итало-американской мафии, — Он всегда мне казался таким же нерушимым, как китайская стена, — негромко отозвалась она, всматриваясь в даль, туда, где на возвышении стоял стеклянный саркофаг, — Это хорошее напоминание о том, что даже самая крепкая стена не властна над вечностью, — почему в такие моменты задумываешься о чем-то большем, о чем просто жизнь? 
Ты молодец, что пришел, — уголки губ женщины дернулись в слабой улыбке, а раскосый взгляд задержался на лице мужчины чуть дольше, чем нужно, — После смерти нашего друга, Гонконг в серьез занялся шерстить свои общины за пределами страны. Все боятся составить ему компанию. Даже прислали эмиссара, — слабый кивок в сторону китайца, что стоя чуть поодаль внимательно всматривался в лица присутствующих, — Отмечает тех, кто вызвался отдать дань усопшему. А точнее не вызвался. В свете последних событий, тебе это зачтется. Тебе и твоей семье. Мы умеем быть благодарными, что бы про нас не говорили, — ладонь Ки опустилась ладонь Монтанелли, чуть сжав её, но тут же исчезла под внимательными взглядами некоторых особо любопытных личностей. 
Как дела? — Чжао резко повернула разговор совсем в иную сторону, осознавая, что это один из немногих шансов, когда можно задать такой простой вопрос.  Если не единственный. В последнее время их встречи не были чем-то личным, оттого разговоры велись исключительно по делу, а сейчас была минутка, которой китаянка спешила воспользоваться, — Как дети? Как Лео?            

Отредактировано Ki Zhao (2015-09-05 21:28:26)

+1

5

Политический строй, уголовный кодекс их страны, партии - всё это Гвидо интересовало во вторую очередь; тут, в Сакраменто, они вели свой бизнес - свою политику. Разумеется, как тот, кто родился и провёл всю жизнь в Соединённых Штатах (пусть даже и был итальянцем по происхождению), Монтанелли разделял идеи своей родины и наслаждался благами американского образа жизни, и даже будучи гангстером - был в некотором роде и патриотом тоже, что не могло сложить в его мировоззрении определённых впечатлений - очень отличных, быть может, от взглядов "настоящих", европейских, итальянцев, - и потому он (не слишком-то жаловавший и демократов, и республиканцев, к слову) всё же не мог принять образа жизни и коммунистов (хотя и не все их принципы были так уж плохи). Казалось странным, как это работает в стране с таким огромным населением, такой обширной историей и таким сильным духом... странным и впечатляющим. Заставляющим задуматься. Но - здесь не место для политики и даже мыслях о ней... Это оскорбляет усопшего - который, пусть и не считая себя коммунистом, не считал себя и их врагом. И даже не являясь другом каждому из своих соотечественников, врагов себе вовсе не торопился искать. Господин Гуйфэй был мудрым, но твёрдым в своих решениях и поступках, в кого-то вселяя страх, кому-то - протягивая руку поддержки, кто-то любил его, кто-то нет - но, как ни удивительно, не нашлось бы никого, кто его не уважал. Других причин того, что он умер ненасильственной смертью, Гвидо и не видит, пожалуй... но всё это делает Гуйфэя человеком, на которого Монтанелли сам не прочь был быть похожим. Странно или нет, но он, прямо наравне со многими вокруг, не чувствует скорби. Он чувствует гордость от того, что был знаком с Гуйфэем - отчасти, это и хотел показать своим визитом... В их мире, сфере "деловых людей", бизнес всегда идёт рядом с личным - и в конечном счёте, неважно, какого ты цвета; все криминальные организации, по сути, схожи друг с другом, и ценности у всех схожи. И разные мелочи... порой, они предопределяют ход больших вещей. Всё великое начинается с малого.
Ки кажется слегка завороженной происходящим. Чувствуется по тому, как звучит её мягкий голос; растерянная, она напоминает саму себя, но много лет назад... впрочем, кажется, она с тех пор и не изменилась совсем. Уж точно в меньшей степени, нежели он за то же самое время. Национальность, как в случае Триад и итальянцев, так и в их случае, может стать помехой для брака, для общение, но не должна становиться преградой для уважения - основополагающего понятия, в любом цивилизованном обществе. Их давнишний роман был обречён на крах, оба это понимали, их дружба едва ли стала бы более тесной, но это не мешало Монтанелли уважать Чжао... Прошлое и прошедшее не мешало этому, а даже наоборот.
- А я всегда видел что-то большее... то, что находится за этой стеной. - тихо отозвался Монтанелли, проследив за направлением взгляда Ки и тоже всмотревшись в саркофаг. Люди строят стены, чтобы защитить самое дорогое и самое важное. И даже сейчас, Гэйфуй словно окружён стенами... из стекла, из людей, из воспоминаний. Даже из денег, которые подносили в конвертах... и, словно он мог и их отгородить этими стенами, Гвидо ответил на её взгляд, лишь с тенью улыбки на лице - помня о том, что он привлекает слишком много внимания. Но если для него это обосновано, и его поступок действительно будет воспринят, как жест добрый воли, у Чжао несколько иное положение... её тёплое общение с макаронником наверняка не радует остальных её друзей. Было бы совсем неправильно их как-то спровоцировать... Особенно теперь-то, когда за ними наблюдают аж из Гонконга. Да так, что Монтанелли видит этот взгляд...
- Это мне стоит быть благодарным. - у них бы вряд ли вышло что-нибудь без помощи Ки. И сейчас, и тогда, пару лет назад... у Гвидо и в мыслях не было назвать народ Ки неблагодарными людьми, ну и конечно, он не желал сам прослыть неблагодарным - Чжао могла бы рассчитывать на его помощь и защиту; и в первую очередь, пожалуй - от своих же собственных соотечественников... Ей достаточно только попросить. Если он сам не успеет узнать раньше... Монтанелли пошевелил ладонью, немного запоздало реагируя на прикосновение китаянки, но всё ещё ощущая лёгкое тепло её белоснежной кожи.
- Нормально... всё наконец-то устаканилось. - с Чжао он мог бы быть немного более честным, чем с большинством людей - пусть всё ещё и не называя вещи своими именами, но говоря о том, что происходит, в общем и целом - если уж она и не поймёт, о чём именно он говорит, то настроение уж точно уловит. Под "всем" он имел в виду ситуацию с Лос-Анджелесом, с Хонгом, в частности, войну, которая окончилась для его Семьи победно - но принесла за собой многие последствия... как перемены в составе организации, например. Похороны, жертвы, затыкание и латание всех дыр... на это требовалось время. Но наконец-то всё стабилизировалось. - Дети хорошо. Виттории будет годик на днях. А Лео... - Гвидо вздохнул едва слышно. - Он старается не показывать виду, но, по-моему - ему очень непросто пережить случившееся. - смерть Хонга, в смысле. Его убийство. Да и кому было бы легко, пожалуй... многие кошмары имеют обыкновение оживать наиболее ярко - перед тем, как окончательно исчезнуть. - Я хотел было взять его сегодня, но передумал. Ему это было бы тяжело... увидеться с тобой он может и при более располагающих к общению обстоятельствах. - впрочем, его старший сын - парень уже взрослый, справится. - А как твои дети?

+1

6

Сколько лет прошло? Десять? Пятнадцать? Столько всего осталось позади, что теперь уж Ки и не вспомнит собственного возраста, чувствуя себя куда старше, жаль, что не мудрее. И не удивительно, ей ли, матери детей, которым уже стукнуло по двадцать, говорить о времени? Тридцать четыре — цифра не большая, но только для того, кто прожил эти годы в мире и благополучии. Для женщины же из этих трех десятков мирных лет не было и половины, и те приходились на далекое детство. Она никогда не жаловалась на свою судьбу, не приучена была роптать перед трудностями и испытаниями, что готовила нам судьба, но и силы её были не безграничны. Тогда, все было куда проще, правда? Без всех этих предосторожностей, кучи правил и лишних глаз. Тогда все было куда легче: без предрассудков, без взглядов в будущее и мыслях о завтра. По молодости об этом вообще не думаешь, наивно считая, что впереди еще целая жизнь. Китаянка, окунувшаяся с головой в свои первые чувства, не была исключением. Знала ли она тогда, что короткий роман не принесет ничего, кроме месяцев терзаний и беспокойных снов? А если бы и знала, неужели отказалась от тех мгновений радости что принесли те недолгие отношения? Вернуться бы в то время, хотя бы на часок: когда ни проблем, ни обязательств, ни  ответственности. Теперь все иначе, теперь все имело совсем иной вес. И только встречи, путь деловые, пусть действительно важные, не имеющий никакой личной подоплекой, по прежнему были не желательны, по прежнему не одобрялись. А, Ки, как и прежде, по прежнему шла вброд, выискивая собственное течение. Она действительно любила его: по настоящему, всем сердцем, готовая это сердце ему вручить, по первому требованию, на пополам с душой. Годы не убили это чувство, лишь изменили, превратив во что-то совсем иное, но, как и раньше, родное и теплое. Пусть её трижды проклянут, пусть не коснуться ей трона Будды после смерти, вечно блуждая в лабиринтах загробного мира, но женщина была готова на многое ради него, поддавшись своей жертвенной натуре. В чем её было упрекнуть? Если только в слабости, одной из немногих, что она себя позволяла.
Человек, — дрогнувшим голосом отозвалась она, отнимая взгляд от саркофага и переводя его на свои руки, до белых костяшек сжимающие небольшую сумочку, — За этой стеной был простой человек, — если к такому, как почивший Гуйфэй можно было вообще применить термин "простой". Все было слишком не просто, чтобы сводить все к простым аллегориям, но когда стоишь на пороге вечности, разве можно говорить о чем-то еще? — После смерти отца он так старался нас оградить от этого мира, словно мы были его семьей, — этого — в таком простом слове столько смысла, кто бы мог подумать? — А я все разрушила, решив просить за брата однажды, — глупая. Канг был единственным, кому она никогда не могла отказать и это было еще одной слабостью. На этот раз слабостью от которой Ки никак не могла избавиться, — Он стал совсем другим, — опустилась она до шепота, — Долго ли пройдет, когда он приставит пистолет к моему виску? — не жаловалась, нет. Делилась. С добрым другом, с хорошим человеком. Впрочем, и эта тема быстро смята под пристальным взглядом китайца, что поодаль высматривал присутствующих и словно читал по губам все то, о чем говорила Чжао.   
Дети — цветы жизни. И хорошо, если эти цветы не будут расти на могилах родителей, — с легкой грустью произнесла она, но все та же легкая улыбка растягивала ярко накрашенные губы, — Они не должны крутиться во всем этом. Они не должны идти нашими шагами, — в этом китаянка была абсолютно уверена, — Но каждый выбирает свою дорогу. Он справится, он сильный мальчик, — мужчина — поправляет себя мысленно, вспоминая, как её сын обижается на эти детские имязамещения. Как быстро идет время, не замечали? Кажется еще вчера, Ки, убитая горем по родному мужу, подхватила детей и уехала в Китай, а теперь они уже сами готовы разлететься по разным частям света, уверенные в собственной самостоятельности, — Мои дети возомнили себя слишком взрослыми. Может так оно и есть, но для меня они навсегда останутся теми потерянными десятилетними малышами, — поймав момент когда их пара, наконец, перестала привлекать излишнее внимание, женщина еще раз посмотрела на Гвидо и чуть шире улыбнулась, — Наверное, мы стареем.

+1

7

Код:
<!--HTML-->
<object type="application/x-shockwave-flash" data="http://flash-mp3-player.net/medias/player_mp3_mini.swf" width="480" height="10">     <param name="movie" value="http://flash-mp3-player.net/medias/player_mp3_mini.swf">     <param name="bgcolor" value="#837814">     <param name="FlashVars" value="mp3=http://content.screencast.com/users/GMonta/folders/Default/media/0160ade4-3cb4-4163-a449-c4755c6c25b8/Vampire_%20The%20Masquerade%20-%20Bloodlines%20-%20Chinatown.mp3
"> </object>

Родственные души... Нет, быть может, их с Ки судьбы вовсе и не похожи одна на другую, и впечатления, полученные от жизни, у них были очень разными - что связано хотя бы с различием их культур; но всё же, ведь было что-то, что заставляло их двигаться в одном направлении - иногда параллельно друг другу, иногда пересекаясь?.. Гвидо не назвал бы себя самого буддистом или кем-то в этом духе, но - всё-таки он верил в такие вещи, в судьбу и душу, может, даже и переселение душ; по-своему, конечно, верил - так, что не мог бы подобрать для этого чёткого определения.
Хотя, быть может, всё было куда проще, и основополагающим был такой факт, что оба они попросту были детьми серьёзных преступников - из разных стран, но всё-таки: они не вошли в этот бизнес, они родились в нём. Монтанелли, в конечном итоге, всё-таки пошёл по той же дороге, которой шли предыдущие поколения его рода; Чжао - пусть не повторяла этот путь, но тем не менее, оставалась от него не так уж далеко... достаточно, впрочем, чтобы уберечь от него своих детей. Чего Гвидо, как ни старался, сделать всё же не смог; в отношении старших, по крайней мере - быть может, с младшими ещё есть шанс... а быть может, его и нет. И тогда - единственное, что остаётся, это не сворачивать со уготованного тебе пути; и не мешать другим преодолевать свой - даже, и тем более, если то, что делают твои собственные дети, тебе по каким-либо причинам не нравится. И за всем этим... пожалуй, Ки права - важно просто оставаться человеком; кем бы ты ни был, преступником, героем или простым гражданином своей страны. Порой бывает так тяжело им оставаться... чем-то вечным, нерушимым... чем-то простым. У Гуйфэя получилось. Ирония судьбы в том, что сказать это можно только тому, кто лежит перед тобой в саркофаге; но Гвидо, пожалуй, сказал бы именно так - если бы у него было право говорить речи.
- Я не позволю ему этого сделать. - твёрдо отозвался Гвидо, едва заметно покачав головой, прикрыв глаза. Он не даст Ки в обиду - и теперь, когда в его руках раза в три раза больше могущества, чем было два года назад, Монтанелли может это пообещать; не только потому, что должен ей, но и потому, что ценит старую дружбу. Он сам неоднократно являлся причиной того, что Чжао приходилось пересекаться с тем миром, для которого у них существует пространное понятие "этот". Всегда был таким - "этим"... может, только пятнадцать лет назад это чуть более наивно звучало. Их роман давно отжил своё, но любовь... она не делась никуда - просто приобрела новую форму. Это не делало её ненастоящей... разве что менее безрассудной. Она делала их обоих сильнее - и мудрее; давая возможность не переставая учиться друг у друга чему-то новому. Даже под цепкими взорами собравшихся на похоронах Триад...
- Наши дети должны быть лучше нас... - согласно, хоть и по-своему немного согласно, кивнул Гвидо. Даже если это будет означать, что корни они пустят всё же из их могильных плит; если это будет для них лучшей почвой - Монтанелли вовсе не станет против, иногда в жизни случается так, что не бывает более правильного поступка, нежели уйти... "Стать лучше нас" совсем не обязательно означает "Стать не такими, как мы". Недаром ведь их организации называются Семьями. Лео ещё молод, и у него впереди ещё целая жизнь - намного больше, чем его отец сможет увидеть, хотя вот Ки точно увидит больше Гвидо - и Монтанелли очень хотел бы, чтобы его взрослеющий сын прислушался бы к её советам в тот день, когда Чжао решит ему дать несколько. Лео ещё молод... у него ещё много лет впереди, для того, чтобы стать куда лучшим человеком, чем был его отец. Какой бы путь не выбрал.
- Нет, Ки. Это я старею... а ты просто становишься мудрее. - постепенно - хоть и не столь пока ещё близко - подходя к той возрастной отметке, которую Гвидо преодолел, когда они впервые встретились с ней; когда мисс Чжао сама была в том возрасте, в котором сейчас находятся её дети - что характерно, для Монтанелли она, возможно, всегда останется таковой... но с его точки зрения на это легче смотреть - внешне Ки почти совсем не меняется со временем. Может, только взгляд становится чуть строже? Впрочем, он всё равно старался прислушиваться к ней, когда ей было двадцать, а ему сорок, как и старается прислушиваться к своим детям сейчас - на самом деле, понимая и помня, какого быть в их шкуре. И изо всех сил стараясь, чтобы Лео в свои двадцать три не увидел того, что его отец видел в том же самом возрасте, Рине не пришлось бы бросать учёбу, чтобы накопить денег на операцию кому-то из членов семьи; и чтобы Дольфо, когда ему будет двенадцать, не остался без отца - а Виттория, когда двенадцать будет ей, не лишилась старшего брата. Младшие Монтанелли не видели тех бед и того зла, через которые прошёл их отец; Гвидо хотел бы, чтобы так и оставалось. Хотя и не хотел, чтобы они оказались беспомощны, если однажды что-то случится с ним самим... однажды, что-нибудь, да случится - никто не вечен.
- Дети всегда остаются детьми для своих родителей. Но не бывают для них потерянными. - То, что она делала для тех малышей, и что делает для них сейчас, когда они уже стали большими, почти взрослыми - это даже больше, чем что-то человеческое, пожалуй. - Найди в себе немного мудрости: не старей. - ободряюще, и слишком уж открыто, улыбнулся Гвидо Ки; но улыбку это затянуть, естественно, не мог, тут же посерьёзнев; какой-то важный человек, кажется, родственник, произносил прощальную речь... или что-то ещё говорил. Монтанелли не понимал по-китайски.

+1

8

Глядя на стеклянный саркофаг, что возвышался, как символ скоротечности жизни, Ки, пожалуй, в первый раз осознала, что не боится собственной смерти, да и не боялась никогда.  Все, что она делала в этой жизни подначивалось не опасением за собственную жизнь, а опасением за других, во благо других и для других. Жить для себя — слишком большая роскошь для человека, который, как бы это ни было не правильно, расплачивался за грехи отца и брата. Ей не давали забыть чья она дочь ни на секунду, просто потому, что за все надо платить. В любой ситуации она четко осознавала, что её жизни не стоит и юани, но она может этими юанями расплатиться за тех, кто её дорог. Надо быть прагматичнее, расчетливее, отставить  в сторону все романтизированные представления об этом мире и просто делать свое дело, пусть не совсем правильное, пусть не всегда честное и по большей части не законное, но это единственный способ отстоять собственное имя. Никто не выбирает в какой семье родиться, никто не получает больше, чем может вынести. Это только в фильмах добро побеждает зло и потом все счастливы, в жизни же самый честный оказывается предателем, а предатель спасает твою жизнь, не требую ничего в замен. И нет добра, и зла нет. Есть лишь серая масса, скачущая от одной стороны, к другой и Ки была одной из них. 
Позволишь, — не без тени улыбки ответила Чажо и кивнула очередному присутствующему, что занял место в другом конце зала, — Позволишь, — то ли убеждала она его, то ли утверждала, — Потому, что так будет правильно. Потому, что это оградит твою Семью от лишних проблем, — снова речь о выгоде, снова речь о том, что будет правильно из уст людей, которые игнорируют большую часть этих самых правил. У них своих законы и свои точки отсчета, но даже у них есть своя грань. Грань есть у всего и важно эту грань, ни в коем случае, не переступать, — Это бизнес, Гвидо. Ты сам знаешь, что личное должно отходить на второй план, — говорить об этом так просто, словно речь идет о погоде или цветах в саду Китая, но когда дело касается реальных случаев, все идет наперекосяк. Китаянка знала это не понаслышке, имя свои слабости и предрассудки. Однажды они за это поплатится и, чего скрывать, она готова к этому, но удержать от ошибок другого очень важно. Важно, чтобы все поняли свои приоритеты и не делали глупостей, — Знаешь одну из самых больших ошибок человечества? Это жертва ради женщины. И это не наш случай, мой друг. Мы ведь знали, на что шли. Это решение было сделано не сегодня и не вчера. Это изначально было нашей ошибкой, а за все ошибки, как ты знаешь, приходится нести ответ, — нет, она не хотела называть их отношения ошибкой, нет, и он должен понять, что она имела ввиду. Он-то должен! 
Лучше, хуже — все это так относительно, — тихо рассмеялась Ки, понимая, что к своим детям она едва может что-то приписать, потому, что воспитывала их глупая двадцатилетняя девчонка, — Они должны быть другими и жить в другом мире, — ладонь Ки описала в воздухе неровный круг, — Без этого вот, — но кого ни обманывают? Разве она не понимала, что оградить свою семью от этого практически не реально? Разве она не поняла это, будучи доской одного из Боссов? Так же, как не уходят из семьи, так не уходят от мафии, к какой бы нации она не относилась. Только вперед ногами, только в стеклянном саркофаге, подобному тому, что сейчас венчал большой зал, — Давай не будем о старости, смерти. Сегодня этого и так достаточно, — ей оставалось только слушать, слушать желающих почтить Гуйфэя последним словом, обязательно хорошим, обязательно приободряющим и вселяющим надежду. Она и сама бы могла многое вспомнить, за многое отблагодарить человека, который сделал столько, сколько не должен был, но святиться лишний раз за тумбой было ни к чему. Они с мужчиной и так вызывали не здоровый интерес, особенно со стороны представителей других триад, отчего китаянки чувствовала себе, как в капкане. Не боялась, но и приятно в чужих взглядах было мало, особенно если они были такими изучающими.
Ты же понимаешь, что Хонг оставил после себя не хилую грызню, — как и после любой смерти. Это нормально,  — Гонконг ни на что не претендует, но вот местные захотят поживиться. Помни об этом, ввязываясь в разногласия. Какими бы смелыми они не были, при любой опасности смотрят в сторону Китая. И Китай даст им эту поддержку. Будь мудрее. Современные китайцы часто лишены такой милости.

+1

9

Всё относительно - и Гвидо не считал себя "добром", впрочем, ровно как и не причащая себя мысленно к части какого-то "зла", и всё, что было в его жизни - это те выборы, которые он сделал, иногда настолько же важные, насколько тяжёлые; с тех пор, как он стал боссом итальянского криминалитета Сакраменто - изменилось не так уж много, по своей концепции: он, всё так же, делал выборы... только теперь они имели куда больше последствий - как для него самого, так и для организации, которую он представлял, так и для всего города, где все они находились - и частью которой криминальные структуры были немаловажной, такой же, пожалуй, как полицейский департамент; просто потому, что испокон веков так повелось, что там, где закон - есть и беззаконие. Оказавшись там, где он находится теперь - Монтанелли невольно обязан был поддерживать некий баланс между тем и другим... Это тоже можно назвать битвой, бесконечным противостоянием двух фракций, но добро или зло здесь не причём. В конечном итоге, добро и зло есть у каждого свои... даже у бандитов, любой масти и расцветки.
- Лишнее здесь только слово "лишних".
- тяжело и сухо отозвался Гвидо в ответ. Потому что это означало бы, что Ки саму себя окрестила "лишней", что тоже было не верно, ну а проблемы... на то они и проблемы, чтобы найти решение - нерешаемых нет. Даже в том мире, где они живут... где каждый может однажды очень легко стать "лишним", даже и сам Гвидо. Монтанелли, впрочем, не верил, что брат Чжао сумеет принести какие-то реальные трудности - не в данный момент. Может быть, по прошествию какого-то ещё времени... но не сегодня. - Это уже ведь нечто другое, нежели просто личное... - учитывая, что они вообще встречаются на похоронах. Учитывая Хонга, да и всё остальное, что происходило, что он сделал при помощи Ки. Личное бывает тяжело отставить на второй план, но тот, кто умеет это делать слишком хорошо - однажды может обнаружить, что никакого второго плана не осталось и вовсе... Бизнес и личное неразделимы. Тоже своего рода инь и янь... И пример Лео, недавний или более давнишний, тоже наиболее ярко это характеризует. - Определённо не наш. - едко хмыкнул Гвидо, вспоминая, как ему пришлось сделать такой выбор: наоборот, пожертвовав своей женщиной ради бизнеса... Он не говорил с Чжао о том, что стало с его женой, да и вообще почти ни с кем не говорил об этом, между тем уже скоро год, как Маргариты нету с ним. Он понимает, что она имела в виду, как никто другой... Сложно сказать, ошибка ли это, но человек, сумевший убить свою любимую, мать своих детей, вряд ли будет раздумывать дважды над тем, чтобы пожертвовать бывшей любовницей... это Гвидо понимает тоже.
Наверняка понимает и Ки.
- Нам удалось пронести свою "ошибку" достаточно далеко. - туманно ответил Монтанелли, взглянув на произносившего речь человека, хотя даже не понимал, что тот говорит - китайский язык для него так и оставался набором звуков, которые он, впрочем, определённо сумел бы отличить от японского или корейского, и в этом, пожалуй, единственное продвижение Гвидо в плане его изучения. Да уж, ему и Ки удалось пронести свои отношения дольше, чем ему и Маргарите, и уж точно продержались они больше, чем его второй брак... быть может, потому, что они и не позволили им зайти настолько далеко? Очень возможно. Не то, чтобы Гвидо сожалел о чём-то или стал бы сожалеть...
- Каждому - своё... - согласился Монтанелли, коротко кивнув. Всё же, главным будет тот выбор, который сделают их дети, а не тот, который они сделают за своих детей; но, впрочем, постоянно видя ту жизнь, которой живут их родители - так ли много у них вариантов? Тех, кто хочет вывести свою famiglia из "семейного бизнеса", очиститься, начинать нужно с себя самого, оставаясь в стороне от "кривой дорожки", или, в крайнем случае, преодолев гордость, суметь отойти от дел - но это крайне тяжело, и не то, чтобы совсем невозможно - но удаётся единицам из тысячи. Так, чтобы притом не стать слишком старым, к тому же... Это дело это не одного поколения. Так что всё, что может сделать Гвидо - рассказать о каждом из двух вариантов, но, знаете, лёгкой жизни всё-таки не найдётся ни в одном; ни на стороне закона, ни на стороне против закона, ни в стороне от этой борьбы. В жизни не бывает легко - всё зависит от отношения к ней...
Кажется, речи подходили к концу; все начали вставать со своих мест, гроб с телом Гуйфэя вынимали из саркофага, определённо, с намерением его выносить - на какой-то момент стало достаточно шумно, чтобы можно было тихо продолжать беседу с Ки, не боясь, что кто-нибудь подслушает.
- Такой милости - может быть, но не хватки и деловой жилки... - усмехнулся Монтанелли. - Конечно, понимаю. Но, как ты сама сказала, это бизнес... и всегда можно договориться. Думаю, я даже знаю, что могу им дать, - никто ведь не говорит о разногласиях; не так давно они с Фрэнком, Майком и капитанами, обсуждая политику Семьи, коснулись и Триад тоже - учитывая, что Росси входит в наркобизнес, ему вполне может пригодиться дружба с теми, кто уже завязан на нём... Рука помощи от Китая не нужна будет, если они протянут свою - тем, кто сможет поручится за них в будущем перед Триадой... связи дело постепенное. И их отношения с Ки тоже ведь начались с малого. - Но не безвозмездно, разумеется. Кто-то из местных готов вести бизнес с нами?

Отредактировано Guido Montanelli (2015-10-06 10:43:18)

0

10

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Eternity