Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » that's where our similarity ends


that's where our similarity ends

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Shane & Adam MacNamara
October 16, 2004
Любовь не знает середины: она или губит, или спасает

+1

2

Дублинское кладбище - слишком дорого, пафосно, нагромождено, несметное количество туристов, захаживающих на территорию, как в музей, и не дающих побыть наедине с ушедшими. Таким доводами обосновывает своё решение отец. Так и подмывает съязвить - и слишком близко к дому. Но сегодня я сдержан и серьёзен, даже отражение в продолговатом, длинном зеркале временно принадлежит моему брату, но несколько отличий всё же выдают истинное лицо.
На первый взгляд Адам не изменился - та же манера общения, держится в привычном сдержанном настроении, неразговорчив и молчалив. Не стоит доверять этому обманчивому впечатлению, умело подсунутому в качестве привычного поведения. Мне доподлинно известно о внутренней пустоте и смятении, захвативших, казалось, нас обоих в свои мрачные путы с самого дня смерти матери. Чувствовать было нечего - сплошное равнодушие, отстранённость и стекленеющий взгляд, теряющий точку фокуса. Накануне ночью никто из нас не проронил ни слова, не поднялся с кровати по скрипучим доскам, не сбежал в шумные улицы и не укрылся в далёком парке, закрывающемся на ночь. Молчание, одно на двоих, сокровенно-интимное, многозначительное, красноречивое, громкое разносило наши мысли по периметру комнаты, не позволяя выскочить наружу даже сквозь приоткрытую форточку с едва шелестевшими занавесками, но уверенно слыша состояние друг друга. Только раз Адам хлопнул меня по плечу перед тем, как спуститься вниз, ощущая тесноту новых ботинок, слишком неуместно смотрящихся парадными.

Ветер непрестанным холодом пробирался под рубашку, разметал в хаотических плетениях волосы по бледным лицам, колыхал полы пальто присутствующих, придавая им сходство с угольными воронами, готовящихся к взлёту. Косой дождь бил по рукам и сомкнутым пальцам, сжимающих рукояти зонтиков, норовящих вырваться под особо сильными порывами, и с неприятным стуком колотил о закрывшуюся крышку гроба. Сорок чёртовых минут в тесном такси по размякшим осенним дорогам, чтобы стать участником жалкой пародии на похоронную процессию из какого-нибудь американского фильма: на высокой скале у одинокого дерева, готового вот-вот сорваться под натиском ветров вниз, полукругом скорбящих лиц. Мы с Адамом, должно быть, гармонично вписывались в окружающую обстановку, особенно синхронно опуская головы и изучая заляпанную грязью обувь под отцовскую прощальную речь. Я едва ли имел представление хотя бы о половине присутствующих, с трудом сумев преодолеть себя, чтобы не выразить вслух собственное мнение, отправляя их куда подольше - стальная хватка брата чудом давала силы оставаться внешне спокойным. Похороны должны проходить в узком кругу тех, кто был самым близким, а не с тем, кто большую часть жизни вовсе не имел о тебе представления. И ещё мне казалось, будто мама не хотела погребения, а просила о том, чтобы её прах развеяли над океаном. Свои мысли оставалось хранить при себе до удобного случая, когда можно будет мысли изложить на бумагу.

Не снимая пиджак и промокшие насквозь брюки, холодной тканью липнувшие к ногам, оставляя за собой глиняные рельефы подошвы, бессильно опускаюсь на край кровати. Дверь хлопает следом за Адамом. Снизу ещё слышится грохот отцовского подвыпившего недовольства, только мне до него нет дела. Взгляд медленно ползёт по ковру, в детстве представлявшегося нам шкурой побеждённого в бою льва, по кривым ножкам стола, по желтоватым страницам дневника, распахнувшемся под сквозняком ровно на середине, и наконец задерживается на унылом дождливом пейзаже за окном. Воздух медленно поступает в лёгкие вместе с привычными, но именно в данный момент особенно выраженными, запахами дома.
-Мне кажется, что она ещё здесь, - впервые за сутки произношу слова севшим голосом, несколько раз приходится кашлянуть, но взгляд по-прежнему прикован к каплям, разбивающимся о стеклянную поверхность, -рано или поздно это произошло бы, - сцепив болтающиеся между колен руки в замок, пожимаю неопределённо плечами, -но не сейчас... - оборачиваюсь к Адаму и смотрю на него так, словно он знает ответ, как и я, чувствует подвох в случившемся и с уверенностью может сказать, в каких числах это действительно должно произойти.
Мне до одури хочется ощутить привкус виски, который мы тайком таскали из кладовки по ночам и который сейчас цедит отец в комнате, недовольный нашим молчанием.
Адам, скажи наконец всё вслух, всё то, о чём мы совместно молчали этой ночью.

+4

3

we are the g h o s t s of utopia
http://funkyimg.com/i/21HYN.png

Он смотрел прямо на отца, когда тот опускал взгляд на заранее распечатанный лист с речью. Был уверен, что ни одно слово из всего текста не было написано им сами. Разве что имя бывшей жены. Адаму было противно - слышать, как тот смакует каждую фразу, словно прожёвывая вкуснейшее блюдо, которое ему удалось попробовать до этого момента. Театральные паузы, вздохи, зажмуренные глаза и пальцы, встретившиеся на переносице. Всё это было настолько мерзко, что парень боролся с ярым желанием столкнуть мудака с обрыва, чтобы что-то плохое в этот дождливый день компенсировать чем-то хорошим. Списать на ужасную погоду, скользкую подошву новой обуви, на что угодно. Вместо каких-либо действий брюнет опустил взгляд, косо глянув на брата. Тот разглядывал то ли землю под ногами, то ли свои руки, безвольно опущенные, одна ладонь на другой. Внешне его эмоции никак не вырисовывали внутренний хаос, творившийся абсолютно во всём теле, от головы до опят, настолько обезвоживающий и опустошающий, что стояла полнейшая тишина. Выдавали разве что играющие желваки и иногда расширяющиеся ноздри. Адам, вздохнув неполной грудью, тоже опускал взгляд. Уже на свои ладони и вены, по которым текла частично и материнская кровь. Эта мысль на протяжении долгих и долгих часов помогала ему держать спину прямо и общаться с кем-либо, кроме Шейна. Это Айне действительно бы оценила.

Небольшая пепельница почти на самом краю ручки дивана. Острый локоть тётушки Астор (ирл. "Любимая") утонул в податливой обивке, её сигарета испускает терпкий аромат сушёной вишни, серая дымка стремится к потолку, но тщетно - растворяется в воздухе. Чёрные волосы женщины уложены в небольшие и аккуратные локоны, она облачена в чёрный (на самом деле тёмно-серый) офисный костюм и светло-голубую рубашку цвета размытой синей акварели в стакане с водой. Не удосужилась переодеться и явилась сразу же после работы. Тупая сука.
Адам протягивает ей стакан с виски - стандартный набор, на протяжении всего вечера, уже третий. Она просит его присесть рядом, поговорить о планах на будущее, о пасмурном настроении, о Шейне и о матери, вскользь. Он вежливо отказывается и, ничего не говоря, уходит, хочет курить. Брат где-то здесь - чувствует затылком и каким-то другим, разряженным воздухом. Могильным, потому что только они вдвоём задержались около мамы. Проходит сквозь густоту, наполненную звоном бокалов ("Айне была такой чудесной женщиной!"), слишком свежим ароматом лилий, которые наша мать считала поистине ужасными цветами ("Замечательный букет. Айне бы оценила"), коллегами отца по работе, чья нога ни разу ранее не переступала порог этого дома ("Айне всегда была такой гостеприимной, помните?"). Он старается не впитывать эту ложь, сочащуюся из людских пор, обходить стороной и попутно доставать сигарету из пачки. Безымянный палец левой руки слегка подрагивает - Адам списывает это на стресс. На мгновение он замирает на месте прямо перед распахнутой настежь дверью, ведущую на небольшую террасу. Показалось, что душа отделилась от тела. Что он сейчас упадёт, бездыханный, на пол своей же гостиной, никто и не заметит. Всего лишь показалось - Шейн, посмотрев в глаза брату, прошёл между безымянными мужчиной и женщиной и двинул в сторону лестницы.

Заходит следом за братом в их общую комнату, не оставив без внимания грязные следы, что вереницей шествуют за близнецом. Ничего не говорит - не сегодня. Пусть хоть всё будет до краёв заполнено сажей, глиной, дерьмом или землёй. Плевать. На душе поганее в десятки, в сотни раз. Внизу слышен громкий голос отца - даже слишком громкий для страдающего вдовца - и бубнит кабельное, оповещая об очередном урагане в Америке, штате Канзас. Шейн садится на свою кровать, Адам остаётся стоять на месте, а шесть секунд спустя облокачивается о закрывшуюся дверь. Когда брат говорит, прокашливается и снова говорит, парень не смотрит в его сторону, лишь усмехается своим невысказанным мыслям и его озвученным словам. Решает, немного подумав, пройти к окну и покурить прямо отсюда. Сделать этой комнате хуже сегодня уже вряд ли получится. - Как думаешь, это он виноват? - на слове "это" щёлкает железное колесико зажигалки, "он" - Адам затягивается, на "виноват" - сгорает подпалённый кончик сигареты. - Лучше сейчас, чем позже. Лучше молодой, - верит ли своим словам, упавшим изо рта подобно тяжеловесным булыжникам? Ниже и ниже, пусть топят и тянут ко дну. А ещё лучше в землю.
Ближе к маме.

http://funkyimg.com/i/21HYN.png
we are the conquered stars, the divided hearts

Отредактировано Adam MacNamara (2015-09-06 00:10:51)

+4

4

Зачем эти люди сегодня явились сюда? Плести безыскусную ложь, даже не потрудившись отшлифовать её слишком шершавую поверхность для благозвучности? Сочинять небылицы и черты характера, никогда не бывшие свойственными матери? Раскрывать рты в сочувственных речах и корчить гримасы искренних улыбок, выставляя напоказ зубы, обнажая клыки, готовые впиться в выставленные сочные бока закусок, заполонивших гостиную своим обилием? Наглотаться вина и алкоголя покрепче, чтобы забыться, отстраниться от собственных проблем и неурядиц, погрузившись в чужое вовремя подвернувшееся горе?
Их наспех сооружение маски выглядят слишком небрежными, проступая шрамами внахлест положенных листов и каплями дешёвого клея. Хочется содрать перепачканными землёй после прощания пальцами и скормить им же, чтобы прочувствовали всю мерзость своего появления на незваном событии.
Наш дом, тихий и по-своему спокойный, пропитанный заботой мамы, её пристальным вниманием к мелочам и бережной уборкой, насквозь пропахший её присутствием, сейчас казался чужим местом, утратившим свой колорит, свою особенность, свою душу. Меня воротило, как дядя Молан открывает шкаф, выуживая семейные бокалы с жёлтой лентой на ножках, неряшливо плеская виски в них и оставляя жирный след на каёмке губами, кажется, никогда не утрачивающих запах спирта. Тошнило от цветущей Астор с её идеальной укладкой и почти что праздничным нарядом, беспечно роняющей пепел своей ароматизированной сигареты на ковёр и ведущей будто бы уместную беседу о надоедливых иностранцах, имеющих привычку останавливаться именно под её окнами. Где-то у кухни мелькал чей-то кузен, его имя не задержалось в памяти, с напором зажимал свою троюродную сестру, белокурую Уну, отчаянно краснеющую, но не предпринимающую ни единой попытки вырваться из лап рыжеволосого льва. Я словно попал в цирк уродов, морально разложившихся ещё задолго, но принёсшим эту вонь именно сюда, чтобы оставить самые прогнившие части на заднем дворе или прямо посередине гостиной. Только встречный взгляд Адама заставляет преодолеть себя и напоминает, что мы - единственные, кого действительно касается и задевает утрата.

Она ушла слишком тихо и спокойно, словно тайком на цыпочках прошмыгнула вниз, накинув на плечи подаренный нами плед, и вышла встретить прохладный рассвет прямо так, босиком, забрела на пустынный пляж, оставляя на влажном песке невесомые следы, и забыла вернуться, увлёкшись игрой морской пены прямо у самых лодыжек. По крайней мере, мне так казалось, хотелось в это верить - маме не пришлось мучаться, просто забылась сном привычного утра в редкие выходные дни.
Одновременно чудовищно и завораживающе смотрелся большой гроб из тёмного дерева с открытой крышкой для последнего прощания, в котором куклой лежала Айне - неестественно белая кожа, рассыпавшиеся тёмные пряди по плечам, бледные губы с едва проступающими алыми пятнами, напоминавшие о том, что ещё несколько часов назад в её теле циркулировала кровь. Я не хотел, но шёл рядом с братом, ощущая тугой узел внизу живота, нервными окончаниями раскрывающийся всё шире, задевая органы и мешая дышать комом в горле, сердце колотилось так, словно сейчас свершится роковая встреча. Потребовалось несколько длительных секунд на осознание происходящего, прежде чем я коснулся маминой холодной руки, мирно лежащей на животе. Счёт времени утратился и начал свой бег вновь только с суровым голосом отца, торопившем ему помочь. Наверное, Адаму хотелось остаться здесь навсегда, как и мне, но вместо единения - мягкий короткий поцелуй в ледяной лоб. Как обычно это делала она, погладив по волосам и улыбнувшись.

Шум внизу делает дом совсем чужим, особенно в сопровождении пьяных шуток, хохотков и обыденных бесед о неурожае в этом году под аккомпанемент дикторского голоса. Тихий щелчок замка приносит подобие необходимой тишины, но ощущение постороннести не отпускало, лишь нарастало с приближением Адама. Привычные звуки его зажигалки отчасти успокаивают - если курит, ещё можно жить. Вопрос отзывается холодом в желудке, но не ошеломляет и не вызывает красноречивого возмущения. С трудом отрываясь от лениво ползущих по стеклу капель, склонив голову вправо, серьёзно и продолжительно вглядываюсь в лицо брата, и лишь потом сдержанно начинаю кивать.
-Без него не обошлось, - глубоким вдохом пытаюсь прогнать осевший в груди осадок, давящий и тянущий нестерпимой тоской. Этой ночью сон не шёл, как и скорбь, та, что катит прямо к углам глаз освобождающие слёзы. Мысли путались и терялись в поглощающей черноте оглушающий пустоты. Подобные моменты не требовали подтверждения вслух, мы оба знали ощущения друг друга и делили их ровно пополам, не облекая в слова.
Рывком поднявшись, молча забираю у Адама сигарету, делаю глубокую затяжку, прикрыв глаза, возвращаю обратно, и только стягивая влажные рукава пиджака, выпускаю дым.
-Лучше бы он вместо неё, - непривычный вкус сигареты остаётся на языке вместе с горечью произнесённых со злостью слов, пускай и тон голоса оставался ровным. Мокрая ткань бесформенной кучей теперь возвышается над моей кроватью, а меня начинает колотить вновь от доносящихся снизу голосов.
-В его речи была хоть малая часть искренности? - стоя спиной к Адаму, гипнотизируют угол высунувшегося из кармана платка, который мама с особой тщательностью выглаживала и всегда поправляла. -Теперь она просто сгниёт в этой блядской земле, истоптанной их погаными ботинками?

Отредактировано Shane MacNamara (2015-09-05 14:26:02)

+4

5

n o b o d y can hear you
http://funkyimg.com/i/21HYN.png

Им было тогда по четырнадцать лет.
И вся семья поехала за город отпраздновать день рождения Айне. Она сопротивлялась отчаянно, даже рьяно, пыталась придумать уловку или пойти на ложь, лишь бы обойтись без сюрпризов и торжественного пиршества, всё-таки подумаешь, не такая и большая дата, тридцать один. Скорее всего, Рордан не отпросится с работы, ведь в последнее время дела идут отнюдь не в гору, с трудом сопротивляясь скольжению вниз. Да и его отец, Херебард, совершенно не любил бывать на природе в окружении дикой местности, которую невозможно держать под контролем, как и нескольких внуков. Всё должно быть на виду. Все эмоции, будь то смех или слёзы. Чтобы прекратить, замахнувшись, накричав, испугав. Адам никогда не питал к своему деду по отцовской линии добрых чувств, поэтому не упускал возможности в моменты ссоры или драки назвать Шейна его вторым именем, "почётным", как говорили в семье. Потому что первенец. Знал, как это бесит брата. На то они и близнецы, чтобы зеркалить друг друга.
Брюнет сам не знал, почему вспомнил именно сейчас, стоя у окна, ту самую поездку. Наверное, ему захотелось заново ощутить поцелуй мамы в лоб, тёплый и влажный, следы которого в детстве всегда смазывались тыльной стороной ладони - стыдно. Сейчас он бы отдал что угодно, лишь бы хотя бы один из них оставил на его коже шрам. Глубокий, красивый, эмоциональный. Как сама Айне. Закрыв глаза, молодой человек вспоминает её праздничное платье - из лёгкой светлой ткани, воздушное и летнее, как она сама, и вышитыми на ней светло-розовыми тюльпанами, аккуратными лепестками и стеблями. Как и всегда, её тёмные волосы были уложены сначала в пучок, а из-за ветра превращались в девчачий хвостик. И в тот год она сделала себе чёлку немного выше уровня бровей.
Если бы её похоронили такой, сохранившей жизнь даже под мёртвыми веками с едва различимыми голубыми венками, это было честно. По отношению к ней. К ним, её сыновьям. Про отца Адам даже не думает - всё ложь, что носит его имя или след присутствия. Даже сами братья, носившие его фамилию и хранившие генетический код в крови, рано или поздно проявят гниль, грязь, всё то, что было нормой в семье МакНамара, так сказать, отличительной чертой и знаком отличия. В понимании Рордана.
Не было в этом мужчине счастья - оно в нём атрофировалось, свернулось и сдохло. Сначала Адам его боялся. Потом гордился им. И собой, что этот статный, красивый и властный человек - его папа. Но потом он стал смотреть не только на отца. Его взгляд в какой-то момент скользнул по материнскому лицу и... застыл на нём навсегда, выбирая между двумя родителями. Он тонул в её эмоциях, которые она давала только им с Шейном. Наедине, втроём, под большим одеялом и книжкой ирландских сказок или на кухне, намазывая шоколадную массу на поджаристый хлеб перед походом в школу. Каждый день, всегда, везде была лишь Айне. И Адам никогда не просил большего. Не хотел ничего менять. Верил, что мама тоже так сможет, ей два маленьких человека заменят одного большого. Что так у всех, в конце концов их с братом одноклассника, немецкого мальчика Густава, папа бил и запрещал задерживаться на занятиях, чтобы успевать забежать в магазин и принести домой как можно раньше пачку (6 алюминиевых банок) холодного пива.
Но мама ломалась, не трещала по швам, не терпела.
Она просто попросила её забрать. Чтобы это была её просьба, а не действие.
И в тот день, но раньше, стоя возле её уже могилы, а не кровати, Адам не злился, как это обычно бывает, если любимый человек тебя покидает, не предупредив.
Просто она была такой хорошей и доброй, что её тихое и в чём-то грешное желание было услышано.
Снизу или сверху - он не знал, куда именно она решила пойти. В левой или правой стороне слышалось шуршание подола её летнего платья, одетого по случаю дня рождения и забытому в день смерти.
Сняла красные босоножки, расстегнув тугие ремешки, и пошла босиком.
Она ведь счастлива хотя бы там?..

Брюнет приоткрывает глаза, вяло вздыхает и затягивается сигаретой, смахнув пепел в окно. Слова Шейна вытягивают его голову из омута воспоминаний, и лик матери растворяется вместе с ними. Бережно возвращается в сокровищницу прошлого, безвозвратно потерянного.
- От него разит одеколоном, - смотрит на улицу, вновь полившийся косой дождь. Видимо, погода из Канзаса добралась и до Ирландии. - Не тем, что она дарила, - усмешка как повод закрепиться в своём подозрении. - Тем, что от секретарши на Святого Патрика, - как ни странно, Адама даже не трясёт. С тем же равнодушием он мог бы сказать, что оленя сбило на дороге и его плоть поедают голуби, которые не должны быть плотоядными. Шейн подходит, закуривает, чем вызывает целых две реакции у своего брата - удивление и непонимание. Но всё как-то теряется, мешается, не имеет ценности, поэтому он молча берёт сигарету обратно и продолжает курить, словно предыдущая затяжка принадлежала ему самому. - Я не знаю, есть ли в нём искренность вообще, - формулировка "нашем отце" канула в Лету с той же грубостью и одновременно свободой, как горсть земли из рук Рордана на гроб его бывшей жены. - Она... - теряет мысль, потому что что-то мешает. Не в горле. Ему ведь не послышалось? Адам поворачивает голову в сторону брата, затем - на пол возле двери в их комнату, где можно заметить замеревшую в нерешительности тень. Большую и холодную, своими руками тянущуюся к горлу каждому из близнецов. И этот мерзкий запах цитруса и сухих цветов. Играют желваки, в руке начинает тлеть сигарета. Её стоило бы выкинуть в окно, но Адам не делает даже попытки. Если шестнадцатилетние курящие дети - это всё, что волнует стоящего по ту сторону Рордана в этот день, то впереди всё будет намного хуже.
Стука в дверь не последовало.
К тени отца присоединилась другая, тоненькая, со звуком шпилек, и они обе удалились в сторону лестницы. Можно было обойтись и без догадок - запах одеколона разбавился похожим, но явно женским.
Безымянный палец левой руки дрогнул, следом за ним - вся рука. Несколько раз. - Она выбрала землю, а не одну кровать с...ним. Понимаешь?

http://funkyimg.com/i/21HYN.png
n o b o d y can hear you

Отредактировано Adam MacNamara (2015-09-06 09:11:03)

+2

6

Мама относилась к тому типу людей, чья мягкость и душевность распространяется исключительно на близких людей, в первую очередь на нас с Адамом. Со сторонними людьми её губы редко расплывались в улыбке, в глазах и самих чертах лица проступала незнакомая жёсткость, как и напряжение во всём теле, как это свойственно львицам, готовым защищать своих детей ценой собственной жизни. При этом поразительная метаморфоза происходила в мгновение, стоит лишь моргнуть и встретиться с нежным взглядом карих глаз, подчёркнутых мелкой россыпью счастливых морщинок и небольшой родинкой. Её руки уверенно месили тесто и острым ножом чистили рыбу, властно смахивали тряпкой пыль и отвешивали поучительные редкие подзатыльники, но ласково, как ничьи ещё, касались разбитых коленок и синяков, проводили по волосам и щеке, стоило забыться дымкой полудрёмы. Она оставляла мягкие прикосновения губ на макушке и лбу, казавшиеся тогда, идиотам, излишеством, которое любят девчонки, а мальчишкам зазорно получать.
А ещё мама всегда брала с собой жёлтый зонт, ярким пятном выделяющий её в толпе под тугими каплями барабанящего дождя. Большой и яркий он мог вместить нас троих, но мы с Адамом всегда предпочитали отдать сухое место ей, не тесня и не толкая, выбирая бодрый шаг по лужам в высоких сапогах и несерьёзные перебранки из-за полетевших брызг в сторону друг друга или пакета с продуктами. Она смеялась немелодично, но заразно и искренне, подшучивала над нами или иногда с какой-то грустной улыбкой наблюдала за нами. И никогда не бранила за излишнюю грязь на обуви или промокшие брюки. Это были одни из самых лучших моментов ровно до того момента, как мы переступали порог дома и отец встречал нас в прихожей с нотациями и отсутствием хотя бы крошечного подобия счастья.
Почему-то оказываясь вчетвером в одном помещении мы не были полноценной семьёй, словно нечто ценное, общее, объединяющее просто выудили из сердцевины, как кусок конструктора, и растоптали так тщательно, что глядя на родителей со стороны, язык не поворачивался назвать их таковыми. Только по именам. Рордан буравил нас взглядом и каждый раз находил новую причину недовольства нами: промокшие ноги, незаправленные постели, сломанная педаль велосипеда, покосившаяся антенна (и неважно, что ночью был ураган), несделанные уроки, мятые галстуки, перемешавшиеся листы с его записями, оставленные следы джема на столешнице в кухне, то, что не можем проявить смелость и храбрость, независимо от обстоятельств. Айне же всегда смотрела на него холодно и отстранённо, занимая позицию, привычную с незнакомцами и нападающими на нас, она становилась на несколько лет старше, и усталость начинала сочиться в уголках глаз с сильнее проступающими морщинами. Мне казалось, что я стал свидетелем очень странного кино, которое идёт прямо здесь, перед моими глазами, и можно коснуться персонажей, поэтому молча наблюдал, как она делает шаг навстречу ему, начинает говорить тихо, но отчётливо, так, что весомость каждого слова ощутима почти что физически. Она никогда не смотрела на него так же, ка ки на нас. Никогда.
Но я отчётливо помню день, когда дед Херебард отмечал свой одинокий юбилей и сумел вывести из себя даже отца. Тогда мы очень рано покинули пропахший старостью дом и спонтанно сорвались на пикник из остатков маминого пирога с картофелем и мясом и конфет, врученных нам с Адамом какой-то родственницей. Тогда они держались за руки, прижавшись плечом к плечу, мы играли в салки, стараясь не подавиться ещё не прожёванными аппетитными крошками, мама смеялась, как никогда после, целовала всех нас троих, говорила, как любит нас, и с лёгким румянцем позволяла отцы касаться губами её холодных ладоней.
А ещё она любила изредка в излюбленном рассвете, гуляя по песку и вдыхая морской воздух, выкурить одну сигарету, вглядываясь в горизонт, где краски ещё ночного неба сливались с гладью мрачного ирландского моря. Мы несколько раз с братомм тайком пробирались следом и наблюдали за ней из-за редкого куста то ли репейника, то ли ещё какого-то растения на холме, правда, теперь уверен (вспоминая отчётливые следы собственной обуви, оставленный второпях, чтобы не раскрыть себя), она знала о нашем присутствии, но не подавала виду. Порой мне кажется, будто Адам начал курить, чтобы быть ещё ближе к маме.

И мне захотелось, на одну затяжку.

-Чем вообще она может привлечь внимание, кроме этого отвратительного запаха, въедающегося абсолютно во все ткани? - поморщившись, остаюсь на месте, продолжая буравить платок и не решаясь его коснуться, словно в состоянии смахнуть мнимое присутствие мамы. Ослабив галстук, душивший весь день почти что хваткой отца, в чьих глазах слишком откровенно читалось подобное желание, когда я в очередной раз проигнорировал его просьбу (на деле - требование) произнести тост. Не в присутствии никчёмных родственников и под его пристальным взглядом. Как он только посмел в этот день наш дом осквернить приглашением этой "хорошей знакомой"? Челюсть свело болезненной судорогой, и я запоздало осознал свою ненависть, сейчас готовую вырваться наружу. Но на удивление стойко противостою и лишь едко усмехаюсь комментарию Адама.
Одновременная, обоюдная тишина, повторяющая ночную, но на этот раз отягощённая отвратительной вонью дешёвого одеколона и присутствием сторонних ушей прямиком под нашей дверью. Можно не додумывать, мы оба знали, кто таится густой тенью под дверью. Я не ждал стука, но предвкушал распахнувшуюся дверь, налившиеся кровью глаза, стиснутые кулаки, рявканье низким басом и болезненные тиски тяжёлой ладони на шее. Только в этот раз хотелось выпустить наружу гнев - теперь незачем и не перед кем скрывать истинные мысли. Увы, первым струсил он.
-Знаю, - цежу сквозь зубы, продолжая гипнотизировать тонкую полоску света под дверью. -Только не так... - не заканчиваю, обрываю фразу, не в состоянии подобрать верные слова и решиться на чудовищную мысль родившуюся в голове.
-Она так любила море, - петля галстука минует шею, ещё мокрые от дождя волосы и опускается на подушку, -всегда ходила по берегу одна и дышала им, - закусив губу, набираю в лёгкие воздух, -он обещал ей отпустить её туда, - разворачиваюсь к брату и смотрю в глаза, -но вместо этого заколотил в узкую комнату и закопал поглубже, чтобы не выбралась, - губы невольно кривятся под натиском эмоций, но я знаю - слёзы не подступят, только голос подведёт. -Снова не сдержал обещание.
Как и тысячи раз до этого, уж ты-то, Адам, помнишь.

+1

7

this is p s y c h o s i s
http://funkyimg.com/i/21HYN.png

Выйдя из дому и глядя по сторонам, Дороти видела вокруг только степь. Она тянулась до самого горизонта: унылая равнина  - ни деревца, ни домика. Солнце в этих краях было таким жарким, что вспаханная земля под его жгучими лучами моментально превращалась в серую запекшуюся массу. Трава тоже быстро делалась серой, как и все кругом.
Когда тетя Эм только приехала в эти места, она была хорошенькой  и жизнерадостной. Но палящее солнце и свирепые ураганы сделали свое дело: из её глаз быстро исчезли задорные искорки, а со щек - румянец. Лицо посерело и осунулось. Тетя Эм похудела и разучилась улыбаться. Когда осиротевшая Дороти впервые попала в этот  дом, её смех так пугал тетю Эм, что она всякий раз вздрагивала и хваталась за сердце. Да и теперь, стоило Дороти рассмеяться, тетя Эм удивленно смотрела на нее, словно не понимая, что может быть смешного в этой серой жизни.

Если провести некую аналогию, то мать близнецов можно было охарактеризовать как тётушку Эм из детской сказки про девочку в простом бело-голубом платье, унесённую ураганом в волшебную страну. По крайней мере, судьба у неё была именно такой. Серой, сухой снаружи и постепенно исхудавшей изнутри. Что питало её, что заставляло жить? Адам совершенно не знал ни о хобби своей мамы, ни о её мечтах, ни о безумствах, имевших место в прошлом. Им с братом была закрыта её жизнь до их рождения. С глухим ударом захлопнулась и дверь в её будущее. Остались лишь моменты из совместной жизни, лет девять или десять, когда моменты наедине с Айне делали её личную историю понятнее и ощутимее. О, как мальчики любили её, видимо, чувствуя, что только их улыбки, смех и крепкие объятия держат тело и дух матери в этом мире достаточно крепко, чтобы ощущать его ступнями и подушечками пальцев. Но, к сожалению, они были лишь второй половиной её истории.
А первую близнецы узнают уже не из уст матери.
Тёмную и лживую. Узнают совсем не о той Айне Бирн, которую они знали.

- Мама, а как вы с папой познакомились?
- В университете, дорогой.
- Вы учились вместе?
- Нет, не вместе, но мы были знакомы и часто виделись, - она греет солнечным теплом своей улыбки чуть ли не всю комнату и гладит по волосам две детские головы.
- Мам, а мам, ну расскажи подробнее! Вы сразу поженились?
- Любооовь, - добавляет Адам, и мальчики начинают хихикать, глядя друг на друга и поглядывая на маму. И смущение, и интерес. За их смехом теряется проскользнувшая на молодом женском лице тень и дрожь пальцев левой руки. Лишь мгновение, которого детям не хватает на новый вопрос. И чем старше они становились, тем хуже вглядывались в эмоции Айне. Любое её недовольство, гнев, грусть, одним словом, негатив они сразу же списывали на отца и его тяжёлый характер. Они выгораживали её, не интересуясь деталями и подробностями. Мама - жертва. Папа - изверг. Никак иначе.
Ведь если между ними та самая пресловутая любовь, то почему этого не чувствуется в их взглядах друг на друга? Тем более, в его взгляде на свою жену, когда она смотрит на их сыновей с робкой, но счастливой улыбкой?
П о ч е м у?


- Готовностью сделать всё, что он хочет? - Адаму четырнадцать лет, он уже не ребёнок, не знающий, что такое секс и плотское желание. А Рордан был взрослым, статным, крупным мужчиной, который не собирался ставить крест на своей сексуальной жизни ни из-за жены с её периодическими головными болями или граничащий со смертью недугом, ни уж тем более из-за её смерти. Почему-то парень был в этом уверен, но не хотел думать глубже и основательнее. Секунда, другая - и он заставляет себя отвлечься, снова уйти в разговор с Шейном. Если тот расслабляет, то Адам же, наоборот, затягивает удавку галстука на шее потуже. Его нервирует, когда он безвольно болтается на шее, как петля до повешения. Меняет сигарету, потухшую на свежую, на автомате. Ещё две штуки, и закончится пачка. Наверное, много за один день, но ему это кажется катастрофически мало. За несколько дней до смерти мама убила полторы за двадцать три часа - настолько её мучила боль, растекающаяся жидким свинцом по всему телу. То горячо, то холодно. Иногда настолько горячо, что становилось по-настоящему, осязаемо холодно. И наоборот. В её возрасте строят карьеру, рожают вторых детей, находят новое хобби и путешествуют по миру. В её возрасте живут, а не готовятся к смерти. - А как, Шейн? - его голос набирает силу, а голос брата раздражает, говоря те мысли, которые раньше ему самому не хватало то ли силы, то ли бунтарского духа, то ли слабости произнести вслух. - Как она должна была умереть, по твоему? В цветах, лучах обожания, под пение ангелов, чёрт их возьми? - не поворачиваясь, нервно затягивается сигаретой - сгорает чуть ли не 1/3, вот так, разом и одним махом. - Как будто мы сдержали брат. Как будто мы сдержали, - Адам поворачивается всем корпусом, чтобы посмотреть в своё отражение, на свой портрет, обладающий разительно другими чертами характера и манерой поведения. Если бы у него не было Шейна, то он наверняка сошёл бы с ума. - Она не просто умерла. Мы её отпустили! - с силой сжимая указательный и большой пальцы на фильтре, брюнет буквально-таки давится едким дымом своих слов вперемешку с никотином и чувствует, как что-то ходит ходуном. Его собственное тело словно ломается где-то внутри, оставаясь неприкосновенно целым снаружи. В нём бурлит нарастающая истерика. Не огненная лава, скорее, растаявший лёд, превратившийся в огромную волну.

http://funkyimg.com/i/21HYN.png
this is p s y c h o s i s

Отредактировано Adam MacNamara (2015-09-06 22:39:03)

+1

8

Мама часто повторяла, особенно в моменты наших с Адамом ссор, что кроме друг друга у нас больше никого нет. Тогда в детских головах не укладывалась такая простая истина: как же так – у нас есть мама и папа, а ещё много родственников, приезжающих на день рождения ворчливого деда. А ещё она говорила, что мы – особенные, так, пожалуй, считают каждый родители, но в нашем случае объективным фактом служила наша фактически идеальная идентичность. Мы подолгу могли рассматривать лица друг друга, изучать линии на ладонях, сравнивать родинки и цвет глаз, или подолгу смотреть на зеркальную поверхность, в которой собственное отражение безмолвно повторяло каждый жест, а потом переводить взгляд на такое же воспроизведение самого себя, ожившее, реальное и имеющее собственный голос и характер. Нет, воображаемые друзья – развлечение, глупость на несколько особо тоскливых дней, а вот брат, внешнее сходство с которым настолько идеально, что лишь малейшие и незначительные детали могли стать опознавательными чертами, способен на гораздо большее. Например, я выше Адама на сантиметр и у самого зрачка небольшая жёлтая точка, в сочетании с карим кажущаяся бронзовой, а у него безымянный палец левой руки длиннее моего на четыре миллиметра и за ухом маленькая родинка, едва ли заметная, если не отвести волосы и не смотреть со спины.
Несмотря на разные характеры, во многих ситуациях мы мыслили одинаково, не надо было прибегать к лишним объяснениям, подробным описаниям, пытаться подобрать верные слова, достаточно было взгляда или жеста. Впрочем, это не исключало недопонимания и ссор. Однажды мы даже всерьёз подрались, наверное, не в состоянии принять сложное решение обоюдно, навсегда запечатлев перепалку красноречивыми шрамами – над бровью и на мочке. Сколько же крови тогда было! Я был уверен, что искалечил Адама навсегда и настолько был увлечён самобичеванием и извинениями, что не сразу почувствовал острую и холодную иглу, гуляющую вдоль уха в умелых руках врача. Помню лицо мамы, когда она нас увидела с этими бинтами и пластырями, с виноватыми взглядами, но крепко держащихся за руки. Она даже рассмеялась, потрепала по волосами и крепко к себе прижала, оставляя тёплое дыхание поцелуя на затылках.

-Как всё просто, - скривившись, презрительно фыркаю – не надо пояснять, кто и в чём нуждается и с какими целями, даже если жена в силу своей болезни не в состоянии этого дать. Но одно дело наблюдать эротическую картинку в журнале или на экране телевизора, другое – предполагать, что собственные родители способны заниматься подобным. При мысли об отце и этой тщедушной вешалке где-нибудь в кладовке или, убить готов, в их с мамой постели начинает воротить и мелкая холодная дрожь в области лопаток. Он не говорил с нами ровно с утреннего сухого и надломленного “попрощайтесь с мамой” в открытую дверь без стука, не проверяя, очнулись ли мы от забытья липкой сонной паутины. Не уверен, что он хоть немного расстроился, хотя после подобия завтрака из сухого тоста и безвкусного кофе я видел его выходящим из дальней комнаты с красными глазами, но не проронившим ни слова уже вплоть до похоронной речи.
И только сейчас, когда охладевшее тело соприкоснулось с белоснежной тканью внутри древесной тюрьмы и исчезло под плотным слоем ирландской земли, вся суть слов Айне оседает в этой комнате, принадлежащей только нам. Кроме друг друга у нас никого нет.
Вздрагиваю от резкого тона Адама – львиную долю подобного состояния вызывали не столько интонации, сколько прямолинейность вопроса.
-Не городи чушь! – на эмоциях повышаю тон, злобно расстёгивая верхние пуговицы рубашки, стягивающие горло удушьем. –Я не идиот, чтобы представлять такую пошлость – она же не из сказки ангелом спустилась, - чувствую запах горящего табака и морщусь, опуская излишние комментарии о вреде курения и возможных последствиях, хотя в голове настойчиво крутится мысль о том, что именно таким образом мама могла содействовать прогрессу своей болезни. –Но не тупо скинув в уродливую яму и закидав горстями символичной земли, - вспоминая промозглый ветер и зияющий угольный ров, размякающий под тугими струями дождя.
Разворачиваюсь к брату и замираю, словно перед собственным отражением, как раньше, изучаю лицо, одинаковые черты, почти идентичные эмоции, цепляюсь взглядом за тонкий шрам, тут же ощущая, как кровь отливает от лица при воспоминании о маме в тот день.
-Куда мы её отпустили?! К грёбаным червям и гнили?! – к горлу подступила горечь и губы дрогнули, и боясь погрузиться целиком в эту бездонную дыру ощущений, предпочитаю срываться на гневные речи, лишь бы не чувствовать эту жгучую подступающую безысходность.

+1

9

А теперь они остались совсем одни. Мать испустила дух, отец трахает секретаршу (даже если нет, то будет, вопрос времени), близкой родни у них нет, разве что мамин брат, которого они толком не видели и не знают, ну а бабушка и дедушки не считаются, они всё равно скоро умрут, не стоит и пытаться привязаться. Адам прекрасно прочувствовал на себе весь дискомфорт, когда Смерть и Время забирают близкого тебе человека. Забавно - отнимают его, а словно кусок тебя самого. И совершенно нет желания дать отпор, сопротивляться, вгрызаться в землю или любую попавшуюся опору руками, зубами, впиваться ногтями и ломать их. Тут ты уже не бунтарь, ты тело с ампутированной конечностью. Именно, ты - калека. Именно таким, ущербным и неполноценным, чувствовал себя сейчас этот мальчик, сов сем недавно ставший парнем. Он никогда не расскажет маме о той девушке, которую будут звать Нора, никогда не спросит у неё совета, стесняясь и опуская взгляд на колени. Он никогда не будет обычным и нормальным, как и его брат. Изначально они и не были полноценными, сейчас же от каждого осталось по половине, а вместе получалось ничтожно мало, чтобы дать отпор. Кому угодно. Чему угодно.
- Всё действительно просто. Иногда всё даже настолько просто, что, ха, хахах, хахахах, - со стороны это похоже на истерику. Адам начинает просто и беспричинно смеяться, и из его рта лениво выползает, моментально растворяясь в воздухе, серая дымка после затяжки. - Она просто умерла, Шейн, хаххахах, и всё, её нет и не будет, - он щёлкает пальцами, ещё содрогаясь всем телом, словно в конвульсиях, от смеха, который проверял его тело на прочность. Выдержит или нет? - А он, - рука с сигаретой, словно по велению натянутой нити, взмывает вверх и указывает на дверь, - будет жить. Уж он-то заживёт полной жизнью без её оков, без неё вообще, - паучьими пальцами Адам убирает спавшую чёлку со лба, задирает голову и, громко выдохнув, затягивается прежде, чем выкинуть остатки в окно. Пачка сигарет лежит, открытая, на подоконнике, рядом покоится тёмно-синяя, почти цвета индиго, зажигалка. - Чушь? - переспрашивает, хотя прекрасно всё расслышал. Брюнет поворачивается лицом к брату, полностью, всем телом, и буравит его/своё лицо взглядом. - Это ты, видимо, не совсем понимаешь, что происходит тут, вот тут, вот везде вот тут, - это совершенно на него не похоже - жестикулирует, не чувствуя, как краснеет лицо и поднимается давление. Или, скорее всего, тут дело в выпитых, вернее сказать, опрокинутых залпом стаканах с неизвестным содержимым, которые он не доносил до тётушки Астор, которую вместе со всеми остальными гостями уже должен был унести с собой ураган родом из Канзаса. Для Адама сейчас весь их дом с корнем вырвался из земли и летит непонятно куда, прямиком в чёрную дыру. Без последствий и причин. Ах да, причина-то есть - у них умерла мама и потерялась опора под ногами. Мелочи ведь, да? - Какая разница, где теперь лежит её тело? - какой же бред, что они это обсуждают. - Не всё ли равно? Наша мать умерла, у-мер-ла, мы теперь одни, - и ему плевать, что голос повышен, как и градус в крови, значительно всё выше нормы. Его услышал отец, должен был, но мог и погрузиться в собственное горе, размытое смазкой или слюной своей секретарши. - Да заткнись ты, - рычит на брата, в несколько шагов рассекая небольшую комнату и выходя из неё прочь, в небольшой лестничный пролёт. - Я не прощу тебе её смерть. СЛЫШИШЬ, ОТЕЦ?! - он вкладывает в этот крик всю ту немую материнскую боль и отчаяние, которые брюнет читал в каждом подавленном взгляде, отведённом от Рордана. Адам не знает, в доме ли он, слышит ли его вообще кто-нибудь или только Шейн, ставший свидетелем этого срыва. Устрой дестрой, парень, привлеки внимание к своей персоне, пусть всем будет стыдно и неловко за тебя, пусть ваш папа злится и срывает все свои планы относительно псевдотраурного вечера. - ОНА НЕНАВИДЕЛА ЛИЛИИ! НЕНАВИДЕЛА, КАК И ТЕБЯ!

http://funkyimg.com/i/21HYN.pngна следующий вечер после смерти Айнеhttp://funkyimg.com/i/21HYN.png

- Тебе не кажется, что... с нами действительно что-то не так?
Сидя на земле возле могилы матери, Адам смотрит в небо и до боли прикусывает кожу с внутренней стороны левой щеки, наблюдая, как плавно скрывается за горизонтом солнце. В дом этой ночью он не пойдёт. Как и, наверное, не захочет там больше жить.

Отредактировано Adam MacNamara (2015-09-10 00:48:29)

+1

10

Смелость — это не отсутствие страха. Хватило ли этой самой смелости маме преодолеть себя и взглянуть в глаза собственному страху. Самой Смерти, возвышавшейся у изголовья её кровати и касавшейся собственной отметки - поцелуя, пока запечатлённого холодным дыханием на лбу прямо под линией роста волос, но ещё не коснувшийся губ, забирая последний вдох.
Как она выглядит, Смерть? Высокая и тощая, истощённая бременем своей участи, демонстрирующая из-под широкого балахона белоснежные кости, беззубый рот, зияющий оскалом нескончаемой мглы, и пустые глазницы, заглядывающие прямиком в самую душу? Или это демонически красивый ангел, падший, с огромными иссиня-чёрными крыльями за спиной, приносящий облегчение и спокойствие, долгожданную свободу одним присутствием и увлекающий за собой тонкими жёсткими пальцами? Или всё же это прекрасная дева, облачённая в белоснежные одежды, с покрытой головой и мягким взглядом голубых глаз, протягивающая свою ласковую ладонь, широко улыбающаяся и обещающая всепрощение там, где свет становится нестерпимо ярким и манящим? Какая Смерть забрала маму?
Бог любит детей. Тогда почему он к ним так жесток? Утрата возлюбленного носит временный характер, болезненный, истощающий, но временный, пока не встретится понимающий, любящий, принимающий, пока внутренние образы не позволят идти с поднятой головой, навсегда отпуская погибшую любовь и приобретая новую. Даже отец уже успел найти себе замену - дешёвую и временную. Смерть ребёнка трагична и несправедлива, отнимает часть души родителей, лишает их опоры, разводит по разные концы, вероятно, света, но в их силах посодействовать появлению нового, родного, повязанного одной кровью и генами. А дети, потерявшие мать или отца, - как быть им? Они никогда не смогут воспроизвести такого же человека, как родитель, не встретят того, кто с лёгкостью заместит утрату. Почему дети несправедливо лишаются счастья раз и навсегда?
Эмоции пока болезненно бьют по рёбрам колотящимся сердцем, но наружу прорываются лишь резким тоном и непроизвольно дрогнувшими нервами. Молча смотрю на Адама и сохраняю молчание, опасаясь совершить лишнее движение, вдох. Всегда спокойный и сдержанный, он брызжет слабостью в нервном смехе и резком тоне. Хочется кричать на него в ответ, но будто онемевший продолжаю слушать его жестокую правду, не желающую оседать в моей голове. Тишина в шуме стремительного кровотока и громкость брата, выпустившего наружу скопившееся в нём, начинают трясти меня.
-Не всё равно! Есть разница! - со злостью и обидой выплёвываю в спину уходящего брата, сжимаю кулаки, до боли стискиваю зубы. Он, возможно, прав, и я его чувства знакомы слишком болезненными чертами, но никакого права не имеет так отзываться о ней, без спроса погребённой в земле.
-Она наша мать! В этом вся разница! - ору в пространство, уже не отдавая отчёта, кричу слова Адаму или отцу, или столпившимся гостям внизу. Глаза застилает пелена, всё же очерчивающие шепчущиеся силуэты, указывающие пальцами в нашу сторону, торопливо собирающими остатки закусок в сумку, осуждающие и выпускающие наружу нравоучения.
-Да катитесь вы все к чёрту!
На ощупь выбираясь из дома, по-прежнему в мокрых рубашке и брюках, со всей силы грохаю дверью, и с её хлопком приходит бессилие, смешивающееся уже с дождём и отчаянием.

Stuck like flies on sticky tongues

Счёт времени теперь утратил смысл, как и воспоминания, если они не в состоянии вернуть к жизни погибшего. Какой от них толк, если стрелки по-прежнему продолжают крутиться бесконечно по кругу, а движущиеся образы или застывшие, будто фотографии, скоро утратят краску, чёткость и резкость, рассыпятся, как древняя пыль, и существование мамы будет обозначено лишь нашими жизнями и несколькими записями в родильном отделении.
-Что именно? - меланхолично перебирая пожелтевшую и увядшую траву, не поднимаю взгляда на брата. Я сижу по-турецки на сырой земле, чувствуя её холод,  да и влажные брюки, на коленях перемазанные грязью, неприятно холодят кожу, но не думаю двинуться с места. -У всех кто-нибудь умирает, - криво усмехаюсь, выдирая ещё сочный стебель с корнем, -и половину не любят отцы, - злобно сминаю в пальцах и отшвыриваю в сторону.
После похорон остатки присутствия мамы словно испарились, оставшись лишь слабым ароматом её духов в комнате. С её смертью словно корни, которые мы пускали с каждым годом в землю, впитывая традиции и уклад, утратили способность поглощать воду, омертвели и теперь давали нам полную волю выбирать, куда двигаться уже без этого атрофированного органа.
-Или то, что мы спали на её кровати? - в этот раз смотрю прямо в глаза Адаму - на его лице играли предзакатные краски, делаю одну половину едва различимой, словно очередное напоминание о том, что мы являемся составляющими одного целого. -И не поинтересовались, где отец? Впрочем, ответ и так известен, - ехидно хмыкаю. -Может, и то, что мы не хотим возвращаться домой, убежав за десятки миль к могиле матери? Давай попросим остаться у Моры? - перевожу взгляд на тонкую фигуру у самого обрыва в шелестящем на ветру тёмном платье, с растрепавшимися русыми волосами и увлечённо наблюдающую за опускающимся прямо в тёмную мглу воды солнцем, бликами играющим на воде. В руках она ещё держала букет фиалок, нещадно раздирая маленькие соцветия по лепесткам. На губах промелькнула беглая улыбка.

+1

11

M E R C Yhttp://funkyimg.com/i/21HYN.png

Осень в Ирландии шершавая. Это ещё сохранившие немного зелени деревья и мёртвые, пожелтевшие, скукожившиеся листья на земле. И если говорить об ассоциациях, то у Адама это время года ассоциировалось не сколько со цветом или погодными условиями, а звуками. Как и зимой хождение тяжёлыми ботинками по скрипучему снегу, конечно же, в горах, в Дублине если он и выпадает, то тает буквально через несколько часов, и, будучи мальчишками, братья всегда встречали зиму ощущением холода на ладонях, которое за пару секунд становилось влажным и чуть тёплым. Осень же была шуршанием или реже чавканьем, шагами по сухой или мокрой после дождя листве. А ещё это был шум ветра, гоняющий всё те же листья по дорогам, с запада на восток, с юга на север. Это были перешёптывания тонких, голых деревьев, их смущённые жесты настоящих женщин, которые готовятся умереть и возродиться заново. Это тонкая рябь на поверхности озёр, подрагивание застрявших веток и прилипших к ним, хах, листьев. Это контраст зелёной травы и россыпи оранжевых монет, всё тот же шёпот и хихиканье. Это шум облаков, разгоняемых прохладным ветром по небу. Это хождение детей по толстому и мощному стволу упавшего дерева, баланс между правым и левым. Это лежащие плетёные корзины с собранным урожаем (в небольшом частном магазине Traditional Butchers, как правило, морковь и редька, €2 связка), их скрипучесть под нелёгким, но приятным весом. Это уже глуховатый, но некогда звонкий смех хозяина этой лавки, седовласого мужчины с выступающим животом, тщательно спрятанным его женой под тёмно-синий свитер с красно-жёлтыми полосками по середине. Это бег ещё юных овец по полю, преимущественно бежевых с чёрными мордами, их блеяние, и чёрт его знает, счастливое оно или же чем-то омрачённое. Это быстрая езда по узким дорогам вдоль умиротворённой реки, между двумя полосками ядовито-жёлтых полос, и щебет разлетающихся в разные стороны безымянных птиц (дед по материнской линии знает всех этих тварей наизусть, что нельзя сказать ни о ком из его потомков). Это тёплые диалоги в пабах, где на одной из стен висит длинный бумажный список, чёрным маркером по белому, команд для игры в дартс, лишь leave name + phone number да pay entry fee at bar, €30. Это игра какого-нибудь завсегдатая и любителя на гитаре возле небольшого камина, его шершавый, как осень, голос из-за количество выкуренных сигарет за всю взрослую и самостоятельную жизнь вне родительского дома. Это разлитый по фирменным бокалам Guinness, который здесь никто не воспринимает как обычное пиво - здесь им наслаждаются, смакуют, как еду.
Осень в Ирландии полна звуков, которые на всю жизнь осядут в голове, сознании и чувствах Адама. Осенью умерла их с Шейном мама, и, наверное, именно поэтому он всегда погружался в своего рода сон на эти календарные месяцы, который в зиму плавно перетекал в кому. Вот и тогда, семнадцатого октября парень чувствовал, как что-то меняется.
Не извне, а изнутри. Теперь листья шуршали у него под кожей.

Это он и пытался сказать брату, но получилось коряво и по-мальчишески неуклюже. Вместо какой-либо попытки объяснить парень тянется к своему рюкзаку, на котором прямо поперёк шрифтом в стиле Book Antiqua нашита бунтарская надпись "let's start a riot", красная на чёрной ткани с белым контуром. Помнится, этот рюкзак подарили Шейну на их тринадцатое Рождество, но Адам сразу же положил на него глаз и честно обменял на подаренную в ту же ночь книгу с фотографиями военных времён. Наивно полагали, что всегда серьёзный мальчик заинтересуется краткими историями о тяжёлой жизни солдат, в то время как весёлый и разбитной будет в восторге от сумки. Младший из близнецов же, вдохновлённый духом протеста и по-настоящему американским видением жизни, засматривался фильмом 95ого года "Rebel Without a Cause" ("Бунтарь без причины") и просил маму укладывать ему волосы в стиле главного героя, которого играл Джеймс Дин. Сейчас же этот рюкзак порядочно износился и таскался с собой в школу скорее как память о потенциале, каком-то, где-нибудь, неизвестном и неощутимом. Айне говорила, что он есть в близнецах, передался по её семейной линии. Адам поверил и продолжал верить, хотя сейчас эта история из уст мёртвой женщины звучала скорее как очередная ирландская сказка. Парень просто расстёгивает затянутый рюкзак и достаёт оттуда пластиковую бутылку с янтарной жидкостью - солодовый виски, перелитый из большой отцовской, спрятанной на кухне позади жестяных банок со специями. Откручивает пластиковую крышку, протягивает брату (не потому, что он старше, просто привык делится с ним раньше, чем брать что-либо самому), а пока отвечает: - Я не о родителях, - вздохнув, меняет положение ног, закинув левую на правую, при этом неприятно ударив себя подошвой ботинка по щиколотке. - Не знаю, - сначала та мысль, что они странные, казалась фактом, аксиомой. Но чем больше примеров приводил Шейн, тем расплывчатее она становилась, сводясь скорее к неопределённому мнению. - Зачем нас двое? - вопрос в воздух, в небо и куда-то выше, наверное, прямиком в руки маме. - Уже это странно, - ладони, что упирались во влажную из-за листвы землю, начинают неприятно болеть, и Адам поднимает корпус и садится, сутулясь. Когда речь заходит о Море, парень переводит на неё свой взгляд, немного щурится и хмурит брови. Нет необходимости смотреть на Шейна, чтобы понять, что он тоже смотрит в этом же направлении. Однако смотрит иначе, не так, как его младший брат. Если этого не чувствует он, то почему-то ощущает Адам, совсем как первое столкновение с чайными листками приходится именно на сито, а уж потом на конечный пункт назначения - дно чашки. Промежуточный пункт, фильтрующий чистое от грязного. - Она тоже странная, - голову наклоняет чуть набок, словно изучая, хотя прекрасно зная, ведь росли если не вместе, то рядом. - и нравится тебе, - на манер взрослого мужчины, а не мальчишки, каким он и являлся в свои четырнадцать, брюнет кладёт ладонь на плечо брата и пару раз хлопает. В его поведении или голосе нет ревности, скорее беспокойство перед чем-то новым и, наверное, неизбежным, ведь часы Времени не перестают тикать ни на секунду. - Я поговорю с её мамой, - потому что всё в семье Моры решала именно её мать, которая, мягко говоря, не жаловала Шейна. Ещё бы, ведь истоптанные орхидеи, только-только появившиеся из луковиц, его рук дело, а у Адама, на которого можно было скинуть это бесчеловечное преступление, было алиби - тот выходной день он провёл в школе, помогая учительнице с проверкой контрольных работ.

http://funkyimg.com/i/21HYN.pngnow I sleep free

+1

12

I pictured this differently
Больше лета я ненавидел осень. И дело не в температуре, круглогодично придерживающейся единого среднего показателя, не в ветре, способном разбушеваться и охладить пылкий ум в любой сезон, даже не в дождях, занимающих добрую половину каждого месяца. Осенью всё умирало - медленно, постепенно, словно намеренно растягивая этот ужасающий момент разложения. И страшнее всего - люди ею восхищались. Твердили о красоте, собирали мёртвые листья, пытались запечатлеть эту всеобъемлющую погибель на картинах мазками масляных красок и аккуратными разводами акварели, на плёнках фотоаппаратов и купленных к праздникам камерам. Они с ужасом обходят похороны, сторонятся могил и погребальных контор, оттягивают момент последнего вздоха, рыдают над мертвецами, но с ужасающим упоением купаются в жёлто-красных струпьях гибнущих деревьев, приносят их домой и хранят между страницами книг, чтобы потом вклеить в альбом "на память", любуются безжизненными чернеющими стволами, даже зимой не прикрываемые вуалью тонкого слоя снега. Так почему бы им проявить восхищение, смелость и храбрость перед ликом собственного конца, не встретить объективом камеры или расторопными мазками по едва натянутому холсту? Почему горевать только о себе и близких, и не задумываться о чужой, чьими останками из года в год любуются поколения?
А теперь к изнемогающим и корчащимся деревьям присоединилась и мама, возможно, несколько лет спустя прорастёт тонкими сочными стеблями вербены или фиалками, подобными тем, что сейчас окончательно гибнут под уверенными пальцами Моры, которые потом так же сорвёт какая-нибудь девчонка или влюблённый парень, и они вновь умрут - в чьих-то руках или, в последний раз жадно поглощая воду, на подоконнике чужого дома.
У меня не осталось поводов любить осень.

Адам мог бесконечно рассуждать на тему нашего сходства и одновременного рождения, чуда происхождения близнецов, он задавал вопросы мне, словно у меня, как у старшего, есть ответы. Меня же это раздражало и заставляло злиться - почему брат постоянно озабочен тем, что на двое, словно считает кого-то лишним или с каким-то особым рвением стремился найти подтверждение нашей ненормальности.
Сейчас нет желания с ним ссориться, поэтому забираю бутылку и делаю два медленных больших глотка, чтобы жгло горло и пищевод, обдало весь рот жаром и остался терпкий привкус.
-Может быть, затем, чтобы ни одному из нас не было одиноко? - стиснув зубы, с вызовом поднимаю на Адама взгляд, но он увлечён своими мыслями или алкоголем. Наверное, оно и к лучшему. Поспешно отворачиваюсь к надгробию с высеченными датами - не хватало ещё ругаться на глазах, хах, у мамы.
-Не нравится мне она, - резко веду телом, чтобы убрать плечо из-под ладони брата. -Она - наша подруга! - закусив губу и выцеживая по каплям кровь, откуда только что содрал кожу, хмуро смотрю на пальцы, перемазанные землёй, пыльцой и соком травы, ещё сохранившей остатки жизни. В такие моменты меня злит наличие брата-близнеца, с лёгкостью проникающего в сознание и без особого труда угадывающего самое сокровенное, о чём и сам стараешься не думать.
-Домой я не вернусь.

I cast us in perfect light.
«Hear me roar!» - именно так хочется охарактеризовать поведение Моры, когда она противостоит моим аргументам и старается заглушить голос собственной совести. И ещё напоминает маму, всем видом меняющуюся, готовую наброситься и до последнего отстаивать своё мнение.
Этот разговор я заводил уже не первый раз за минувшие два месяца, она только больше злилась и называла меня эгоистом, неспособным понять, как ей сложно и на что приходится идти.
-Я тебя люблю, - впервые за свои восемнадцать лет я так откровенно шептал подобные слова девушке, крепко прижимая к себе, оставляя горячие поцелуи на её шее, за ухом, у самой кромки душистых светлых волос, собранных в замысловатую причёску, но, как всегда, растрепавшиеся на ветру и свободными прядями разносясь по нашим лицам. Она мягко улыбалась, запускала прохладную ладонь в мою копну, нежно перебирала и, едва повернув ко мне лицо, вторила теми же словами.
-Давай уедем отсюда, - в тысячный раз повторяю, вдыхая её аромат и сжимая пальцы на её предплечьях, -нам больше никто не будет мешать, твоя мать не будет донимать нотациями об общении со мной, тебе не придётся врать, будем жить в Голландии, помнишь, как ты мечтала? Тебе не нужно будет сбегать от меня, мы сможем наконец-то спать под одной крышей и делать, что вздумается! - она касается моей ладони и больно сжимает, но я унимаюсь, пускай и чувствую напряжение во всём её теле. -Заберём с собой Адама, он там встретит какую-нибудь красивую иностранку, - прикрыв глаза, с улыбкой продолжаю говорить, -будем жить все вместе!
Она вновь вырывается из моих объятий, замирает на месте у самого обрыва и буравит меня взглядом, мечущимся между меланхоличным и ненавидящим. Далее следующую речь знаю наизусть - о бедной матушке, которая не перенесёт, о нашем с Адамом отце, который всё равно нас любит, что бы мы ни думали, о своих родственниках и подругах, об учёбе, о корнях. Я хватаю её за руку и ощущаю под кончиками пальцев холод металла на безымянном пальце - она говорит о чёртовом Николасе, о том, какое будущее он может ей дать, если она будет терпеливой и не станет перечить матери.
-Ты хоть представляешь, что я чувствую?! - на этот раз кричу я, не сдерживаясь и окончательно выходя из себя. -Ты вообще любила меня когда-нибудь?!
Мора бледнеет, потом покрывается алыми пятнами, оповещающими о гневе, грубо и резко отвешивает пощёчину, мгновенно горящей на коже. Она мгновение шатается на месте, не в состоянии совладать с собой, медленно подносит ладони к губам, и бросается мне на шею со слезами, не прекращая целовать, извиняться, прижимая к себе, стискивая в пальцах рубашку на спине, касаясь ещё воспалённой кожи, обещая своими пылкими касаниями губ принять решения.
Домой, как и прежде, возвращаюсь за полночь, пьяный и без определённых мыслей, рухнув на постель и вновь не услышав от брата и слова укоризны, только из соседней комнаты доносился недовольный голос отца.

so long you've thrown us away.
Ливень хлещет по огромным лужам, потемневшим крышам и стенам домов, бьётся в стёкла и по подоконникам, но я ничего не ощущаю, даже бесконечно катящихся струй по лицу. Должно быть, мне следует ощущать холод или промозглость, но я словно отключенный от этого мира, медленно иду к дому, черпая кедами воду.
Дома тихо, даже не слышно тиканья часов, отец на работе, наверняка, трахает новую секретаршу или студентку. Плевать.
Поднимаюсь по лестнице, скрипят перила, когда всем весом на них налегаю, неожиданно потеряв равновесие. Взгляд несколько мгновений блуждает по прихожей, исчерченной грязными полосами следов и лужицами воды, стекающих с моей одежды. Плевать.
Налегаю спиной на закрывшуюся дверь, выдыхаю и смотрю в спину Адама, сосредоточенно сгорбившегося над какой-то писаниной. Хочется пошутить, но лёгкие сдавлены, и не могу произнести ни звука. Опускаю взгляд - на ладонях по-прежнему следы крови, их не смыл даже ливень, они будто въелись в кожу и бьют острым запахом по рецепторам.
-Адам, я её убил, - и тут дрожь ощутимо пронимает всё тело.

+1

13

PJ Harvey – Red Right Handhttp://funkyimg.com/i/21HYN.png

Мора никогда не нравилась ему. Странно, наверное, ведь они с Шейном близнецы, вкусы должны совпадать если не по всем, то уж точно по ключевым критериям. Так и было, например, с мыслями, шумящими в черепной коробке, словами, рвущимися изо рта, жестам, зеркалящими друг друга, даже цветовой гамме, хоть и стиль в одежде у мальчиков начал различаться уже в пять лет. Но если не с каждым годом, то каждый цикл братья всё заметнее и заметнее начали отличаться друг от друга. Внешне, может, это и выражалось только в причёске да шрамах, но и Адам, и Шейн считали себя совершенно разными братьями внутри. И тот факт, что они всё-таки близнецы, приводил младшего в тупик, рано или поздно, но заводил именно к высокой серой стене с голубыми бликами и там оставлял в полном одиночестве. Они - ошибка природы, её просчёт, невнимательный шаг на шахматной доске? Или же продуманные создания, особенные и отличающиеся, с конкретной целью в этой жизни? Брюнет метался между этими крайностями на протяжении всего того времени, что помнил себя и видел своё лицо на лице брата. Когда-то ему даже снились ужасы, что Шейн - это его собственная душа, вышедшая из тела и творящая безумства, сначала безобидные, типа истоптанных орхидей и пролитого кофе на дорогостоящий ковёр, а потом переходящий на удушье безобидных животных, заплутавших в чужом или припозднившихся в своём районе. Адам никогда не боялся своего брата, потому что не испытывал страха перед собой и своими же демонами. В любом случае он нашёл бы всему оправдание, закрыл глаза и попросил душу вернуться в тело. Сам того не замечая, парень периодически откликается на не своё имя, а данное при рождение считает чужим.
Правда, это было в прошлом.
С тех пор, как Шейн убил Мору, Адам прекрасно знает, что демон живёт своей жизнью, хоть и имеет его лицо.

В тот запоздалый вечер ему совершенно не хотелось спать. Наоборот, он натянул светло-серую водолазку и поверх пиджак, собирался навестить дом Норы невзирая на ужасную погоду и вероятность безвозвратно испачкать новые ботинки, купленные специально для выпускного вечера и редких выходов "в свет". Не умел быть романтиком, хотя это вроде как требовалось от парня, который встречается с миловидной, пусть и крашеной, девушкой. Может быть, Адам отрицал в себе эти качества, как когда-то Шейн даже обижался на любые его фразы относительно Моры, мол, никакой симпатии и любви между ними нет и быть не может. Как бы там ни было, сна ни в одном глазу, и парень не находил себе места в доме, который стал давить ему на нервы, дыхалку, горло и сердце. Разом и внезапно, стоило опуститься на стул подле письменного стола. Накатила паника - неужели так нервозно по поводу родителей Норы? Бред, ему и она-то девушка всего ничего, откуда такие свежие и сильные эмоции. Чушь. Адаму хочется встать и спуститься на кухню, выпить воды или сделать себе кофе, но дрожь в коленях не позволяет сделать и этого, вынуждая всё также сидеть на месте. Он поднимает руку, проводит по волосам, от лба к затылку, убирая прядь с глаз. Резким движением открывает первый ящик со второго раза, потянув за ржавую миниатюрную ручку, достаёт толстую тетрадь - аккуратно и даже немного боязливо - кладёт перед собой на стол. Вспоминает про ручку, достаёт и её. Свою или Шейна, не важно. И просто начинает писать. Спустя годы, в другой стране, в другой жизни, эта запись станет его первой статьёй, после публикации которой Адам проснётся на следующее утро другим человеком. Но в тот запоздалый вечер он и понятия не имел, что его душа натворила слишком много бед и вернётся к своему телу, истекая кровью и улыбаясь где-то в тени своего безумия.

[float=left]http://funkyimg.com/i/22Bku.gif[/float] Она скрипит, шумит, возвращается болезненно, и не хватает только крика, чтобы понять всю трагичность ситуации и последствий. Он чувствует спиной, точнее, мурашками, что мокрая одежда тяготит Шейна, прибивает гвоздями к полу, делает грязнее и одновременно чище. Адам поворачивает голову, не корпус, не сразу. Слышит прекрасно, но не переваривает в голове. Положил в рот, но не пережевал зубами. Только когда ему слышится дребезжание костей и шорох рваной туники, верных спутников Смерти, брюнет, положив правую ладонь на спинку скрипучего стула, встаёт из-за стола и смотрит на Шейна. Дрожи как ни бывало. За окном ливень оплакивал две потери - одно убитое, другое разбитое сердце.
От сквозняка захрустели страницы тетради.
- Зачем? - Адам не понимает, действительно не понимает, зачем он испортил себе жизнь. Им. Ему. Он хмурит брови, прикладывает ладонь ко лбу и чувствует, насколько тот ледяной, покрыт испариной. - Зачем? - это повторный вопрос или эхо, рикошет от Шейна? - Только не говори, что убил шлюху ради того, чтобы мир стал чище, - бубня под нос, подходит к окну, смотрит на улицу и закрывает сначала форточку, затем штору. Подходит к брату, только сейчас замечает, что тот насквозь мокрый, более того, вода образовала подобие лужи вокруг его молчаливой фигуры, а в ней смешалась и грязь, и... кровь. - Мудак, - скрипит сквозь зубы, повторно убирая волосы со лба. - Снимай это, надо сжечь, надо... срочно что-то делать с этим, - с одеждой, кровью, телом, убийством, со всем сразу. И быстро.

http://funkyimg.com/i/21HYN.pngwhere secrets lie in the border fires,
in the humming wires
hey man, you know
you're never coming back

Отредактировано Adam MacNamara (2015-09-17 22:38:16)

+1

14

Когда не стало мамы, дом лишился души, прекратил жить - только существовать и уже по привычке скрипеть ставнями, расшатанными петлями и продавленными досками. На следующее же утро, очнувшись от подобия сна, опустившегося тяжестью на раздражённые веки на несколько продолжительных минут, я не верил в действительность произошедшего, пускай сам касался холодных ладоней Айне и видел растерянный взгляд брата. Казалось, вчерашние события стали дурацким обманом, игрой больного воображения или ночным кошмаром, вот-вот носа коснётся знакомый запах с кухни, и как только на лестнице послышатся наши с Адамом торопливые шаги, раздастся звук опускающихся на стол тарелок с дымящимся завтраком, мама улыбнётся, потреплет меня по голове, а брата, чтобы не портить его идеальную укладку, погладит по спине, сядет во главе стола со своей большой чашкой кофе и будет наблюдать за нами. Но стены оставались глухими, мёртвыми брёвнами, больше не отдающих тепло, дом остыл и охладел, словно за ночь по нему прогулялся стылый ветер и оставил повсюду незаметный, но ощутимый иней на окончательно утративших сияние маминого присутствия поверхностях. Только существование Адама спасло меня.

Эти монологи одинокого страдальца превратились едва ли не в повседневность, привычную для меня гневом, и слезами - для Моры. Бежать или ехать за десятки километров от дома, чтобы вырвать у Времени жалкие часы, если не минуты наедине, сопровождаемые одним и тем же набором слов, встреча за встречей приобретающих всё более агрессивный оттенок. Иногда она соглашалась, молча кивала или горячо шептала прямо в губы, увлекая на прихваченный с собой плед в жёлтую клетку, в другом настроении - повышала голос, молотила кулаками по воздуху и мне, убегала, посылала ко всем чертям и кричала о ненависти, грозила больше не появиться в моём поле зрения и рассказать всё Николасу. Но случались мгновения откровенного издевательства - Мора прекрасно знала о своей чудовищной власти надо мной и умело этим пользовалась: в её словах сквозили насмешки вперемешку с поощрениями, она лавировала на тонкой грани, припоминая мои мимолётные увлечения и с особым упоением рассказывающая о жизни с мужем. Она словно питалась моими эмоциями, намеренно доводила до пиковой точки, наслаждалась нездоровой ревностью, провоцировала, вырывалась из цепкой хватки и потом особо акцентировала внимание на оставленных следах.
Сегодня игривость вновь подбиралась к опасным точкам, особенно когда уха касалось её дыхание со сдержанным стоном, а до сознания добирались крючковатые и цепкие слова, сравнения, подстрекания. Она целовала меня, и назло нагло шептала имя мужа. Её пальцы вновь скользили по лепесткам подаренных роз, безжалостно обрывая их и швыряя под ноги или пуская по ветру, продолжая одаривать улыбкой, игнорировать предложение сбежать прямо сейчас и произносить ненавистное мне имя. Бесполезно бороться с самим собой, если злость скапливалась со слюной, застывала между позвонков, выводила кривую линию между губ и цедилась меж зубов. Сдерживаться не остаётся сил - мы проходили это сотни раз, но Мора не слышит или не хочет, продолжает, давит, твердит и твердит, смеётся и довольствуется происходящим, и продолжает с корнем безжалостно обрывать лепестки, рвёт и рвёт. Рвёт и рвёт.
Хватит!
Перестаю контролировать себя, поступки, действия, силу - сдавливаю её хрупкие плечи жёсткой хваткой, грубо трясу, ору, выплёвываю слова в лицо, стягиваю волосы на её затылке, ощущаю привкус крови в жёстком и собственническом поцелуе. Она старается сбежать, прикрыться завесой дождя и вновь остаться безнаказанной, разрываясь между двумя - мужчиной и мальчишкой. Нет, ты останешься сейчас со мной, и наплевать, опоздаешь или нет, сколько грязи выльется на тебя, как будешь оправдываться. Моя! И больше ничья. Кажется, капли стремительно опускались на одежду, обувь, мочили пейзаж, окрашивая его в мрачный серый оттенок. Грохот бушующего моря заглушал мой крик и её просьбы отпустить, готовые превратиться в мольбы, но никак не извинения. Я просто разжал пальцы, повинуясь эмоциям, не сдвинулся с места, хотя и заметил, как нога в тугом ботинке соскользнула с мокрого камня и рванула к опасному обрыву. В её глазах читались ужас и страх, впервые откровением загоревшиеся в радужке и заставившие губы сложиться в округлённую гласную, так и не успевшую прозвучать.
Голова соприкоснулась с каменным выступом, выбив воздух из лёгких, смешавшийся с рокотом волн. Светлые волосы мгновенно окрасились в тёмный, от виска стремительно катилась струйка крови, тут же разбавленная хлынувшим дождём. Около минуты я разглядывал её застывшее лицо, замершие побледневшие губы, наконец-то не издающие ни звуки и сочащиеся напоминанием о предшествующем поцелуе, в пальцах ещё томился изодранный бутон. Опустившись рядом, я касался её влажной кожи, мокрых прядей, пачкал руки и всего себя кровью, в последний раз обнимал обмякшее тело, вдыхал обострённый влагой аромат у шеи, целовал губы. Вероятно, доставь я её в больницу или обратившись к местным фермерам за помощью, Мора была бы жива, но я по-прежнему был зол, даже ненавидел её и ни под каким предлогом не собирался возвращать Николасу. Поэтому даже не преодолевая себя, выпрямившись под дождём, я толкнул ногой её тело к самому обрыву.
Руки неестественно изогнулись, ступня левой ноги была вывернута, волосы разметались слипшимися локонами, мокрые постепенно превратились в багровые, мутная пенящаяся вода резко лизала пальцы и подол платья, постепенно подбираясь к талии и груди, трепала ткань, колыхала обездвиженную фигуру, накрывала с головой, сильный шторм поднимал волны всё выше, которые бились о каменистый берег, смывали кровь, несколько раз как безвольную куклу тряхнули Мору о скалистую стену и постепенно увлекли с собой в море.
Только аксиомное наличие брата двинуло меня в сторону дома.

[float=right]https://psv4.vk.me/c612319/u2000059104/docs/30d25013f0cd/file.gif?extra=jemxjaD_p0he5HEtcc4I22OeJi8xQVt0JSf9mOmeNyBj2rTXiRTogG6nvx59wGkaInAtTqnF_tAyR4Ay0EMdR7vQYFbZISh3Zas[/float]
Это явно не должно предназначаться Адаму, ему вообще не следует меня слышать и тем более воспринимать. Пускай заткнёт уши,изобразит глухоту, вообще своё отсутствие - судя по одежде, он куда-то собрался. Иди, проваливай, не задавай вопросов, просто испарись, промолчи, как делал до это миллиарды раз. Мне было достаточно увидеть своё отражение наяву, но бесконтрольный язык приговаривает его к соучастию.
Крупная дрожь теперь ощущается в продрогшем теле, но внутри меня пусто - абсолютно. Ни боли, ни тоски, ни ужаса - ничего. Наверное, для подобных признаний требуется смелость. И как известно: смелость — это не отсутствие страха. Но в равной степени отсутствует и первое, и второе. Нет вообще ничего. Полная, нерушимая пустота, желающая оставаться в покое и тишине, в своём абсолюте. Но Адам её нарушает, вкручивает остриё и наматывает, в жажде вырвать её наружу.
-Она это заслужила, - хочется добавить "просто", но на деле всё далеко от этого определения, поэтому просто смотрю на брата и жду его взрыва, подобного тому, что был в день похорон, но его безмятежность остаётся непоколебимой, словно я разбил любимую мамину вазу, а не убил человека.
-Слишком мокрое для сжигания, - даже подобие ухмылки появляется на губах на доли секунд, но моментально испаряется, стоит здраво оценить собственный промах - близнец не должен быть вовлечён в мои же действия. Нет, не стану вдаваться в подробности, пускай остаётся в неведении, додумывает, сочиняет, пишет книгу, но не произнесу ни слова о том, где Мора сделала последний вдох и заключительно насладилась своей властью, которую оказалось так легко отобрать.
-Не с кем и нечего делать, - произношу сухо, не сводя взгляда с его лица и проклиная себя за болтливый язык. -Просто оставайся моим братом.

Я по-прежнему здесь только благодаря Адаму.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » that's where our similarity ends