Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Adrian
[лс]
иногда ты думаешь, как было бы чудесно, если бы ты проживала не свою жизнь, а чью-то другую...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Fake Your Death


Fake Your Death

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Eleanor J. Salinger & Shane MacNamara
3 апреля 2015 | группа поддержки
- - - - - - - - - - - - -
Mama we're all full of lies
Mama we're meant for the flies
And right now they're building a coffin your size

http://funkyimg.com/i/21DGE.gif http://funkyimg.com/i/21DGD.gif

+2

2

Эфирное время строго ограничено едва ли не секундомером в сухих узловатых пальцах моего начальника за толстым стеклом помещения. Если бы передача непрекословно принадлежала мне, динамики сочились бы неприкрытым цинизмом и исключительно провокационным содержанием, но вышестоящие инстанции с широкими очками на носу и в свитере с растянутыми локтями ограничивают фантазию и желания в рамках своего понятия "дозволено". На условиях достаточно лояльных, дающих полномочия вести беседу в студийный микрофон с невидимыми и неосязаемыми слушателями в достаточно вольной форме, порой прибегая к откровенностям и откровениям, свободно вплетая в речь сарказм и ехидность, я был обязан несколько раз в месяц (заранее утвердив тему) затрагивать "насущные" проблемы и говорить о чём-то более страшном и воспитывающем, чем об убийствах, например. Даже несмотря на явный спад слушателей в подобные эфиры, начальство неоспоримо ставило перед фактом - ищи новую жилу, изучай, продвигай в массы, и в твоих же интересах поднять рейтинг.
Собственно именно это лиричное вступление и привело в тесную и неуютную комнату без окон, где неудобные стулья с пластиковыми спинками выставлены в пугающе узкий круг, чтобы каждого присутствующего встречать взглядом или пристально изучать. Здесь постоянно удерживался затхлый запах непроветриваемого помещения и дешёвого кофе из автомата в пластиковом стаканчике, и постоянно примешивался резкий и едкий - медикаментов. По своей сути подобные собрания призваны вселить уверенность, надежду, спокойствие, чувство единения с подобными тебе, поддержать, в конце концов. Но даже у меня такая атмосфера вызывала желание опустошить желудок от дрянного кофе в далеко не чистом туалете с обшарпанными стенами и поскорее скрыться за входной дверью, чтобы не впасть в уныние и депрессию.
«Смелость — это не отсутствие страха» - гласит одинокая выцветшая лента над своеобразным "круглым столом", вызывая только презрительную ухмылку вместо удовлетворительного согласного кивка. Я оглядываю присутствующих и вижу в их глазах, позах, скрещенных или спрятанных под бёдрами руках, отведённых взглядах совсем не смелость, к которой призывает куратор группы, а испуг и даже непонимание. Они напоминают загнанных зверьков, в ужасе воззрившихся на своего преследователя, во сто крат превышающего их размеры. Мне полагается выглядеть так же, но, к счастью, в моём организме отсутствую скопления изменившихся клеток, пускай в справке (конечно же, фальшивой) и значится предпоследняя стадия рака мозга. Присутствующих тяжело назвать живыми, за редким исключением, в большинстве своём они измождённые, с глубокими, едва ли не навсегда осевшими под глазами синяками, жёлтым оттенком кожи и лысыми макушками. Для того, кто проходил химиотерапию и пропил курс таблеток, у меня слишком здоровый цвет лица и густые волосы, но, кажется, никому до этого нет дела, особенно если я сохраняю молчание в отсутствии желания чем-либо делиться. Было бы чем.
Судя по изученным форумам и сайтам и прочитанным книгам, всем пришедшим раз за разом приходится преодолевать себя, тем более в самую первую встречу, с трудом они делятся переживаниями или накопившимся, некоторые и вовсе через силу произносят слова, захлёбываясь рыданиями. Логичный вопрос - мучает ли меня совесть? Нет. Я здесь ради работы, ради изучения темы, ради собственно довольно специфического удовольствия.
Моё имя называет куратор, обращаясь с просьбой поделиться с присутствующими своими соображениями и чувствами - игнорирую, сложив руки на груди и едва спустившись по спинке стула, не реагирую и смотрю на девушку напротив. У неё большие глаза, чувственные губы, россыпь веснушек и тонкая трубка, отходящая от самого носа к баллону. Коротко усмехнувшись, встречаюсь с ней взглядом, выдерживаю несколько секунд и опускаю глаза в пол, так и не раскрыв рта, передавая очередь Стиву - большому парню с раскрасневшимися щеками и потными подмышками.
Мне ничего не стоит уйти, бросить это занятие, больше не слушать личные истории и нюансы о том, кто и каким образом узнал о болезни, как это переживал. Но теперь азарт и сугубо личный интерес движут мной в целях погрузиться в этот своеобразный мир умирающих людей.
-Всё настолько плохо? - сажусь на освободившийся стул, ещё тёплый от предыдущего тела, видимо, пока живого, рядом с девчонкой, которую разглядывал во время массовой беседы. -Шейн, - представляюсь, чуть улыбнувшись, -ну ты и сама знаешь, - сопровождаю речь смешком, разглядывая собственные пальцы, -тебя сюда силком отправили или по собственному желанию? - оторвавшись от созерцания тонких морщинок на костяшках, поворачиваю голову к собеседнице и, щурясь, разглядываю лицо, пытаясь уловить эмоции, записать на подкорку и в дальнейшем использовать по прямому назначению. -У тебя здесь нет ни одного друга, приятеля? - обвожу взглядом комнату оживившихся людей, не торопящихся уйти домой, обсуждающих привычные ежедневные темы, не исключая политики и погоды, и непременно поглощающих тошнотворный водянистый кофе за два бакса из неисправного автомата, постоянно заглатывающего лишние монеты и зажёвывающего пятидолларовые купюры.

Отредактировано Shane MacNamara (2015-09-02 02:56:30)

+4

3

одежда + короткие волосы и трубки

В местах, подобных этому, обычно никто не оказывается по собственной воле: бедных искалеченных людей тащат, заставляют, убеждают и в конце концов слезно молят, если кончаются запасы щадящего влияния. Родственники давят на чувство вины, описывая своим безнадежно больным кровинкам ту агонию и тот ужас, которые они почувствуют, когда их не станет на свете. Они говорят: пожалуйста, не сдавайся; сходи в группу поддержки, научись радоваться каждому дню, ведь неважно, что оставил тебе Господь мало – всего каких-то никчемных несколько вздохов. Ты должен если не нам, то самому себе. А ведь в сущности мы, обреченные, перестаем быть должниками именно в тот момент, когда нам подписывают смертный приговор. Раньше и я сидела перед кабинетом доктора, рассматривая плитку коридора и вслушиваясь в стук собственного сердца, выбивающего мелодию волнения и напряжения, смешивающегося с отчаяньем и жутким ощущением, что пора бы и честь знать. «My heart beats like a drum», – вещало сознание на английском, я вторила ему по-русски: «и композиция у этого барабана выходит какая-то заунывная»… Раньше и я. А моей отец (тоже раньше) подталкивал мне к дверям самого отвратительного места на свете и с лицом ментора рассказывал истории о чудесном душевном исцелении. Когда общаешься с себе подобными – становится легче, так говорят и так повествуют, но на деле оказывается, что от груза на плечах ты не избавляешься ни в бодрствовании, ни во сне: я насмотрелась на заложников рака мозга, слепоты и Альцгеймера. От этого стало намного хуже. Я поняла, что чаще всего страдают те, кто страданий не заслужил, и от осознания несправедливости Вселенной мне всегда хотелось кричать.
Последние полгода я ходила в группу поддержки по привычке. Знакомства, заведенные среди тонких, обшарпанных и пропахших медикаментами стен, меня не разочаровывали. Мои товарищи по несчастью значительно больше знали о происходящем вокруг, обладали высокой степенью эрудированности и чувствовали глубже, чем счастливчики, которым не довелось быть запертыми в теле-клетке, медленно умирающей и ржавеющий по секундам, по мгновениям, по-быстрому… Истории всегда были одинаковыми. В столько-то лет поставили диагноз. Тогда-то перестал тешить себя надеждами. Недавно родственники настояли на посещении вашего кружка, чтобы я окончательно не ушел от реальности. Я беседы не поддерживала, потому что не видела смысла рассказывать свою биографию по сотому кругу: присутствующие знали меня, Элли Сэлинджер, очень мне сочувствовали и воодушевлялись моим примером, пусть он и не был значительным. Я не боролась. Я податливо отдавалась в руки лечащих врачей, терпела зудение швов и послушно не двигалась в коконе МРТ. А борьба… она выглядит не так. Или я представляю ее по-другому.
Я сижу на стуле, купленном в «IKEA», внимаю выступающим и краем глаза цепляюсь за красивое сердце-кулон, красное такое, висящее на шее моей приятельниц – Леи Мосс, девочки с раком почек на последней стадии. Отвлекаюсь, когда на телефон приходит MMS-сообщение: это мой лучший друг отправил картинку с добрым Дровосеком из всем знакомой сказки, где тот выступает в роли злодея и топором вырубает в груди Элли дыру, чтобы забрать сердце. В конце он противненько улыбается, а я, вздрогнув, пишу, что шутка смешная только наполовину. Отправляю.
Когда дело доходит до новенького – я слышу молчание. И понимаю, что он один их тех, кто не любит выступать перед незнакомыми людьми и рассказывать о душевных болячках. Что ж, зря. Или он решил поделиться информацией тет-а-тет?..
– Элли, – представляюсь быстро и без раздумий, окидывая Шейна недоуменным взглядом. Первый вопрос я специально игнорирую, потому что, если честно, не знаю, как на него реагировать. Что он хочет услышать? «Всё предельно хреново, парень; и, кстати, я хочу умереть»? – Нет, не знаю, – на второй все-таки умудряюсь ответить, – ты ничего не рассказал о себе, – чтобы я могла знать. Не подумайте, я не стерва, и свои претензии выдала на легком и ни на что не претендующем тоне, но со стороны моя последняя реплика выглядела наездом. – Впрочем, теперь мне известно, что ты очень любопытный, – отвожу уголок губ в улыбке и поворачиваю голову на собеседника; мои руки привычно скрещены. Не потому, что я жажду показаться сдержанной стервой, а потому, что привыкла сидеть в такой позе: она ассоциируется с защитой. Будто замок ставишь на душу. – Раньше ходила из-за отца, теперь хожу по привычке. Вон тот парень, – киваю в сторону пухленького юноши, – мой приятель. И та девочка, – указываю кивком уже на Лею, у которой на шее висит потрясающий медальон, – моя приятельница. Мы общаемся мало, но ребята они приятные.
На секунду замолкаю. И поправив трубки решаюсь продолжить:
– Что насчет тебя? – и пускай моя настойчивость кажется подозрительной. Я имею на нее право. – Не просто так ведь интересуешься?

Отредактировано Eleanor J. Salinger (2015-09-03 08:18:32)

+3

4

Замахнуться на подобную тему в эфире мне бы не пришло в голову, по крайней мере, в ближайшие несколько лет, но распоряжения высших инстанций не обсуждаются, и потому изучать аспекты подобных вопросов приходится придирчиво, самостоятельно и обстоятельно. За неделю моя жизнь сама стала сплошной раковой опухолью, окружённая искалеченными клетками статейных вырезок, полных терминов заметок, чужих блогов родителей пострадавших или уже умерших, самих пациентов или ведомых от их лица, но уже чужими руками, литературой и медицинской, и художественной, даже своеобразной музыкой. Но самый огромный пласт занимала киноиндустрия. Количество однообразных фильмов поражало воображение, слоганы вселяли надежду на душераздирающее зрелище и подробнейшую детализацию жизни подобных людей, впрочем, постеры быстро развеивали мимолётные представления, и становилось ясно, что меня ждёт очередная любовная история на фоне жутчайшей (сюда я пытаюсь вложить весь свойственный мне сарказм) трагедии. Все, как один, настойчиво твердили о борьбе, о чудодейственном выздоровлении, о том, как и что переживают родители, как любовь меняет всех и заставляет жить даже тогда, когда всё твоё тело уже находится на пиковом пределе, по достижению которого оно навсегда обмякнет и следом – одеревенеет. Пожалуй, из всего этого пиршества и буйства белых стен, истерик, переоценки жизни в момент и лишения девственности в преддверии скорой смерти, мне действительно понравился один фильм. Все упомянутые основополагающие там, конечно же, присутствовали, но основной упор был сделан состоянии героини, её борьбы даже не с болезнью, а с собственной семьёй, первоочередно – матерью, готовой идти на любые изощрения ради сомнительного спасения дочери. Возможно, у меня собственное ошибочное представление о том, как протекают дни этих людей, о чём они думают и чего хотят, если вообще хотят, но именно это кино было жизненным и правдивым, без динамического экшна, но с почти что домашними записями. Не исключаю, что мне слишком близка тема семьи, потому подобные картины хоть в какой-то мере способны зацепить исключительно из-за личных ассоциаций.
Тем не менее, живые люди куда реальнее и доступнее способны обрисовать своё состояние, а ещё лучше – завлечь, показать изнутри, вероятно, и опустить на самое дно своей безысходности или вознести к вершинам завидного, и скорее всего слепого, оптимизма. Ведь из стольких тысяч людей далеко даже не каждый пятый найдёт стимул жить, бороться и, преодолевая себя и собственную слабость, нестись в кругосветное путешествие (к слову, не имея приличных сбережений) и прочие необдуманные поступки, не имея даже опоры в лице лучших друзей или семьи. Уверен, о том, что бездомные или тюремные заключённые тоже переносят подобные мучения, мало кто задумывался, кино об этом уж точно не снимут, как и не предоставят на всеобщее обозрение документальный фильм о повседневности ракового больного. Это не жалость или сочувствие – сомневаюсь, что подобные определения имею ко мне прямое отношение, - всего лишь сухая констатация фактов.
И сейчас, сидя рядом с девушкой, привлёкшей особое внимание, я испытываю странное ощущение, наверное, уже знакомое, но гораздо в меньшей концентрации, с времени, когда была жива мама. Поразительное сочетание медленно угасающего, погибающего, разлагающегося организма с ещё горящей живостью в глубине зрачков, в движении бледных губ, проступающих алой краской до сих пор стремительно носящейся по всей системе внутренней проводки крови, способностью дышать, когда, судя по всему, лёгкие уже не способны выполнять хоть бы пятую часть своих обязанностей. Меня завораживали эти действительно существующие живые мертвецы, в своём грядущем апокалипсисе не способные причинить вред другим, разве что морально-эмоциональный, пожалуй, даже невосполнимый.
-Не думаю, что кому-то это нужно, - ощущаю, как глаза сужаются в усмешке, - в первую очередь – мне, - хмыкнув, позволяю невольной эмоции растянуть губы, больше с иронией, нежели с проявлением дружелюбия.
Я пристально изучаю лицо этой Элли, пытаясь разглядеть признаки, старательно приписываемые больным, но не выходит, если бы не трубки, то ни за что не предположил бы у неё наличие рака. Поначалу хочется разглядеть присутствие боли или страдания, почувствовать отпечаток смерти, но постепенно я проникаюсь своеобразным защитным равнодушием приятельницы. Или это замкнутость.
-Это тот, - киваю головой в сторону парня, -что бросает вызов? – увы, сарказм сочится слишком очевидно, впрочем, я и не стараюсь ей понравиться. Взгляд вновь скользит по спине её приятеля в куртке с огромным жёлтым львом на спине и надписью «hear me roar!». Не знаю, может быть, такие методы действительно помогают бороться.
-То есть друзей у тебя нет, - утвердительно киваю головой и подытоживаю, наклоняясь вперед в противовес идее о сближении, если начинаешь подражать движениям собеседника.
-У меня тоже их нет, - отвечаю на её вопрос, ухмыляясь и смотря чуть исподлобья. –Просто мы найдём общий язык, - пожимаю плечами. –И давно ты с этим агрегатом делишь постель?

Отредактировано Shane MacNamara (2015-09-07 18:47:51)

+2

5

adelitas way - the collapse– – – – – – – – – – – – – –This breath will be your last
Do you feel the collapse?


Никому ничего не нужно. Ни говорить о себе, ни сознаваться в слабостях, ни ныть о бедах и горестях, надрываясь сиплым воем, урчащим в складках диафрагмы; увеличивающим ее в объёмах, приподнимающим слои, распространяющим звук будто не по пространству, а по сантиметрам кожи и мяса… впрочем, всё это крайности, которые звучат излишне жестоко и правдиво, а посему не затрагиваются присутствующими ни в коем случае. Вы не удостоитесь чести услышать чистосердечного признания: в таких местах так не принято. Мы пропитываемся солнцем, светом, надеждой и прочей приободряющей чепухой, убеждаем друг друга в том, что это действует. И я ни в коем случае не собираюсь говорить, что цинично считаю каждого больного, посещающего наши собрания, несчастным и эмоционально убитым. Но изредка, в особенных случаях, при нападках грустных настроений нам на ум приходит единственная причина, благодаря которой мы имеем полное право жаловаться. Потому что люди считают, что нытью, паразитирующему на временных жизненных неурядицах, постыдно существовать и называться отдельным словом. А если ты полужив или полумертв – тут как угодно, конечно – то лей слезы, эгоистично выговаривайся и будь счастлив тому, что у тебя есть такая возможность. Но в сущности… Шейн прав. Тут никому ничего не нужно. Да-да, и мне – ничего, и вообще – умрем мы все, давайте ни черта не делать и ни к чему не стремиться. Потрясающая позиция!
– Возможно, – отвечаю пространственно, пожимая плечами. Не думаю, что выбор куртки и слогана связан напрямую с той целью, которую преследуют собравшиеся. Скорее всего, Патрик нацепил первую попавшуюся вещь и поспешил к любимым товарищам на встречу. Он – не я, он не ищет знаки в мелочах, не обращает внимания на надписи на футболках: не символист и не Блок; с литературой и мироощущением у него слишком реальные счеты. – Постой-постой, ты что, – задаю вопрос с фиктивной, но всё же лишенной злобы улыбкой, – из этих? Из экстрасенсов? – а иначе каким образом он узнал, что у меня нет друзей? Приятелей, знакомых, случайных собеседников – сколько угодно, а тех, с кем меня повязала бы прочная и крепкая нить дружбы, – кот наплакал? Кристофера, моего ракового бывшего парня, считать не будем. Я сейчас речь веду о пришедших со здоровой стороны; хотя назвать Шейна здоровым вряд ли получится. Да, цвет лица у него не мертвецкий, да, в нитях зрачка не запуталась скорбь Вселенская, да, ухмылка у него выходит слишком естественная для отчаявшегося, но защитная реакция у каждого своя. Одни плачут, другие – вырубают эмоции, а есть и такой особенный тип, который превращается в весельчака высшего класса, которому тупо весело и о смерти болтать, и о жизни, и том, что оба эти понятия смешны сами по себе. Поэтому когнитивного диссонанса у меня нет. Пускай юморит, если ему так хочется; я тоже не вижу смысла сидеть и размазывать слезы по щекам. Тогда почему я с таким сарказмом парирую? Неужели пытаюсь доказать, что я – не из этих?.. Не из экстрасенсов, в смысле, а не из отряда примирившихся?.. Вы не подумайте, я ничего против них не имею. И ни в коем случае их не осуждаю. Но сдаваться нельзя даже в том случае, если надежда совсем угасла.
– Ч-чего? – чертыхаюсь немедля. Взгляд, отведенный в сторону, устремляю в глаза Шейна, причем тот сложно назвать дружелюбным: он больше напоминает настороженный. Будь взгляд человеком – про него сказали бы, что он на измене. А если бы я материлась, то сказала бы, что от услышанного прих… ренела. Нет, ну серьезно. – О, Боже, – театрально закатываю глаза (и с каких пор научилась так делать?), глубоко вздыхаю и качаю головой из стороны в сторону. Секунду спустя поднимаюсь на ноги, чтобы забрать со стола огромную пачку печенья из «IKEA» со специфическим названием «Kakor Havreflarn». Не знаю, что значит перевод, но от вкуса лакомства морщиться не тянет. И это главное. – На вот, – миролюбиво протягиваю упаковку Шейну и сама забираю одну печенюшку, – пожуй, пока я пытаюсь придумать, как тебе ответить, чтобы остаться вежливой в глазах Бога и общественности, – сижу, никого не трогаю, примус починяю, и тут тебе – привет, неожиданные знакомства! Привет, диалоги, в которых ты больше проигрываешь, чем выигрываешь! Привет! Наверное, я должна признать, что присутствие Шейна и наш своеобразный разговор стал для меня спасением в этом обиталище грустных привычек. Знакомство у нас проходило плавно, с неприсущими больным раком репликами, будто за пределами группы поддержки – где-нибудь в местном пабе под композиции 80-х. Я была девочкой в модных разрезанных джинсах, он был молодым человеком в кожанке, и оба мы пили пиво. И все у нас шло нормально. Ах, если бы.
– Не делю я с ним постель. Ты где эту информацию вообще откопал, мистер Ухмылка? – стараюсь соблюдать приемлемый для наших собраний уровень громкости: не шепот, не ор, что-то между. Другим запрещается внедряться в нашу беседу. – Ладно, начнем сначала, – выпрямляюсь, откусываю кусок печенья и продолжаю, пережевывая: – Элеонора Сэлинджер, ганглионеврома левого средостенья. А ты чем болен? – меня до сих пор не отпускает мысль, что Шейн слишком здоров на вид. Но это ничего не решает. – Только не говори, что синдромом Туретта. От него не умирают. А у нас тут все смертники.

+2

6

Что чувствуешь, когда сообщают о неизлечимой болезни, медленно и уверенно разрушающей тебя изнутри, едва ли способной навсегда исчезнуть из твоего организма даже под беспощадным облучением и с химиотерапией? Какие мысли не покидают голову, когда озвучен вердикт и вынесена на всеобщее обозрение дата кончины, не примерная с погрешностью в двадцать лет, мол, можно и в двадцать угодить под машину, и в пятьдесят пять подавиться конфетой, как и от инфаркта можно скончаться в любом возрасте, а именно умещающаяся всего несколько лет или месяцев? Ремиссия вероятно, но за ней так же может проследовать ухудшение, в секунды разносящее в прах всю радость наивную веру в лучшее, и сколько к этому облегчению, временному, пришлось идти, поглощая таблетки, пропуская через организм раствор, вызывающий слабость и рвоту, подставляя всего себя под опасные лучи, клоками выталкивающие волосы и портящие состояние кожи. Подобные собрания напоминаю хосписы с ограниченным в них присутствием - умирающие собираются в стайки, заведомо зная о скорой кончине, и что-то рассказывают, словно от пустого сотрясения воздуха станет легче и проще, что-то изменится. Лучше остатки потратить на что-то ценное, даже не масштабное и по списку желаний, в духе того, чтобы одновременно побывать в двух местах, а простое, обычное, но важное. Например, поделиться любовью и имеющимся ещё в запасе временем со своей семьёй.
Никогда не спрашивал у мамы, что именно она испытала, услышав диагноз, узнав о том, что её жизнь теперь находится в определённых рамках, как дюйм заключён в жирные чёрные деления линейки - ни больше, ни меньше. Сколько ей пришлось принять сложных решений, если они были, если вообще возникала такая потребность? Боялась ли она? Чего именно? Страшно ощущать, как Смерть наступает на пятки и дышит в затылок, готовая заключить в свои холодные объятия?
У смертников, собравшихся под этой крышей сегодня, одни и те же мысли в голове, пока внешне создают образ дружелюбия и понимания? Им нравится заниматься самообманом? Что ж, одной ложью больше - хуже не станет.
Наконец отрывая взгляд от рисунка на спине незнакомца и ещё некоторое время наблюдая жёлтыми неоновыми буквами надпись «hear me roar!» под веками, возвращаюсь к закрывшейся Элли, старающейся создать непроницаемый купол вокруг себя.
-Конечно, и пришёл предсказать твою судьбу, - криво ухмыляюсь, замечая скрывшуюся насмешку в слове "судьба" по отношению к человеку с обозначенными интервалами собственной жизни. -Не нужно обладать особым даром, чтобы коротко и ёмко охарактеризовать тебя, впрочем, как и многих таких же больных, - отвожу глаза, смотря перед собой, словно задумавшись, -проще ведь никого к себе не подпускать - так будет легче, - приподнимаю брови, -потом, - кивком и резким выдохом ставлю окончание своего предложения и в тысячные раз оглядываю помещение, нагнетающее тоску.
Несколько секунд мерещится, что моя новая знакомая собирается уходить, а я достаточно продолжительное время нахожусь в замешательстве - чем её задел мой вопрос и почему вызвал столько эмоций? Но Элли возвращается с пачкой печенья, едва не задев стремительно проходящую мимо брюнетку с крепко сжатыми в руках яркими георгинами под стать её румянцу на щеках - интересно, роман на почве скорейшего прощания с жизнью?
-Ага, - отвлекаясь от мыслей, забираю упаковку и на автомате подношу печенье ко рту, но тут же опускаю руку обратно, наконец-то разобравшись в настроениях собеседницы и возникшего казуса. Не сдерживаясь, сначала расплываюсь в улыбке прямо под характеризующие  слова девушки, а потом начинаю смеяться, явно привлекая к себе лишнее внимание недовольных, находящихся в недоумении или растерянных присутствующих. Видимо, в таких местах не положено слишком искренне радоваться жизни, ведь скоро она закончится.
-Прости, - успокоившись, потираю костяшкой указательного пальца переносицу и поднимаю взгляд на девушку. -Как тебе вообще пришло такое в голову? - смешок. -Я говорил о твоём баллоне, -  подбородком указываю на металлического спутника, -а не о том парне, - наконец отправив угощение в рот, ощущаю овсяный привкус, чуть морщусь, но продолжаю жевать, с интересом изучая собеседницу и на мгновение замерев, будто что-то разглядев в её чертах лица. -А почему тебя так остро задел этот вопрос? - приподнимаю бровь и вновь ухмыляюсь, склоняя голову набок.
-Шейн МакНамара, - вторю в ответ, -и для синдрома Туретта я слишком прилично и спокойно себя веду, - тихо рассмеявшись, становлюсь слишком серьёзным и внимательным. -Ганглионеврома поддаётся хирургическому вмешательству - так что не хитри, приписывая себя к смертникам, - качаю головой и лишний раз бросаю взгляд на баллон, трубками охватывающий Элли, словно приковывая к себе и сообщая - без меня жизни нет, не в этом теле. При этом пытаюсь вспомнить, верное ли определение возникло в голове. -Смешанноклеточный лимфогранулематоз, - выдаю диагноз, прописанный в моей фальшивой карте, мысленно прикидывая, насколько вообще при нынешнем виде подхожу под образ такого больного, но вспоминаю фотографии и спокойно поглощаю остатки печенья.

+2

7

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Fake Your Death