Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » never tear us apart


never tear us apart

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Dominic & Velma
где-то в параллельной вселенной
2013 год

http://funkyimg.com/i/21DsB.png

кто молчал моим ртом, кто тебе обещал покой?
с недалёких пор я смотрю не в зеркало, а в окно,
я иду там один, я и вижу, и слышу, но
"это я" - это кто такой?

. . . . . . . . . . . . . . . .
Явись мне: видением, наваждением, сном наяву. Вернись, возьми за руку нежно, разрешая вновь ощутить аромат духов на твоем запястье, утонуть в твоем любящем взгляде, наслаждаться тональностями голоса. Дай вспомнить мне, познать тебя заново, осознать: вся моя жизнь сейчас - фальшь и обман. Лишь с тобою смогу настоящим быть снова.

[NIC]Dominic Jordan[/NIC]
[STA]констанция[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/21DsD.png[/AVA]
[SGN]. . . . . . . . . . .
http://funkyimg.com/i/21DsE.png
на губах ее пляска молний
заземлись
а потом касайся
[/SGN]

+4

2

alex clare – relax my beloved•   •   •   •   •   •   •   •   •   •   •   •

В кабинете стоит полумрак.
Спинка кресла, издавая специфический скрип, отклоняется назад под тяжестью веса. Над ней извивается поток густого сигаретного дыма, пристраиваясь к побелке потолка и растекаясь в разные стороны, чтобы пропитать своеобразным запахом каждый метр. Чуть ближе к двери, привычно прямо и безапелляционно вырисовывается высокий худой силуэт то ли женщины, то ли жертвы науки, то ли ошибки природы: ее стан окутан шелком дорогого платья, ее холодные глаза, которые цвета кофе, окидывают пространство медленно и без интереса. Впрочем, не стоит упрекать ее в равнодушии. Ведь определенный интерес у нее имеется.
– Ты исчезла… – звучит густой баритон; за окном появляется просвет, ненадолго освещая грубые щеки человека в кресле. Этот человек – Картер Скотт. Бизнесмен, ученый, бездушная машина, плохой отец. Его изобретения стали ему детьми, а его дети – его изобретениями. – На год, – с тонких губ снимается пленка дыма. Он поднимает голову, чтобы смотреть другому человеку пристально в глаза, вбивать его взглядом в пол и чувствовать свое превосходство, наличие которого было очевидно для всех, кроме вышеупомянутого человека. А человек этот – Велма Скотт. Милая-милая девочка из Ирландии, доктор-нейрохирург, красавица и умница, дочь одного из самых влиятельных мужчин на планете. И сука со стажем, конечно же. – Что я, по-твоему, должен был думать?
Своего отца Велма ненавидит. Несколько лет назад Картер превратился из чудака с высоким уровнем интеллекта в обезумевшего правителя, и ему захотелось взять в руки хоть какую-нибудь власть и почувствовать, что это такое – решать, кому суждено выжить, а кому – нет. Он испробовал на своей дочери десяток разных изобретений и при помощи последнего превратил прилежную девочку в ту, которой не жалко убить беззащитное существо.
– Ничего, – это не входит в твои обязанности. Ты должен создавать сыворотки, курить сигары, пожинать плоды своих трудов и радоваться своему успеху. А зачем искать родную дочь? Зачем, если она тебе нужна только в виде увлекательной игрушки, которую ты оберегаешь не из-за теплой эмоциональной привязанности, а из-за эгоистичного чувства собственности? – Особенно ты не должен был думать, что во всем виноват Доминик, – карие глаза, словно бокал с дорогим коньяком, поставленный под лампу, блестят и отливают медовым тягучим оттенком. Зрачка не видно, губы сжаты до напряжения челюсти, дыхание остается размеренным и спокойным. Она упирается нижней частью ладоней об край стола и поддается корпусом вперед, стараясь не снижать громкости голоса. – Ты ведь лжешь, правда? – Картер безэмоционально встречается взглядом с дочерью, но всем своим видом являет полнейшее безразличие. Ему плевать. Ему даже нравится, что с потенциальной угрозой удалось расправиться без шума. – Ты никогда бы не подумал, что в моем внезапном исчезновении он замешан. Однако… вот странное дело: кого ни спрошу – Доминик у каждого оказывается предателем и последним подлецом, который уговорил несносную Велму покинуть уютные края Оза и отправиться на поиски чего-то реального. За пределами выдуманной виртуальности, которую создали ваши ученые, – она злится. И на отца, и на себя, и на Джордана, хотя последний меньше всего виноват в их совместных бедах. Она могла бы, наверное, остаться, осчастливить Картера новостью о том, что он скоро станет дедушкой, и разрулить ситуацию по-своему. Но у них в Изумрудном городе не решаются дела полюбовно. Здесь умирают невинные, страдают самые светлые и восходят на трон полнейшие ублюдки, которым снится одна лишь власть. В лучшем случае Картер бы отправил и дочь, и зятя за границы собственной территории и дал бы им шанс передохнуть от бессмысленной ежедневной войны. В худшем же… Доминик бы сейчас находился где-нибудь глубоко-глубоко под землей, и это было бы огромным милосердием со стороны мистера Скотта. Обычно он предпочитает методы куда более крутые, чем банальное убийство. Серная кислота, пытки, дегустация эликсиров и тест недавно изобретенных устройств… Удовольствие то еще. – У меня только два вопроса, – ее рука, обвитая золотым браслетом с парой незатейливых висюлек, поднимается в воздух, вздрагивает и изящно выгибает запястье, будто этот жест поможет описать ту картинку, что засела у нее в голове. – Зачем ты стер Доминику память? – она мягко склоняет голову набок. Длинная сережка касается смуглого плеча. – И где он?
Скажи ей, ублюдок: в какую задницу мира ты его запихнул?

Be still my heart, i'm only a moment away,
In the next room or at the break of day.
•   •   •   •   •   •   •   •   •   •   •   •12/08/2013внешний вид

Я знаю, меня многие считают отвратительной, мерзкой стервой, которой чуждо сострадание. В глазах простых обывателей Велма Райли Скотт предстает чудовищем, наполненным злобой и жестокостью. Это смешно. Я ведь не давала повода бояться меня или презирать; в свои лучшие дни у меня не получалось поднимать руку на беззащитных или обижать их. Я была не психопаткой с явными признаками социопатии, я всего лишь презирала людей и не желала иметь с ними ничего общего. Впрочем, и у таких тварей, как я, существуют те самые особенные случаи, рядом с которыми они становятся более-менее адекватными. И рядом с которыми оскал превращается в милую, беззаботную и легкую улыбку. Я с уверенностью могу сказать, что уже достигла того возраста и того опыта, когда имею полное право заявить, что любовь существует, но иногда бывает болезненной и специфической. Наш с Домиником чудесный тандем в разные времена находился и в первой, и во второй категории, потому что мы с ним происходили из разных миров и не имели шанса совпасть полностью. Он был флегматичным ученым, уважающим технический прогресс и интересующимся такими вещами, которые я не могу понять до сих пор. Я была дочерью его босса, фактически – приставленным к нему грозным куратором, в обязанности которого входило проверять важные жизненные показатели очередного эксперимента. Ох, мать вашу, вы только вслушайтесь! И ведь когда-то, до решения моего отца изменить мой разум, я считала, что это абсолютно естественно – вот так относиться к живым существам. Картер внушил мне, что наука требует жертв, и эти жертвы оправданы прогрессом; если бы мы хотели сидеть в пещерах, рисовать наскальные рисунки и довольствоваться тем, что от простой простуды может наступить смерть, то мы бы никогда не рисковали и не жертвовали одной жизнью ради спасения миллионов. История говорит, что мы с вами, якобы разумные хомо сапиенсы, вырезали целые города ради всеобщего блага. Так что же нас остановит, когда мы захотим какой-то пустяк – смерти никому не нужного брата нашего?
В тот раз Картер послал меня к черту. А я, как гордая и самостоятельная девочка, решила, что смогу обойтись и без подсказок: я найду Доминика хотя бы потому, что это было херовым поступком – оставлять его одного на целый год. Не знаю, каким местом я думала. Явно не головой. Хотя я почти уверена, что, поступи я по-другому, моей дочери не исполнилось бы сейчас славных шесть месяцев. Ее зовут Фрэнсис Джордан (назвала в честь матери Доминика; вроде бы к ней он питал только положительные чувства), волосы у нее – сущий каштан, а глаза янтарного цвета. Она похожа на меня взглядом, но едва уловимыми чертами схожа с отцом, и это сходство периодически заставляет меня затариваться вином в ближайшем магазине и проводить вечер под сопливую песню при свете огня, съедающего в камине поленья.
Велма Райли Скотт иногда грустит. В одиночестве, среди четырех стен, очень чинно и сдержанно. Недавно я поняла, что не умею в полную силу ощущать никаких эмоций, кроме ненависти и злости. Грусть, сожаления, сомнения, ностальгические волны – всё это теплится в самом центре души, мягко пульсирует и действует на меня, словно дешевый антибиотик. Кажется, еще чуть-чуть, два вздоха и один взмах ресниц – и моя внедренная в мозг установка вырубится навеки. Я не знаю, каким образом такие светлые и, наверное, хорошие чувства пробиваются сквозь толщу запрограммированного равнодушия. Либо мой отец допустил ошибку и сделал чип несовершенным, либо с Домиником у меня слишком – что плохо – личные счеты. Я скучала по нашим особенным отношениям. В обществе всегда был стереотип: если баба – сука, то мужик, получается, под каблуком. Но у нас было иначе. Я просто наслаждалась своим поганым характером, пользовалась преимуществами мерзкой твари на полную катушку, а Доминик… а что Доминик? Не реагировал на мои выходки и своим загадочным флегматизмом все время вводил меня в заблуждения. Я переставала понимать, что между нами: борьба или сотрудничество? Почему мы принимаем друг друга такими, какие мы есть? То есть… я понимаю, почему я принимала его: недостатки Джордана начинались молчаливостью и заканчивались каким-нибудь неубранным химикатом на столе. Мои же начинались с клинического омертвения души и заканчивались… ничем. Не было там ни края, ни конца. Но мы все равно, вопреки наветам и протестующим, создавали наш маленький особенный мир. Тот мир, где абсолютно свободно можно спросить: «ты когда-нибудь занимался сексом в сугробе?» или заявить: «завтра нам нужно прикончить кое-кого». И тебе обязательно ответят. И тебе обязательно понравится ответ. Обязательно.
Название этого города настолько пестрило бредом и безысходностью, что я не стала его запоминать. Здесь пахло сыростью, перегноем и почему-то ультрафиолетом. Царила странная погода: кожа грелась на лучах солнца, но покрывалась мурашками из-за порывов промозглого ветра. На стенах висели плакаты, вешающие о скором прибытии рок-групп; люди спешили и почти не глядели перед собой. Только под ноги. И я бы никогда не сунулась в незнакомую местность – да еще и вместе с дочерью – если бы не узнала, что след моего пропащего ведет именно сюда. Я искала его в библиотеках, на остановках, между стеллажами в магазине… и постоянно натыкалась на сильно похожих.
Куда же ты делся, Доминик? Где твоя память?
Я когда-то шутила, что мы фактически живем в лабораториях Картера Скотта. Потому что так оно и было – мы двое проводили свободное время в больничных палатах, не имея возможности сбежать от ноши в виде фиктивного медицинского образования. И сегодня мне подумалось: разве мой отец, доморощенный ублюдок без принципов, не предсказуем? Разве ему не было бы лениво изменять мышление Джордана и превращать его в какого-нибудь гимнаста или, скажем, военного? Он наверняка отправил бы его в больницу. В больницах его изобретения (изобретения?) чувствуют себя комфортнее всего.
– Вы на прием? – частная клиника. Вылизанный до белизны ресепшен. Молоденькая девица улыбается во все тридцать два зуба. На губах ее небрежно намазана красная помада.
– Возможно, – заявляю абстрактно, поправляя цепочку и убирая мешающую прядь волос с лица. Уголки губ дружелюбно ползут вверх. Я играю самую милую пациентку на планете. – Я записывалась к доктору… – закусываю губу в раздумьях и имитирую глубокую мыслительную деятельность. – Простите, забыла его фамилию, – не факт, конечно, что Картер не выдал Джордану документы на полностью фиктивное имя, но и не факт, что он лишил его единственного, что он имел право оставить себе навсегда. – Кажется, его зовут Доминик.
И я замираю в ожидании.
– Доктор Джордан? Конечно! – волнение накрывает с головой. Я готова поклясться, что прежде не чувствовала такого радостного напряжения. И сейчас задавалась одним вопросом: неужели нашла? Неужели он? А даже если он, то… что дальше? – Подождите секундочку. Я позвоню ему, скажу, что пришла… – девочка выжидающе смотрит на меня. Я непринужденно пожимаю плечами.
– Велма Райли Скотт.
Ведь именно так меня зовут?
[NIC]Velma Scott[/NIC][STA]жертва науки[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/21DGP.png[/AVA][SGN]Правда тебя спасет, но сначала она тебя уничтожит.http://funkyimg.com/i/21DGQ.png. . . . . . . . . . .[/SGN]

+5

3

[NIC]Dominic Jordan[/NIC]
[STA]констанция[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/21PmH.gif[/AVA]
[SGN]. . . . . . . . . . .
http://funkyimg.com/i/21DsE.png
на губах ее пляска молний
заземлись
а потом касайся
[/SGN]


I'd love to give my self away
But I find it hard to trust

........................................

     Ее поцелуи были словно укусы жалящего экзотического скорпиона: как бы я не пытался, как бы не хотел сопротивляться - я не мог, не хотел уступать своим порывам, этому безумному наваждению, что окатывало меня с головы до пят страстной и горячной волной желания. Я не мог отпустить ее, лишь покорно тянулся навстречу манящим алым устам, собирая с их поверхности остатки порочного яда. Я не знаю ее имени, не знаю эту женщину, но одновременно с этим она является буквально самым близким и родным существом в этом чертовом, пустом и беспощадном мире. Все окружающее меня - иллюзия, голограмма, тщательно продуманная великими умами матрица - и я порабощен в эту ловушку, вынужденный лишь во сне наслаждаться истинными моментами счастья, по-настоящему жить и существовать. И я зарывался ладонями в ее пшеничные волосы, вдыхал аромат ее тела, похоти и вселенской любви, тонул в омуте ее беспощадных жестоких глаз; был слабым, был ничтожной песчинкой в великой вселенной, ничего не значащим размазанным пятном в ее биографии - но я был, здесь и сейчас - был, ощущая вкус ее губ, чувствуя, как она прижимается ко мне своим телом, как крепче обнимает за бедра своими длинными ногами и сводит с ума, поглощая меня и унося в свой личный демонический рай.
     - Назовись мне... - задыхаюсь, словно юный мальчишка, что впервые оказался в такой ситуации, запутанный в нитях ее сложной паутины. Шепот, надрывный, слабый, неуверенный. Я боюсь даже дышать в ее сторону, боюсь смутить неловким движением, упустить даже секунду этого сумасшедшего сна. - Как твое имя?
Кто ты такая? И почему ты имеешь такую власть над моим сознанием? Почему уже который месяц ты живешь в моем подсознании, навещаешь меня по ту сторону реальности, позволяя окунуться в океан безумной любви и страсти, почувствовать хоть что-то, почувствовать под твоими мягкими пальцами биение собственного сердца. Я бы отдал его тебе, достал из собственной грудной клетки, вручая его на фарфоровом безупречной белизны блюдце. Я бы сделал для тебя все, что ты попросишь. Убил бы, украл бы, уничтожил. Все твои самые сумасшедшие желания звучали для меня как приказ. И я никогда бы не мог подумать, что буду самым отчаянным женолюбом: я, уверенный в себе, и до тошноты занудный и самодостаточный мужчина. У меня нет друзей, ни к кому из своих знакомых и даже близких я не испытываю этого горького чувства зависимости и привязанности. А ты всего лишь сон, моя глупая ночная фантазия, ты мечта. Но я ощущаю бархат твоей кожи, зарываюсь с носом в твои волосы, изучаю твое тело, касаясь каждой невидимой родинки легким летним поцелуем. Ты моя, моя богиня, моя дьяволица - я бы хотел умереть в твоих объятиях, во сне, чтобы никогда больше не просыпаться и не возвращаться в серый и искусственный мир, не имеющий абсолютно никакого смысла.
     Тонкие запястья - я целую и их, чувствуя как электричество твоего тела ударяет меня многовольтным зарядом. В ночь врывается ветер сквозь открытую форточку окна в спальне, пытается вернуть меня в реальный мир, но я не поддаюсь, сильнее сковывая тебя в объятиях, цепляясь за тебя, как за единственную надежду, за единственный смысл своего существования. Ты ведьма, чертова ведьма, сатана во плоти - как еще объяснить мое глупое мальчишечье наваждение? Как объяснить эту постыдную зависимость от твоего тела, от того, что ты вытворяешь им на свежих простынях моей постели? От улыбки - даже она заставляет вырасти крылья за моей спиной. Прямой нос, курносый, с ехидным кончиком - словно вся твоя хитрость и прозорливость, твоя загадка прячется именно в нем. Высокие скулы, целовать которые мне не надоест никогда - и я снова припадаю к ним, позволяя твоим длинным ресницам щекотать мой лоб. Не могу оторваться от тебя, не могу сдержать эмоций, что разрывают меня на куски от твоего присутствия, от твоего демонического жара.
     Каждый раз, каждую нашу встречу я мечтаю лишь об одном - никогда не просыпаться, провести целую вечность в твоих объятиях: молчаливой, загадочной женщины, что заставляет все мое чрево изнемогать от безумной любви. Но жизнь бессердечна, жестока, беспощадна: и утро все же врывается в мое сознание, оставляя меня одного в этом мире - вымученного, усталого, глупо обнимающего собственную подушку, страдающего от жесткой, твердой эрекции, как признака твоего очередного присутствия.

I've got no map to find my way
Amongst these clouds of dust

ххх

     Холодный душ, горячий крепкий кофе из дорогой фирменной кофеварки. Я никогда не торопился - вставал в самую рань, медленно и вальяжно собирая свое тело на работу. Каждый мой день всегда походил на предыдущий - и мне казалось, я прожил в этом дурацком графике всю свою жизнь: я только и делал, что пил горький напиток по утрам, рассчитывая на его бодрящий эффект, топал в сторону работы, высиживал там восемь часов, после чего отправлялся в библиотеку, или вечернюю школу, чтобы прочитать лекцию, а после вернуться домой и снова забыться сном, который всегда был ярче и красочнее настоящей реальности. Моя голова пуста, мое сердце не чувствует ничего - меня не умиляет хорошая погода за окном, я не радуюсь детскому беззаботному смеху. Даже повышения на службе я воспринимаю сухо и безэмоционально. Меня не интересует ничего - нет желания улыбаться и лживо радоваться жизни, отвечать на флирт неуклюжих одиноких женщин, которые считают врача и преподавателя хорошим вариантом для женитьбы. Я словно бесчувственный сухарь, человек без эмоций, нет, человек, который просто не способен их испытывать. Знаете, как в сказке про Изумрудный город - там был этот странный персонаж, который мечтал получить в подарок настоящее сердце. Думаю, сейчас я и сам бы не отказался от такого подарка. От возможности ощущать этот мир, ощущать его краски, радоваться ванильному мороженному, или же кружке крепкого пива. Пьянеть от внимания женского пола, смеяться от счастья, грустить или даже злиться. А не быть этим амебным роботом, который на все смотрит через призму многочисленным инженерских программ.
     В моей голове нет никаких воспоминаний. Серьезно. Я не знаю, как оказался в этом городе, я не знаю, есть ли у меня родные, друзья, любимая женщина. Чем я занимался раньше? Есть ли у меня образование? Были ли у меня какие-либо увлечения, кроме бесконечной работы? Где я жил, чем я жил, что меня радовало? Но при каждой попытке вспомнить прошлое, или просто вспомнить, в голове словно появляются помехи, пустая волна радио - телевизионный серый шум; и мне приходится отступить, не забивая мозги бесполезным занятием.
     Казалось, что в один момент я просто открыл глаза и оказался здесь. Без цели в жизни, существования - у меня была квартира, работа, даже права на машину, которая спокойно стояла на платной стоянке. У меня было все, кроме знания, от куда у меня все это появилось. Странно и пугающе. Да, для обычного человека, но не для меня.
     Я работал эндокринологом в одной из частных клиник города N. Моя работа мне нравилась, наверное, по крайней мере я неплохо разбирался в этой сфере. Иногда преподаю в медицинском университете, читаю лекции, провожу с ними практику. Наверное только от собственной трудовой деятельности я и получаю хоть какое-то удовольствие. Решил для себя, что этого достаточно. Я аморфный, с этим приходится мириться.
     Вот и сегодня - я снова пришел на пятнадцать минут раньше положенного времени, тратя его на бессмысленное передвижение сувенирных фигурок по столешнице своего стола. Затем прием, плотный, без малейшего намека на будущий перерыв - это меня радовало - не было времени снова задуматься о насущном, или же, не дай бог, вспомнить ночную бестию, мою горячую гостью, даже мысль о которой бросала меня в горячий пот.
    Стационарный телефон нарушил ход дня своим бестактным звучанием. Я растерялся, неуклюже глядя на жалующегося пациента, виновато пожимая плечами и поднимая трубку:
    - Шарлиз, я на приеме. - озвучиваю и без того очевидный факт, собираясь раздраженно положить трубку на прежнее место и заняться дальнейшим разговором с пациентом. Но ассистентка была настойчива, ее голос звучал волнительно, даже немного смущенно. - Ей срочно нужно? - печаль навалилась на мои плечи - я устало посмотрел на часы, замечая что уже практически лишил себя ланча. - Пусть зайдет следующая, оформи карту. - и не дослушав имени будущей пациентки, я бросаю трубку, возвращаясь мыслями и вниманием к неуклюжему полноватому пациенту.
    Спустя семь минут двери моего кабинета снова открылись. Сначала зашла Шарлиз, моя белокурая ассистентка: молодая девушка, что только закончила колледж и отчаянно пытается заработать авторитет в коллективе клиники, но и завоевать мое внимание лично. Плавно покачивая бедрами, она буквально подплыла к моему столу, вальяжно укладывая карточку перед моим носом - мой же взгляд утонул в ее декольте.
    - Велма Райли Скотт. Не говорила о причинах такой срочности, но была очень настойчива. Хочешь, принесу тебе кофе и десерт из соседней забегаловки? - она так мила, ей богу, если бы я не был таким деревянным и бесчувственным поленом, я бы точно ответил ей еще более откровенным флиртом, но... Произнесенное вслух имя застало меня врасплох. Тот же электрический заряд, ядовитый укус - я не знаю как еще описать тот сумасшедший ступор, что напал на меня с ее словами. Конечности тяжелели, я не мог шевелить пальцами, и словно механическая игрушка хватался ладонями за карту, пытаясь открыть ее на первой странице.
   - Приглашай. - сдавленным гортанным голосом. Я пытался взять себя в руки, но шальная дрожь никак не позволяла мне этого сделать. Блондинка недовольно хмыкнула, скрываясь за дверями кабинета, а после вернулась, представляя моему затуманенному взору девушку.
Женщину. Бестию. Мою дьяволицу.
Я смотрел на нее не в силах оторвать взгляд. Эта женщина была точной копией моей ночной гостьи, моего личного наваждения. Я терроризировал взглядом ее коленки, а внизу живота что-то с трепетом зашевелилось, словно воспоминания неуклюже пытались пробраться наружу. Ее покатые бедра, стройная талия, ровная, идеально ровная осанка. И этот взгляд - жесткий и мягкий одновременно. Я не верю в совпадения, но как тогда стоит назвать то, что происходит здесь и сейчас?
     - Садитесь. - Не смотря на внутреннее смятение, в разговоре с ней я остаюсь сдержанным. Руки снова слушаются меня, и я занимаю дрожащие пальцы шариковой ручкой, открывая карту пациентки на нужной для меня странице. - Меня зовут Доминик Джордан, можете обращаться ко мне так, как будет удобно. Прежде чем перейдем к дальнейшему разговору и вашим жалобам, я должен оформить карту. Вы ответите на пару вопросов о себе? - я отвожу от нее взгляд, лаская глазами заглавную букву ее имени. Ви. Думаю, такое имя точно могло бы подойти моей фантазийной женщине. Сейчас я был даже немного рад такой странной встрече с реальной копией моей любви. Словно моя злодейка передает мне привет из нашего лукавого цартсва сновидений. И я улыбаюсь, продолжая дотошный допрос специалиста. - Группа крови и резус фактор?

волосы длинные, зачесаны назад; светлая рубашка, серые брюки; поверх медицинский халат; на носу очки;

Отредактировано Brooklyn Jordan (2015-09-06 20:39:13)

+3

4

Один момент может растянуться на долгие и мучительные минуты. Иногда, по ощущениям, — даже на часы; вот как сейчас, когда фигуристая медсестричка (или кем мне её называть?) по имени Шарлиз подняла трубку и набрала несложный номер, чтобы спросить у своего босса (или кем ему стоит быть?) разрешения на внеплановую пациентку. Но я не нервничаю. У меня не трясутся руки; дыхание не сбивается, а поток вдыхаемого воздуха не давит на ребра, грозясь разорвать грудную клетку в клочья; сердце бьется ровно, словно я недавно сходила на сеанс йоги и привела все физические показатели в ту норму, что считается у любителей здорового образа жизни эталоном, к которому надо стремиться всяк и каждому. Это странное ощущение: я и жду встречи, сгорая от нетерпения, и сохраняю холодный рассудок — тот самый, искусственно встроенный мне в голову несколько лет назад эксперимента веселого ради. Если бы я умела завидовать, то предметом моей зависти наверняка стали бы не обычные людишки, а роботы из Озвальда — лишенные ярости, умения любить, сердечных порывов или раскаяния. Я не принадлежу ни живым организмам, ни электронным; нахожусь где-то между, принудительно взращивая внутри полнейшее безразличие и гася возникновение любых импульсов, присущих… присущих сами знаете кому. Тем, кем я была от рождения до роковой отцовской мысли: «а что если опробовать устройство на… ней?» На славной молодой девушке, играющей на гитаре незатейливые песенки о любви и о справедливости, торжествующей рано или поздно. На выросшей без матери дурочке. На Велме. На Райли. На мне. Я была человеком банального склада характера: наверное, увидев меня на улице, вы бы запомнили мою яркую и нетипичную внешность и мой высокий рост, но, пообщавшись со мной ближе, вы бы вы поняли, что во мне ничего нет. Я не могу охарактеризовать себя емким эпитетом или описать мои достоинства в красках, потому что Велма Райли Скотт, воспитанная обычной домохозяйкой и слегка больным на голову ученым, терялась среди серой массы. Была безликим куском посредственности. И меня это не печалило, пока из серой мышки я не превратилась в отъявленную стерву. От которых обычно плюются, мол, слишком уж она сука, чтобы существовать в реальности. А если и правда в ней души нет, то как так можно? Из каких загашников эта тварь вылезла?.. Я не раз слышала подобные вопросы и втайне радовалась, что теперь у меня появилась хоть какая-нибудь отличительная черта. И одновременно с этим не понимала себя прошлую: неужели мне нравилось слышать «какая милая девочка!» вместо «сгори в Аду, дрянь»?
Я стала совершеннее. Приобрела отличительные черты. И плевать, что в широких кругах они считаются постыдными: я не гонюсь за званием матери Терезы и не рвусь избавлять бездомных щенят от холодных улиц, изувечивающих лапы, как и не мечтаю, что детские дома в один прекрасный миг опустеют — и неважно, при моей ли помощи или без нее. Я намного честнее творящих добро ради спасения собственной души. Я куда безгрешнее некоторых священников. У меня нет секретов: во мне преобладает темная сторона. Но я умею заботиться о том, что я сделала своим. А Доминик, как уж стало понятно, — это моё.
Одно лишь причиняло мне дискомфорт. Такие ситуации, в которых я вроде бы должна эмоционально находиться в раздрае, но благодаря чипу остаюсь невозмутимой. Точнее, не то что бы невозмутимой… Это нельзя объяснить. Ты не знаешь, куда себя деть. Каждую секунду тебе хочется то заправить локон волос за ухо, то поправить воротник на блузке, то сместить ремешок сумки на плече чуть ближе к шее; и эти незначительные жесты психологически разгружают, моделируют ощущение комфорта на несколько бесславных секунд. Ты не можешь не двигаться. Зато чисто физически — по всем показателям — в тебе не наблюдается ничего нервозного. Со стороны-то особенно.
И сейчас Шарлиз наверняка видит, что я без задней мысли вытираю губную помаду с нижней губы. Мне надо ее вытереть. Не знаю зачем. Просто надо. Это такой бессознательный порыв, как и желание опереться плечом о косяк двери и подслушать разговор. «Кофе и десерт? Милочка, унесла бы ты свое декольте из этого кабинета, пока я тебе глаза не выцарапала», — ревность для меня не нова и даже не первична: я вообще не люблю делиться. Ни единственным бутербродом, ни секретами, ни людьми, причем последними — особенно, в силу того, что у меня прочных связей ни с кем не складывается. Я могу по пальцам одной руки пересчитать знакомых и, наверное, не наберу и двух друзей, потому что дружба с Велмой Райли Скотт — это миф; на его фоне история о снежном человеке превращается в очередной исторически подтвержденный опус. Я могу представить Йетти, прогуливающего по улицам Нью-Йорка, но доверительные отношения с тем, с кем я не сплю, — вообще нет. Особенно с девушкой. Большая половина слабого пола от меня отличается отнюдь не в лучшую сторону.

what if this storm ends?
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
a n d   I   d o n' t   s e e   y o u  a s   y o u   a r e   n o w   e v e r   a g a i n?

В кабинет ступаю твердо.
Всё напоминает о прошлой жизни. И запах — спирт вперемешку со стерильностью, с нотками разных лекарств; и оформление — минимализм, сдобренный блеском скляночек и баночек, металлических инструментов и стекол, которые можно найти и в окнах, и в дверцах специальных шкафчиков; и действующие лица — точнее, одно лицо, знакомое до жути и пугающе чужое одновременно. Я его не видела… долго, но сколько именно — не помню. Наверное, не настолько, чтобы черты изменились до неузнаваемости, и я бы, сдвинув брови к переносице, вылетела из комнаты и вдарила бы Шарлиз пощечину, стараясь вытрясти из этой куклы ответ на один вопрос: к кому она, черт возьми, меня вообще привела? Он смотрит на меня без излишнего трепета и удивления, хотя едва заметно в его зрачках различается недоумение, и оно для меня непонятно. Ты не можешь меня помнить, Доминик: твой бывший босс выскоблил цветные картинки из прошлого с таким усердием, что их невозможно восстановить без посторонней помощи. Или Картер допустил ошибку? Или не все его задумки безупречны в своем исполнении?
— Разумеется, — я не улыбаюсь, но отвожу уголок губ, чтобы слегка оживить маску, припаянную к моему лицу. Сажусь на стул, выпрямляю спину и закидываю одну ногу на другую, обхватывая колено руками, сцепленными в замке. — Вторая отрицательная, — это так… глупо. Я не обязана следовать правилам нашей негласной игры и претворяться едва ему знакомой пациенткой, решившей обратиться ко врачу из-за какого-нибудь синяка на жопе. Я могу сразу, не распыляясь на нежности, в лоб заявить, что он — не тот, кем его привыкли видеть другие; и что лишь я одна знаю правду. Я могу и имею право, однако не рублю с плеча и продолжаю бесстыдно разглядывать Доминика, вспоминая, каково это — быть с ним. Физически и эмоционально. Выполнять задания мистера Скотта, ловить предателей и работать в тандеме в самых критических случаях. Каково?
Приятно ли раздражаться от его привычной сдержанности? Интересно ли сравнивать его с собой, выискивая различия и сходства, объясняющие нашу неразлучность? Неужели даже трахаться в душевой заброшенной больницы — это лучшее приключение в жизни, если с ним?
Я уже и не помню; — так давно это было.
— Все это полный бред, Эрик, — обращаюсь к нему специально по среднему имени: того нет на бейджике, и это значит, что я узнала его задолго до нашей встречи. Сохранять интригу получилось, к сожалению, недолго. Я сдерживалась, я кидала многозначительные взгляды и ждала, когда Доминик сделает ход первым, но этого не произошло. Пришлось идти в атаку мне. — Дай угадаю… тебе кажется, что ты не на своем месте? Вроде бы и профессиональные обязанности знакомы, и квартира твоя тебе кажется исследованной сантиметр за сантиметром, но всё равно тебе некомфортно по какой-то непонятной причине. Ты встаешь утром, завариваешь кофе и весь день машинально выполняешь несложные задачи, не чувствуя практически ничего. Пустоту долбанную, мать её. Хотя чаша не пуста. Чисто визуально ты ничего не лишен; у тебя есть даже больше, чем нужно, — обожаю витиеватые монологи, смысл которых понимаешь только на подсознательном уровне. Я сейчас абстрактно описываю эффект, возникающий после процедуры стирания памяти, не опираясь на конкретные примеры. И готова поклясться чем угодно, что Джордан понял, о чем я речь веду. — Хотя, знаешь, — к черту долбанную осторожность: я слишком долго подбиралась к нему, чтобы щадить его чувства, — пошла в задницу эта херня, — захватываю большим пальцем цепочку кулона и чуть тяну вперед, чувствуя, как тонкая золотая нить давить на кожу задней части шеи. — Тебя зовут Доминик Эрик Джордан; ты — не долбанный эндокринолог, а настоящий ученый, да и не совсем человек, к тому же. Ты ничего не помнишь, потому что мой отец стер тебе память, чтобы отослать подальше от меня.
Ты увяз в матрице, Нео. Следуй за белым кроликом, если в поиске правды не хочешь забрести в тупик. Я не знаю, насколько убедительной оказалась моя речь, да и не желаю совсем знать, потому что правдоподобия в наших с Домиником биографиях и днем с огнём не сыщешь. Мое дело — дать встряску сознанию, а если Джордан решит вызвать охрану и выкинуть меня на улицу… что ж, я никуда не тороплюсь, мне и пятьдесят лет не жалко потратить на исправление отцовской ошибки.
— Он решил, что ты мне не пара, — уточняю на всякий случай. Чтобы он понял: между нами было… кое-что. Значительно большее, чем среднестатистическая симпатия, умирающая при первых трудностях. — Что ответишь на такую историю?
И ответишь ли что-нибудь? 

[NIC]Velma Scott[/NIC][STA]жертва науки[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/21DGP.png[/AVA][SGN]Правда тебя спасет, но сначала она тебя уничтожит.http://funkyimg.com/i/21DGQ.png. . . . . . . . . . .[/SGN]

Отредактировано Claire Gia Harlow (2016-02-22 06:47:48)

+1

5

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » never tear us apart